книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Валерий Перевозчиков

Владимир Высоцкий. Только самые близкие

Живой голос, сорванный отчаяньем. Вступление

Чтобы понять текст, надо знать биографию автора.

Сент-Беф

Начнем с мысли Михаила Михайловича Бахтина о том, что «позади у героя (у поэта) – смерть, впереди – жизнь (т. е. вечность)».

Высоцкий понимал значение и значимость того, что он делает. «Я тоже кошусь на эти самые века…» – знаменитый ответ Высоцкого Эрдману. Высоцкому есть что предъявить вечности, – так что насчет него можно справиться у великих.

«Считается, что в каждом поколении есть по крайней мере четыре праведника, на которых незримо держится мир и которые служат его оправданием перед ликом Господа…» (Борхес). И живой Высоцкий в их русском числе…

«И лучше всего послужит поэт своему времени, когда даст ему через себя сказать, сказаться» (Цветаева). Владимир Высоцкий о своем непростом времени: «Но влекут меня сонной державою, что раскисла, опухла от сна…»; «…И вся история страны – история болезни!».

Но как сказаться? Через язык, через речь, через текст. «Язык – это факт не научный, а художественный. Его изобрели воины и охотники, и он гораздо древнее науки». (Честертон) Вспомним мысль Бродского, что от человека остается только часть, – это часть речи.

Высоцкий жил и творил во времена, которые «нуждались» в живом голосе, сорванном отчаяньем, – он реабилитировал крик в русской поэзии. Это был выброс особой энергии, которая проникала в мысли и чувства людей, попадала им «не в уши, а в души».

Михаил Пришвин, размышляя о трагической судьбе Пушкина, написал в дневнике: «Стало быть, искусство во вред себе?!»

«Искусство и там, где идет речь об отдельном человеке, означает повышенную жизнь. Она счастливит глубже, но и пожирает быстрее» (Томас Манн). Очень точные слова, они в полной мере относятся к Высоцкому.

Высоцкий и после смерти продолжает вмешиваться в жизнь «потом живых», становится для них личным чрезвычайным происшествием.

А тогда, в семидесятых-восьмидесятых годах прошлого века, в эпоху безвременья и общественной немоты, – теперь (!) даже трудно представить, как это было нелегко…

Я это понял, когда с радостью и благодарностью встречался и разговаривал с людьми, которые имели хоть какое- то отношение к жизни и творчеству Владимира Семеновича Высоцкого. А ведь они уходят, прошло уже 30 лет со дня его смерти. И теперь каждая живая деталь, каждое подлинное слово Высоцкого становятся бесценными.

Вениамин Смехов: «В Магнитогорске после моего выступления подходит один человек:

– Вы мало сказали о Высоцком – человеке…

– Он – поэт, и этим интересен…

– Но в Библии об Иисусе Христе сказано все. А Высоцкий для нас – как Бог, и нам интересно все».

Добавим сюда известную пословицу: «То, что знает Бог, должны знать люди».

Воспоминания. Повторим, что каждый, кто знал Высоцкого, имеет право на голос. А время идет и люди уходят. С их смертью уходит навсегда та часть живого В.В., которой они были свидетелями, о которой знали только они.

И, конечно, воспоминания – это не место сводить счеты или выяснять отношения. А вот анализировать, спорить, не соглашаться – это право потомков. И еще одно: ведь жизнь всегда всерьез, и за слова, сказанные за другого, придуманные за Высоцкого, тоже придется отвечать.

А как верить длинным монологам Высоцкого, которые воспроизводятся спустя пятнадцать-двадцать лет после его смерти. И ведь этим грешат многие «вспоминатели». А.А. Ахматова предлагала за введение прямой речи в воспоминания подвергать человека уголовному наказанию.

Вере или неверию Владимира Высоцкого посвящено много статей… Читаем у Даля: «Умение – половина спасения. Искусство – половина святости». В принципе, Высоцкий сам высказался на эту тему в своих последних стихах и песнях… «Купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал!», «Покарает Тот, кому служу…». Добавим еще известное: «Великий поэт не может не быть великим богословом». А кроме того, настоящий поэт – почти всегда пророк.

Болезнь нашего времени – невостребованность вечных истин, тех самых жизнестроительных истин, по которым и «делали жизнь». И Высоцкий – может быть, только и именно Высоцкий – заполняет эту нишу. Высоцкий – самый издаваемый и самый цитируемый поэт конца двадцатого – начала двадцать первого века. А может быть, еще важнее – Высоцкого продолжают слушать и петь. А чтобы точнее и полнее понять стихи и песни Высоцкого, надо знать, как он жил… Попытаться понять живого Высоцкого.

Что касается родителей Высоцкого, воспоминания которых публикуются в этой книге, то не будем забывать, что самое большое человеческое горе – смерть детей. Они были людьми своего времени – постараемся их понять… А я хочу попросить у них – у их памяти – прощенья за те огорче- нья, которые вольно или невольно им причинил.

В. Перевозчиков

Пятигорск, июль 2010 года

Штрихи к биографии

Нина Максимовна Высоцкая

О друзьях и соседях, о времени и о своей семье

На Малую Грузинскую к Нине Максимовне Высоцкой я попал по рекомендации Вадима Ивановича Туманова. Помню, что у нее уже была кассета с записью интервью на пятигорском телевидении, которую мы тогда же и прослушали. Правда, не до конца. Почему-то барахлила аппаратура.

Встречи эти происходили, начиная с конца 1987 года, а последняя встреча была в начале 1990 года. В это время шла работа над моей первой книгой «Живая Жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого», в которой предполагалась публикация воспоминаний Нины Максимовны. А время тогда было бурное, сложное и очень интересное.

Это было время первых больших публикаций стихов Высоцкого, время первых статей о нем. Выходили первые книги – сборники стихов, песен и воспоминаний о В.В.

Кроме того, в это время начались публикации отрывков из книги Марины Влади «Владимир, или Прерванный полет». А потом вышла и сама книга. Параллельно развивалась «дачная история», шли споры о надгробном памятнике Высоцкому на Ваганьковском кладбище.

Естественно, все разговоры с Ниной Максимовной я записывал (даже разговоры из телефонных автоматов)… Записывал сначала в толстую тетрадь, а потом и на диктофон. Что касается встреч на Малой Грузинской, то однажды я даже пил чай на кухне, и Нина Максимовна показывала мне коробки из-под различных сортов чая… Потом я узнал секрет знаменитого чая Высоцкого: «он по ложечке насыпал из разных коробок».

В текстах, которые публикуются в этой книге, попытка сохранить то время, когда так сложно и противоречиво начиналось изучение биографии Владимира Семеновича Высоцкого.


Высоцкая Нина Максимовна – мама Владимира Семеновича Высоцкого


– О друзьях?.. Валера, понимаете, это вопрос щепетильный. Друзья в разные годы менялись…

Ваня Бортник – может быть, я что-то не знаю, но в последний год Ваня появлялся очень редко. Мне рассказывали, что Володя подарил Ване пластинку, чтобы директор санатория устроил его на отдых. А Ваня эту пластинку продал. Ваня ведь человек пьющий, и все может быть… Но я этому не верю. Я спрашивала у Вадима Ивановича Туманова, он тоже этому не верит. Я просто видела, что в последний год Ваня редко бывал на Малой Грузинской.

Вот обвинили Костю Мустафиди… Как будто много лет тому назад Костя продавал Володины кассеты. На Матвеевской он много записывал Володю. Может быть, Костя кому- нибудь и переписывал за деньги, – а почему нет? Если его просили записать, может быть, он и брал за это какие-то деньги.

Я знаю только, что он приходил к Володе, что были разговоры о его диссертации, что эта диссертация хранится здесь, на Малой Грузинской… Значит, Володя ценил Костю.

Толя Утевский – это было еще на Большом Каретном. Я помню его, такой красивый парень, у меня даже его фотография есть.

Ветка Бобров – сын известного артиста эстрады. А это было время, когда молодые ребята были стилягами. Так вот, Бобров – он был стиляга. Наш сыночек тоже – носил брюки узкие, пиджачок «букле». И была какая-то статья про стиляг, где фамилия Боброва была упомянута. Какой- то случай в ресторане. А мы с Семеном страшно волновались, как бы это дело не коснулось Володи.

А когда Володя стал студентом, к нам на Мещанскую стали приходить Валя Буров, Валя Никулин, Жора Епифанцев… Жора помогал нам переехать в новый дом. Он говорил: «Ну вот мы и переехали!» – и пришел к нам со своим добром.

– Епифанцев мне рассказывал, что когда он оставался ночевать, то Вы стелили ему и Высоцкому на полу, чтобы было равенство.

– Нет, не было этого. Еще Семен Владимирович купил громадную кровать. И она переехала сначала в новую квартиру, потом в Черемушки… Эта кровать стояла в спальне, и Володя с Жорой Епифанцевым спали на этой кровати, потому что на полу места не оставалось.

Жора… Здоровый и нахальный, мог открыть холодильник: «А у вас мясо есть?!». Вел себя как дома. Здоровый мужик и бесцеремонный. Это у него на полу спал Володя! И Жора об этом рассказывает в своих выступлениях… Как будто Володя спал у него на кухне – под столом! Я ему позвонила: «Жора, как тебе не совестно! Как можно говорить такие вещи на публике! Это в высшей степени неэтично. Почему ты Володю в таком свете выставляешь?!» А он говорит: «Ну а я что?! Нина Максимовна, и я часто на полу спал. Может, я выпил перед выступлением.» Вот он такой.

Конечно, это молодая романтика – тогда могли спать где угодно, даже на полу. Но все-таки. Конечно, его жена Лиличка (балерина Лилия Ушакова. – В.П.) была интеллигентная женщина. И даже если Володя спал на полу, то это было вполне прилично. Кстати, Володя и познакомил Жору и Лиличку, а потом они поженились. Она стала обставлять квартиру, а Жора разрисовал ей кухонный стол, под которым якобы спал Володя. А потом он как ударил кулаком по этому столу: «Вот не было у нас никаких мебелей, и мы друг друга любили.» Как ударил по полированному столу – этот стол треснул! Жора – горячий человек. Да, была такая троица: Роман Вильдан, Жора Епифанцев и Володя Высоцкий – они дружили тогда. Выпивали, конечно. У них в студии были занятия по светским манерам, ну, например, как держать себя за столом. Так они в чашки вместо чая иногда наливали вино. И преподавательница рассказывала: «Я ничего не понимаю, к концу занятия они все такие веселые.»

– Манеры у них преподавала княгиня Волконская.

– Да, она очень удивлялась, почему они такие веселые.

А этот случай с морковкой, о котором Гарик Кохановский рассказывал, я тоже хорошо помню… Володя мне говорит: «Мамочка, мне нужно плесень на хлебе вырастить». А у меня на столе на блюдечке лежала морковка, я ее машинально прикрыла банкой и забыла. И на ней образовалась плесень – очень красивая плесень. И я Володе говорю: почему обязательно на хлебе? Вон у меня на морковке плесень есть.

Он так захохотал и говорит: «Ну хорошо. Я ее завтра возьму». И назавтра он принес эту морковку в школу. Класс хохотал! Потому что учительницу Елену Сергеевну прозвали «морковкой», и она это знала. А преподавала она ботанику, и когда все это увидела, то сказала: «Высоцкий, какое вы ужасное существо!». Потому что она, конечно, знала, какое у нее прозвище. А Володя сострил: «Я был веществом, а стал существом». И опять в классе все захохотали. Ну все мы в детстве шкодили…

– Мне рассказывали, что Высоцкий точно копировал вашу соседку Гисю Моисеевну. Расскажите, пожалуйста, о ней.

