книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Александр Грич

Вилла мертвого доктора

Живая музыка – это живая музыка… Разве можно сравнить живое звучание скрипки с тем, что доносят до тебя восемь или шестнадцать динамиков самой изощренной аудиосистемы?

Да хоть не восемь, а восемьсот – Олега в один из его приездов в Лос-Анджелес привели в помещение, где хозяин устроил аудиосистему из более чем тысячи динамиков. На экране заходил на посадку самолет, и звук смещался соответственно.

Какие-то фанаты скажут, что звук музыки в такой системе – куда лучше натурального. Может, и лучше, думал Олег, но это все равно не живая музыка.

Виртуальность – она и есть виртуальность. А то, что происходит здесь и сейчас – хорошее ли, плохое, – оно подлинное.

Поэтому Олег Потемкин не любил смотреть в записи решающие матчи по теннису. Если уж нельзя каждый год летать в Уимблдон или на US Open – есть живая трансляция. А когда ты смотришь игру в записи, даже не зная результата, – все равно не то ощущение, не то впечатление: ты ведь знаешь, что матч уже состоялся, все, что должно произойти, – произошло, и страсти, бушующие на экране, борьба нервов и характеров, отчаяние от неожиданной ошибки и тщательно скрываемое торжество от ошибки соперника – все это уже на самом деле давно прошло, все принадлежит истории, игроки и сотни миллионов людей знают результат, а ты сидишь в тиши своего дома и делаешь вид, что вернул время назад. Тщетные попытки…

То же и с живой музыкой.

Олег любил еще с первых своих приездов в Лос-Анджелес ходить в огромный зал под открытым небом – «голливудский котел», Hollywood Bowl.

Вмещал этот котел то ли пятнадцать, то ли шестнадцать тысяч человек, в темном небе над ним на первых порах во время концертов скрещивали прожекторы – чтобы полицейские или теленовостные вертолеты не помешали вдруг случайно концерту. Сейчас эти времена давно уже позади, и в темном небе над залом только проплывают облака да в дни национальных праздников распускаются букеты салютов.

И вот ты сидишь на скамейке на самом верху огромного амфитеатра, или на стуле где-нибудь в середине, или в кресле, в кабине-ложе у самой сцены, попиваешь вино или шампанское, которое купил перед входом в зал, и слушаешь музыку. Самое главное – ее хорошо слышно, Олег ясно помнил, как лет двадцать назад, в один из первых приездов в Калифорнию, он попал сюда на концерт Хворостовского. И вот объявили «Ноченьку». И Хворостовский пел а капелла – и Олег, сидя на самом верху, слышал отчетливо каждую ноту…

Что же касается остальных тысяч людей, которые слушают музыку с тобой рядом, – ты их не замечаешь, а они не замечают тебя. Прекрасная и страшная черта этой страны – ты везде один. Нет, аплодируют все вместе и встают, когда начинают играть национальный гимн, – тоже, но никто не мешает тебе слушать музыку. Одиночество в толпе – в Hollywood Bowl – это хорошо.

И вот Потемкин наслаждался этюдами Шопена, потягивал себе красное вино из любимой калифорнийской Лунной долины и получал удовольствие.

Время от времени он позволял себе так бездумно расслабляться, причем всегда один – никого рядом ему было не нужно, когда он слушал музыку, – ни приятелей, ни очередной дамы сердца, ни коллег из спецгруппы – их уж точно не нужно. Добрые отношения и все такое существуют, конечно, но это служба, а одна из целей, когда слушаешь живую музыку, – забыть обо всем остальном и отдохнуть.

В антракте здесь совсем не так, как в театре, где люди гуляют по фойе или ходят по рядам… Кто-то выходит покурить, поскольку в амфитеатре это категорически запрещено, многие приносят закуски и устраивают импровизированные пикники на траве – с вином и бутербродами, а кто-то, как Олег, просто сидит на месте, лениво и беззаботно оглядывая зал. Лос-Анджелес – не Москва, но и здесь иногда на концертах встречаешь знакомых. С Олегом это бывало редко – круг общения тут весьма ограничен, но, как ни странно, на этот раз знакомые были.

Прошла по проходу впереди чета программистов Торенсов, улыбнулась приветливо, кивнула. Слегка коснулся плеча, проходя мимо, Стивен Крейнц из соседнего отдела, а из ложи у сцены махал Фелпс, известный кардиолог, к которому Олег водил в прошлый приезд на консультацию гостя из России.

Вряд ли они с врачом запомнили бы друг друга, если бы не случайно выяснившаяся общая страсть к филателии. Так установились ничего не значащие добрые отношения, которые Олег с удовольствием поддерживал. Группа (так называли между собой сотрудники подразделение, для которого работал Олег), помимо прочего, настоятельно рекомендовала сотрудникам иметь таких добрых, ни к чему не обязывающих знакомых в самых разных жизненных сферах.

Так почему бы и не Фелпс? Готовясь к визиту, Олег знал, что это медик, широко известный в стране, имеющий высокую деловую репутацию и пользующийся авторитетом у коллег. Кроме основной работы, он был известен еще и критикой существующей медицинской системы в США.

Критиковал он эту систему, не стесняясь в выражениях, а поскольку рот ему было закрыть трудно, выступления эти имели довольно широкий резонанс.

Фелпс, помимо прочего, просто по-человечески был приятен Олегу. Знаете, как бывает в жизни? Человек не сделал тебе ничего плохого, а ты с ним не хочешь видеться. А бывают, напротив, люди, располагающие к себе. Ричард Фелпс, безусловно, к себе располагал. Был он человеком широким, обаятельным, умным, ироничным и, как считалось, имел большое будущее.

И конечно, Олег Потемкин, сотрудник Группы, москвич, приехавший в Лос-Анджелес «по обмену опытом», и думать не думал, что на этом вечере Шопена он видит Фелпса в живых в последний раз.

* * *

Неширокая улица была полностью перекрыта. «Скорая помощь», машины парамедиков, полиция… Олег оставил свой «Кадиллак» в соседнем квартале и, предъявив удостоверение, прошел за желтую ленту.

Хопкинс позвал его к себе час назад и без особого удовольствия предложил оставить текущие дела и выехать в Вудланд-Хиллз.

– Там убили кардиолога… Этого, борца против нашей медицинской системы… Ричард Фелпс, помнишь такого?

Хопкинс прекрасно знал, кого и как Олег помнит, потому и позвал его.

– Когда?

– Часа два назад. Мне звонили из министерства. Журналисты уже там, и наши опасаются, как бы делу не был придан политический оттенок. У них там, кажется, в семье были нелады. Да ты знаешь, наверное…

– Понятия не имею.

Олег действительно и знать не знал о семейных отношениях Фелпсов. Жена Ричарда однажды появилась во время их беседы, сказала что-то незначительное и исчезла. Олег про себя отметил, что она, очевидно, из тех женщин, которые любят контролировать все и всех вокруг. Но семейные отношения Фелпсов его никак не интересовали.

– Теперь поинтересуешься. – Хопкинс словно прочитал мысли Олега.

– Ребят я пока не беру. – Олег дождался, пока Хопкинс кивнул в ответ. – Может, там ничего особенного…

Вопрос этот имел двойную цель: предупредить Хопкинса, что он пока выезжает один. И второе – чтобы Хопкинс был готов к тому, что уже завтра понадобится вся группа – и это вовсе не инициатива Олега, а самого Хопкинса.

Бюрократические игры везде похожи – в самых разных организациях и в самых разных странах…

– Да, – услышал Потемкин уже на пороге. – По поводу Фелпса звонил конгрессмен Рэдфорд, Мэлвин Рэдфорд. Из влиятельных. Так что не удивляйся, если я что-то понимаю, он с тобой еще свяжется. И не раз.

– Знаю, ты меня никогда не оставляешь без подарков, – хмыкнул Олег, выходя.

Клиника Фелпса даже внешне была необычна – трехэтажное здание на холме, небольшой, но уютный особнячок с черепичной крышей и прозрачной шахтой наружного лифта, этакая современно-сказочная избушка на курьих ножках, увидишь – не забудешь. Здание было построено в начале прошлого века известным тогда лос-анджелесским архитектором, по его фамилии особняк был назван Шеппард-Хауз. Говорят, в нем жил какой-то знаменитый актер. И был известен этот Шеппард-Хауз не только своим необычным видом, но и тем, что там время от времени случались странные истории. То ли привидение появлялось, то ли предметы сами по себе места меняли, то ли что еще – Олег хмыкнул про себя, когда впервые об этих ужасах услышал, подумав, что все еще молодая Америка никак не избавится от привычки копировать старую добрую Англию – и замки им, американцам, подавай. И непременно с привидениями…

Фелпс Олегу об этом сам говорил, рассказывая, как ему три года назад, когда он решил купить этот особняк, категорически не советовали этого делать.

– А мне он нравится, – сказал тогда Фелпс жизнерадостно. – Мне он сразу понравился. Честно вам скажу – я его заприметил давно, очень давно… – Фелпс мечтательно улыбнулся и вроде бы еще что-то хотел сказать, но прервал себя. – Вот вы когда впервые приехали в ЭлЭй?

– В девяносто седьмом, кажется.

– Много ли домов вы помните просто так, по внешнему виду? – и, не дожидаясь реакции Олега: – Да нет, конечно. Считаные единицы. А я – сторонник того, чтобы делать что-то запоминающееся. Потому и решил его купить. Хотя и недешево было. И лифт пришлось построить, чтобы больным было удобно… Но вот – я тут, и клиника тут. Вам нравится?

– Безусловно.

Олег говорил вполне искренне. Фелпс сумел создать в клинике действительно атмосферу сказки – нестандартную для медицинского офиса. Три раза приезжал сюда Олег со своим протеже – и никогда не было скопления больных ни у кабинета Фелпса, ни у процедурных, ни в приемных других врачей (в клинике, кроме Фелпса, работали еще трое или четверо).

– Ну вот видите! – заключил тогда Ричард. – А они меня все пугают!

Сколько времени прошло с этого разговора?.. И вот Олег осматривает место преступления.

Фелпс был убит в своем кабинете двумя выстрелами в висок. Выстрелов никто не слышал, применялся пистолет двадцать второго калибра. Обычно – спортивное оружие, но этот был профессиональный «Ругер». Удобная штука – компактная, почти бесшумная, с высокой точностью.

Как рассказала Олегу все еще не пришедшая в себя после случившегося помощница Фелпса Кристина, день у Ричарда проходил как обычно.

Он пришел в клинику очень рано (обычно сам вместе с охранником открывал ворота стоянки в шесть). С утра – работа с бумагами, прием ранних больных – почти всегда было два-три человека, которым удобны были для приема эти утренние часы, чтобы успеть на работу пораньше.

После – просмотр утренних новостей, работа с коллегами по интернету, ответы на имейлы… И снова – больные. В этот «регулярный» прием в тот день прошли через кабинет Фелпса двое, ждала приема еще одна пожилая дама, Эрнестина Вессон. Эрнестина утверждает, что в кабинет после того, как вышел предыдущий больной, мужчина спортивного вида, средних лет, – так вот, после него в кабинет никто не заходил.

Эрнестина терпеливо ждала приема – доктор обычно приглашал больных сам, Кристина занималась другими делами. Прошло пять минут, десять… Миссис Вессон точно знала, что доктор Фелпс не заставляет ждать. И тогда она решила постучаться в кабинет к Кристине. Та попыталась позвонить доктору – он не ответил. Кристина вошла в кабинет и увидела, что Фелпс лежит на письменном столе – руки раскинуты, в правой – пистолет, вокруг головы расплылась лужа крови.

На крик Кристины прибежали другие врачи.

Вызвали полицию и «Скорую» – но медикам здесь делать было уже нечего.

Медэкспертам – другое дело, они еще работали с телом. Но окончательные результаты вскрытия будут не раньше вечера.

Из кабинета готовился выйти медэксперт Глетчер, давний знакомый Олега. Он задержался в дверях, еще раз окинул комнату взглядом, словно проверяя, не забыл ли чего. На самом деле, знал Олег, Глетчер никогда и ничего не забывает, а задержался просто по привычке ничего не делать быстро. Этот Глетчер как-то в ходе расследования убийства на Малхоланде, когда страсти были накалены, и дело было на спецконтроле, и начальство требовало немедленных результатов, – повернулся и демонстративно ушел с места преступления. Олег, у которого тогда уже были с ним доверительные отношения, пошел следом. И не зря.

Глетчер отошел буквально метров на сто, продемонстрировав, что отделил себя от общей суматохи, и неторопливо закурил сигарету. Олег смотрел на него вопросительно.

– Надо помнить мудрость древних, – сказал тогда Глетчер после паузы, вкусно затягиваясь. – А знаете, в чем одна из их главных мудростей? Когда Платона – или Ксенофонта, кажется, спросили, что в мире ему всего неприятней, – знаете, что он ответил? – Глетчер снова затянулся и произнес почти по слогам: – Вид спешащего! А потому, друг мой, я взял за правило не спешить – никогда и никуда, чтобы не быть посмешищем. В первую очередь – для себя самого.

Олегу была по душе эта особенность Глетчера, а потому он и сейчас спокойно дождался, пока эксперт освободится и сам обратит на него внимание. Минуты через три это произошло.

– На самоубийство не похоже, – проговорил Глетчер, не дожидаясь вопроса. – У него – рана в виске. И пистолет вложили в руку. Но как-то все это сделано… Небрежно, что ли? Пистолет – в правой руке, а смертельная рана – в левом виске. Попробуй так тянуться – неудобно. Нет, он не был левшой, я уже поинтересовался. И еще эта записка на столе – вот, полюбуйтесь.

Записка была и впрямь необычная. На стандартном листе писчей бумаги большими печатными буквами было аккуратно выведено: «NOTHING PERSONAL». «Ничего личного» – вряд ли такие слова стал бы писать на прощание человек, решивший покончить счеты с жизнью.

– А теперь, – попросил Потемкин, – немного нашего личного…

Глетчер кивнул – в знак того, что помнит эту их с Потемкиным условную фразу. Олег как-то, в одном из давних расследований, попросил Глетчера поделиться, так сказать, неформальными, личными впечатлениями по делу. Тогда это оказалось полезным, и термин прижился…

– Вот вам личное. Невольно вспомнил – и сравниваю. Три года примерно назад покончил с собой другой замечательный врач – Ленни Квинс. Нашли его в машине. Тоже выстрелил себе в висок. Только в правый. Тоже пистолет в руке. И даже калибр, по-моему, тот же – двадцать второй. Следствие тогда долго не могло решить – самоубийство это или убийство.

– А вы что думаете?