– Гися Моисеевна – мать Миши Яковлева, была очень интересная женщина. Например, она говорит:

– Вовочка, тебе звонил Сережа.

– Какой Сережа? Может быть, Гриша?

– Очень может быть, что Гриша!

Понимаете, она не очень запоминала все эти имена, а Володя потом повторял: «Это очень может быть».

У Гиси Моисеевны была старенькая уже мать – такая аккуратная старушка. И вот она входит к нам в комнату и говорит: «Здравствуйте, вы меня не узнаете? Я – Гофман, Гисина Мама. А где Гисин шкаф? А где Гисина тумбочка?». Володя моментально это схватывал и повторял: «Здравствуйте, вы меня не узнаете?». И говорил это не с насмешкой, а по-доброму.

– А отношения у вас с Гисей Моисеевной были хорошие?

– Естественно! Гися Моисеевна, Софья Арменаковна, вот с ними были идеальные отношения. Вообще у нас у всех в доме на Первой Мещанской были очень хорошие отношения. Тетя Соня – Софья Арменаковна – знает Володю с самого рождения. Ее сын Миша – на двенадцать лет старше Володи. Володя с Мишей подружился уже в последнее время, когда повзрослел, стал студентом… К Мише приходили друзья, Володя с ними общался. Но Яковлевы были ближе всех.

Володя родился в январе – а дом у нас старый, да и плохо топили, – и у Гиси Моисеевны в комнате было теплее, чем в нашей, да у них еще керосинка горела… Так я с грудным Володей у них несколько раз ночевала. Это же за стенкой, мы же рядом жили. Да, у нас между комнатами когда- то были двухстворчатые двери. Это был один богатый двухкомнатный номер. Потом эти двери забили и заложили. Но когда семья Гиси Моисеевны переехала к нам, мы эти двери вообще открыли и общались, как будто одна семья. И обедали вместе, и чай вместе пили… На Новый год ставили одну елку, обедали вместе. А вообще Володя был самым маленьким в нашем коридоре – все с ним играли, его угощали, все его любили.

Гися просто обожала Володю. У нее был такой большой пуховый шарф, она Володю положит на кровать, прикроет этим шарфом, и он у нее спит. Когда он подрастал, все время бывал у Яковлевых. Однажды он Якову Михайловичу ка-а-ак даст! «Давона спать! Пора на работу!» – это мне потом рассказал Яков Михайлович. Все они Володю очень любили.

Софья Арменаковна Терминосян, вот они жили немного получше. И когда мы вернулись из Бузулука, все время – до конца войны – тетя Соня Володю подкармливала. Выйдет на балкон: «Ниночка! Идите к нам, я булочек напекла!».

Сейчас это трудно себе представить. Вот сейчас я бываю у Софьи Арменаковны, и мы говорим, что так уже никто не живет. Такое было время, и таких отношений между людьми уже нет.

Володя был такой хорошенький, кудрявенький – самый маленький в коридоре. Все его любили, девчонки его таскали – и кто булочку, кто конфету. Тогда ведь все вместе на кухне обеды готовили и друг друга угощали, хотя жили очень небогато.

Наша семья. Комната, в которой мы жили, все-таки была обставлена, у нас была старинная мебель, красивые обои. А ведь у других ничего такого не было. Стол, стулья с круглыми спинками, кровати, деревянный диван – вот и вся обстановка. Больше ничего! Все жили очень скромно. Вот семья одной моей подруги: в одной комнате жили тетя, мама и две девочки. Стояли четыре кровати, стол, комод – и больше ничего. А у нас даже скатерти были и красивые шторы, а не занавески, как у всех…

– Расскажите о вашей семье…

– Сестра Раечка, она рано умерла… В 1931 году, зимой. Ей был всего 21 год. А потом умерла моя мама. Брат Сергей… Очень красивый был мужчина: громадного роста, смуглый, черноглазый – все женщины обращали на него внимание. Учился в Севастополе в летном училище. Я до сих пор помню адрес: Севастополь, Кача, Первая летная школа, ученику летчика Сергею Серегину…

Начинал он работать в Оренбурге, летчиком-инструктором. Оттуда его вызвали в Москву, в штаб Военно-воздушных сил, здесь он тоже работал летчиком-инструктором. Тогда же были эти «звездные» дальние перелеты, он в них участвовал и был за это награжден. Во главе штаба стоял тогда Алкснис. Потом Сергей уехал из Москвы в другой город, где он уже командовал эскадрильей. У него было «три шпалы», то есть он был в звании майора. И вот там его арестовали, арестовали безвинно. Произошел такой случай. Шли учения, и одна бомба не взорвалась. Случайно ее нашли дети, произошел взрыв, и трое детей погибли. И вот в его личном деле сказано, что в этом виноват командир эскадрильи! Но откуда он мог знать, что бомба не взорвется, что дети пойдут по этому полю и найдут ее.

Началось следствие. Сергей был под следствием два года, один год в заключении где-то на Севере, на каких-то озерах. Приговорила его «тройка» – то есть судили без суда и следствия.


Десятилетний Володя Высоцкий со своим отцом Семеном Владимировичем и мачехой Евгенией Степановной


Потом Сережа вернулся, стал восстанавливаться. Все это тянулось, надо было добиться пересмотра дела и так далее. Один его друг помог Сергею устроиться на авиационный завод. Там он работал нормировщиком, еще кем-то. Он же был очень способный. И вдруг начальство вспомнило, что у них работает летчик, и ему дали летать, но уже на грузовых самолетах. А в письмах он мне писал: «Я уверен, что буду летать на боевых самолетах». Там, в Ульяновске, он и умер – в 1952 году…

– Значит, Высоцкий его знал?

– Конечно, Володя его знал, и уже потом Володя мне однажды говорит: «Мам, расскажи про дядю Сережу…» – «Ну что я тебе расскажу?.. Зачем это?» – «А-а, боишься, у меня же жена иностранка». – «Ничего я не боюсь, это она этого боится».

Ну а в те времена, конечно, Володя был мальчиком. Но я помню, что он очень переживал, когда Сергей умер… Сережа в последние годы жил в Ульяновске и приезжал к нам в Москву. Последний раз он приехал, – уже такой худой был – обошел всех своих родных и знакомых, как будто что-то предчувствовал. В Москве он был в сентябре, в декабре заболел, а в марте умер. Ведь на севере, в лагере, он такое пережил. Хвою ел, ягоды собирал, болел, в больнице лежал. Говорил там: «Сестрички, не дадите мне таблетку, чтобы вылечиться от тюрьмы?..» Сергей был такого веселого нрава. Но ведь там был – ужас! Сережа старался никогда об этом не вспоминать. Он безумно страдал от того, что все это было так несправедливо. Ни за что сломали человека! А вот теперь Генеральный штаб прислал мне бумагу, в которой говорится, что Сергей полностью реабилитирован.

Когда он вернулся, ему в Москве нельзя было жить. И он прятался у меня, смотрел из-за занавесок, не идет ли милиция. Все было очень строго, милиция все проверяла. Ну, а потом он устроился на работу на этот авиазавод. Просился на фронт, но ему отказали. Сказали, что можете сопровождать эшелоны, а он хотел воевать, и воевать летчиком.

Он мне рассказывал про пересыльную тюрьму. Туда сгоняли тысячи людей, и они стояли вот так – впритирку. То есть люди не могли ни сесть, ни даже упасть. И вот они – несчастные и голодные – иногда умирали стоя. А когда кого- нибудь вызывали, была жуткая давка, и в этой давке тоже погибали люди! И в этой толпе они, изможденные, придумали такой полуприсед, чтобы хоть немножко отдохнуть.

И вот представьте себе, потом начальник этой Лукьяновской тюрьмы был директором завода, на котором я работала в эвакуации. И там он издевался над рабочими.

Так что, видите, сколько я пережила за брата… Да и за сестер…

– И за племянника Николая?

– И за племянника тоже. Ведь Николай остался один: отца нет, мать умерла. И вместо того, чтобы его отправить в детский дом, он попал в детский приемник. А это совсем другое дело, там они, мальчишки лет 14–15, работали на угольной шахте. И уже там Николай начал кашлять… Потом Николай мне говорил: «Я чувствую, что начал кашлять…» И тогда мальчишки решили оттуда бежать. И по дороге они, голодные, что-то стащили, чтобы поесть. Их поймали, и так он попал в лагеря, работал где-то на золотых приисках в Сибири. И сколько я за него хлопотала!

А когда Николай вернулся в Москву, – вы бы знали, какой он был худой. Просто скелет. А вернулся он по амнистии, да еще дорогой его ударили ножом в живот, и рана загноилась… Но он сказал себе: я всеми правдами и неправдами должен вернуться в Москву. И главное было для него сохранить справку об освобождении. И вот он приехал в Москву: квартиры нет, прописки нет – что делать?.. А ведь он приехал в таком страшном виде: казалось, что у него есть только кости, а мышц вообще нет. Как из Освенцима!

А у него в Москве была еще одна тетка, я пошла к ней и говорю:

– Надо как-то устраивать парня.

– Вот и устраивайте сами своего парня.

В общем, она так агрессивно меня встретила. Но ведь тогда все всего боялись. Коля живет у нас. Конечно, надо хлопотать, ведь он нигде не прописан. А где хлопотать? С чего начинать? А тут еще Коля заболел – у него активный процесс в легких. Ходить он не может, лежит. Что делать? Куда бросаться? И я начинаю хлопотать, звоню в больницу. Говорю: приезжайте, иначе человек может умереть. Лежит, а на нем все мокрое, как будто он из ванны вылез! Это все было еще на Первой Мещанской, еще в старой квартире – 1951-й или 1952 год. Ну и что делать? Я же работала… Приезжает врач, дает направление на рентген. И вот там, после рентгена, из кабинета выскакивает медсестра… Вот с такими глазами! «Кто здесь с ним?! Кто здесь Дартушина?!»

Я говорю:

– А что с ним?

– А вы кто?

– Я – тетка.

– У него ужасное затемнение в легких!

Ну, что делать – надо класть его в больницу, а как? Коля же нигде не прописан, у него даже паспорта нет. Я начинаю хлопотать, иду в райисполком. Все там рассказала, а мне говорят: «Мы понимаем ваше положение, но ведь он живет не на нашей территории. Советуем вам пойти в свой исполком». А тогда ведь все было проще: я сразу попадаю в приемную председателя нашего исполкома, а он уже собирается уходить. Я к нему:

– Вы уже уходите?

– Да, ухожу. А вы ко мне?

– Да, к вам.

– Ну, пожалуйста.

Представляете? Возвращается в кабинет, предлагает мне стул. И я говорю:

– У меня вот такая ситуация, в квартире такой больной человек.

И он меня направляет в другой кабинет: «Идите к товарищу Шепелю и расскажите, что у вас такая проблема… Все подробно ему расскажите».

Я пошла, а это оказалась женщина. Все подробно ей рассказала. И на следующий день с работы ей звоню. Она отвечает: «Я ничего не забыла, все идет своим чередом». Прихожу вечером домой, оказывается, что она сама побывала у нас и посмотрела Колю. А соседи все ей рассказали. Ведь все они – и Гися Моисеевна, и Людмила Яковлевна – помогали, ходили к нам, кормили Колю. И эта Шепель мне говорит, что надо пойти туда-то, взять такие и такие документы.

Ой-ой-ой! Сколько я тогда выходила!.. У меня была целая записная книжка: куда и когда надо идти, с кем говорить… А у меня же работа, правда, меня отпускали иногда… И однажды я прихожу домой, а Коли нет. Наконец его забрали в больницу. Я сразу туда, а сестра говорит: «Вот и мамочка твоя пришла…». А когда она его раздевала, то говорила: «Милый мой, откуда же ты такой явился?». А Коля говорит: «Откуда-откуда? Оттуда, где и Макар телят не гонял…»

В общем, у него туберкулез, и он лежит в больнице в Сокольниках полгода. Я езжу к нему почти каждый день, падаю с ног, но что же делать. Потом меня вызывает главврач и говорит: «Мы не можем его больше держать, курс лечения закончен. Но просто так выписать мы его не можем – он же без паспорта».

Я опять в наш исполком: ну дайте, наконец, паспорт человеку. И наконец мне дают паспорт. В больницу Коля лег летом, а вышел зимой. И вот всем домом мы собирали ему одежду. Кто-то дал пальто, кто-то – шапку, зимние ботинки. Вот такая история.

– А Высоцкий общался с Николаем?

– Володя с ним, конечно, общался, но не так много. Он даже говорил Николаю: «Коля, ты на меня не обижайся, я же учусь, я же – студент».

А вообще, вы знаете, Валера, это очень тяжелая тема, и я стараюсь ее не касаться.

О Марине, о даче и о наследстве

Что касается Марины. Марина прилетает 23 января. И я вас уверяю, Валерий, все с ней будут общаться. Я Вадиму Ивановичу (Туманову. – В.П.) сказала: «Вы должны высказать Марине свое мнение. И очень резко ей сказать, что вы думаете о ее книге».

А вы знаете, что Марина подала в суд на газету «Советская Россия»? Подала за неточный перевод. А женщина, которая переводила этот отрывок, – очень образованный человек. Она говорит, что во французском языке нет такого слова «алкоголик». А там речь идет вот о чем. Марина пишет, что вот она приехала в Москву, познакомилась с молодым человеком, а ей говорят: «Это сейчас он не пьет. А вообще он – алкоголик. И потом он тебе покажет…» А если бы Марина хорошо владела русским языком, то она могла бы написать так… Что он часто себя не сдерживает, ну, наконец, выпивает. Но не алкоголик же! И вообще она не должна была об этом говорить.

Потом она путает многие факты… Возьмем этот трагический случай у Абдуловых. Во-первых, было желудочное кровотечение, а не «пошла кровь из горла». И это было не в тот момент, когда якобы Володю не пустили в автобус, он расстроился, вышел из себя, и поэтому все произошло. И произошло это потому, что он жил в постоянном напряжении.

Потом, она пишет о каких-то тяжбах, о судах. Да, это было, но это мы ходили, волновались, терзались. А Володе звонили по телефону и вызывали в суд. А он сказал: «Оставьте меня в покое! Я никуда не пойду! Не звоните мне больше и не мешайте мне работать». Повторяю, он все время был в напряжении.

– Эта история с группой администраторов Кондакова?

– Наверное. Ведь Володя многое не рассказывал. Я только слышала его разговоры по телефону и видела эти повестки в суд, которые я запихнула подальше, чтобы они не попадались Володе на глаза.

Да, а в главе, где говорится о Семене Владимировиче, она якобы пишет Володе: «Милый мой, ты не знаешь, в какой стране ты живешь.» И это пишет француженка, это у них все продается и все покупается, а не у нас.

А еще она недавно снялась в антисоветском фильме. Во втором подъезде нашего дома живет женщина – переводчица из Министерства культуры. И она мне сказала: «Когда мы недавно были в Париже, мы просто ушли с этого фильма. Отвратительно! Невозможно было смотреть!» Но Марина же вывернулась, она сказала: у вас же перестройка, у вас все будет по-другому. И почему не снять такой фильм?..


С Мариной Влади в аэропорту Шереметьево. 1969 год


А вообще Марина – женщина умная, очень практичная, очень деловая. У нее же большие связи. Я знаю даже, что она знакома с самим Горбачевым и даже подарила ему свою книгу.


– Наверное, она знакома с женой Горбачева… Марина встречалась с Раисой Максимовной в Париже

– Может быть… Но вы представляете, что Горбачев такое читает про ее мужа!

– Но книга же на французском…

– Ну что такое для Горбачева – книга на французском… Садятся четыре переводчика и в одну ночь переводят всю книгу. И даже напечатают! А там написано: первый экземпляр – тому, второй экземпляр – тому и так далее. И все наше правительство читает книгу Марины!

Я вот сейчас сниму все ее портреты и вынесу из дому! Она кровно нас обидела, обидела всех детей и внуков!

Ведь книга издается не на один день. Она будет стоять в библиотеках, и ее будут читать. Одна женщина написала в издательство «Прогресс», чтобы какие-то места смягчили, а какие-то – убрали совсем! У нас же не принято об этом говорить. А какие слухи и сплетни пойдут…

– А 25 января вы будете в театре?

– Конечно, буду! Хотя спектакль мне не очень нравится. Там мало гражданственности, а ведь у Володи есть песни, которые действительно берут людей за душу. Хотя Любимов собирается там что-то менять. А так у меня остался осадок – какой-то легковесности. Мы сидели в зале и дергались. Там Ваня Бортник поет, как будто он пьяный.

Понимаете, какая-то чушь получается. Человек работал в театре, снимался в фильмах, выступал в сотнях городов Советского Союза, общался с людьми, ездил в заграницу. Существуют тысячи фотографий – и ни на одной нет пьяного Высоцкого! Понимаете? Когда же он пил, если он столько работал?! Он столько создал стихов и песен, и разве можно это выносить на первый план?

Володя не пил. Если он выпивал – это была болезнь! Он болел! Если только это происходило, Володя был похож на подстреленную птицу. А она пишет о том, что он приползал пьяный домой! Да как она смеет?! Когда мы жили вместе с Володей, ни одного такого случая не было. Правда, если где-то собиралась компания, то он любил оставаться там, у товарищей. Ну, сидели они ночами, разговаривали, а мы жили далеко.

Ну кому интересно, что Володя, – как пишет Марина, – ледяной ложился под одеяло, что у него были судороги… Ну кому это надо?! Это бульварная литература – и больше ничего. В газете «За рубежом» перевели то место, где Марина пишет, как Володя с пренебрежением пнул шприцы… Ну что это?! Я вчера Никиту спросила:

– Никита, ты когда-нибудь видел папу пьяного или в непристойном виде?

– Нет, я про такое даже и ничего не знаю…

Я могу точно сказать, что Володя никогда и никого не обидел и не оскорбил – даже если он был в таком состоянии. Он болел! В общем, он был такой несчастный человек, которому нельзя было выпить.

А Володарский?! Он же пьет постоянно. У него, правда, бывает такое: он останавливается, и тогда работает как вол. И он часто пишет про милицию, поэтому у него такая мощная поддержка. Но с народом ему связываться не стоит!..

– Володарский ведь и дачу Высоцкого разобрал…

– Ну, это разговор отдельный. Я считаю, что в этом отношении не надо на Володарского бочку катить. Потому что он дал Володе этот кусок земли. А они – Марина и друзья – начали эту дачу продавать. Сначала Артур Макаров хотел купить, потом другой человек, которого Володарский не хотел. Но я же не в курсе всех этих дел. Это Марина занималась этим, она все решала, и все «друзья» ей помогали. А от нас все скрывали, шептались в коридоре, даже дверь закрывали.

Мы в это дело не вмешивались, да у нас никто ничего и не спрашивал. Они сами все обсуждали и все решали. Я тут занималась хозяйством и слышала, как Артур Макаров сказал: «Сорок тысяч за дачу я отдам, но только не сразу. Сразу я не могу». А Марина говорит: «Ну, хорошо! Ты эти деньги потихоньку будешь переводить Нине Максимовне.»

Благородный жест – переводить деньги матери. А когда там жил Макаров, к нему приезжали его друзья грузины, кутили там. А Володарскому все это было неприятно! Он эти шесть соток отдал Володе, а Володи не стало. И ему все эти кутежи стали неприятны. Потому что Артур – это же не Володя, это же совсем другое дело.

Потом Сахнин хотел купить дачу, что-то мне названивал, а я не в курсе дела. Этот Сахнин писал какое-то заявление в дачный кооператив, но все это было мимо нас… А потом Володарский решил – зачем кто-то чужой будет жить на его земле… Потом он хотел взять себе этот дом под библиотеку, но ему не разрешили, потому что у него свой дом очень большой. И он в сердцах этот дом разобрал. А мы даже в Моссовет обращались, чтобы сохранить эту дачу. И вот тогда у Володарского и пошло зло против меня. А я вообще не злой человек и не люблю все эти склоки, эти выяснения отношений – это не в моем характере.

Да, я написала заявление в Моссовет – Степанову: то- то и то-то произошло… Написала о том, что нужно сохранить этот дом, что Володарский в своих произведениях говорит о чести и достоинстве, а в жизни поступает совсем иначе. После этого звонит его жена Фарида: «Вот, вы на Эдика всякие гадости пишете.» «Какие гадости?! А вы читали? Вот скажите, какие гадости в этом письме?»

Потом уже сам Володарский стал мне писать письма, потом он стал требовать деньги за тот сломанный дом, на месте которого Володя построил дачу. Я позвонила Нагибиной, они там рядом живут. И она говорит: «Какой это был дом?! Его тронуть пальцем, и он бы развалился! Не дом, а щепка. И что это Эдик выступает. Пусть сначала расскажет, как он Кирсановым деньги за свою дачу не отдавал.

То да се. А Фарида говорит:

– Нет, никому этот дом мы не продадим.

Звонит мне:

– Вы знаете, Нина Максимовна, мы решили этот дом сами купить. За десять тысяч рублей.

– Но вы же прекрасно знаете, что этот дом стоит гораздо больше!

– А вы видели наш дом? Вот наш стоит десять тысяч, а Володин гораздо хуже. Но мы предлагаем вам официально оформить все за десять тысяч.

– Вы знаете, Фарида, – оставьте меня в покое. Я в этом деле не участвую, ничего не знаю, какие у вас дела делаются. Пожалуйста, не звоните мне больше.

А в это время Марина с друзьями собралась подавать в суд на Володарского. Какая-то расписка Эдика у них была…

И тут все это произошло! Володарский разобрал Володину дачу. Конечно, он мог оставить этот дом, дом мог бы стать музеем. И ничего страшного не было бы, если бы родители хоть раз в неделю приезжали туда, чтобы поддерживать там порядок. А так все пошло прахом.

Но дело в том, что дом не был официально оформлен, то есть – построен незаконно… Володя мне как-то сказал:

– Мамочка, вот дачу строю…

– И где же ты ее строишь?

– У Едика Володарского.

Володя так его называл – Едик…

Я говорю:

– Милый мой! Ты же эту дачу строишь на песке!

– Почему, мамочка, на песке?

– Знаешь что, придет новый хозяин земли, и что ты будешь делать?

– Ну и что, я ее на новый участок перенесу. Она же у меня будет разборная.

Понимаете, все-таки дача была построена, повторяю, «незаконно». А теперь получается все законно. Материалы останутся детям Володи, а нам, родителям, что надо?! Мне надо погулять на природе – я в Ромашково поеду и погуляю.