– А что мои думы? Там начинается долгая история. С одной стороны – этот Ленни, каким я его знал, пятерых бы уложил, прежде чем стрелять в себя. С другой – он был алкоголиком, и мы при вскрытии обнаружили большую дозу алкоголя в крови. То есть он был сильно пьян в момент смерти… С третьей стороны – решающих улик не было. In dubio pro reo[1]. Так все и кончилось… Но смотрю сюда, – Глетчер кивнул на стол Фелпса, – и вспоминаю… Итак: во-первых, стреляли с близкого расстояния, почти в упор, – продолжал Глетчер. – У меня впечатление, что Фелпс знал стрелявшего. Судя по положению тела, профессор оторвался от бумаг на письменном столе, чтобы просто ответить зашедшему в кабинет на какой-то вопрос. Если бы он почувствовал что-то угрожающее, он бы вскочил на ноги, что-то сделал или по крайней мере попытался сделать. А тут… Полная безмятежность, я бы сказал. Если завтра позвоните, сообщу подробности. А пока… – Глетчер шутовски приподнял неизменную свою кепочку. – Берегите себя, джентльмены.

Олег отошел в угол и стал присматриваться к обстановке небольшого кабинета. Ничего необычного – разве что на стене вместо неизбежных в медицинских офисах печатных недорогих репродукций живописной классики – здесь увеличенная старая фотография Шеппард-Хауза. Снята, судя по всему, лет восемьдесят назад, вокруг сказочного домика еще совсем мало строений – тогда это была городская окраина.

Замечательный снимок. Да еще на стене за креслом Фелпса в рамке небольшая миниатюра – Олег вспомнил, как Фелпс горделиво показывал ее – это подарок от какого-то восточного шейха, которого Фелпс вылечил. Оригинал средневековой персидской миниатюры – стоит наверняка изрядную сумму, но вот она на стене, а чего стоило корыстному убийце положить ее в карман да и унести?

Значит, не за этим приходил или приходили к Фелпсу.

Кто, кстати, приходил? И откуда?

Олег осторожно прошел к дверям в задней стене кабинета. Что там? Комната отдыха? Да, примерно что-то в этом роде. Раскладной диван, кресло, небольшой столик с лампой. На нем – включенный лэптоп. На экране дружно водили смычками музыканты, и из динамиков тихо лилась музыка. Дальше – небольшая ванная комната. Перед ней – что-то вроде прихожей. А вот о двери, ведущей из этой прихожей, Олег ничего не знал. Дернул – закрыто. Попросил, ему открыл стоявший неподалеку перепуганный комендант здания, он же – ночной сторож.

Дверь вела в коридор, но не в тот, по которому больные шли в приемную, а, так скажем, служебный – им пользовались те, кто поднимался не на лифте, а по лестнице – врачи и сотрудники офиса.

Олег прошелся по коридору, спустился по винтовой лестнице, выходившей прямо на улицу, и снова поднялся в кабинет. Этим путем сюда мог прийти кто угодно и когда угодно – если только дверь в кабинет оставалась открытой. Впрочем, чтобы открыть замок при необходимости, не надо быть специалистом высокой квалификации.

Ричард Фелпс оставался верен себе – меры безопасности в его клинике были, можно сказать, нулевые. Хотя, с другой стороны, – а кого и чего бояться знаменитому профессору?

Основные его противники были, как понимал Олег, отнюдь не среди знаменитых лос-анджелесских гангстеров, а в совсем других сферах – в сенате, скажем, или в конгрессе.

А с ними нужны совсем иные меры безопасности.

Олег позвонил в группу – смуглому курчавому пареньку по имени Лайон, новому помощнику. Назначил совещание на сегодня в пять.

Увы, малой кровью и формальным отчетом здесь дело не обойдется.

Придется поработать.

Вон Хопкинс звонит по мобильному и наверняка затребует срочный отчет.

* * *

Олег так привык к Хопкинсу, что иногда ему самому казалось, что он знал его всегда. Между тем трудно было найти двух людей со столь несхожим жизненным опытом, привычками, взглядами. Можно сколько угодно говорить о том, что противоположности сходятся. Говорить можно вообще что угодно и о чем угодно – всегда найдутся люди, которые вашу точку зрения примут. Точно так же можно ручаться, что найдутся и другие, которые с ней категорически не согласятся. Впрочем, о дружбе Олега и Хопкинса знали немногие – не то чтобы они свои отношения скрывали, они их просто не афишировали, и в этом стремлении вносить в свои жизни как можно меньше гласности и публичности они были совершенно едины.

А началась эта странная дружба лет за десять до описываемых событий, в осенней Москве 1997 года. Страна с трудом начинала приходить в себя после передела и кровавых разборок начала девяностых. Новые реалии уже приживались, хотя и с трудом. Новоиспеченные олигархи и просто разбогатевшие люди начинали привыкать к своему богатству и осознавать свою новую социальную роль. Передел власти в столице был в основном завершен, но то тут, то там еще вспыхивали огни раздора. Конфликты решались – чаще всего еще кроваво и жестоко, но решались.

Криминальные разборки, стрелки и терки перестали быть ежедневными. Одним словом, жизнь понемногу входила в нормальную колею. Завершался этап первоначального накопления и все ужасы, с ним связанные.

Работать в правоохранительных органах в те годы было еще очень трудно. Старые кадры были разогнаны или сами перешли на службу в частный сектор – в корпорации или охранные агентства, где их профессионализм ценили и оплачивали соответственно. Те, кто остался, на нищенскую зарплату выживали с трудом. Но милицейское начальство старалось делать все что можно, чтобы органы работали и в существующих тяжких условиях. Платили премии, материальные стимулы придумывали, организовывали приезды в Москву представителей полицейских служб разных стран для «обмена опытом» – так это называлось.

Вот тогда Олега и вызвал генерал Федченко – он в главке отвечал за подготовку кадров, поэтому по работе они не сталкивались, и Олег видел его впервые. В небольшом генеральском кабинете господствовал привычно-советский стиль: зеленые скатерти, панели мореного дуба, батарея телефонов на столе, в том числе два цвета слоновой кости, с гербами СССР на дисках. Словом, все как обычно, только привычный красный флаг за спиной хозяина кабинета заменен на триколор, да двуглавый орел прилепился к стенке над ним, да вместо портрета генерального секретаря – портрет Ельцина.

Федченко выглядел усталым. Время в Москве было трудное – как раз в эти дни давняя кровавая вражда между двумя крупными соперничающими бандитскими группировками перешла в стадию вооруженного конфликта, и милицейские руководители не уходили с работы сутками.

– Мне вас рекомендовали, – сказал генерал без предисловий. – На вас возлагается ответственное поручение. Приказать я вам не могу, но, не скрою, я ваш отказ буду расценивать как неподчинение. И выводы сделаю соответственные.

Олег слушал, не открывая рта. Кто и как рекомендовал его Федченко – он не знал, так же как не знал пока, для чего его, собственно, вызвали и какое дело хотят поручить. Но худший зачин для разговора найти было трудно… Олег, как любой, наверное, человек, больше всего ценил личную свободу и уважение его прав как личности. Когда служишь в системе, где необходимо четкое подчинение, во многом приходится смиряться с неизбежным. Но при этом уговариваешь себя, что это необходимая специфика работы… Собственно, поэтому Олег ухитрялся в любые времена числиться не оперативником, а консультантом-аналитиком. Так что зря вы, товарищ генерал, сделали такое вступление… Этого внутреннего монолога Федченко, естественно, не услышал, но продолжал так, как будто Олег говорил вслух.

– Вы, я вижу, напряглись… – Федченко порылся в бумагах на столе. – Это нормально. Сейчас попробую пояснить, о чем речь. К нам сюда приезжает специалист-криминолог из США. Из калифорнийского департамента, аналитик. По отзывам их начальства – один из лучших их специалистов и самых светлых умов. Фамилия его – Хопкинс. Тут для меня посмотрели ребята, что о нем известно, – он несколько крупных дел раскрыл. Самое крупное – помните, в девяностом было дело колумбийской наркомафии с массовыми арестами? Вот там он, говорят, здорово поработал. Сенатора Перкинса тоже он прищучил… Переговоры о приезде к нам их представителя шли уже год. Месяц назад согласовали сроки его приезда – но месяц назад у нас было тихо. А вот теперь он приехал, так сказать, делиться опытом. Момент – хуже некуда. Про нашу ситуацию говорить не буду. Но мы просто не имеем права, чтобы этот визит был бесплодным или чтобы этот Хопкинс уехал с превратными впечатлениями о том, что у нас тут происходит и как мы работаем. Руководство главка решило прикрепить вас к нему на две недели, пока он у нас будет. Мы понимаем, что это не ваша специфика, а с другой стороны – никто не сумеет выполнить эту работу лучше вас.

– А люберецкое дело?

– Все дела, которые на руках, передайте Васину. Вам предстоит ввести этого Хопкинса в курс дела в Москве. Скрывать от него ничего не надо, но и в детали вдаваться особо, как вы понимаете, не следует. Одним словом…

Конечно, Олег был слегка обескуражен разговором, но понимал, что деваться некуда. И кроме того, было ясное осознание факта, что этот благополучный американец приехал в Россию, которую они считают дикой, и, кроме преступного беспредела и плохой работы полиции, не увидит ничего – а вот этого Олег допустить не хотел.

Хопкинс оказался смуглым, короткие черные волосы, дорогие очки, скромный костюм и галстук.

– Послушайте, – попросил он Олега сразу при встрече. – Я так понял, что меня повесили вам на шею в качестве детской игрушки к празднику и, наверное, долго рассказывали, как вы за это должны быть благодарны мне и вашему руководству. Так вот – знаете, что такое «булл шит»? Давайте с вами этой субстанцией не заниматься. Мне сказали, что вы – отличный профессионал. Я тоже в своем деле вроде неплох. Вот на это и будем ориентироваться.

– А чтобы лучше ориентироваться, давайте поужинаем сегодня вместе, – предложил Олег, которому такое начало общения, безусловно, понравилось… – В «Национале», идет?

– Вы – мой босс на эти дни, – коротко улыбнулся Хопкинс. И они разошлись, неожиданно довольные началом получившегося знакомства. Так родилась их дружба, которая за десять лет прошла многие испытания. Они хорошо взаимодействовали. И высоко ценили друг друга как профи. А потому в нынешний приезд Олега по обмену опытом Хопкинс, как всегда, постарался найти ему дело поинтереснее…

А тут как раз случилось убийство Фелпса.

* * *

В этот приезд у Олега были помощники.

И когда ровно без трех минут пять они зашли к нему в кабинет, он смотрел на них с удовольствием.

Лайон Гринвальд – курчавый смуглый крепыш, внешне совершенно левантинско-ближневосточного типа, но на деле коренной ирландец, чья семья переехала в Штаты уже добрых полтора века назад. Он не только внешностью был необычен. Редкое сочетание высокого, около ста шестидесяти, IQ, энциклопедических знаний – и закваски профессионального спортсмена. Лайон был отличный велогонщик, выигрывал не раз в крупных состязаниях. Но в группу пришел после работы в частной юридической компании, отказавшись, как говорили, от блестящих карьерных возможностей.

К Олегу относился почтительно и почти не по-американски трогательно. Олег не раз спрашивал себя, откуда у этого парня, который по всем параметрам должен бы быть представителем американской «золотой молодежи», такая чистота и традиционное отношение к работе и семейным ценностям, в современном обществе почти утраченное.

В работе был педантичен, четок во всем, отслеживал любую мелочь. Про себя Олег называл его бульдогом – если Лайон вцеплялся во что-то, то разнять его мертвую хватку было почти невозможно.

Лайон задержался в дверях, пропуская вперед Сандру. Тоже нечасто, увы, в наш век эмансипации. Подойти и открыть женщине дверцу автомобиля, подержать ей пальто, пропустить вперед – часто ли мы это видим? Бывает, особенно в Штатах, женщины недовольны проявлением такой заботы. Она, эта забота, подчеркивает, видите ли, что они – «слабый пол», а они не хотят быть слабыми.

Для борьбы с этим явлением изобретен специальный термин, «сексизм» – дискриминация по сексуальному признаку.

Но нет, к Сандре это не относится. Яркая брюнетка, тонкая и стройная – вот она целиком соответствовала своему испанскому типу. Она и была испанского происхождения, и испанский язык был у нее ничуть не хуже английского, кроме того, она знала еще три языка, отлично танцевала, а когда на выезде в полицейских участках начинала давать собравшимся сотрудникам инструкции, мужчины невольно переглядывались – такой у Сандры был низкий завораживающий голос, что трудно было полицейским перейти к сути – этот голос хотелось просто слушать… Впрочем, Сандра, прекрасно знавшая свои достоинства, умела просто и ненавязчиво возвращать офицеров к реальности, причем так, чтобы никто не обижался.

В группе аналитиков Сандра специализировалась на сексуальных преступлениях и была хорошим специалистом. Может быть, как считал Олег, излишне эмоциональным – но nobody is perfect.

Наконец, Ким. Воплощение восточной невозмутимости. Самый молодой в группе – и по возрасту, и по стажу. Черный пояс по карате, диплом с отличием Калтека – одного из лучших технических вузов США. Мог при случае процитировать японскую или американскую классику – но только классику. Ким сам не раз подчеркивал, что совершенно незнаком с современной литературой. «Не знаю почему, мне она неинтересна». Зато все, связанное с миром компьютеров, Ким знал фантастически. Настолько хорошо, что, как поговаривали, у него в свое время были неприятности, связанные с проникновением в какие-то сверхсекретные системы. Точнее, попыткой проникновения – так говорили знающие люди или, по крайней мере, такова была официальная версия.

На этой почве его и пригласили в свое время в группу для беседы – не столько дружеской, сколько служебной. Олег встречался с коллегами-экспертами, которые тогда занимались Кимом, и выслушал от них крайне лестные его характеристики. Никаких других грехов за ним тщательные проверки не показали. В работе Ким хорош – немногословный, четкий и, безусловно, профессионал высокого класса. В жизни он держался чуть особняком, но это совершенно неудивительно – все остальные сотрудники группы, так или иначе, были связаны с юриспруденцией, со следственными процедурами, с миром раскрытия преступлений – а Ким попал сюда совершенно со стороны, и многое ему было непривычно и наверняка многое непонятно.

Ровно в пять Олег стукнул карандашом по стакану.

– Начинаем. Лайон, информируй о прессе.

Лайон коротко и толково рассказал о том, как освещают убийство Фелпса телевидение и интернет, что готовится к выходу в двух ведущих газетах.

Акцент делался на общественной деятельности Фелпса, на его острой критике существующей системы здравоохранения в стране. Далее журналисты уходили от убийства и переходили к предмету здравоохранения – а тут уж можно было говорить что хочешь и сколько хочешь…

Полиция ограничилась коротким официальным заявлением с традиционными заверениями в том, что принимаются все необходимые меры к раскрытию преступления. Правда, в последнем, четырехчасовом выпуске было сообщено, что задержан подозреваемый.

– Они не назвали имя, – пояснил Лайон, – но я связался с ребятами в управлении, и они со мной поделились – задержан некий Хесус Хернандес, монтер кабельного телевидения «Уорнер», который с утра работал в Шеппард-Хаузе по вызову – у них были неполадки с приемом некоторых каналов. Работал Хесус, по его словам, все время на крыше, в здание не заходил, пока не поднялся шум, и он тогда спустился взглянуть, что, собственно, происходит. Пожалуй, пока все. – Лайон поглядел на Олега выжидательно.