– А какие были отношения у Володарского и Высоцкого?

– У меня такое впечатление, что Володе с ним было интересно, все-таки среди всех Володиных друзей он один был писателем, они сценарий вместе написали («Каникулы после войны». – В.П.). Сейчас Аркадий работает над этим сценарием, кстати, вместе с Володарским. Аркаша на правах наследника и как соавтор. Ну а дача. Аркадий считает, что к нему это не имеет никакого отношения. И я могу сказать, что Володарский Аркадия опекает.

А нам никакие дачи и машины не нужны. Мы сына потеряли – и ни в какие дела не вмешивались. Тогда они в этом доме шуровали. Сидели тут все друзья Володи вокруг Марины, как цыплята вокруг наседки. Это она тут всем командовала. А нас запутали, опутали – только так! А машины незаконно вывезли из Москвы, вывезли без всяких доверенностей. Правда, Марина сразу сказала: «Я возьму только две машины». И никто тогда не возражал, ведь они имели дело с порядочными людьми.

И вот еще что, Валерий… Марина после смерти Володи стала совсем другим человеком. Значит, похоронили мы Володю все вместе… На девять дней ее не было, она прилетела на сорок дней. Она, конечно, переживала – очень похудела. Тогда Марина была в ужасном состоянии, но она уже занималась делами. Наследственными делами… А мы же – советские люди – ничего не знаем об этом. И ничего не хотели делать. Машины не мы покупали, дачу не мы строили. Мы потеряли сына, страдали, а остальное – как идет, так идет. Всю Володину одежду Марина оставила детям – будет она еще с мелочами возиться. А вокруг нее крутились Валера Янклович, Игорь Годяев, Артур Макаров – они все ей тут помогали.

У Володи была звуковая установка – японская, белого цвета, «Пионер». Он купил ее за несколько тысяч еще на Матвеевской. Очень красивая установка, такие большие деревянные тумбы (звуковые колонки. – В.П.), проигрыватели разные, какие-то штуки стояли на штативах (микрофоны. – В.П.). И вот Володя с Мариной уехали за границу, а вещи его все стояли у меня, за ширмой, до самого потолка – тюки. И все мои сотрудники принимали в этом участие и перевозили. В этих же тюках была и эта установка. А когда они вернулись, уже в новую квартиру, что им нужно, то и распаковывали. И первым делом Володя взял эту установку. А потом они здесь (на Малой Грузинской. – В.П.) все стали переделывать, обои переклеивать. Володя даже нанимал человека, который руководил этим ремонтом. Ну, вот все. Переехали они в свою квартиру – установка на месте. Но через некоторое время появилась другая музыкальная установка – две большие ажурные тумбы, она записывала и на катушки, и на кассеты. Громадная, еще больше чем, «Пионер». Я приехала к ним и говорю:

– Ой, Володя, какая-то эта новая – некрасивая. Та была лучше.

– Мамочка, а ты знаешь, сколько она стоит?

– Ну, я в этом ничего не понимаю, но мне кажется, что та была интереснее.


Новоселье в квартире у Владимира Высоцкого на Малой Грузинской. Стоят: Борис Мессерер, Эдуард Володарский, Станислав Говорухин, Марина Влади, Владимир Высоцкий; сидят: Белла Ахмадулина, отец Высоцкого – Семен Владимирович, Василий Аксенов, Степан Плотников – сын фотографа Валерия Плотникова, Татьяна Сидорено с другом, Всеволод Абдулов с дочерью Юлией, мачеха Высоцкого – Евгения Степановна, Инга и Виктор Суходрев, Лиля Митта, Фарида Тагирова-Володарская, Александр Митта


Но, видно, она была ему нужнее, чем прежняя.

Когда Володи не стало, Марина меня как-то выпроводила из квартиры – на рынок или в магазин, уже не помню, – а они тут стали сами шуровать, канителиться. И когда я вернулась, увидела, что установки нет. Я тогда Валерию Янкловичу сказала: «Вам не кажется, что вы унесли второй гроб из дома?» – «Ну что Вы, Нина Максимовна, ничего подобного». В это же время пришел Никита, посмотрел, увидел и спрашивает: «А почему вы взяли папину установку? Он же на ней работал…». И Никита сам поговорил с Мариной. А я никому об этом ничего не говорила, правда, позвонила Семену Владимировичу:

– Куда-то исчезла Володина установка.

А еще я спросила вахтера: выносили вчера какие-нибудь большие ящики или коробки? Она говорит: нет, не выносили. Я сразу догадалась, что установка у Нисанова. И только через несколько лет это подтвердилось официально – Марина продала ее Нисанову за 11 тысяч. А Никита, когда сказал, что «папа работал!», спросил у Марины… Я захожу в комнату, а она уже на взводе, вся взвинченная…

– Вы что-то Никите сказали?!

– Ну, а что я ему сказала? Он уже взрослый человек, он сам все увидел и все понял. Он же несколько раз приходил к отцу, держал в руках тексты, а Володя работал.

В общем, все они считали, что все, что есть в квартире, – принадлежит Марине. О Володе уже никто и не думал. Потом я сказала Семену Владимировичу, что вынесли установку. И он позвонил Марине: «В чем дело?! Где установка?» А Марина и Никите, и Семену Владимировичу сказала одно – что установка Володе не принадлежала. Якобы это установка Бабека, и ее нужно было вернуть. И после этих разговоров они все сказали Бабеку, что, в случае чего, ты говори, что установка твоя.

А Никита говорит: «Что это за таинственная личность такая – Бабек? Машины – Бабека, установка – Бабека. А что у папы ничего своего не было?!»

Мне ничего не надо, но как-то это все не так делалось. Рукописи вывезли безобразно, фотографии тоже увезли. Потому что в тот момент – после смерти Володи – я ничего не соображала, ни о чем не могла думать. Это они что-то увозили, что-то привозили… А потом я получила анонимное письмо, что среди Володиных друзей есть предатели. Ведь кто-то же придумал легенду, что и машина, и установка принадлежали Бабеку. Но когда Марина поняла, что без установки большая комната как-то опустела и что-то в этом не то… Тогда мне купили маленькую установку, а я ей никогда не пользуюсь! Никогда!

Марина прилетела в очередной раз:

– Ну как установка?

– А я не знаю! Никогда и ничего на ней не делаю.

– Ну почему?

– А я не хочу.

Вот так они тут хозяйничали… Потом искали какие- то документы. Да, у Володи был еще один магнитофон, он стоял в спальне. Он включал его перед сном, обычно слушал какие-то классические вещи – его тоже кому-то отдали. И все это было на наших глазах, мы только смотрели и удивлялись.

И вот после всего этого – а ей еще кто-то что-то нашептал – она сама что-то надумала. И она уехала из дома, жила на даче. А я переживала, плакала, говорила по телефону:

– Почему ты уехала?! Кто тебе чего сказал? Возвращайся домой. Но она уже не вернулась.

Москва, Малая Грузинская, 19 января 1988 года

Еще о Марине, о ее книге, и о том, что происходило в июле 1980 года

– Валерий, вы приехали и уехали, а мы здесь живем. Первая гадость была – Маринина книга, и вы должны были сделать все, чтобы эта книга померкла… Я плакала, когда читала «Столицу»… (Журнал «Столица» – публикация «Скорбный лист, или Как умирал Высоцкий». Интервью В. Перевозчикова с Л. Сульповаром и А. Федотовым.) Как вы могли опубликовать это при живых родителях! Почему никто не пишет, как умер Даль? Как умер Богатырев?

И люди не молчат – звонят Мальгину (Андрей Мальгин – в то время главный редактор журнала «Столица». – В.П.). А вы знаете, что у палаточного городка, у самого Кремля один человек держал плакат: «Требую выяснения обстоятельств смерти Высоцкого!»

Я сама себя уговаривала – ну, может быть, это ничего… Я не могу сказать, что это гадко, – нет. Это написано по- доброму, но зачем?! Скажите, Валерий, зачем? Меня берегли, долго не говорили об этой статье… Вы должны были выступить в защиту Володи, а получилось… Может быть, вы запретите перепечатку? Да нет, это невозможно… А мне Володю так жалко!

Ведь это была болезнь… На Володю же невозможно было подействовать в таком состоянии, но мы же старались… Старались уберечь, чем-то отвлечь. Он же ничего не ел – мы варили бульоны, поили соками… И что это такое – «уход в пике»? Никуда он не уходил, его мозг постоянно работал, он страдал, и страдал тот, кто его любил. Мать страдала! Пусть это уже не тайна, но зачем еще раз?!

А последние дни?.. Я вернулась в Москву 10 июля. Володя сказал мне, что умер Колокольников (актер Театра на Таганке. – В.П.), что похороны через два дня… Но на похоронах Володя не был. 14 июля я тоже была у Володи. 16-го у него был концерт где-то за городом… Я им говорю: «Возьмите меня с собой. Я хочу поехать…» А Володя:

– Подожди, мама. Скоро будет концерт в Москве, вот тогда поедешь со мной.

Потом открытие Олимпиады – это 19 июля. Я фотографировала, но было такое оцепление, что ничего не получилось. Зашла к Володе, пришли дети… «Мама, возьми там, в холодильнике, покорми ребят… А я поднимусь к Нисанову…» Вернулся Володя уже плохой…

23-го – весь день была у Володи… Уехала поздно, легла спать. Две ночи не спала – отключила телефон. Просыпаюсь – звонок в дверь, соседи… «Вам звонят, Нина Максимовна! Срочное дело». Валера Янклович: «Нина Максимовна, отправлять или не отправлять Володю в больницу? Ваше мнение?» Я говорю: «Конечно, отправляйте! В любом случае отправляйте в больницу!»

Ну а 24-го… Снова целый день у Володи. Я же говорила Севе Абдулову. «Сева, останьтесь!» Так нет же – у него гастроли, репетиция… Если бы я была там ночью, может быть, Володя бы и не умер. Это гораздо раньше он мне сказал: «Я скоро умру, мамочка», – еще в марте… А если бы Володя тогда сказал: «Я сегодня умру…» – разве бы я не осталась?! Я бы, конечно, осталась.

Сульповар… Ну кто он такой?! Один раз видела его у Володи – ну и что? Эти люди не его врачи, а его враги. А Федотов?! Мы ему вообще не доверяем. Люди ходили к нему… Они его разнесли! Он сказал, что разговаривал с Перевозчиковым, что Перевозчиков записывал, но как получилось, что эта статья вышла, он не знает… Пусть он и признает свою вину… Да кто он такой?! Эти врачи неправильно лечили Володю. Мне один профессор сказал… У меня есть копия диагноза – и там все не совпадает.

Годяев Игорь… Приехал 25-го, после смерти, но он раньше появлялся в доме… Хотя Игорь больше крутился около Марины. И тут много загадок… Зачем он взял кассеты Вадима Туманова? Почему у него фотография Володи с Мариной на Таити? Сосед видел, что Годяев выносил какую-то коробку, а с чем?

Валера Янклович! Ну, что он нес на пресс-конференции?! (1 марта 1989 года. Пресс-конференция, посвященная выходу книги Марины Влади «Владимир, или Прерванный полет». – В.П.) Мне люди все рассказали… Валера же кричал в зал такие вещи, и после этого еще смеет приходить в дом?! Пришел летом на день памяти Володи, подходит ко мне – целоваться. Я отвернулась: «Мне не нужны ваши поцелуи!»

Семен Владимирович был просто в бешенстве – он был готов всех их разорвать на куски! Я допускаю, что Семен мог что-то резкое сказать Володе, может быть… Но он – отец Высоцкого, заслуженный человек, он имеет право. У него же двадцать шесть правительственных наград!

Марина… Всю страну наводнила ее книга – говорят уже три миллиона напечатано. Она пишет про 1500 писем! А сколько они прожили вместе, и зачем писать столько писем?! И куда они делись? Я их нигде не нашла… Валера, ведь я ее так любила… А как она меня изобразила в своей книге?! Она пишет, что семь бутылок водки – это была норма! Но ведь этого не может быть! Это даже алкоголики говорят…

В ВТО Марина сказала, что с родителями она не контактирует. А почему? Там показывали фильм Солдатенкова «Я не люблю»… Я все время хожу с бокалом – зачем это было нужно показывать?! Я бы никогда не пустила в дом Солдатенкова – это тогда Марина настояла. Я звонила председателю комитета по кинематографии…

– Надо просматривать такие фильмы…

– Я смотрел. Фильм политически выдержан.

– А… Теперь все можно.

Демидова книгу написала – там столько ошибок! Зачем она пишет, что Володю рвало кровью?! Люди забывают, что родители – живые люди и они – страдают. И зачем она рассказывает это, почему люди должны это знать?! (А. Демидова в своей книге упомянула о Георгии Бантоше – втором муже Н.М. Высоцкой. – В.П.).

Чижков выпустил книжку… Рерих, Джуна и Марина Влади. Ну помог он с архивом, ну и что? Но книга написана хорошо.

Зимой в театре нескладно все получилось… У меня ведь много близких людей. Звоню.

– Нина Максимовна, вы не подавали заявку. Для вас оставлено четыре билета.

– Я же – мать, а не организация! Какая еще заявка!

А у Никиты из ФРГ приехал спонсор его театра, ну как его не пригласить?! Потом попросили у Любимова малый зал для театра Никиты – он отказал. А ведь у Володиного гроба все клялись помогать.

Театру сейчас нелегко… А мне легко? Директор Ваганьковского кладбища заявляет:

– Мне надоело вывозить цветы с могилы Высоцкого – пусть театр вывозит!


В театре на Таганке, в кабинете Юрия Петровича Любимова. Слева направо: Николай Дупак, Каталин Любимова-Кунц, Владимир Высоцкий, Юрий Любимов и Борис Можаев


Я говорю:

– Это же люди приносят.

– Тогда напишите объявление – пусть люди сами убирают, а то завтра приедет Вилли Токарев, и ему будет негде цветы положить.

Да кто он такой – Вилли Токарев?!

Подходит женщина на кладбище: «Я – сестра Владимира Высоцкого! Я пишу стихи, а меня не печатают. Помогите, пожалуйста!»

Люди спрашивают: «А правда, что отец Высоцкого будет похоронен рядом с ним?» А что в этом такого? Это такая русская традиция. Подошла одна женщина из Греции: «Я купила две пластинки вашего сына. Высоцкий проник мне в душу!»

Вы должны выступать на нашу защиту, а не давать возможность все это смаковать. Враги это используют. Я верю в ваши добрые намерения.

Москва, осень 1990 года

Семен Владимирович Высоцкий

О Володе, о друзьях детства и об Иосифе Кобзоне

Семену Владимировичу меня представила Нина Максимовна: «Семен, ты поговори с человеком, он журналист, встречался с Володей. (В сентябре 1979 года я записал с В.В. телевизионную передачу на Пятигорской студии ТВ. Фрагменты этой записи до сих пор используются в спектакле Театра на Таганке «Владимир Высоцкий». – В.П.) А еще он не в свои дела не лезет».

Чаще всего мы разговаривали втроем на кухне, где Евгения Степановна угощала нас домашним апельсиновым напитком, «который гораздо лучше «Фанты».

Тогда мы работали над текстом воспоминаний Семена Владимировича и Евгении Степановны для моей первой книги о В.В. – «Живая жизнь». И у меня сохранился машинописный экземпляр с собственноручной правкой Семена Владимировича Высоцкого.

На этой же кухне было записано интервью с Лидией Николаевной Сарновой – племянницей Евгении Степановны, которая некоторое время одна воспитывала Высоцкого на Большом Каретном.

А потом практически на моих глазах произошла ссора Семена Владимировича и Нины Максимовны… Не мне судить, но Семен Владимирович – с его непростым характером – часто бывал чрезмерно резок и несправедлив.

Дважды Семен Владимирович принимал меня одинПринимал в комнате, в которой было много шкафов с книгами, большое количество портретов Высоцкого, знаменитая коллекция зажигалок (пополнением которой занимался В.В.) и часы из Германии, которые были куплены по просьбе маленького Володи.

И только один раз Семен Владимирович разрешил мне включить диктофон. Я записал его рассказ о том, когда и где были сделаны детские фото В.В. Но, естественно, разговор перешел и на другие темы. Перед вами расшифровка этого разговора.


Перевозчиков Валерий Кузьмич: Семен Владимирович, есть такая запись: песню Высоцкого «Татуировка» исполняет Леонид Утесов…

Высоцкий Семен Владимирович: Я слышал эту запись… По-моему, это какой-то пародист. 25 сентября мы были на юбилее Кобзона, сидели рядом с Тонечкой Ревельс – женой Утесова, болтали о нашем славном прошлом. Так она об этом даже не упомянула.

И я не думаю, чтобы Утесов пел Володину песню, скорее всего это дружеская пародия на самого Утесова. Хотя надо уточнить у Тонечки… Тонечка Ревельс – это женщина, которая унаследовала все имущество Утесова, ей принадлежат все авторские права. Она – балерина, которая танцевала с мужем в его ансамбле, а потом переехала к Утесову и жила с ним всю жизнь.

Перевозчиков: Кстати, вчера я был у Олега Николаевича Халимонова, и он говорил, что в 1972 году Высоцкий собирался дать Иосифу Кобзону две свои песни…

Высоцкий: Кобзон пел Володины песни и сейчас поет. Я помню, как Иосиф приходил ко мне с Гурченко, а привел их Володя. Кстати, когда Кобзон был мужем Гурченко, там Сева Абдулов крутился – он влюбился в Гурченко. И они с Кобзоном даже дрались из-за нее…

Перевозчиков: Да, об этом есть и в книге Павла Леонидова…

Высоцкий: И это правда. Хотя в книге Паши Леонидова есть много гадостей и антисоветчины, но такое дело было.

Кстати, Кобзон получил «народного артиста СССР», и все у него в порядке теперь. Так что он пел и поет Володины песни и никогда не переставал петь. Да, еще Иосиф поет посвящения Володе – Булата Окуджавы и Андрея Дементьева на музыку Мигули. Так что Иосиф – человек достойный во всех отношениях.

Перевозчиков: Иосиф Давыдович же помогал и на похоронах Владимира Семеновича.

Высоцкий: Да, это так. Когда мы все были практически в невменяемом состоянии, Кобзон сделал все! А теперь даже не говорит, сколько он заплатил за поминки. И со мной он даже не хочет разговаривать на эту тему.

А вообще, Валера, ты в эту тему (смерть, поминки) не лезь – это не твоя епархия. Иосиф сделал после смерти Володи больше, чем все близкие друзья вместе взятые. Хотя на концертах он говорит, что я, к сожалению, не был другом Владимира Семеновича.

Перевозчиков: А в 1965-м или 1966 году Владимир Семенович предлагал Кобзону свои песни, а тот ответил: «Молодой человек, через некоторое время вы сами будете петь свои песни.» И дал им с Людмилой Абрамовой двадцать пять рублей.

Высоцкий: Все это вранье! Это ты в повести «Кольцо» прочитал? Там все вранье! И если Люся Абрамова и рассказала эту глупость, то я ее за это очень серьезно ругал.

Перевозчиков: Но это же она сама рассказала.

Высоцкий: Да, но она рассказала этому корреспонденту, а я знаю, что все корреспонденты – жулики. Еще этот Колодный написал… В «Московской правде»… Я никому сейчас не верю! Потому что всем корреспондентам нужна сенсация. Всем нужны тити-мити (деньги. – В.П.) – пусть даже это стоит всего десять копеек.

Что сейчас делается?! Сейчас Антимоний вырвался в специалисты по Высоцкому. Человек, который при жизни Володю не знал. Бегал вокруг театра, что-то там делал… А Эрик Милосский, который с Володей работал, остался ни с чем, его выгнали отовсюду. Хотя сейчас вот он пишет в «Студенческий меридиан»… (публикации в журнале «Студенческий Меридиан» – «Владимир Высоцкий. Эпизоды творческой судьбы». – В.П.).

Но Антимоний взял у Марины копии рукописей Володи, которые украли у меня. Правда, украли всего 130 листов только, а остальное было в чемодане у Валерия Павловича Янкловича, а потом у Давида Боровского. А сейчас у этого Антимония доверенность Марины, и получилось так, что от него все зависит: он может дать или не дать текст. И хотя срок доверенности закончился, он делает вид, что ничего об этом не знает. Лезет везде, лезет править стихи Высоцкого! Я ему позвонил и сказал: «Удавлю! – если будешь еще лезть не в свое дело». И он меня понял. Но представь, Валерка, сейчас с этим Антимонием работает Сева Абдулов, потому что этот Гарик имеет доступ в ЦГАЛИ (в Центральном государственном архиве литературы и искусства хранятся рукописи Высоцкого. – В.П.). Доверенность Марины кончилась, а он продолжает туда ходить. Да, Марина же недавно была в Москве два дня.

Перевозчиков: Я знаю, мне Абдулов рассказал, я вчера был у него.

Высоцкий: Слушай, Валера, зачем тебе ко мне ходить? Если ты имеешь доступ к самому Абдулову! Так что, Валера, действуй по тому направлению.

Перевозчиков: Да ладно, Семен Владимирович. А вот когда Высоцкого быстро соединяли с Парижем – вы случайно этому не способствовали?

Высоцкий: Нет, там есть такая Люся Орлова – очень хорошая женщина. А ты знаешь, что Володя делал концерт на международке?

Перевозчиков: Да, знаю, даже видел фотографию у Бортника… Там Володя с Иваном, и там же должна быть Люся Орлова. Семен Владимирович, вы как-то упомянули Барышниковых – друзей детства Высоцкого. А в какое это было время?

Высоцкий: В мое время! Во времена Нины Максимовны у Володи был только один настоящий друг – Севрюков. Все остальные друзья появились в мое время. И всю жизнь они крутились у меня, на Большом Каретном. А кто их там опекал?! Евгения Степановна, Лида Сарнова, да еще Лидин муж – Левка Сарнов, это мой друг детства. Я же полтора года служил в Киеве, и они все вместе воспитывали там Володю. А в это время Нина Максимовна жила со своим Жорой Бантошем, который бил Володю! Сволочь! Я же этого Жору взял за грудки и сказал: «Сволочь! Ты с кем разговариваешь?! Я же тебя в землю вгоню!». А Жора был мужик здоровый, если бы он мне врезал, так я бы далеко покатился… Но он был трус и испугался: «Я сейчас в милицию пойду!». А я говорю: «Да не дойдешь ты до милиции!». Это когда Нина Максимовна прислала ко мне Володьку… Тогда Жора первый раз побил Володю и бросил в него эту бронзовую штуку… Вот попал бы – и не было бы Володи! Но Володька как-то увернулся. Вот тогда-то Нина и закричала: «Иди к папе!».