– Добавлю немногое… – Олег вкратце рассказал о впечатлениях с места события. – Сегодня мы точно знаем одно: это не самоубийство. Для тех, кто не в курсе: Фелпс – человек с именем и авторитетом. Я его немного знал – могу сказать, что общаться с ним было приятно. Не производил он впечатления человека, который может принимать участие в криминальных разборках – ну никак… Хотя… – Олег оглядел сотрудников, – мы с вами знаем, что это означает всего лишь малую вероятность события. Исключать, понятно, мы ничего не можем. Есть соображения по возможным версиям?

Зазвонил служебный телефон.

– Сэр, с вами хочет говорить конгрессмен Рэдфорд, – это помощница Хопкинса перевела звонок. Олег, извинившись, поднял трубку.

– Господин Потемкин, – услышал он хорошо поставленный энергичный голос – так говорят успешные продавцы, политические деятели и проповедники. – Я думаю, вас уже информировали о моем звонке по поводу этого мерзкого преступления. – И, не дожидаясь подтверждения: – Я хотел бы подчеркнуть свою личную заинтересованность в скорейшем раскрытии этого дела.

– Как вы понимаете, конгрессмен, мы делаем все необходимое.

– Бывают ситуации, сэр, когда всего необходимого оказывается мало… – И снова почти без паузы: – Я буду в ваших краях по другим делам примерно через час. Не возражаете, если зайду к вам?

– Рад буду. – Олег положил трубку. Да, когда Хопкинс о чем-то предупреждал, это всегда оказывалось серьезным. Иметь во время следствия по убойному делу рядом с собой представителя власти, который, судя по всему, был близок убитому, никто этого не любит – ни оперативники, ни аналитики. В другой ситуации Олег и бровью бы не повел, отказавшись давать информацию кому бы то ни было… Но Хопкинс никогда ничего не говорил зря. Придется терпеть. – Так какие соображения по возможным версиям?

Это была одна из профессиональных черт Потемкина – он никогда не забывал, на каком именно месте прервался предыдущий разговор. – Сандра?

– Семья? – сказала Сандра нерешительно. – Я о его семье ничего не знаю, но статистически семья – самое уязвимое место успешных людей. Хоть Линкольна возьмите, хоть Толстого, хоть Хемингуэя…

Сандра вышла на любимую тему и могла не останавливаться долго. Впрочем, разве не о семье Хопкинс сказал в первую очередь?

– Раз. – Олег поднял палец. – Вот мы с тобой и будем встречаться с семейным кругом. Еще версии?

– Не знаю, насколько это серьезно, – Лайон покрутил головой, – но я столько уже слышал об этом таинственном Шеппард-Хаузе… Вы там были, сэр, какое впечатление?

– Чудный домик, прямо сказочный. И внутри очень своеобразный. Я что-то слышал неясно-неблагоприятное перед тем, как туда попасть, да и сам Фелпс мне рассказывал. Как его отговаривали от покупки, а он только смеялся… Не знаю, я никакой гнетущей атмосферы там не ощутил. И тем не менее – дыма без огня не бывает. На чем-то ведь все эти легенды основаны. Лайон, разберись. Встретишься со всеми, кто там работает. Составишь график перемещений на сегодняшнее утро – поминутный. Кроме того, постарайся получить общее впечатление. Ну бывает, скажем, человек задержался, уходит с работы поздно вечером… И слышит какие-то подозрительные шорохи…

– И из стены выходит тень бабушки старого Шеппарда, – произнес Ким бесстрастно.

– Вот именно, – продолжал Олег без улыбки. – Кроме того, найди предыдущего владельца особняка и побеседуй. Найди риелтора, который продавал особняк. Ну и так далее…

– Ким, – Олег мотнул подбородком, – ты проверишь по всем сетям и источникам все, что можешь нарыть о Фелпсе, начиная с юности. Мы должны знать все о его семье, привычках, склонностях – тогда, может быть, хоть что-то прояснится. Ну а Сандра займется любимым делом, и я ей в этом помогу.

Вопросы есть?

* * *

– Вам дали самые лестные характеристики, причем самые разные люди. – Конгрессмен Рэдфорд удобно сидел на отодвинутом стуле, закинув ногу на ногу, и глядел на Олега открыто и доброжелательно. – Я и с Джо Веллингтоном успел о вас поговорить, и с вашим руководством. Я их просил, чтобы дело поручили именно такому человеку. С одной стороны – человеку высокого профессионализма и высоких моральных качеств, а с другой – чтобы у него был нестандартный подход, чтобы он смотрел на вещи… – Рэдфорд сделал небольшую паузу, ровно настолько, чтобы подчеркнуть, что он ищет нужное слово, а с другой стороны – не создавать аудитории затруднений в восприятии того текста, который он до нее доносит. – Чтобы он смотрел на вещи… иначе. Не рутинно, не так, как обычно принято. А главное, почему я к вам приехал, – я прошу и настаиваю, чтобы те, кто совершил это страшное преступление, были найдены как можно скорее. И чтобы на это были брошены все силы и средства.

Потемкин слушал Рэдфорда и думал о том, к чему за время работы в Штатах возвращался не раз. Как похожи бывают друг на друга люди, выросшие на разных концах земли, в разных странах, в разных политических системах. «Как будто их одна мама рожала», – подумал он по-русски и чуть не улыбнулся – но улыбаться, конечно, было никак нельзя. Симпатичный и дружелюбный конгрессмен вел себя так, как было ему привычно, не допуская никаких оплошностей, ничуть не принижая собеседника, наоборот – стремясь показать, насколько партнер по разговору важен для него и насколько значима эта встреча.

– Господин Рэдфорд, – начал Олег негромко и сразу получил то, чего ожидал.

– Просто Мэл. Ни «господинов», ни титулов. Для вас я – Мэл, и прошу вас именно на таком уровне со мной общаться. Кстати, не возражаете, если я вас буду звать Ал? Или Алек? Терпеть не могу, когда коверкают имена, а эти я точно произнесу правильно, будьте уверены.

– Спасибо. Алек – привычнее… Итак, Мэл, позвольте мне не морочить вам голову общими словами и правильными соображениями, не имеющими отношения к делу. Хопкинс говорил мне о вас. Вы будете знать все, что не составляет служебной тайны. Хочу отметить, что я ценю добрые отзывы, которые вы обо мне выслушали. Что сказать? Следствие в самом начале, и мы активно работаем. Я бы хотел узнать подробнее о ваших отношениях с профессором Фелпсом. Вы вот упомянули Джо Веллингтона. Но в том деле[2] речь шла об убийстве его сына. Сегодня – сумасшедший день, я еще не успел навести справки, но, кажется, Фелпс не был вам родственником…

Рэдфорд встал, прошелся по кабинету. Хозяйская повадка – он ходил из угла в угол, уверенный, что его не прервут, не поторопят. Потемкин прислушивался к себе и с удивлением отмечал, что, как ни странно, этот человек его, Олега, не раздражает – как раздражало бы большинство представителей этого класса… сословия… Про себя Олег говорил «этой породы» – вроде достаточно точно и емко.

Американские политики – в дорогих (но не чрезмерно дорогих) костюмах, в безукоризненных (но опять-таки достаточно демократичных) сорочках, в неизменно голубых или алых галстуках (оттенки могут варьироваться, но никогда – никогда, слышите! – не наденет представитель этой породы галстук желтый или зеленый…). И вот поведение этих людей так же регламентировано, как их костюмы. И манера общения их – отработанная в сотнях и тысячах публичных выступлений – тоже никогда не меняется.

Олег глядел на молчаливо шагающего по комнате конгрессмена Мэлвина Рэдфорда и вспоминал, как он общался в Москве с замечательными актерами, которых знала вся страна. Сперва он познакомился с Курильским, потом – с Гребельским. По ходу следствия о пропаже драгоценностей из квартиры знаменитой актрисы Олегу пришлось долго и подробно беседовать с каждым из них. И Потемкин все задавал себе вопросы – что не так в общении с этими умными и доброжелательными людьми? Да нет, все было нормально… Просто Потемкин не переставал спрашивать себя – какую именно из своих замечательных ролей играет, разговаривая с ним, его собеседник?

Вот и с Рэдфордом так.

– Знаете, не все и не всегда определяется родством. – Рэдфорд остановился напротив и взглянул Потемкину прямо в глаза. – Признайтесь, вы ведь сейчас думали о том, когда этот чудак из конгресса, то есть я, оставит вас в покое со своими хорошо выученными речами и даст вам спокойно работать. – Он поднял руку, как бы отгораживаясь ладонью от протестующего жеста Олега. – Вы – профессионал и еще наведете обо мне справки. Скажу доверительно: я занимаюсь политикой больше двадцати лет. Как вы понимаете, за это время случалось всякое. Но никогда я не обращался к полицейским или следователям с теми просьбами, с какими обращаюсь сейчас к вам. Никогда – за двадцать лет. Убедительно?

Он снова прошелся по комнате.

– Во всяком случае, ничего убедительней я придумать не могу… Мотивы? Ричард Фелпс был человек редкий. Он был человек, я бы сказал, не от мира сего. Нет, все у него в жизни было, как у нормального человека, ни святым, ни отшельником, ни тем более монахом он не был. Но, поверьте мне, по роду работы я встречаюсь с разными людьми. С сотнями людей, я бы сказал. А второго такого Фелпса не было и не будет.

Потому что у Фелпса были принципы, от которых он не отступал никогда, ни при каких обстоятельствах. И все, кто знал его, знали эту его особенность. А если не знали – то чувствовали. Он помогал мне не раз избираться в конгресс. Люди в нашем округе его знали и ему верили как никому другому… Это продолжалось много лет. Я и на следующих выборах на него рассчитывал.

– Мэл, мне тут говорили о другом замечательном враче, который погиб при неясных обстоятельствах.

Рэдфорд поднял на Олега тяжелый взгляд – то ли припоминая что-то, то ли проверяя, почему задан вопрос.

– Это вам наверняка о Ленни Квинсе наболтали. А чего тут неясного? Он был алкоголик – а это, знаете ли, приговор. Так он и жил, так он с собой и покончил. И никаких сравнений с Ричардом Фелпсом тут быть не может. Тут и говорить не о чем.

Конгрессмен сел и облокотился на стол совсем по-домашнему.

– Помогите мне… – сказал он тихо. – Я уверен – вы сможете.

Он поднялся, поправил галстук и протянул Потемкину руку.

– Я уверен, сэр, – голос его снова звучал как с трибуны, – уверен, что вы приложите все усилия для немедленной поимки этих ублюдков и торжества справедливости!

Это уже опять говорил конгрессмен Рэдфорд.

Рукопожатие его, конечно, было энергичным и крепким.

Когда за ним закрылась дверь, Олег подумал, что забот у него и его помощников теперь точно прибавится.

* * *

Уоррен Митчелл, предыдущий хозяин особняка, согласился на встречу сразу. Он принял Лайона у себя дома, в десяти минутах езды от Шеппард-Хауза. Небольшой двухэтажный домик постройки пятидесятых годов прошлого столетия, когда город Лос-Анджелес стал всерьез осваивать долину Сан-Фернандо. Теперь эта долина – по существу, отдельный огромный город с пятимиллионным населением. Лайон знал, что у предприимчивых политиков в конце прошлого века даже возникла идея – официально отсоединиться от Лос-Анджелеса и создать совершенно независимую городскую структуру. Однако жители при голосовании высказались решительно против.

– На хрена мне еще дополнительных бездельников кормить? – сказал тогда Лайону знакомый электромонтер. – Ты считаешь, они о нас думают? Хрена! Они думают, как создать новую структуру и взятки собирать… Нет, уж лучше я буду терпеть тех, кто уже есть, раз с ними ничего сделать не могу.

Наверное, так думал не только он один – во всяком случае, вопрос этот был похоронен и больше не возникал.

– Да, – сказал Митчелл, указывая в окно, откуда открывался прекрасный вид на застроенную долину. – Вы – человек молодой и не можете помнить того, что у нас, стариков, в памяти… Представьте себе – никаких построек, никаких городских кварталов, а бескрайние рощи – апельсиновые, глядишь в это окно – два цвета: оранжевый и изумрудный… И редко – черепичная крыша. Застройка настоящая, массовая, здесь началась только после войны. А прежде тут была апельсиновая долина…

– Но вы-то пришли сюда раньше?

– Не я, мой отец. – Митчел указал на каминную полку, где стояла выцветшая фотография человека в джинсах, в ковбойской шляпе и техасских туфлях на высоких каблуках.

– Техас? Сан-Антонио?

Митчелл поглядел на Лайона с интересом.

– Ну то, что Техас, – это детективом быть не надо. Но почему Сан-Антонио?

– Рисунок на шляпе характерный… Я там работал год. Но, впрочем, могу и ошибиться. Техас велик.

Митчелл взглянул одобрительно.

– Да, Техас велик, вы правы. И никто из тех, кто нас, техасцев, толком не понимает, не сможет с нами нормально работать.

– Штат одинокой звезды… – Лайон бросил на Уоррена Митчелла быстрый взгляд, подумав про себя: «Может, уже хватит лирики?»

– Отец купил здесь землю за бесценок, – рассказывал Митчелл, отхлебнув из низкого широкого стакана. – И построил несколько домов. Тот, из-за которого вы сегодня ко мне пришли, построен среди первых, а этот, где мы с вами сидим, уже позже. И благодаря тому, что отец купил тогда эту землю и пригнал сюда строителей, я имею возможность сейчас здесь с вами сидеть, пить этот бурбон восемнадцатилетней выдержки и ни о чем особенно не беспокоиться. Как понимаете, я не бездельник. – Уоррен вытянул к Лайону большие красные руки – руки ковбоя и строителя, не человека, просидевшего век за письменным столом. – Я всю жизнь работал, и зарабатывал, и детей вырастил, и то, что оставил отец, удвоил. Утроил даже. Но он начинал на ровном месте, когда сюда приехал, а я шел по его следам. Разницу вам, может, и трудно различить, но она огромная. Отец рисковал всем. А мне в жизни полно встречалось людей, да и вам, наверное, – Уоррен отхлебнул снова, – которые теоретически все знают и умеют, но вот рисковать – ни разу в жизни не рисковали…

– Вы по-прежнему владеете всеми этими домами?

– Некоторыми, скажем так. Вот Шеппард-Хауз, по поводу которого вы ко мне явились, доктор Фелпс меня просто уговорил продать, я этого совсем не хотел. Что, вы там были? – И, увидев, что Лайон помотал головой, продолжил: – Ну так побываете еще. Дом в этом огромном городе – единственный в своем роде. Второго такого просто нет. И не собирался я его продавать, но вы же не знали Фелпса? Он, если чего-то ему в голову взбредет, всегда своего добивался… Был из тех, кто рискует и не боится, – с такими работать трудно, но в результате – хорошо. Они – надежные. Но неудобные для многих.

– Кому же профессор Фелпс был неудобен?