А ведь у меня есть абсолютно четкий документ, что суд Свердловского района Москвы присуждает сына отцу. Так там было и написано… Из-за несовместимости жизни матери и ее незаконного мужа с моим и ее родным сыном. Нина с Бантошем же была не зарегистрирована, Жора не хотел расписываться с ней. Так вот, была несовместимость их жизни с жизнью моего сына. А теперь ей надо оправдаться. И она еще имеет нахальство получать все эти награды, причем я ничего об этом не знаю. Мне звонят и говорят: «Семен Владимирович, мы сегодня вручаем «Свидетельство о звезде Высоцкого». – «Кому вручаете?» – «Вам! Как, вы ничего не знаете?… А мы уже три месяца назад сказали Нине Максимовне… Она давно готова… Она даже подарки приготовила – книгу «Нерв» и еще что-то».


Володя Высоцкий и друг детства – Володя Севрюков


А какое она имеет отношение к этой награде? Какие-то мисочки из гжельского фарфора подарила… Да какое она имела право?! Ты представляешь, Валерка, если бы я туда явился! И что бы со мной было?! Ей бы там все кланялись – ну я бы и не выдержал! Наговорил бы ей прямо там. Но я ей все это простил. И я ей закрою глаза, когда она умрет.

Хотя мы с ней никогда хорошо не жили… И Володя это знал, и Володя на это не реагировал. Ведь когда Нине Максимовне что-то было нужно – холодильник, путевка, хорошая больница – Володя всегда все делал. А однажды Нина Максимовна попросила Володю через Евгению Степановну – вернуть ей ключи от квартиры на Малой Грузинской. Ведь когда она приходила к нему, то все бумаги на столе раскладывала под разные ленточки: под красную, под белую, под голубую. А Володя приходил домой и не знал, что где искать. И однажды он забрал у нее ключи. А Евгения Степановна вернула. А ты знаешь, что Евгения Степановна со дня смерти Володи не выходит из больниц? Инсульт перенесла и вообще ходит еле-еле. Потому что Володя – это было единственное в ее жизни, чем она дорожила. Она и мной дорожила, конечно, но Володей – больше.

Перевозчиков: Семен Владимирович, расскажите еще о людях с Большого Каретного, ну, например, об Утевском.

Высоцкий: Толя Утевский – хороший парень, сын знаменитого юриста, профессора. Сейчас он работает в Высшей школе милиции, скоро будет защищать докторскую. Утевские жили над Кочарянами. Мы жили на втором этаже – Володя, я и Евгения Степановна. На четвертом Инна и Лева Кочарян, а еще выше – Утевский. Специально для семьи профессора надстроили этаж.

Толя Утевский женился на знаменитой эстрадной артистке Разинкиной – была такая певица. Толя и в компании Кочаряна был своим человеком. Ну а Володька всегда тянулся к старшим. Кстати, у Инны Кочарян должны быть очень интересные Володины записи.

Перевозчиков: Да, у нее есть одна уникальная пленка 1964 года…

Высоцкий: Ну и что, дала она тебе их переписать?

Перевозчиков: Пока нет, но это ее личное и драгоценное. Та самая «пленка Кочаряна».

Высоцкий: Да, Лева Кочарян там появился, когда женился на Инне. У Кочаряна был отец – знаменитый эстрадный чтец, народный артист… А Лева снял единственный фильм «Один шанс из тысячи» и умер.

Перевозчиков: А сад «Эрмитаж» – это же рядом с Большим Каретным?

Высоцкий: Рядом. Сначала я ходил в этот сад, потом Вовка… А когда-то я там познакомился со знаменитой пловчихой Васильевой – любовницей Василия Сталина. А она в меня влюбилась. Так что я мог крупно погореть с этим Василием Сталиным. Ну, думаю, нет – и прекратил с этим.

Ну а ребята часто бывали в «Эрмитаже» – Акимыч, Володя, потом появился Кохановский. Гарик Кохановский – Васечек. Он же Володю предал по жизни, и предал очень здорово! Володя его исключил из своих друзей. Ты это знаешь?

Перевозчиков: Я знаю, что Кохановский исчез из жизни Высоцкого, но как и почему?

Высоцкий: Володя сам исключил его из своей жизни, потому что Кохановский начал хамить. Гарик же приставал ко всем Володиным женам и к Тане Иваненко – актрисе Театра на Таганке, и Володя однажды сказал: «Все, Васечек, ты мне больше не нужен».

Да, Валерка, вчера вышел журнал «Современная драматургия» – там пьеса Володарского. Я ее раньше читал – ужасная пьеса! Он там хамит и мне, и Нине Максимовне. И я ему сказал: «Ты – подонок!» – «Семен Владимирович, я же не знал, это мне так рассказали. Извините!». Он мне тогда сказал, что все переделает. А теперь люди говорят, что он все оставил как было. Если это так, то я этого подонка ославлю в прессе. Он когда-то пытался протянуть эту пьесу в театре – я протестовал категорически! Я тогда ему сказал: «Мой милый, если ты постоянно в запоях, то, хотя бы когда трезвый, пиши умные вещи». А то он там пишет, якобы Нине Максимовне приносят сапоги, и они ей не подходят… И я как будто говорю: «Давай мне, моей Дуньке (т. е. Евгении Степановне Высоцкой. – В.П.) все сойдет». Ну не идиот ли?!

И вот он мне говорит вчера: «Семен Владимирович, я вам честно говорю, что я все исправил… А я ему: «Ну смотри, а то я тебе покажу. И не посмотрю на весь твой авторитет». И еще я ему сказал, что горжусь тем, что честность, внутренняя культура – все это у Володи пошло от меня. И Володя сам говорил: «Это – от папы!».

Москва, на Кировской, 14 октября 1989 года

Лидия Сарнова

С Женей Семен познакомился в доме у Бориса Аронова. Это было в 43-м. А в 1944 году Женя рассказала мне, что познакомилась с потрясающим офицером. Семен Владимирович был очень красивым мужчиной. Женя читала мне письма, которые Семен писал с фронта. А в 1945 году они поженились.

В доме у Семена Владимировича я познакомилась с Левой – моим будущим мужем. Лев Сарнов учился вместе с Семеном в техникуме связи. Там же учился Володя Серегин – брат Нины Максимовны. Однажды Семен, Володя, Лева и я вместе пришли в гости к Нине Максимовне. Я помню, что Нина Максимовна пекла очень вкусные пирожки… Мой муж – Лев Сарнов – всегда уважал Нину Максимовну. Друзья Семена Владимировича стали и нашими друзьями – Валентиновы, Барышниковы, семья Капитолины Лазаренко…

А как получилось, что Володя поехал в Германию? Об этом я знаю со слов Семена… Он пришел и рассказал, что суд решил оставить Володю с отцом. Семен Владимирович – подполковник, материальные условия были великолепными: хорошее питание, отдельная комната… Кроме того, Женя работала директором «Военторга» в Оберсвальде. В силу этих обстоятельств суд и принял такое решение… Я только сказала: «Как мать могла оставить своего ребенка?!»

Жора Бантош – второй муж Нины Максимовны – плохо… нет – жутко плохо – относился к Володе. Мне Иза много об этом рассказывала. А Нина Максимовна очень любила Жору. Мне Володя показывал письма. Нина Максимовна писала Жоре очень красивые письма, жалко, что они не сохранились.

Когда я вышла замуж и уехала с Большого Каретного, Володя приезжал ко мне. Обсуждали разные темы. Приезжал ко мне, когда ему было плохо. Володе просто некому было пожаловаться… Да что там говорить…

Володя и Алексей Владимирович Высоцкий были очень дружны. Володя дядей гордился. В семье Алексея Владимировича Володя познакомился с легендарным летчиком Скомороховым. А вот что Скоморохов в Монино бывал на концертах Высоцкого – об этом, наверное, не знает никто.

Ссора Семена Владимировича и Нины Максимовны? Ведь тогда никто и ничего не говорил о Жене. А она взяла на себя такую ответственность – воспитание чужого ребенка. Женя очень хорошо относилась к Володе – все делала для него… И когда Нина Максимовна в своей статье даже не упомянула о Жене – тогда Семен и взорвался!

У Семена Владимировича был сложный характер. Он не всегда был объективен, а иногда его просто «несло». Сколько раз мы с ним ссорились! По-моему, он меня немного побаивался…

Письмо в КГБ!? Да чтобы Семен мог написать такое письмо? Брехня! Противно слушать! Как сам Володя говорил мне: «Лидик, это неприлично!»

После смерти Жени Семен Владимирович остался один. Он к этому не привык, да и как можно привыкнуть… А еще – его же никто не обслуживал. Ну да – Лариса брала рубашки, стирала… Девять лет за Семеном ухаживала я – каждую неделю и убирала, и готовила. А все праздники – он у нас. Последние годы мы были всегда вместе.

Москва, январь 2003 года

Геннадий Полока

О разговорах со знаменитым режиссером и близким другом В.В. – Геннадием Ивановичем Полокой… Тут есть и досада, и радостьА история такаяГотовилась к изданию одна из моих книг «Живая жизнь», в которой предполагалась публикация большого материала Полоки. Этот текст был сделан на основе его двух ярких выступлений на вечерах памяти Высоцкого.

И для того, чтобы выправить этот материал – что- то уточнить, что-то убрать, а что-то добавить – я несколько раз приходил к Геннадию Ивановичу. Он жил тогда рядом с Домом кино. Все дополнения и исправления записывал на диктофон, кое-что вносил в основной текст, а многое – так и осталось на кассетах.

Так вот, радость в том, что в архиве Г.И. Полоки хранится большой – очень большой – текст его воспоминаний о В.В… А ведь Полока – один из немногих людей, кто сразу понял, что рядом с ним грандиозное явление – театра, кино, поэзии и культуры. А досада в том, что этот текст так и не опубликован, а в нем много нового, неожиданного, интересного и глубокого.

Рассказы и комментарии Геннадия Ивановича – а он увлекался, отвлекался, импровизировал – сегодня впервые публикуются в этой книге.

«Работал на износ»

Давайте начнем с того, что я не верю в стопроцентные умственные способности людей, которые читают все, что связано с Высоцким. Порой сообщаются вещи вполне невинные, а человек определенного склада, воспринимает это совсем не так, как это должно восприниматься. Некоторые вещи меня просто возмущают… Например, выступление Конецкого. Во-первых, он с Володей не был знаком – даже шапочно, во-вторых, сравнивать судьбу Высоцкого с судьбой Олега Даля – это форменное безобразие. Ведь Олег Даль имел счастливую официальную судьбу, он сыграл огромное количество ролей, и чаще всего главных… Даль почти всегда имел выбор из двух или трех ролей, работал с ведущими режиссерами… И главные роли он начал играть еще студентом. Представляете?! Разве можно сравнивать с Высоцким? Из театров Даль уходил, всегда хлопнув дверью, если что-нибудь делалось не так, как он хотел. И, в отличие от Володи, он был алкоголиком. Не пил он только последние два года, когда положение уже стало отчаянным. Когда он женился на Лизе Апраксиной, моей монтажнице… Это тот случай, когда, вопреки официальной роскошной судьбе, человек сам себе устроил трагедию. А Володя – в силу своей физиологии – просто не мог быть алкоголиком. Он был запойным человеком, но не алкоголиком, а это разные конституции. Володя раз или два в год «развязывал», пил несколько дней – это кончалось скорой помощью. И начинался долгий мучительный процесс «выхода». У него были перерывы по два- три года. А ведь он мечтал о норме. «Я мечтаю, – говорил он мне, – чтобы выпить одну-две рюмки, как нормальный человек, и не входить после этого в «штопор». А вместо этого я полгода пью воду, и все это кончается взрывом». Но ведь говорить об этом с людьми просто невозможно.