– А вот это вы с вашими коллегами, как я понимаю, сейчас и выясняете. – Митчелл прищурился. – Политикам, это ясно. Да, потом, и коллегам-медикам многим, наверное, его позиция была не в жилу. Вы человек здоровый, я тоже, бог милостив, но каковы у нас медицинские страховки и сколько людей их просто не может купить – это вы наверняка знаете. Но система сложилась десятилетиями и многих людей, особенно богатых, вполне устраивает. Попытайтесь что-то изменить – тут же кричат о социализме и пугают Кубой…

Я – человек совсем небедный, – Митчелл сделал паузу, – но я живу, как отец научил, и своих детей так же воспитал. Чем больше у тебя есть, тем больше ты должен думать о тех, у кого этого нет… А социализм – этим пусть политики друг друга пугают.

Лайон слушал, не перебивая. В конце концов, это все – об убитом Фелпсе, и все правда – он многим мешал. И кто знает, кто нажал курок – и кто велел нажать?

Дождавшись паузы, он спросил у Митчелла:

– О Шеппард-Хаузе всякое говорят. Что странная у этого дома история. Вроде даже привидения там появлялись?

– Стыдно вам, молодой человек. Вы хоть раз в жизни видели привидения? Вы посмотрите на этот научно-технический прогресс, который сейчас на каждом шагу. Интернет, скайп, социальные сети – вы в скольких состоите? На Фейсбуке проводите полдня, на Твиттере, где еще?

– Но это – черта нашего времени, – возразил Лайон. – Без этого сейчас никакая работа невозможна!

– Странно… А как же все эти работы делались лет двадцать назад, не говорю – пятьдесят? Да нет! – Уоррен махнул рукой. – Вы мне не начинайте рассказывать о необходимости всего этого и полезности. Просто – не знаю, задумывались ли вы об этом или нет, – все в этом мире двояко. Атомную бомбу сделали раньше атомной электростанции. И этот ваш интернет – он прекрасен и необходим, но сколько порнухи, насилия, убийств – и никак от этого не защитишься. Опять же – личная ваша жизнь, ничего не осталось, что вам принадлежит, только вам одному. Вот настоящие привидения, а вы мне о чем говорите?

– А я вам говорю о странностях Шеппард-Хауза. Они на самом деле есть или выдумки все это?

Уоррен сделал долгую паузу.

– Я бы вам по-хорошему мог сказать, что ничего такого не было, и все тут. Но вы умеете слушать. И когда я за бутылкой выходил и вернулся в комнату, вы поднялись с кресла. Не знаю, кто ваши родители, но вас хорошо воспитали. Поэтому давайте я порассуждаю вслух, а вы послушайте. Может быть, вам это пригодится, может быть – нет. Но ссылаться на меня вы не будете ни в коем случае. А если даже сошлетесь – я ничего не подтвержу, а факты… Нет никаких фактов. Ни у кого.

Значит, первым арендатором Шеппард-Хауза был Джей Хонкин – тогда замечательный актер, звезда Голливуда. Как все голливудские звезды тогда и сейчас, пользовался бешеным успехом. Потому он и въехал в Шеппард-Хауз. Дом ему понравился – это само собой, но и то его привлекало, что далеко это было от тогдашнего города, вроде бы небольшое загородное имение. И поклонницы его здесь не так доставали. Конечно, у него еще был дом, в Беверли-Хиллз, там он вел, так сказать, светскую жизнь. А здесь – прятался от докучливых почитательниц. В доме постоянно жили трое – служанка Сесилия, дама средних лет, английского воспитания – так мой отец рассказывал, захотите – покажу фотографии, есть где-то старый альбом. Такая пуританка с поджатыми губами. Она вроде бы и не улыбалась никогда. Шофер Дэвид – он водил для Джея «Линкольн L» – тогда, в начале двадцатых годов двадцатого века, – последний писк моды. И еще жила в доме любимая женщина Джея – Анжелика Кресчент…

Лайон уже окончательно попрощался с заранее намеченным жестким расписанием. Ладно, опять будет рабочий вечер, переходящий в ночь, – ему не привыкать. Удивляло другое – Уоррен Митчелл, очевидно, вообще способный рассказчик, вел разговор так, как будто все это видел своими глазами.

– Нет, я родился в тридцатом… – Митчелл спокойно поглядел на Лайона. – Просто вы уже поняли – я очень любил отца, до сих пор у меня мало что есть дороже этих воспоминаний. Нас было в семье трое детей – две старших сестры и я. И отец не то чтобы очень меня выделял, он всегда и везде старался быть справедливым, такой у него пунктик был, но все равно – меня и наказывали строже в случае чего, но и перепадало многое такое, чего сестры не знали. Он меня и на охоту брал, и на рыбалку. А так как человек он был простой, по-моему, и школу не окончил, не то что университет, то рассказывал мне вместо литературных историй истории из жизни.

И из техасского его прошлого – как они там стада пасли и с непокорными индейцами воевали, и потом – из Калифорнии. Его самого в этих рассказах не было, но умел он говорить так, что я до сих пор некоторые истории помню. А истории иногда бывали очень даже страшненькие.

И одна такая страшная история как раз и связана с Шеппард-Хаузом, это вроде старинного семейного предания. И посвящена она как раз этому звездному парню, Джею Хонкину. И я обещал отцу, что никогда и никому об этом рассказывать не буду, если только речь не идет о человеческой жизни. Но сейчас… – Митчелл посмотрел Лайону прямо в глаза. – Сейчас именно о жизни и идет речь.

* * *

Где может жить преуспевающий американский врач? Да где угодно, ответят вам. Но это «где угодно» содержит в каждой местности строго очерченный круг дорогих районов, городков или просто закрытых комплексов. В Лос-Анджелесе это вовсе не обязательно Бель-Эйр или широко известный благодаря Голливуду Беверли-Хиллз. Это может быть вполне и Студио-Сити, и добротный зеленый Шерман-Оакс… Олег сам жил в Шерман-Оакс и потому узнал без удивления, что дом семьи Ричарда Фелпса как раз здесь и расположен. Ну, конечно, к югу от бульвара.

Для человека, который в Лос-Анджелесе не жил – это, естественно, пустой звук. Какой там юг и какой еще бульвар? Ответы несложные: юг – это сторона света, а бульвар – в данном случае одна из центральных лос-анджелесских магистралей. Называется точно – бульвар Вентура. Совсем неширокая улица, по два ряда движения в каждую сторону, но битком набитая магазинами, мелкими и крупными бизнесами, кафе, ресторанами…

Иметь офис или бизнес на Вентуре – это престижно, адрес не вызывает дополнительных вопросов. Иметь дом к югу от Вентуры – тоже престижно, здесь дома, даже в одном квартале от бульвара, уже стоят значительно дороже. А еще южнее – еще дороже, потому что там сначала зеленые предгорья, а потом горы. А в них уже – кто что может и желает, от уютных небольших домиков до просторных вилл. Как и ожидал Олег, дом Фелпсов можно было отнести примерно к середине этого ряда – не рядовой дом, конечно, но и не вилла.

– Миллиона на два с половиной, – пробормотала Сандра вполголоса, и Олег знал, что ей можно доверять. Занимаясь по службе семейными проблемами, Сандра легко на глазок определяла стоимость любого лос-анджелесского жилья.

Нажав кнопку переговорного устройства, Олег назвал себя. Ворота медленно открылись, и «Кадиллак» плавно заскользил вниз, мимо теннисного корта на сваях, мимо служебных помещений, туда, где перед домом была разбита яркая цветочная клумба и автомобильная дорога изгибалась полукольцом.

Олег и Сандра остановились у входа, вышли из автомобиля. Оглядеться по сторонам не успели – от дверей навстречу к ним шла хрупкая женщина, Олег узнал в ней жену Фелпса. Звали ее Зоя.

Олег знал еще с предыдущих встреч, что ничего русского в корнях и биографии Зои нет. В то время, когда она родилась, в Америке была мода на Зой – только и всего. Как сейчас, когда услышишь «Таня» или тем паче «Маша», – не вскидывайся, ища глазами русских. Увидишь или черную даму, или типичную мексиканку… Ну и англосаксонские дамы своим вниманием эти имена в последние десятилетия не оставляют.

– Спасибо, что приехали, – сказала Зоя суховато. – Предпочла бы, чтобы вы появились не по службе, а в гостях. Я не раз говорила Ричарду, что вас следует пригласить. Он, как всегда, мне все обещал, и, как всегда, все делал по-своему. И вот что из этого вышло. И ничего хорошего получиться не могло, уверяю вас. А вы… – Зоя перевела взгляд на Сандру.

– Консультант Амальдено, – представил коллегу Олег. – Вы не возражаете, если мы зададим вам несколько вопросов?

– Ну конечно… – Зоя продолжала говорить, пока они шли к дому. – Вы не представляете, как это тяжело – отвечать на бесконечные вопросы полиции, не иметь возможности остаться наедине с собой… Хорошо, что журналисты не разнюхали пока адрес – дом на мое имя, а у меня фамилия другая, не мужа, ну да вы знаете, конечно… Но уверяю вас, скоро и здесь покоя не будет… И все это я должна выносить, как всегда, на своих плечах.

Олег увидел, как Сандра чуть приподняла брови, и подумал, что да – вот для этой милой женщины по имени Зоя смерть ее мужа значит, по всей вероятности, куда меньше, чем те неудобства, которые ей приходится доблестно переживать.

В гостиной в креслах у журнального столика сидели трое.

– Майкл Сатырос, бизнесмен, – представила их Зоя, – Элен, моя подруга, Грэг – он известный актер, вы его, наверное, знаете по экрану.

– Сожалею, но я – человек не экранный, – сказал Олег сухо. – Когда я говорил о том, что мы хотим с вами побеседовать, я не знал, что у вас гости…

– Близкие люди пришли выразить соболезнование, – сказала Зоя чуть вызывающе. – Что в этом плохого?

– Ничего, конечно… – Олег после минутной паузы спросил неожиданно: – Может быть, вы разрешите нам пройти сейчас в кабинет… в кабинет профессора? Это ни в коем случае не обыск или досмотр. Просто я многое слышал о вашем муже, и мне важно понять, в какой обстановке он работал, что окружало его… Это прямого отношения к расследованию не имеет, но нередко помогает, и очень.

– Отчего же… – Зоя была слегка озадачена и поглядела на Грэга, будто спрашивая у него разрешения. Тот кивнул медленно и очень театрально… Олег так и представил себе, как этот человек с идеальным пробором все время видит себя со стороны, и подумал, что актер он, скорее всего, плохой.

– Прошу прощения, Элен и Майкл, я сейчас провожу наших… гостей (перед словом гостей была заметная пауза), да, провожу их и вернусь, и, надеюсь, ничто больше нам не помешает.

Домашний кабинет Фелпса оказался неожиданно большим. И вообще – не так выглядели разнообразные кабинеты, в которые привык входить Олег. В тех, привычных, доминировали книжные полки, уставленные томами, и огромные, как танки, письменные столы. В некоторых кабинетах на столах и на полках царил беспорядок, в иных они были образцово организованы… С дорогими чернильными приборами под старину, старинными пепельницами, изысканными настольными лампами – все это должно было внушить вошедшему мысль о значимости хозяина и огромной (под стать размерам письменного стола) работе, которую этот хозяин проводит.

Другое дело, думал Олег, что во многих случаях (далеко не во всех, конечно) хозяева кабинетов сами забыли, когда подходили к этим полкам, книги в таких кабинетах годами стояли нетронутые, а столы, лампы и шкафы представляли собой прекрасно продуманную декорацию для приемов посетителей, а в последние годы – и для разговоров хозяина по скайпу. В тщательно продуманный, хотя и сделанный с должной долей рабочей небрежности кадр попадало все, что нужно, в нужном количестве и качестве, и человек, глядящий с другой стороны страны или планеты на хозяина кабинета, должен был испытать необходимое почтение и проникнуться масштабом значимости своего собеседника.

Ничего подобного не было в кабинете Фелпса. Огромное, почти во всю стену окно с потрясающим видом на долину, где над дальними горами горел закат.

Легкие столы с компьютерами – они образовывали что-то вроде полукруга, и компьютеров было не меньше пяти. Исписанная синим и красным маркерами белая доска на стене.

Большой телеэкран – опять же на стене. Все это скорее походило на какой-то пункт управления, диспетчерскую, может быть, чем на пристанище почтенного профессора-медика.

– А профессор-то наш молодец, – заметила Сандра вполголоса, и Олег кивнул. Хорошо, когда коллеги оценивают ситуацию в том же ключе, что и ты. Олег представил себе, какие озадаченные лица были бы у некоторых его знакомых, сюда попавших, и улыбнулся про себя.

– Если я вам здесь не нужна, – проговорила Зоя, – я вернусь в гостиную. – Мне неловко заставлять людей ждать, они же пришли ко мне… Разумеется, я полагаюсь на вашу скромность, наружный осмотр – и это все.

– Благодарю вас. – Олег с Сандрой подошли к столам и стали смотреть на экраны компьютеров.

Один был включен на сайт медицинской библиотеки, на другом виднелись неровные линии биржевых котировок, на третьем шла новостная программа, на четвертом был персональный медицинский сайт Фелпса. Олег нажал на кнопку – более пятидесяти вопросов за сегодня, активность немаленькая… Разбираться, кто и о чем спрашивает, он пока не стал.

– Посмотрите! – Сандра стояла у противоположной стены, большая часть которой была укрыта матерчатой занавеской. Так в былые времена в целях секретности укрывались карты в каких-нибудь военных или полицейских кабинетах. – Я думаю, что, если мы сюда заглянем, это не нарушит нашего обещания о поверхностном досмотре…

Олег подошел к коллеге, отодвинул в сторону занавеску. Опять же – доска, но на этот раз стеклянная, с налепленными вырезками из газет, фотографиями и цифрами.

Олег разобрал названия крупных медицинских страховых компаний Blue Shield of California, Blue Cross of California, Kaisers и еще, и еще – они были соединены стрелками с квадратиками поменьше, где тоже были какие-то названия, Олегом слышанные, но непонятно, в какой связи. Крупные зеленые и желтые цифры рядом с каждым квадратом, обведенные фломастером вырезки из газет, какие-то странные фото людей, групповые и портретные, – все это больше напоминало оперативные схемы, какими пользуются спецслужбы при расследовании текущих дел, и никак не ассоциировалось с профессорским кабинетом…

Олег посмотрел на Сандру.

– Еще не знаю, – сказала Сандра раздумчиво, – вроде что-то с системой здравоохранения?

– Похоже. Сделай пока фото, чтобы потом подробнее разобраться.

Обойдя неторопливо кабинет, Олег подошел к книжным стеллажам – они занимали стену, противоположную окну. Энциклопедической литературы и подписных изданий здесь вообще не было. Только отдельные книги. Дорогих фолиантов – раз-два и обчелся, главным образом – рабочие обыденные книги. Корешки поблекли, золотое тиснение стерлось – видно было, что к ним возвращались неоднократно.

Специальная литература по кардиологии занимала три полки. Имена авторов Олегу ничего не говорили, да и названия работ, если честно, мало о чем могли сказать неспециалисту. Рядом – книги по философии. Очень интересный выбор философов – от древних до современных. Рядом на одной полке – и Платон, и Кьеркегор, и Декарт, и Паскаль. И рядом фамилии, которых Олег не знал, видимо, современные философы, а Олег уже и забыл, когда в последний раз открывал книгу по философии.

И целая секция художественной литературы. Эта полка, подумал Олег, могла бы находиться в квартире любого московского интеллигента – настолько привычен для человека русской культуры был выбор книг: европейские классики, от Гюго и Бальзака до Свифта и Голсуорси. Американская литература – от Лонгфелло и Эмерсона до Джона Огдена… И Достоевский. И Толстой. Про себя Олег подумал, что это – редкая коллекция, где случайных книг, по-видимому, просто нет. А это что за маленькая, почти невидная полочка слева внизу? Уже не книги, а несколько коробочек – лекарства, видимо. Что, интересно, профессор здесь держал? Среди препаратов, Потемкину незнакомых, – коробочка с красноречивым черепом и костями, нарисованными фломастером. Внутри – тонкие ампулы с белым порошком, похожим на сахарный песок. Цианид калия? Похоже… Зачем это Фелпсу в рабочем кабинете?

Да, замечательный профессор Фелпс… Был замечательный профессор Фелпс, уточнил про себя Олег и почувствовал ломоту в правом виске – первый признак вечерней мигрени…

Сандра времени не теряла – она сделала снимки и общего вида комнаты, и книжных полок, и компьютерных экранов – будет Киму завтра дополнительный материал для работы.

– Ну что, пообщаемся с гостями? Ты начнешь?

– Пошли, шеф!

Приближаясь к гостиной, они слышали веселые голоса и женский смех. На траурную поминальную вечеринку это мало походило. Олег кашлянул нарочито громко, и голоса затихли.

– Спасибо за разрешение побыть в кабинете покойного профессора Фелпса. – Олег говорил нарочито официально. – Это мне и моей коллеге уже дало многое, теперь, если можно, несколько вопросов. Но, хочу вас предупредить, вопросы могут быть такие, которые никто не склонен обсуждать даже в присутствии близких друзей.

– Так что, если хотите, – вступила Сандра, – наши беседы можно перенести на завтра. Может быть, имеет смысл так и сделать?

– Я не собираюсь ехать в полицию. – Зоя была раздражена.

– Мы не полиция, мадам. – Сандра парировала без тени раздражения. – И, что касается вас, мы с шефом можем завтра зайти к вам снова. И с вашими друзьями можем встретиться таким образом, чтобы не слишком нарушать их планы.

– Я у себя с утра до шести – в любое время, – с готовностью отозвался Майкл Сатырос, протягивая Сандре визитную карточку. – Заходите, рад буду помочь.

– У меня – репетиции с утра до трех. Потом можем встретиться в удобном месте. Честно говоря, мне не с руки принимать вас в театре… – Грэг был снова слегка пафосен.

– Я живу неподалеку отсюда, в Студио-Сити, – сообщила Элен. – День у меня завтра практически свободен – ну после двенадцати, конечно, до этого я ничего не назначаю, потому что никогда не знаю, как у меня пройдет ночь. Бывает, до утра глаз не сомкнешь… Значит, после двенадцати – и до семи. В семь у меня заседание благотворительного комитета.

Зазвонил мобильный, и Олег, коротко ответив, попросил собеседника обождать:

– Я должен договорить, консультант Амальдено условится с вами о наших встречах завтра. Жду в машине, – это уже Сандре.

Он прижал телефон к уху и вышел из дома. Подошел к автомобилю и сел, не заводя мотор. Разговор по телефону он закончил быстро, и мысли его, признаться, были сейчас далеки от приятеля, который приглашал его на концерт замечательной певицы. Олег испытывал, как это принято говорить, смешанные чувства. Во-первых, он был раздосадован тем, что не удалось поговорить с Зоей сегодня. Убийства раскрываются по горячим следам – или не раскрываются вообще, эту мудрость своего учителя Бене Олег хорошо помнил. Во-вторых, Олег не был уверен, что посещение друзей не было Зоей организовано специально, уже когда она с Потемкиным договорилась о встрече. Если это так, дама не хочет общаться. Почему? То, что она мужа не любила или, во всяком случае, относилась к нему критически, она сама демонстрирует на каждом шагу. Для чего, кстати? Могла бы и совсем иначе вести себя, создать некую видимость траура, надеть большую черную шляпу и глубоко черное платье с блестками… Олег знал, кого имел в виду, – так одевалась в трауре по мужу лет семь назад госпожа Венесус, Милендия Венесус, которая, как потом выяснилось, и организовала убийство своего мужа Горацио, наркобарона.

В-третьих… В-третьих – эти друзья Зои. Они явно оказались в доме неслучайно. Америка – не Россия, здесь внеплановых визитов не бывает, а если придет кто-то – дверь, конечно, откроют, но вот пригласят ли в дом – большой вопрос. Ладно, так или иначе – они пришли, чтобы Зоя не была одна в эти минуты… Понятно. Похвально. Но почему именно эти трое? Какую роль они играли в жизни семьи Фелпс? Или, подумал Олег, тут не о жизни семьи Фелпс надо говорить, а о жизни Зои – может, именно это она и хотела сотрудникам группы сказать? Что у нее – своя жизнь. Пожалуй, именно так. Потому что Элен – это ее ближайшая подруга, об этом Олег знал из материалов дела. Этот бизнесмен Сатырос – друг Элен. Значит, надо узнать, что он за бизнесмен – на корпоративного деятеля он никак не похож. Кто он? Гражданский муж – так это называлось в России, а здесь это называют «бойфренд». Даже если бойфренду и герлфренд по восемьдесят – только так и называют. И они сами не разрешают называть себя мужем и женой – ибо очень ценят имеющийся статус. Ладно… Чужая жизнь – потемки. Кто остается? Грэг. Он представлен как выдающийся актер. Забудем, однако, на минуту о его профессиональных качествах. Кто он для Зои? Любовник? Друг? Товарищ детства? А вот тут уже явное противоречие с правилами американской пуританской морали. Тут к браку или даже к содружеству «бойфренд – герлфренд» относятся очень серьезно. Если ты не занят – и быстрые знакомства, и моментальный, почти мимолетный, секс – нет преград: ты свободный человек в свободной стране, в школе учат правильно применять противозачаточные средства, по интернету ты видишь такие подробности любого интима, которые предыдущим поколениям и сниться не могли… Свобода! Но! Но. Но… Если у тебя на руке кольцо, будь готов, что тебя презрительно отвергнут. И это не будет показухой. Правило – если женат, то будь только с женой, – общепринятое правило, и в Штатах к нему относятся очень всерьез.

Итак, Грэг – скорее всего, любовник Зои. И предстоит выяснить, какие у них отношения, какие у него могут быть планы в связи со смертью Фелпса – в общем, все, что надо знать в этих случаях. Вот этим Сандра и займется завтра – прямо по специальности.

Но вот что мучило сейчас Олега больше всего – полная неясность с мотивом убийства. Обычно на исходе первых суток расследования Олег уже внутри себя знал примерно, чего ждать. Не в смысле деталей, нет, даже не в смысле имен или фактов… Он для себя знал, с какой примерно стороны была угроза убитому. Из семьи? С работы? Из внесемейных личных отношений? Из внерабочего бизнеса, которыми жертва тайно занималась? Наконец, из стечения необычных обстоятельств, пока никому не ясных? Они прояснялись обычно потом, в процессе следствия, но наличие каких-то темных поначалу факторов уже обозначалось на первой стадии расследования.

А в этот раз Олег вслушивался в себя – и не слышал ровным счетом ничего. И злился, и досадовал. Даже наличие «темных факторов» никак не проявлялось пока.

* * *

– Вам не наскучила стариковская болтовня? – Митчелл посмотрел на Лайона пристально. Видимо, остался удовлетворен, потому что налил себе еще на два пальца виски и приготовился продолжать.

Что до Лайона – ему даже профессиональных навыков применять не приходилось для того, чтобы выказать искреннюю заинтересованность. Он был из породы людей, которых президент Грант называл беседчиками – в те давние времена, когда не существовало опросов общественного мнения, а потребность изучать это самое мнение уже была, – тогда вот «в народ» направлялись беседчики – люди с целью беседовать на ту или иную нужную тему. Эта професcия, как, может быть, никакая другая, требует умения заинтересованно и вдумчиво слушать.

И Лайон этим умением обладал вполне. Тем более он уже смирился с тем, что из офиса сегодня до ночи не уйдет – так что спешить некуда.

– Так вот, любви между Джеем Хонкином и Анжеликой, судя по рассказам тех, кто их знал, и моего отца в том числе, можно было только позавидовать.

В книгах пишут о такой любви в великих книгах типа Шекспира, которого знают все, или в бульварных романах, которые вы можете купить в лавке старых книг по девяносто девять центов, а если захотите свежачка – они вам обойдутся немного дороже, – так вот, в любовных романах – в них тоже пишут о такой любви, и никогда – слышите, никогда – не переведутся женщины, которые будут плакать и вздыхать над этими романами… А университетские профессора и прочие ценители нам будут рассказывать басни о большой литературе…

Не удивляйтесь, молодой человек, в моей долгой жизни кем только мне не пришлось побывать – я и книги писал. Воспоминания свои. И понял, что это занятие столь же презренное – и столь же благословенное, если хотите, – как любое другое. Ни из чего в этой жизни не надо делать фетиша.

Лайон кашлянул в кулак.

– Я ценю вашу деликатность, – продолжал Уоррен, – ваше здоровье! Но я не ушел от темы. Дело в том, что эта любовь между Джеем и Анжеликой была в Голливуде тех дней своего рода легендой.

Они и были, я думаю, единственными в своем роде, потому что Джей настолько эту любовь ценил, что никогда и нигде – ни на голливудских приемах или раутах, ни на балах, ни на официальных мероприятиях – с Анжеликой не появлялся. А этих мероприятий тогда уже было достаточно. Умные цепкие ребята, хозяева Голливуда, поначалу видевшие в кино то, чем оно и было, – прибыльный бизнес, так вот, в двадцатых годах эти ребята начали соображать, что у них в руках не просто бизнес, а нечто большее – управление стилем жизни, мыслями и стремлениями миллионов.

Вот тогда и начала создаваться голливудская психология, которая триумфально шествует по миру и сегодня… А тогда только закладывались ее основы – но это как на стройке: здания еще нет, а каркас уже поднимается.

Джей Хонкин ни в коем случае не хотел, чтобы его возлюбленная участвовала во всей этой суматохе. Он ей прямо говорил: «Я тебя слишком люблю, чтобы ставить эту любовь под угрозу. Я не хочу тебя терять!» И ей это поначалу даже нравилось, потому что, чтобы оставаться с ней, он не ходил на самые фешенебельные приемы, пропускал встречи с сенаторами, президентами и другими тузами, – словом, это льстило ее самолюбию, тем более что Джею ничего имитировать не нужно было – он ее и вправду безумно любил.

Но почему я сказал, что ни из чего, слышите – ни из чего в этой жизни не следует делать фетиша? А вот поэтому и сказал. Фетишированная любовь Джея и Анжелики оказалась домом на песке.

Я уже сейчас и не знаю точно, как это началось, но, думаю, все было очень обычно. Красивой молодой женщине надоело оставаться в тени. Ну да, Джей уделял ей много внимания, но у Джея помимо нее была огромная жизнь – и съемки, и балы, и поездки на яхтах, и полночная охота с какими-то миллионерами… А у нее был Шеппард-Хауз, служанка и шофер, который мог в любой момент отвезти ее куда угодно, но только не туда, где был Джей, – об этом Анжелика знала точно.

Что? Да, вы правы – именно поэтому ей безумно хотелось туда, куда Джей закрыл ей вход – как он уверял, ради их прекрасной любви.

И вы уже понимаете, что ничем хорошим это закончиться не могло – и не закончилось.

Жизнь, конечно, умнее нас. И в жизни все было не так просто, как сейчас выглядит в моем пересказе. Но отца в свое время эта история очень затронула – поймете скоро, почему. С этого и начались всякие разговоры о «тайнах Шеппард-Хауза»…

Но тогда, в середине двадцатых, до этого было еще далеко, Джей купался в лучах славы, Анжелика – в море его любви, и ничто не предвещало краха.

А крах начался, как это нередко бывает, там, где его совершенно никто не ждал. Крах начался в Голливуде. Сейчас уже никто об этом не помнит, но где-то в конце двадцатых «великий немой» заговорил. Сначала робко, а потом все смелее на экран пошли звуковые фильмы. Для нас с вами это просто факт, и не более… Мы сейчас привычны к любым техническим усовершенствованиям, экранам любой формы, звуковым эффектам и прочему… А тогда, в годы, о которых я говорю, в кино произошла революция. И не только техническая – эта революция сменила власть – не в Голливуде, разумеется, – голливудская верхушка от этого переворота только окрепла. Сменилась власть актеров – потому что те, кому не было равных в немом кино, в звуковом, за редчайшими исключениями, просто не могли работать. Потому что речевые характеристики и вообще необходимость говорить на экране не были сильными сторонами этих, безусловно, талантливых людей.

В те годы было много голливудских трагедий, даже самоубийств… Сейчас об этом все забыли. Люди вообще с готовностью все забывают, вы замечали, наверное?

Но представьте себе на минуту, что переживал тот же Джей? Звезда, кумир, человек, которому везде рады и, кажется, все подвластно – и вдруг… не получается одна звуковая роль, без успеха проходит другая, а третьей ему просто не предлагают.

И вот он видит, как люди, вчера искавшие его расположения, отводят глаза, переходят на другую сторону улицы, не отвечают на телефонные звонки. Кроме того, Джей привык жить на широкую ногу. Пока поток денег притекал к нему исправно – все было в порядке. Но вот вместо потока образовался ручеек, а потом и вовсе прекратились поступления. Сбережения? Это сейчас у ведущих актеров есть финансовые консультанты, которые, по существу, управляют их делами, тогда киноиндустрия была в поре рассветной, и ничего подобного не было. У Джея Хонкина, во всяком случае, потому что он был из категории людей, которые умеют с удовольствием пользоваться жизненными благами, не слишком задумываясь о том, что будет завтра.

Но задуматься пришлось. И дом в Беверли-Хиллз, и Шеппард-Хаузе, и автомобили, и прислуга – все это требовало больших денег. Не говоря уже об Анжелике, которая привыкла, что все, что ей только приглянется, немедленно для нее приобреталось. Изначально сама Анжелика была девушкой достаточно скромной и неизбалованной, но попробуйте пожить так, как она жила, – вы увидите, как быстро привычка к роскоши войдет в вашу плоть и кровь.

Джей Хонкин переживал свое падение ужасно. Он продал дом в Беверли-Хиллз, рассчитал многих слуг, продал вторую машину – но месяцы летели, работы не было, и деньги вновь подходили к концу.

Помимо всего прочего, Джей потерял уверенность в себе. Былая, «дозвездная», жизнь не воспитала из него борца. Он был неплохим актером – но выяснилось, что для звукового кино он нехорош. Он был неплохим парнем – но мы с вами знаем, что это не профессия. А бороться за себя Джей не умел.