Геннадий Полока и Владимир Высоцкий со съемочной группой фильма «Интервенция». 1968 год


И ведь кончина его связана не с водкой, а с тем, что он вел какой-то противоестественный образ жизни, работал на износ – писал, когда нельзя было писать. Два спектакля в день, ночью он пишет стихи, а утром в девять часов – съемка. Ну разве это нормально? Не нашлось человека, который помог бы ему выйти из этого противоестественного образа жизни. Ему надо было работать как профессиональному писателю. Профессиональный писатель работает ритмично: встает в шесть и садится за стол. Даже если он «сова», он переламывает себя – он работает профессионально. А Володя был любителем в этом смысле, и работал он на износ. Ну представьте: почти ежедневная работа ночами, не говоря о том, что он использовал эти «лекарства»… Сейчас не только говорят о каких-то стимуляторах, но и о наркотиках пишут.

Я думаю, что все-таки это были стимуляторы, то есть, в сущности, лекарства. Но ведь это вещь тоже вредная. При мне ему давали какие-то комбинации лекарств – эти два друга его, врачи… Это были стимуляторы, и меня таким же образом лечили в ГДР. Мне тогда давали больничный на целую неделю – такое было состояние, а у нас там был только месяц работы… И врачи мне говорят: «Мы дадим вам стимуляторы – у нас это разрешенные препараты, но вы должны работать не более семи часов в сутки, а спать часов двенадцать. И следите за этим, иначе это кончится сердечным приступом». Так что я сам такое пережил.

То есть происходят разночтения в восприятии Высоцкого разными людьми – его поступков, ситуаций, его характера. Это происходит по одной причине – Володя людей никогда в одну кучу не сваливал. И он общался с людьми, которых невозможно было вместе свести. Например, некоторых его приятелей я просто сторонился – от встреч с Тумановым я просто уклонялся. Я не пошел на новоселье на Малой Грузинской, потому что там были совершенно разные люди. И были только три-четыре человека, с которыми я хотел бы общаться. На фотографии-то они все улыбаются, но половина там же и перессорились. И еще пример… Он никого из близких людей никогда не сводил с Кеосаяном. Хотя нельзя было сказать, что у них были плохие личные отношения, нет.

Или – последние два года перед смертью Кочаряна. Он с ним встречался, но нельзя сказать, чтобы часто. Когда я у Володи жил, он встречался с Кочаряном только один раз, и это происходило не у него дома.

Что касается кино, то Высоцкий никогда на нем не зарабатывал, как многие популярные актеры. В нашем кино большие деньги не платят. Допустим, актер, играющий главную роль, за все лето может заработать максимум две тысячи – а это деньги небольшие. Но если он занимается концертами по всей стране, используя свою популярность в кино, – это другое дело. Он может заработать раза в три больше.

Например, в 1967 году Володя начал сниматься в «Интервенции», но уже тогда его главные деньги были заработаны на концертах. И Володе не нужны были фильмы для денег… Он это всегда декларировал! Ведь когда актеры подписывают договор, они всегда ведут битву за лишние две-три сотни рублей. А Высоцкий всегда говорил – за ставку. А точнее так: «Как получится, так и пишите, я согласен» – вот его позиция. Поэтому говорить о том, что он зарабатывал в кино, – это неосведомленность. Когда мы с директором «Интервенции» добавили ему денег за трюки – ну чтобы больше было – он этого даже не заметил. А «Стряпуха» Кеосаяна – ведь Володя снимался вовсе не из-за денег, а потому, что Эдик увлек его… Он предложил ему сыграть такого веселого, разбитного парня, который вносит какую-то свежую струю в деревенскую жизнь. И Володя этим увлекся.

Он всегда хотел иметь возможность выбора, как имел эту возможность, например, Даль. Не хвататься за то, что дают, а играть те роли, которые ему нравятся. И играть роли положительные – ему всегда предлагали отрицательные, а он не любил играть отрицательные роли. Ведь Володя понимал, что его роли связаны не только с его личностью, но и с ним, как с общественным человеком… Высоцкий понимал, что несет в себе и реализует какие-то мечты и представления людей о будущем. А ведь это были сложные годы. У Володи была моральная ответственность за то, что он делает. Он не мог сыграть какого-то фигляра в фильме «Один из нас», которого ему предложило начальство, и я это понимал. Хотя мне его нужно было заполучить любой ценой.

Что касается нашего последнего разговора. Володя накануне мне сказал, тоже по телефону, что ночью он будет сочинять, а утром рано мне позвонит. А потом он хочет поспать и боится меня не застать – а тогда я приезжал в Москву на короткое время и снова уезжал на съемки в Серпухов. Во время Олимпиады нам не разрешили снимать старую Москву, и мы снимали в Серпухове эту «старую Москву» – улочки, фонари… И в восемь часов он позвонил. Это я помню точно, потому что на половину девятого у меня была заказана машина. Я хотел эту песню записать на магнитофон. Мой звукооператор мог это сделать прямо с телефона, и у нас было такое устройство. Но Володя пропел мне один раз, и я говорю: «Володя, давай еще», а он ответил: «Гена, у меня нет времени…» Времени не было и у меня, потому что ждала вся съемочная группа. Да, он мне еще сказал, что, наверное, сегодня не сможет играть спектакль, а вот какой? Восемнадцатого июля у него был последний «Гамлет». Вероятно, это было «Преступление и наказание»… И еще Володя сказал: «Я тебя жду на спектакль, который будет на следующей неделе, и отдам тебе текст. Если мало куплетов, то я напишу еще один». К этому времени Володя стал экономным – ведь раньше он писал по семь-восемь куплетов, а в картинах редактура оставляла два-три. Для моей картины он написал романс в пять куплетов, а оставили два, в танго тоже оставили два. Это был обычный способ «дать поменьше Высоцкого». А вот тогда он добавил: «Я написал два куплета, и если надо, напишу еще». Сейчас я вам его покажу – это студенческая песня, и это рукопись Володи. Видите, как экономно он пишет? А вот рукопись песни «Деревянные костюмы». А это «Песня Вани»… «Зря ты, Ванечка, бредешь.» Вот посмотрите, для чего делались варианты, видите – редакторские правки. Эту песню Володя писал для Папанова. «Не припала в слезах на могучую грудь.» А если бы эту роль играл, допустим, Доронин, то Володя бы не написал «могучую грудь…», потому что Доронин к тому времени весь высохший был. И он делает вариант: «на пробитую грудь…». «И обратно меня.» А Папанову Володя говорил: «Пойте не «меня», а «мине», это ложится на ваш облик…». И еще: «за раненья мои» – это пусть Папанов поет, а если другой актер, то «за заслуги мои». Видите, как интересно. Эта песня была написана для кинофильма «Одиножды один», но об этом никто не пишет.

Г. Полока поет по рукописи:

Дескать мир, да любовь вам, да хлеба на стол,

Чтоб согласье по дому ходило,

Ну а он даже ухом в ответ не повел,

И забило меня, зазнобило —

это для Папанова.

А «Вроде так и положено было» – это для другого актера, более официозного… Кроме того, эту мелодию он напел композитору Хагагортяну – и это его мелодия. У вдовы Хагагортяна есть пленка с записью этой песни, но она мне ее не дает. И я говорил ребятам из театра: «Найдите – пойдите, заберите или перепишите, пусть она хоть в театре будет…»

Да, вот еще интересный факт: Володя у Мережко брал книгу по русскому фольклорному стихосложению, и тот принес ему эту книгу – такой толстый талмуд, в котором были русские народные песни – обрядовые, свадебные… И Володя этот талмуд штудировал – не то что там просто читал, к каким-то вещам он возвращался – вся книга была в закладках. Вот так он писал свои народные песни-стилизации. То есть он улавливал общий принцип, а потом писал свои тексты.

Я уже говорил вам, что Высоцкий считал Бортника одним из лучших актеров нашего времени. Он считал, что Ваня – актер высочайшего класса. И в «Зеленом фургоне» Бортник должен был играть Красавчика. Сначала Володя сам хотел играть эту роль. Но я ему сказал: «Володя, не стоит в первой своей картине играть самому – можно упустить весь процесс».

Как-то в театре зашел разговор о повышении зарплаты, и когда разговор зашел о Бортнике, то кто-то заметил: «Да Бортник же за последние два года ничего не сыграл!» – Володя сказал: «Неважно! Ему надо платить за талант». Замечательная история!

А Володя мечтал снять свою картину – ведь он попробовал это дело еще на картине Говорухина «Место встречи изменить нельзя». Говорухина две недели не было, он улетал в заграницу, и все эти две недели Володя сам снимал. И наснимал на месяц! Володя мучительно работал над сценарием своей первой картины «Зеленый фургон». Работал вместе с Игорем Шевцовым, и не все ему там нравилось. И именно тогда я познакомился с Иваном Бортником. Это было примерно в конце 1979 года.


Владимир Высоцкий и Иван Бортник. 20 мая 1976 года


И вот вам еще один замечательный случай. Сидит какая-то компания – светская, чопорная, то есть люди «отбывают номер». И Володя говорит: «Хоть бы Бортника сюда, живого человека. Живой души, вместо этой шоблы!»

Повторяю, что Ваня Бортник – это артист, который на голову выше всех хороших артистов Театра на Таганке. Он мне все время повторял:

– Ты сходи на Бортника посмотри.

– Ну что я пойду – мне этот спектакль не нравится…

– Да ты на Бортника одного посмотри!

Если я кого-то хвалил, что тот хорошо поет, то Володя говорил:

– Да Бортник же лучше!

Они как-то с Золотухиным Ваню раскачали, и он запел, и запел просто поразительно. Володя был влюблен в его индивидуальность. А ведь актеры не любят, когда хвалят кого- то другого, – есть у них такая черта… Я все время почему- то оттягивал знакомство с Бортником, а Володя силой заставил меня это сделать. Все время говорил:

– В «Зеленом фургоне» только Бортник может сыграть!

Многие в театре этому завидовали, и, может быть, отношение к Бортнику объясняется именно этим…

Я несколько раз публично говорил о Володе. И как бы эти выступления ни были эмоционально растрепаны – в каждом из них я придерживался какой-то одной сквозной мысли. Одно выступление было посвящено тому, что много случайных вещей говорят о Володе. В другой раз я говорил о том, что многие стараются вытащить из Высоцкого то, что им выгодно. Вот, Володарский это делает, может быть, невольно. Эдик сам старается казаться суперменом, всех ставить на место. А ведь для этого нужно – помимо силы – талант «мгновенного ответа», как это было у Маяковского. А у Володарского этого нет, и он приписывает это Высоцкому. И отсюда возникают легенды о вещах, которых и быть не могло. Например, где-то я читал, что Володарский рассказывал такую историю. Высоцкий пел в каком-то зале, и там сидел очень странный человек. И будто бы Володя сказал: «Пока этот человек не выйдет, я петь не буду». Я не могу в это поверить. Володя обладал такой внутренней интеллигентностью, что он никогда бы на это не пошел. Он бы вытерпел этого человека, пусть и ему архинеприятного, потому что понимал, что в зале сидят сотни людей, которые в этом не виноваты.