Дальше… Дальше было плохо. Знаете, когда какой-нибудь самец, «мачо», как их теперь называют, вдруг теряет уверенность в себе в постели? Это может случиться даже тогда, когда у человека все в порядке, а у Джея порядка как раз и не было… И вот неуверенность в себе стала проявляться в быту. Он нервничал, устраивал скандалы – прежде этого совершенно за ним не замечалось. Он придирался по мелочам к прислуге. И он стал ревновать Анжелику.

Потому что, когда ситуация его стала шаткой и он перестал быть суперзвездой, он изменил прежнему правилу и начал появляться с Анжеликой повсюду. Красивая женщина рядом – это в глазах людей тоже один из символов преуспевания, теперь Джей вынужден был с этим считаться, хотя вряд ли он себе когда-нибудь сам признавался в этом. Анжелика, естественно, пользовалась успехом – она была и красива, и сообразительна, и разговор умела поддержать. Возле нее образовался круг поклонников. Тут были и актеры, и режиссеры, и художники… Джей про себя наверняка скрежетал зубами, но поделать ничего не мог.

Служанка слышала однажды вечером после приема, как он говорил Анжелике: «Ты знаешь, как я тебя люблю. Ты знаешь, что, если я увижу тебя с кем-то, я тебя просто убью…» «И глаза у него при этом, – сообщила намного позже полиции эта почтенная леди, – глаза у него при этом наливались кровью так, что страшно было на него смотреть».

Тем не менее внешне они еще долго выглядели идеальной парой. Возможно, и в самом деле Анжелика не шла ни с кем дальше обычного флирта. Может быть, она и вообще никогда Джею не изменяла. Но вот на сцене появился Генри Шоэн – преуспевающий бизнесмен, строитель, инвестор, который вкладывал деньги во все, что можно, – и в нефтяной бизнес, и в золотые прииски – и вкладывал удачно, везде выигрывал. Он стал потихоньку пробовать силы и в кино. Один фильм, другой… А третий фильм, «Джипси», – слезливая мелодрама – принес ему настоящий коммерческий успех.

В начале тридцатых он стал другом четы Джей – Анжелика. И вот через какое-то время Джею после большого перерыва предложили роль – разумеется, в фильме, где продюсером был Генри Шоэн. И разумеется, он принял это предложение. Фильм получился так себе, но фильм есть фильм, Джей снова стал получать какие-то деньги, приободрился – и казалось, что жизнь налаживается.

Джей даже после долгого перерыва встретился с моим отцом (а надо сказать, жилец он был очень аккуратный, что бы там у него ни происходило – плату за аренду дома вносил день в день, одним словом – мечта владельца дома…). Перерыв в их встречах был потому, считал мой отец, что самолюбивый Джей не желал, чтобы домовладелец его видел не в привычном публике образе героя. А теперь вот Джей снова договорился о встрече, посидели они с моим отцом, выпили, Джей заплатил за три месяца вперед, чего уже давно не делал, и пригласил моего родителя на премьеру нового фильма.

Отец рассказывал мне, что выглядел Джей как в лучшие времена – бодрый, цветущий, полный планов на будущее. Тем не менее это был последний раз, когда отец видел Хонкина живым.

Прошла премьера фильма, а через неделю Джей и Анжелика исчезли.

Просто исчезли, никому ничего не сказав, никого ни о чем не предупредив…

Вначале это не вызвало особого беспокойства – Голливуд есть Голливуд, и прихоти здешних обитателей привычны.

Обыватель что считает? Раз это звезды, они просто должны себе позволять то, чего он, обыватель, позволить себе не может. Тем более что у четы Хонкин в последнее время все было в большом порядке.

Через неделю, однако, началось беспокойство. Первым забил тревогу Брайан Уэлси – режиссер следующего фильма, который продюсировал Генри Шоэн. Как вы понимаете, у него Джей тоже должен был сниматься. Но не появился ни в назначенный день и час, ни на следующий день.

Брайан приехал в Шеппард-Хауз, где не нашел никого, кроме изнывающих от безделья служанки и шофера – вполне уверенных, впрочем, что все в порядке и хозяева не сегодня завтра вернутся.

Ничего не дал и звонок Шоэну – тот решительно ничего не знал или, по крайней мере, сказал, что не знает. Шоэн, отвечая своему режиссеру, тоже не проявил внешне особого беспокойства, но человек он был активный и деятельный – а потому, не сказав ничего Брайану, тут же предпринял свои шаги – нанял знакомого частного детектива, который уже не раз выполнял для него всякие щекотливые поручения, связался с общими приятелями – без успеха, впрочем, и, прождав еще три дня, велел Брайану найти другого актера на роль, которую должен был играть Джей.

Бизнес есть бизнес, тогда вообще средний фильм снимался за месяц, а деньги терять никакая дружба не заставит.

Особенно долго ждать, однако, не пришлось. Частный детектив позвонил из Солт-Лейк-Сити, где в гостинице застрелился Джей Хонкин. Он там провел в одиночестве последние три дня, по словам менеджера отеля, пил беспробудно, а на четвертый день утром горничная, пришедшая в его номер убирать, застала его за столом, уставленным бутылками с шампанским (он почему-то все эти дни пил только шампанское), с пулевой раной в правом виске и пистолетом, валявшимся рядом. У полиции не было сомнений, что произошло самоубийство, на том и порешили. Зенит славы Хонкина к тому времени давно миновал, да и приехал он в таком виде, что узнать в нем прежнего экранного героя было трудновато.

Правда, когда стало известно, кто именно покончил с собой в номере отеля «Сплендид», туда кинулись журналисты не только из Солт-Лейк-Сити, но и со всей страны. Имя Джея, как в былые времена, появилось на первых полосах газет, репортеры терялись в догадках, полиция Юты и Лос-Анджелеса не так много могла прибавить к известному. Выяснилось, что Джей уехал из Лос-Анджелеса на старом автомобиле, который купил в предыдущий понедельник утром у владельца какой-то заштатной автомастерской. Приехал он сначала в Лас-Вегас. Вегас тогда только начинался. И вот в первом казино, «Пэр-о-Дайс», он провел три дня. Играл в блэк-джек и опять же пил не просыхая. Менеджер, давний знакомый Джея, был удивлен: никогда в прошлые приезды Джей себя так не вел, но мало ли? В Неваде (а Лас-Вегас – уже Невада), в отличие от Калифорнии, официально разрешена проституция. По словам сотрудников отеля, Джей Хонкин этой услугой широко пользовался. Вы еще не устали, молодой человек?

– Я здесь, чтобы вас слушать. – Лайон совершенно не представлял, как эта давняя история возвышения и краха актера может отозваться на убийстве, которое он расследует. Однако Олег учил его, что никогда не знаешь, что именно в расследуемом деле будет важным, – а Лайон относился к Олегу трепетно, и его профессиональные советы были для Лайона почти катехизисом. – Я вот хочу спросить, а что же стало с Анжеликой?

– Молодой человек, я ведь опытный рассказчик, как вы заметили. – Митчелл довольно улыбнулся. – Я и паузу сделал для того, чтобы вы имели возможность задать этот вопрос… Да, а где же Анжелика? А нигде. Уже и тело Джея привезли в Лос-Анджелес и устроили пышные похороны на кладбище Форрест-Лоун (платил за все, разумеется, Генри Шоэн), уже и газетная шумиха смолкла, ушли работать к новым хозяевам англичанка и шофер Хонкина, уже и три месяца, оплаченные Джеем, прошли, и мой отец стал не торопясь подумывать о том, кому сдать особняк – а от желающих отбоя не было. Наши люди, как вы знаете, обожают соприкасаться с чем-то, связанным с жизнью знаменитостей. А тут звезда первой величины – смерть Джея временно вернула его в этот ранг. Так что было много желающих поселиться в Шеппард-Хаузе, но мой отец не спешил. Он был такой вообще человек – никогда не спешил. Особенно если решение выглядело очевидным.

Такая у него привычка была – дать событиям «отстояться» и тогда уже сделать окончательный шаг. Он мне так говорил: «Время часто решает многое само по себе. Иногда промедлишь час – и упустишь миллион. Но чаще промедлишь месяц – и найдешь этот самый миллион. В этом и есть мудрость бизнесмена: решать где ждать, а где спешить…»

Что-то, видимо, ему мешало сдать этот особняк немедленно, неужели он что-то чувствовал? – поверить не могу. Однако, раньше или позже, въехали в Шеппард-Хауз новые жильцы. Понаслаждались тем, что живут там, где жили легендарные личности, – и все пошло своим чередом. Вскоре все и думать забыли об этой истории – люди вообще все быстро забывают. Разве что время от времени появлялась в какой-нибудь бульварной газетенке статья типа «Тайна Анжелики и Джея». Или «Таинственное исчезновение красавицы»…

А потом и этих публикаций не стало. Так жизнь и шла своим чередом, пока в Вудланд-Хиллз не случился – уже, кажется, году в сороковом или около того – огромный пожар. Ну вы в Калифорнии не первый день и знаете, как здесь все легко загорается и хорошо горит. Особенно дорогие районы, горные склоны, поросшие лесом. Вон Малибу, совсем недавно я там проезжал – весь склон черный, обгоревший, или Калабасас. Сейчас это непросто себе представить, но тогда и Шеппард-Хауз стоял практически в лесу – не было еще в том районе массовой застройки. Ну и начался как-то летом пожар, и огонь подступил вплотную к дому. Жильцы, естественно, были заранее эвакуированы – когда пламя еще только начиналось, время было. Вы видели, как дом стоит? Туда и сейчас, если со стороны холма, автомобиль не подгонишь, а уж тогда и подавно. Одним словом, не сумели пожарные отстоять особняк, и то крыло его, которое к горам обращено, ночью загорелось. К счастью, ветер, который мешал пожарным, стал стихать, и дом потушили довольно быстро, большая его часть осталась огнем не затронута. А отец – он тогда уже был немолод, но всю ночь был на месте и наблюдал за происходящим, как он мне рассказывал, – вздохнул с облегчением. Поблагодарил пожарных и уехал домой спать, рассчитывал вернуться днем, чтобы оценить, какие потери и что надо сделать для будущего ремонта.

Но долго спать ему не пришлось – позвонил шеф пожарных, давний знакомец отца: «Срочно приезжай!» – «Брось, Клайд, я утром все равно приеду. Двое суток не спал…» – «Пожалеешь!» – только и сказал Клайд и бросил трубку.

Конечно, отец через полчаса был на месте.

И Клайд Петерс, ни слова не говоря, повел его в обгоревшее крыло. Пробирались они через какие-то балки, отодвигали куски обгоревшей материи. Наконец Петерс остановился:

– Вот, смотри…

Отец мне рассказывал потом, что глазам своим не поверил. В руинах дома стоял, прислоненный к стене, обгоревший скелет. А там внизу было такое помещение потайное – отец о нем и думать забыл. Его Шеппард, архитектор, сделал специально, как секреты делали в старых шкатулках… Вообще, про этого Шеппарда – отдельный разговор. Дом он построил прекрасный. О нем говорят – сказочный. Поэтому его профессор Фелпс и купил. Но, скажу вам откровенно, я его поэтому и продал. Не хочу на старости лет никаких секретов, хочу, чтобы все было просто и ясно.

А эта комната – внизу, в полуподвале, – была так хитро расположена, что можно годами жить в доме и о ней ничего не знать. Что, собственно, с жильцами, которые Джея Хонкина сменили, и произошло. Сам мой отец мне признавался, что он о существовании этой комнатки и думать забыл. А вот теперь, стоя над обгорелым скелетом, вспомнил. И вспомнил, что Джей знал про эту комнату. А больше – никто.

И стало быть, скелет в Шеппард-Хаузе должен был принадлежать Анжелике, больше некому. И правда, наклонившись, увидел отец на запястье скелета довольно массивный браслет из золотых монет. Его Анжелика никогда не снимала – он у нее вроде бы талисманом был.

– Полицию вызвали уже? – спросил отец.

Клайд кивнул.

– Сам понимаешь, я скандала не хочу, но тут иначе никак.

Приехавшим детективам отец все и рассказал. Просил об одном – обойтись без огласки. Как ни странно, это получилось. Журналисты к нашим пожарам привыкли, знали, что ловить тут нечего, а о скелете никто из пожарных не проговорился – повезло отцу.

Дом быстро отремонтировали, жильцы, естественно, еще до ремонта съехали, а новых отец брать не стал: рассказывать о находке в доме он не хотел, а не рассказывать, по калифорнийским законам, нельзя. Так что отец сам в этот дом переселился да и жил припеваючи.

Только однажды надумал он кое-что в доме перепланировать. Вызвал строителей, набросал чертежи.

И что вы думаете? Нет, трупов и скелетов больше не находили, а вот нашли дополнительное помещение, где стоял маленький алтарь и было изображение какого-то индейского бога – Вишны, кажется. Шеппард, оказывается, исповедовал индуизм, вообще он увлекался эзотерикой. Отец тогда рассвирепел, но обижаться было не на кого – Шеппарда к тому времени давно на свете не было.

И, что самое плохое, эту историю подхватили журналисты. И стали обсуждать на все лады, что еще Шеппард-Хауз скрывает. Вот так и началась дурная слава этого дома.

– А что же с Анжеликой?

– Отец ничего не стал делать. Родственников у нее не было, никто ее поисков не вел – так что для всех ее исчезновение осталось тайной, да и только.

– Но отец-то знал?

– Он и сообщил полиции о том, что знал…

* * *

Помощников хорошо иметь – всегда можно на них спихнуть то, что делать не хочется. В данном случае беседы с Зоей и ее друзьями Олег, не колеблясь, поручил Сандре, вполне уверенный, что получит вечером грамотный подробный доклад со всеми цифрами и фактами.

Означало это, кроме всего прочего, что решительных прорывов он на том фронте не ждал. Правда, были у него от этих людей только внешние, поверхностные впечатления – но не было сигнала тревоги. Да, Зоя мужа не любила, но если подсчитать, какое количество жен собственных мужей на дух не выносят – ууу-уу… А что это означает? Ну не мотив для убийства, точно.

Олег закончил с утра дела, которые прервал в связи со срочным вызовом, пересмотрел свежую почту, ответил на имейлы – он на них обычно отвечал немедленно. А потом направился в клинику Фелпса – ни с кем не созваниваясь, ни о чем не договариваясь. Было у него желание посмотреть, как эта клиника работает в обычный будничный день.

Неторопливо проехал он по бульвару Голливуд, мимо китайского кинотеатра и зала «Кодак», где постоянно толпа, где люди теснятся, рассматривая автографы звезд в бетоне и отпечатки их ладоней и ступней.

«Интересно, – думал про себя Олег, – почему люди наделены потребностью создавать себе кумиров и потом им старательно поклоняться? Что привлекает туристов со всей земли на этот стометровый отрезок мостовой, где по тротуарам вмонтированы звезды розового мрамора с медными сердцевинами и именами, которые никто не знает… В самом деле, как ни мощна голливудская рекламная машина – а мощнее, пожалуй, в мире нет, – все равно людская память избирательна. Сколько имен любимых актеров вы помните? Пять? Десять? Ну никак не больше пятнадцати… А звезд – их вон сколько… И по американской политкорректности звезды посвящены не только актерам, но и операторам, и звуковикам, и монтажерам, и художникам… Идут люди, читают незнакомые имена, радостно толкают друг друга локтями, когда увидят знакомое имя – будто и вправду встретили живого Джона Траволту или Роберта Де Ниро. Кумиры, кумиры, никак мы без вас не можем…»

Этот участок города, известный всем теперь как перекресток Голливуд – Хайланд, в нынешнем виде создавался на глазах Олега. Когда он впервые попал в Лос-Анджелес, китайский кинотеатр и многие окружающие отели, музеи и магазинчики, конечно, были. Но вот зала «Кодак», пятизвездного отеля «Ренессанс» и многоэтажного торгово-туристического комплекса между ними не было и в помине. И гигантского подземного паркинга не было. Все это построили после, и построили очень быстро – когда принято решение, американцы это умеют. И вот тогда этот комплекс приобрел сегодняшний вид, и число туристов, и так немалое, удвоилось.

Но вот толпы приезжих со всего мира и развлекающие их неизбежные грубо загримированные Мэрилин Монро, Майклы Джексоны, Бэтманы, Кинг-Конги и индейцы на тротуарах (чтобы туристам было с кем фотографироваться) остались позади, еще одна загруженная улица – и выезд на фривей. В это время дня он не то что свободен – свободных фривеев в ЛА не бывает ни днем, ни ночью, но, скажем так, не перегружен.

Остался слева въезд Голливуд-Боул, и Олег не то чтобы вспомнил – просто увидел перед собой Ричарда Фелпса, который машет ему из ложи… Олег перестроился и стал на знаменитый 101, который тянется отсюда до Сан-Франциско точно, а куда дальше – Олег просто не знал. Но так далеко ехать ему сейчас не надо было. Сколько там до Вудланд-Хиллз? Миль десять-двенадцать. По лос-анджелесским меркам, вообще ничто. Нормальный фривей – это миля в минуту…

Съехав на Вудлейк, Олег повернул на неширокую улицу и уже через три минуты был у Шеппард-Хауза. Он не стал заезжать на паркинг клиники. Хотелось просто для начала погулять вокруг, оглядеться. Войти в обстановку. Это Олегу помогало не раз. И даже помимо рабочей необходимости улицы и дома имеют свой язык, свои привычки, свои приметы. Иногда внешне ничем не примечательное здание куда интереснее и важнее, чем места, куда народ валом валит. А тут – ничего себе, особнячок с таким архитектором, такими хозяевами и такой историей. Олег вспомнил утренний доклад Лайона и покачал головой. Говорят, и часто, что писатели выдумывают жизненные ситуации, приукрашивают происходящее. А ведь жизнь нередко бывает литературнее и театральнее любых придумок. Взять хотя бы историю дома, вокруг которого неторопливо прогуливался сейчас Олег.

Но история историей, а пока следовало проверить, как именно можно попасть в особняк. Есть два входа – снаружи, так сказать, центральный. И еще один – сзади, с паркинга. Есть и еще малозаметная дверь в боковой части здания. Непонятно, это дверь, ведущая в подсобные помещения, или просто дверца какого-то встроенного шкафа, где хранится оборудование. Дверь выкрашена неброской бежевой краской и заперта.

Дверей больше нет, но вот с другого конца здание опоясано живописным балконом. Непонятно, какие помещения там были раньше – небось гостиная с видом на долину. Сейчас там, кажется, приемная. Но не весь балкон принадлежит приемной, а куда выходит остальная часть? Это важно, хотя бы потому, что горный склон подходит тут к балкону очень близко, и физически нормально подготовленный человек может оказаться на балконе без особых усилий… А дальше – путь открыт. Куда? Проверить.

Боковых наружных пожарных лестниц, как в Нью-Йорке, в Сан-Франциско или в том же даун-тауне Лос-Анджелеса, в Шеппард-Хаузе нет. Значит, надо посмотреть, где ход на крышу. Тот замечательный монтер, которого полиция задержала – скорее всего, просто, чтобы создать видимость активности, – как он залезал на крышу и спускался?

В здании между тем шла обычная работа. Вот она, жизнь… Хозяина и создателя этой клиники совсем недавно застрелили здесь, в его кабинете, а сегодня все идет так, как будто ничего и не произошло. Так все и должно быть, наверное.

Больных немного, но в клинике Фелпса дело было поставлено так, что их никогда не бывает много.

– Вы же знаете, доктор Ричард терпеть не мог, чтобы кто-нибудь долго ждал приема. – Кристина, помощница и доверенное лицо Фелпса на протяжении многих лет, называла профессора только по имени. Олег догадывался, в чем тут дело. Кристина была филиппинка. Об исполнительности, внимательности, услужливости филиппинских женщин ходили легенды, да Олег и сам это знал, еще после первого, очень давнего визита в Манилу. Но филиппинцы не могут произносить букву Ф. Совсем не могут. И пытаться тут что-то исправить трудно, почти невозможно. Значит, нужно искать выход. И выход находится: «Доктор Ричард, босс Ричард». Чем плохо?

Между прочим, не такой уж экзотический это недостаток, как может показаться. Сколько в России людей, для которых произнести букву Р – целая проблема. Вот они и выбирают такие слова, где нет этой буквы. Все естественно.

– И вообще я не знаю, – сказала Кристина тихо, – как я дальше буду здесь работать.

У Олега с Кристиной возникли доверительные отношения еще тогда, когда он приводил к Фелпсу своего московского знакомца. Олег и сам не знал, как и почему это произошло – может быть, потому, что в разговоре Олег упомянул имя Хосе Рисаля, национального героя Филиппин, а потом и прочел две строки из его стихов, которые давно знал.

И Кристина это запомнила и оценила. Вряд ли она была любительницей поэзии, для нее наверняка тут другое было важно – что культуру ее народа знает и ценит человек, выросший в совсем другой культуре.

– Я это вам говорю, – продолжала между тем Кристина. – Знаете, как сейчас тяжело найти работу. Всегда тяжело, а сейчас – особенно.

Олег знал. Шел 2007 год, в стране рецессия, цифры безработицы угрожающе поднимались, и особого просвета видно не было.

– У меня к вам дело. – Олег решил сменить тему. – Я хочу побыть у вас тут некоторое время. Просьба – не обращайте на меня внимания. Время от времени я буду у вас что-то спрашивать, какие-то детали мне понадобятся. А какое-то время буду просто ходить по коридорам и смотреть – объясните сотрудникам, если к вам обратятся, что тревожиться не надо, ничего необычного не происходит. Договорились?

Кристина кивнула с готовностью.

– Тогда – первая просьба: пойдемте к вам в кабинет, и вы мне покажете, как и что вы делаете.

Работать с Кристиной оказалось легко и приятно. Она четко отвечала на вопросы, не говорила лишнего, обращала внимание на важные, с ее точки зрения, моменты.

Особенно интересной для Олега была та часть разговора, которая касалась документального оформления лечебного процесса. Олег, как и большинство людей, не имеющих к медицине профессионального отношения, о медицинских документах не особенно задумывался. Больному нужно, чтобы его вылечили. Помогает лечение – он доволен, не помогает – ругает медицину и докторов на чем свет стоит.

Но то, какое количество времени тратят врач и его помощники на записи в истории болезней, на введение файлов в компьютеры (тогда, в 2007-м, отчетность в медицине еще была во многом «бумажной»), на заполнение десятков различных форм, – об этом Олег просто не задумывался.

С другой стороны – что же тут необычного? Пациент пришел и ушел, а как следить за тем, какое лечение назначено, какие лекарства, процедуры, какие анализы? Что и как сделано по этим назначениям, что они дали или не дали – как это все запомнишь? Невозможно, конечно, хотя память хорошего врача сродни памяти актера, которая иногда кажется бездонной… Но у актера на сцене есть суфлер, а врач работает без страховки.

Но это – одна сторона дела.

А есть вторая – за врачом осуществляется надзор. То есть никто не лезет в его текущие дела и не отменяет или обсуждает назначенное им лечение – за исключением особых случаев, разумеется.

Но это все – пока дело идет гладко. Но вот ситуация, когда лечение не помогло больному. Он продолжает болеть или, боже упаси, помирает. Вот тут-то все бумажные и электронные документы уже чуть не в лупу рассматривают в поисках ошибки.

– Минимум четверть рабочего времени на это уходит, – поясняла Кристина. – А я еще вам не говорю о получении денег со страховок. Во-первых, существует, вы знаете, такая должность – биллер, это человек, который оформляет счета. Врач принял больного – все оказанные ему услуги должны быть положенным образом обработаны, закодированы и переданы в страховую компанию, которая уже будет производить оплату.

Если учесть, что у многих людей страховых компаний как минимум две, – уже понятна сложность задачи.

– Это сначала кажется, что все просто и логично. – Кристина села на своего конька. – Но вот посчитайте, сколько услуг оказывает одна наша клиника. Четыре врача – четыре профиля, у каждого – свой инструментарий, своя техника, свой аппарат. Кроме того, у нас работают специалист по ультразвуку, рентгенолог… Ну а остальные необходимые процедуры и анализы мы делаем на стороне – в специализированных лабораториях. И это – у нас! – Кристина перевела дыхание. – У нас маленькая клиника, доктор Ричард хотел именно такую. А представьте себе – попадаете вы в отделение экстренной помощи! Там десятки специалистов разного профиля, и каждый принимает участие в вашем лечении, и отовсюду приходят вам счета. Это огромная машина. Размеры этой машины даже мне самой трудно представить. Босс, кстати, очень эту систему не любил и ей не доверял. Вы смотрели его выступление две недели назад, на их семинаре? Нет? Хотите кассету? У меня, кажется, осталась запись.

Да, Олег, конечно, хотел посмотреть кассету. Он ведь никогда не видел Фелпса на трибуне. Что же касается счетов за лечение… Скажите о них любому американцу и посмотрите на выражение его лица. У каждого найдется чем поделиться… Олег до сих пор помнит, как один раз оказался в «эмердженси» – здешнем отделении «Скорой помощи». Считалось, что с сердечным приступом, но ребята оказались грамотные и быстро разобрались, что речь идет о неполадках в желчном пузыре. Приступ ликвидировали, Олега отправили ночевать домой, а потом пошли счета – от анестезиолога, от кардиолога, от гастроэнтеролога. И еще – из лабораторий: анализы, анализы, анализы. Да, Олег примерно представлял себе, как работает эта гигантская машина, и про себя не раз молился о том, чтобы с ней не сталкиваться.

Отложив кассету, принесенную Кристиной, на стол в ее кабинете, Олег отправился гулять по клинике. Проверил балкон – так и есть, большая часть его выходит в приемную, но есть еще одна, угловая дверь, ведущая внутрь. Из коридора на этом помещении надпись: «Процедурная». Заперто. Надо проверить, кто и когда здесь бывает. С боковой дверью все просто – там подсобка у здешних техников. И с крышей вроде проблем нет – все именно так и обстоит, как техник кабельного телевидения описывал.

Итак, я пациент и пришел на прием. Выйдем из здания. Вероятно, меня подвезли на паркинг – это сразу уровень второго этажа. Я зашел в клинику и поднимаюсь на третий этаж, скорее всего, в лифте. Прозрачная шахта, и лифт бесшумно скользит в ней, а за стеклянными стенами – чудесный горный склон и небо над ним. Удивительно, но даже орел парит в небе – вроде бы для полной живописности.

Итак, выход в коридор. Общая регистратура. Две девушки с наушниками и микрофонами – чтобы руки не были заняты. Стандартная улыбка.

– Вы к кому на прием?

Олег показал удостоверение. После вчерашнего у девушек вопросов нет. Напротив, ожидание – будет ли Олег спрашивать о чем-нибудь?.. Нет, не будет пока. Значит, записаться в стандартном листе пришедших. Сесть в кресло и ждать.

– Можно попросить у вас расписание работы врачей?

Пройтись по общему коридору, из которого, как маленькие бухты, углубляются в здание уютные приемные, а в них – кабинеты докторов. У Фелпса и приемная побольше, и кабинет. Но нет, Олег пока сюда не зайдет. Он еще раз воспользуется лифтом – спустится в нем на первый этаж, поднимется на третий. Поможет въехать в лифт старушке в инвалидном кресле – и снова на второй. А здесь ее уже ждут: «Почему вы спустились сами, миссис Сандерсен? Я же сказал девушкам, что я здесь и уже поднимаюсь за вами!» Интеллигентного вида плотный человек решительно вошел в лифт, взялся за ручки кресла и покатил старушку к выходу. Олегу показалось, что он посмотрел в его сторону не очень дружелюбно. С чего бы это? А с того, что человек на работе. А работы тут никто не хочет лишиться… Итак, покатил водитель старую леди. Грамотно покатил – заранее широко распахнул прозрачную дверь вестибюля, двинулся к ожидающему микроавтобусу. Оставил на минуту свою даму в кресле и откинул панель механического подъемника. Давно уже все машины, занимающиеся медицинской транспортировкой, оборудованы такими подъемниками. Недешевое удовольствие, но, если хочешь зарабатывать, – умей и тратить. А бизнес в медицинской транспортировке в Калифорнии огромный. Еще бы – пожилых людей становится все больше, у каждого из них – льготы…

Так, теперь выйти из лифта и проделать весь путь по лестнице пешком. Тут – другой коридор, Олег это уже видел вчера. И отсюда врачи могут входить в свои кабинеты, минуя общую приемную. В начале коридора – дверь коменданта здания. Олег взял у него ключи от кабинета Фелпса – от внутренней двери и от наружной.

– У кого, кроме вас, есть дубликаты ключей?

– Насколько я знаю, ни у кого. – Комендант был озадачен и еще, видимо, не до конца пришел в себя после случившегося. – То есть, конечно, у каждого доктора есть ключи от их помещений, но так, чтобы все, – нет, ни у кого.

– Значит, когда нужно что-то отремонтировать или, к примеру, попасть в помещение в неурочное время, – это по вашей части? Только к вам обращаться?

– Выходит, так. Хотя… – комендант почесал в затылке, – хотя у профессора тоже были свои ключи от всего. Я вот сейчас думаю – где он их держал? В сейфе у себя, что ли? Я это потому говорю, что он в смысле хранения сам-то себе не очень доверял. – И продолжал, отвечая на вопросительный взгляд Олега: – Нет, конечно, он все помнил отлично и не терял ничего – я не это имею в виду. Просто он все, что можно было отдать кому-нибудь на хранение, тут же и отдавал. Если бумаги – Кристине, если что-то по хозяйственной части – обычно мне… Я почему говорю, я же не придумываю. Он и свой комплект ключей мне хотел отдать. А я ему и говорю – какой, говорю, смысл держать два комплекта ключей у одного человека? Идея же вроде в том, чтобы они в разных руках находились? Он рассмеялся, и больше я этих ключей не видел.

…Теперь войти в кабинет Фелпса с задней стороны. Прикрыть дверь. Все это время, пока Олег беседовал с охранником, в коридоре никого. Идеальный путь прохода к шефу в этой немноголюдной клинике. Олег достал мобильный, набрал Сандру. Звонок приняли немедленно.

– Слушаю, шеф!

– Ты уже беседовала с Зоей?

– В процессе.

– Пожалуйста, не забудь узнать, есть ли у нее ключи от клиники. Или не так: они наверняка есть. Постарайся их получить. Пока все.

– Есть, сэр. – Сандра обожала время от времени демонстрировать официальную субординацию.

Итак, снова кабинет Фелпса. Вот он сидит за своим столом. Приходу нового человека не удивился. Вдвойне примечательно – значит, вошел знакомый. Человек, который появился со стороны внутренней двери – комнаты отдыха и коридора. И это хозяина кабинета совершенно не удивило – стало быть, происходило это не в первый и не во второй раз. Таких людей у любого руководителя не так много – во всяком случае, куда меньше, чем тех, которые без стука входят в основную дверь.

Кто же ты, человек, пришедший к профессору в разгар рабочего дня и потом таинственно исчезнувший? Мотив, мотив нужен, мотив…

Кстати, как это он сумел исчезнуть так бесследно? Да, клиника маленькая, но это все же клиника – пациенты, техники, врачи, медсестры… Что же он – вышел на паркинг и уехал? Кто-нибудь да заметил бы постороннего в машине.

И камеры слежения, хоть нынешний комендант их расположил бездарно, а Фелпс никогда этим не интересовался – уж он-то с его аналитическим умом в два счета расставил бы все как надо. Но что теперь говорить? Что было, то прошло, и камеры стоят бездарно, и все-таки въехать на паркинг незамеченным невозможно. Олег вчера просматривал с Кристиной записи – она, сверяясь с записью больных, пришедших на прием, уверенно назвала все автомобили, кроме «Лексуса»-внедорожника. Но и это прояснилось вчера же – у уролога был на приеме новый пациент. Ему позвонили, он подтвердил, что этот «Лексус» цвета мокрого асфальта – его авто.

Значит, тот, кто стрелял в Фелпса, пришел пешком. Олег неторопливо вышел из кабинета, тщательно запер дверь и снова без лифта спустился на паркинг – на ту его сторону, где он не был до этого. Паркинг занимал сравнительно небольшую – метров тридцать на десять – асфальтированную площадку на склоне горы. С одной стороны – Шеппард-Хауз, с другой – въезд на паркинг с улицы, а с двух других сторон вплотную подступают деревья. Лес не лес, но и не ухоженный сад, уж это точно. Олег прошел вдоль метровой высоты бордюра, которым кончался асфальт, и вскоре нашел, что искал, – в глубь деревьев вверх по склону уходила тропинка.

* * *

Рэдфорд позвонил в машину уже на обратном пути.

– Алек, как вы, дружище? Что-то проясняется? – И, выждав минуту: – Я понимаю, что не все просто. Я тут поручил помощнику порыться в своем архиве – он нашел приличное количество видео и публикаций, где фигурирует покойный Ричард. Там и выступления перед выборами, и интервью, и домашние какие-то записи, наверное. Что скажете, это может помочь?

– Все может помочь, Мэл.

– Тогда завтра это будет у вас. А вы, если что нужно, звоните мне на мобильный. Я вам дал свой личный номер?

– Тот, что сейчас у меня на экране?

– Он самый. Как вы понимаете, он не для всех.

– Понимаю. Спасибо большое.

– Знаете… – Рэдфорд вздохнул. – Не выходит у меня это убийство из головы. Вы – человек с большим опытом, вам не привыкать. Мы в политике – люди тоже не слишком жалостливые, прямо скажу. Сам не знаю, почему меня так зацепило… Но я знаю, что, когда мне наносят личное оскорбление, я этого не прощаю. А убийство Ричарда – это для меня именно личное. Простите, у меня вторая линия, не отключайтесь…

И через несколько секунд:

– Алек, поделюсь с вами – я даже жене об этом не рассказывал – скажет, совсем парень на старости лет тронулся… Одним словом, я сегодня видел сон. Как мы с Ричардом в горах, лезем по скальному склону. Подъем трудный, он впереди. Он был альпинист получше меня, зато в теннис я его постоянно «наказывал». Да… Он – впереди. И вдруг страховочный крюк срывается. То ли он его плохо забил, то ли камень треснул… И Ричард летит вниз. А я пытаюсь его удержать, но рывок такой сильный, что я чувствую – вот-вот сам сорвусь… И просыпаюсь. Что скажете?

– Даже не знаю, Мэл. Я редко вижу сны.

– Сны видят все, только большинство из них мы забываем. И я, и вы. Ладно, и это забуду. Просто хотелось с кем-то поделиться, а вы, я знаю, к Ричарду хорошо относились…

– Спасибо, это так.

– Завтра, значит, все пришлю. Берегите себя, Алек.

* * *

– Какие-то эти ребята… – Сандра долго искала нужное слово. – Какие-то они… мелковатые, что ли? – И, поскольку Олег выжидательно смотрел на нее, она продолжила мысль: – Это, может быть, и не по делу, сэр… По вашим рассказам, по той информации, которую собрал Ким, по разговорам – этот профессор покойный, Фелпс, – он был человек крупный. Значимый был человек – я правильно понимаю? А жена его – ну не знаю, не за этим я к ней ходила, но впечатление такое – когда идешь рыбачить и ожидаешь крупную рыбу, а на леске вытягиваешь пучок травы.

– Ты считаешь, она ни при чем? – Потемкин с симпатией относился ко всем своим помощникам, а к Сандре – в особенности. Острый глаз, быстрый ум, язык как бритва. И при том – осторожность и здравый смысл. Редкое сочетание. Для красивой женщины – особенно редкое…

– Она при том, что сделала его семейную жизнь невыносимой – это я точно могу сказать. То-о-чно, – протянула Сандра. – Но к убийству она непричастна. Она – не той категории человек. Она могла отравлять и наверняка отравляла мужу жизнь, дико ему завидовала вместо того, чтобы радоваться его успехам. Она считает, что именно и у кого лучше в жизни устроено – а мы с вами понимаем, что у соседей на газоне всегда трава зеленее… Словом, типичный несостоявшийся человек. По тому, что она рассказывает, как помогала Фелпсу писать докторскую диссертацию, – можно подумать, она была его соавтором по меньшей мере. А то и идейки свежие ему подкидывала… Тогда как реально это участие заключалось в том, что она от руки ему выполняла некоторые иллюстрации – Фелпс почему-то доверял это ей.

– Как это – «почему-то»? – усмехнулся Олег. – Из твоих же собственных слов следует, что Зоя эта страдает от ощущения собственной незначительности. А Фелпс был человек умный. Вот и старался как-то сгладить ситуацию…

– Ключи у нее, – продолжала Сандра, – монолог, который я выслушала по поводу забывчивости и неорганизованности профессора, я опускаю. Зоя уверяла, что никому и никогда этих ключей не давала. Однако если учесть, что лежали они в гостиной, прямо на полке, на видном месте – потенциальный злоумышленник мог их взять без труда.

– Ты их оставила ей?

– Вы что, меня собираетесь уже увольнять? – Сандра кокетливо подняла глаза. – Нет, конечно. Вот они. В лабораторию?

Ключи уже в прозрачном кульке, Сандра была профессионалом высокого класса и понимала Олега с полуслова, а иногда – и без слов.

– Меня интересует главным образом недавнее дублирование – делали с этих ключей копии или нет. Попроси обратить особое внимание вот на эти три. – Олег указал на ключи от кабинета Фелпса, один – от главной двери, два – от запасного выхода. – Какие еще впечатления?

– Она скорее довольна жизнью… Пока. Разумеется, не демонстрирует это, но и не скрывает особенно. – Сандра вдруг стала серьезной. – Не понимает, еще не понимает, что этот ее актер никакой радости ей не принесет. Он настолько замкнут на себе, что все остальное для него – только декорации, и она в том числе.

– Она что-нибудь говорила об их отношениях?

– Неопределенно. По моим впечатлениям, она в него влюблена – насколько женщины этого типа вообще могут быть влюбленными. Она готова его содержать, тратить на него деньги, делать подарки, ничего не ожидая в ответ. А Грэг принимает это все как должное. Десять лет разницы… – Сандра вдруг вскинулась. – Да ерунда – эти десять лет разницы, когда люди нормальные.

Олег побарабанил пальцами по столу.

– Значит, Грэга ты тоже в расчет не берешь?

– Некого брать в расчет, шеф. Третьестепенный актеришка на содержании у богатой тети.

– Консультант Амальдено, – спросил Олег совершенно серьезно, – вы ведь не собираетесь закрывать наш отдел? Откуда такая категоричность? Каждую неделю практически у нас новое дело, и каждую неделю мы убеждаемся, что в самой слабости может скрываться преступная сила, в самой тишине – угроза. Я с вами согласен – этот Грэг, видимо, плохой актер и человек не из лучших, только вот способен он на убийство или нет? Уточню: способен ли убить сам и способен ли подготовить убийство – хотя бы самым примитивным способом?

– Нет, сэр, точно – нет. – Сандра говорила грустно. – Простите, если я позволяю себе ненужные отклонения, то это только потому, что преступных намерений я в этих людях не вижу. Преступное разгильдяйство – да, пожалуйста. Они могут способствовать убийству, сами того не зная, но быть его инициаторами – на любом уровне и в любой форме – вряд ли могут. Нет, сэр, не могут, – твердо добавила Сандра после паузы.

– А третий? Этот бизнесмен…

– Сатырос… – тут же подхватила Сандра. – Самый хищный из трех. У него авторемонтная мастерская средней руки в Бурбанке. Не самая маленькая – пять подъемников. Есть там у него какой-то партнер – то ли из Молдовы, то ли из Украины – простите, я их не очень различаю. Этот Майкл Сатырос был самым вежливым и радушным из трех, и вообще как личность произвел самое самостоятельное впечатление. Он хитрый, хищный и себе на уме – впрочем, чего еще ждать от эмигранта в первом поколении, который прошел все то, что им положено пройти, – и уцелел. От людей этой породы можно ждать чего угодно – хотя бы потому, что, попав к нам и обнаружив, что тут существует свобода не только в том, чтобы ругать президента, но и свобода делать бизнес и еще свобода обманывать государство и потребителей… – Сандра перевела дыхание. – Самое главное – знать, как именно обманывать, чтобы за это не поплатиться. Узнав это, некоторые люди начинают этим заниматься.

– Постой, постой… – Олег и вправду был озадачен. – Портрет этой категории яркий, но к нам-то это какое имеет отношение?

– Почти уверена, что никакого. – Сандра вздохнула. – Потому что я не вижу никаких связей между Сатыросом и Фелпсом. То, что они раз в три месяца виделись, когда Зоя была с Фелпсом, а ее подружка Элен – со своим Майклом, – это еще не связь.

По словам Майкла, он к покойному профессору относился почтительно. Я ему верю. Знаете, есть люди малограмотные, которые ненавидят тех, кто знает больше них, – получается, они весь мир ненавидят… Утрирую, конечно. А есть люди, которые по тем или иным причинам не получили нужного образования, знают меньше, чем сами хотели бы, но это заставляет их к тем, кто знает больше – таким, как Фелпс, к примеру, – относиться с уважением. Это уважение люди типа Сатыроса не считают нужным даже скрывать. Они в этом куда мудрее и сильнее тех, первых… И знают это. Вот Сатырос наш – бизнесмен именно такой породы. Думаю, что он искренне уважал Фелпса, относился к нему как младший к старшему. Хотя и склонен слегка иронизировать над ним.

– Элен?

– Эта – покрупнее Зои. Стремится, и не без успеха, над ней шефствовать… Такая, знаете ли, дамская дружба-соперничество. Сама она – хороший бухгалтер. По-моему, даже сдала экзамен на бухгалтера высшей квалификации – так она говорит. Я еще не проверяла – с людьми этого типа каждое слово надо проверять, но думаю, что в данном случае она не врет. Раньше работала в крупной компании, примерно год назад ушла. Но не просто ушла – предварительно подготовила себе клиентуру для частной практики. Так что теперь работает дома, на отсутствие клиентов, кажется, не жалуется. То есть материально хорошо обеспечена, имеет домик в горах – опять-таки, я пока не проверяла, но, судя по ней, думаю, что дом для среднего класса вполне приличный. С Сатыросом они уже года три – и это тоже показатель. Насколько я вижу из того, что Ким мне передал, у него, после очень короткого первого брака, всегда были любовницы, но он никогда и не думал жениться. И любовницам особенно задерживаться в этой должности не давал – то есть избегал образования более тесных отношений, более сильных привязанностей… А вот Элен у него задержалась – что само по себе для него необычно.

Характер у нее сильный. И она – себе на уме. Вот если бы она была женой Фелпса, я бы так определенно об отсутствии угрозы с этой стороны не говорила.

– Но Зоя ведь под ее сильным влиянием, разве не так?

– Так. Но я говорила об Элен только в смысле потенциальной угрозы. А мотивов ее возможной агрессии против Фелпса у нас нет никаких.

* * *

– А теперь, уважаемые дамы и господа, я счастлив, что могу внести некоторое разнообразие в плавное течение нашего вечера. – Председательствующий в смокинге обвел глазами зал. Камера прошла по круглым столикам, за которыми сидели дамы в вечерних туалетах и драгоценностях и черные как жуки мужчины.

В массивных серебряных канделябрах горели витые свечи.

– Слово имеет наш почетный гость, человек, таланты и обаяние которого наша ассоциация по достоинству ценит уже много лет, а наши избиратели уважают его за то, что благодаря его мудрому представительству их голос слышен в верхних эшелонах власти нашей великой страны. Сейчас он выйдет на трибуну, чтобы представить вам нашего следующего оратора. Слово – конгрессмену, достопочтенному Мэлвину Рэдфорду.

«Даже так…» – Олег покачал головой. Теперь он понял, чье лицо ему казалось в зале таким знакомым. В смокинге и в бабочке Рэдфорд выглядел иначе, чем у него в кабинете… Ну да ладно. Значит, настолько они близки, что именно Рэдфорд представляет Фелпса. Хорошо.

– Уважаемый председатель! Члены президиума ассоциации! Дамы и господа! – Рэдфорд, взошедший на трибуну с широкой улыбкой, сейчас говорил подчеркнуто серьезно и сосредоточенно.

– Все мы озабочены судьбами нашего непростого сегодняшнего мира. Все мы в меру сил работаем над тем, чтобы сделать этот мир лучше. Мы обязаны делать это потому, что на нас лежит ответственность за жизнь и судьбу следующих поколений нашей великой страны…

Дамы и господа! Сейчас перед вами выступит человек, который никогда и никого не оставляет равнодушным. Хотя неравнодушие это может быть очень разным. Меня, скажем, добрая часть того, что он говорит обычно, повергает в ужас… – Человек на трибуне под одобрительные смешки зала поднял руки, как бы сдаваясь на милость победителя. – Тем не менее – мы все ценим неординарность. Мы все чтим благородство помыслов. Мы все приветствуем стремление сделать наш мир лучше.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

In dubio pro reo – (лат.) сомнения – в пользу обвиняемого.

2

Имеется в виду рассказ «На Малхоланде темно» с тем же главным героем.