Что меня еще возмущает… Например, Евтушенко утверждает, что песни Высоцкого, над которыми в России все смеются, практически непереводимы и непонятны иностранцам. В Лондоне мы слушали песни Высоцкого вместе с англичанами, и трудно сказать, где реакция была сильнее – там или в Союзе. А там ведь большинство людей русского языка не понимали. Да и переводов там было мало – какие-то подстрочники… То есть перед его песней говорят несколько слов, а потом идет Володина песня. И реакция практически такая же, как и у нас. Значит, в его творчестве есть общечеловеческая составляющая и общечеловеческое содержание.

А теперь давайте коснемся острой темы – темы алкоголя… Однажды, в 1971-м году, Володя меня устроил в одну больницу, в которой сам лечился. И я лежал в той же самой палате, в которой когда-то лежал Тарковский, потом Володя… Это было в клинике профессора Бадаляна – главного невропатолога Москвы. Это была двухместная маленькая палата, в неврологическом отделении… Много разговоров вокруг этого. Но на самом деле его язва желудка, известное кровотечение из горла – это объяснялось не выпивкой, а тем, что он был человеком поразительной щедрости. Володя постоянно себя тратил и – как артист – никогда не мог играть вполсилы, он заваливал режиссеров вариантами песен. Он был безжалостен к тому, что отпустила ему природа. Он расходовал себя настолько щедро – щедро по отношению к другим людям, которым он отдавал себя полностью… Мне кажется, что он был обречен на преждевременную смерть.

Марина мне рассказывала, как он пел в Париже. Французских шансонье поразило то, что он пел два часа без перерыва. Поет, допустим, Азнавур – у него оркестр на сцене, у него есть возможность сделать паузу. А Володя пел без всяких передышек, на высочайшем накале, он тратился не только эмоционально, но и физически. А главное – он иначе просто не мог. Володя считал, что экономить силы – это оскорбление для людей в зале. И неважно – зал на восемьсот человек или, допустим, вечер у Диодорова. Кстати, там сидели Ефремов, Вертинская, Люся Гурченко, Боря Диодоров с женой – человек семь-восемь. И Володя выдал концерт часа на два – тратился, как будто он пел перед большим залом…

У каждого художника – своя природа… Есть люди в искусстве, которые берегут себя. А у Володи, допустим, четыре концерта в день, и он на всех четырех тратится так, как будто у него сегодня всего один концерт. Откуда шло это свойство? С одной стороны – от темперамента. А с другой стороны – у Володи всегда было чувство колоссальной ответственности перед людьми, перед его слушателями. Доходило до того, что иногда он чувствовал какую-то вину перед ними. И этим, вероятно, определялась его доброта по отношению к партнерам, особенно в кино. Он мне однажды сказал на съемочной площадке:

– Люди стараются, а у меня ничего не получается.

– Как не получается? Ты же здорово играешь!

Это было в Одессе, жара, да еще осветительные приборы… Он тогда снимался с Золотухиным.

Что касается Золотухина, то в какой-то мере Валера сам виноват. По-моему, он запутался в своих женах. Дело в том, что не от него Нина (Шацкая) ушла, а он от нее два раза убегал. По-моему, из-за тещи. Вот вам такой факт. После «Интервенции», в 1969 году, Высоцкий и Золотухин поклялись всегда сниматься вместе. Это была наивная клятва, потому что это нереально. Но сам факт этой клятвы говорил об уровне их отношений. Во-вторых, я это точно знаю, что Золотухин всегда как-то стеснялся находиться рядом с Высоцким, хотя я этого не понимаю. Кстати, в Золотухине есть такое сочетание человеческих свойств – и благородных, и неблагородных. Он весь из себя такой мужичок сибирский – единоличник! А еще, Валера – разный человек, но, повторяю, его, как и Бортника, очень ценил Высоцкий. Он считал, что Золотухин – один из умнейших людей, которых он когда-либо встречал. А другие этот природный ум Золотухина воспринимали как хитрость. Эта хитрость, конечно, есть у него. Кстати, это понимал и Любимов. Золотухин может так искренне мыслить и действовать – ну просто святой… И не потому, что он хитрит, а потому, что в эту минуту он себя на это настроил или у него это так получилось… Он мог быть безжалостным к себе, не выглядеть красиво… Знаете, ведь Высоцкий с Валерой советовался по каким-то важным вопросам. Потому что знал, что это будет совет не от какого-то «умствования», а от глубинного восприятия жизни.

А с другой стороны, в Золотухине есть коварство, на него трудно надеяться. Но я знаю, что большой период в жизни Володи – первые пять лет работы в театре – были связаны с Золотухиным. Ведь что такое природный ум?.. Это ум, который идет изнутри. Володя говорил: «Золотухин – мужик, а все остальные – гнилые интеллигенты». Это нельзя забывать, хотя у меня сложные отношения с Валерием Сергеевичем. Он один раз меня подвел, и подвел очень крупно. Поэтому до конца я на него положиться не могу. Валерий, давайте сегодня на этом закончим. Приезжайте ко мне через недельку…

7 марта 1987 года

«Ему казалось, что он может все»

Я еще раз хочу сказать о том, почему у Володи хорошо выходили роли фронтовиков. Во время записи песни с Папановым для картины «Одиножды один», о которой я уже говорил, песни фронтовика, вернувшегося с войны, Володя так точно передавал интонации, свойственные инвалидам, которые пели эти песни на вокзалах и в электричках, что Папанов – сам фронтовик – был просто потрясен. Потрясен тем, насколько точно Володя передавал и настроение, и интонации, и дух того времени. И как я уже говорил, если Володя писал для конкретного артиста, то он мог даже что-то изменить в тексте. Ну, например, в этой песни строчку «… Дымок поднимался совсем по-другому». Папанов пел «…подымалси совсем по-другому» или «за чужое за что-то запнулся в сенях»… А Папанов пел: «за чужое за чтой-то запнулся в сенях». Специально для Папанова, учитывая его внешность, Володя вводил какие-то такие просторечия.

Каждый раз, когда я слушаю эту песню или смотрю на рукопись, которая сейчас лежит передо мной, я всегда вспоминаю, что очень многие крупные поэты старшего поколения были тогда поражены, насколько точно сделана эта песня. И, например, Исаковский написал свою песню – там есть строчка «Медаль за город Будапешт»… Не помню, как она называлась, но там есть такие строчки: «И на груди его светилась медаль за город Будапешт» – ну это самая популярная строчка из всей песни. И все-таки я считаю, что, несмотря на всю точность и яркость песни Исаковского («Враги сожгли родную хату». – В.П.), Володина песня и точнее, и пронзительнее. В ней больше той речевой смелости, на которую поэты того поколения не рисковали идти. И вот эта речевая смесь (и блатной, и уличный, и деревенский жаргон), которая была свойственна песням инвалидов и на которую не решались профессиональные поэты, Володе была свойственна и отличала его. Он с детства впитал этот язык, который он слышал на военных базарах и вокзалах… Кстати, он очень органично на нем сам говорил, ничего не играя и никого не изображая.


Владимир Высоцкий и Булат Окуджава во время работы над спектаклем «Работа есть работа». 1976 год


А теперь по поводу того, что происходит после Володиной смерти. Я теперь думаю об этом особенно много… Появление после его смерти статей и воспоминаний, в которых авторы пытаются подвести итоги, сформулировать свое отношение к такому явлению, как Высоцкий, я считаю преждевременным. Я думаю, что он был целой эпохой в жизни нашей страны, выразителем дум целого поколения. В шестидесятые и пятидесятые годы бардов и менестрелей было много, но я человек пристрастный и субъективный, как всякий художник, мне тогда еще казалось, что останется только Высоцкий. Если говорить о Булате Окуджаве, тоже ярком представителе этого поколения, то у него прежде всего отмечаешь поэтическую культуру. Для Окуджавы песни являются одной из сторон его творчества и, может быть, не самой главной. У него ведь есть и чистые стихи, и замечательные романы. Поэтому исполнение песен Булатом обаятельно тем, что оно непрофессионально. Можно сказать так: стихи – высочайшего уровня, а пение – любительское. У Окуджавы главное – это стихи, а не исполнение. А у Высоцкого каждый компонент – на самом высоком уровне… И стихи, и пение, и даже мимика. И в этом смысле Володя – явление уникальное. Может быть, в своих лучших произведениях к нему приближался только Юлий Ким.

Высоцкий обладал феноменальным ухом… Даже не слухом, а именно ухом – и в этом смысле равных ему я не знаю. Потому что, работая в кино, я часто просил поэтов и композиторов сделать песню «под кого-то…». И в этом смысле Володя был неподражаем. Допустим, ему говорили: «Володя, напиши под Овидия». Он говорил: «Дайте мне Овидия». Ему дают томик Овидия, он читает его в течение какого-то небольшого времени. И через час пишет стихи под Овидия. Причем это текст Высоцкого, написанный в стиле этого римского поэта.

А была еще одна история поразительная. В картине «Одиножды один», о которой я уже говорил, нужны были обрядовая свадебная песня – величальная жениху и невесте и другие. То есть большое количество русских обрядовых песен, так как в центре картины была русская национальная свадьба. Можно было пойти по простому пути – взять настоящие русские народные обрядовые песни. И мы располагали к тому времени достаточным материалом. А Высоцкий, который писал все песни к этой картине, побоялся, что будет некая разностильность. И тогда он взял сборники народных песен, подлинных, изучил их и написал свои обрядовые песни для русской свадьбы. И в этих песнях было удивительное сочетание полного знания материала, владения им и ощутимое присутствие самого Высоцкого. И это соединение позволило ему создать общую стихотворную ткань для всей картины. Это было феноменально. В картине ведь были самые разные песни, в том числе и для хора, многоголосые. Володя за очень короткое время сумел понять суть и создать нечто законченное, на что у многих уходят месяцы и годы.

Я об этом так подробно говорю, потому что существует утверждение, что Высоцкий был человеком не очень грамотным в стиховом отношении. А Володя был поразительно точен в стихотворных размерах, я уже говорил, что он на спор мог писать гекзаметрами, и это были настоящие гекзаметры. Он мгновенно это схватывал, он прекрасно читал чужие стихи, если это было надо театру. И я его считаю интеллигентнейшим и образованнейшим человеком. Ведь, повторяю, я работал со многими поэтами, но у них получалось не так, как у Володи… И было впечатление, что профессиональные поэты менее начитанны, менее культурны, чем Высоцкий.

Я не знаю ни одного поэта – и это действительно феноменально, – который бы имел такой огромный социальный радиус поклонников. То есть Володю любили все: от академиков до самых простых людей, от самых утонченных интеллигентов до самых неискушенных потребителей искусства.

И еще о моем представлении о Высоцком как о музыканте… У него бывали-таки состояния, когда он чувствовал себя чуть ли не Бетховеном. Ему казалось, что он может все. Я сам занимался музыкой, но не выдержал ежедневной колоссальной нагрузки, которая требуется от профессионального музыканта. Но повторяю, что у Высоцкого были такие минуты, когда он чувствовал, что и в музыке он все может.

А еще: актеру – профессиональному актеру – нужно периферическое зрение и колоссальная периферическая память. Ну, например, Володя стоял в кадре и смотрел в сторону киносъемочного аппарата и одновременно помнил, что находится вправо и влево от него… А там могла быть массовка, декорации и черт-те что еще. В этом смысле он, конечно, был феноменальным человеком. И когда, допустим, мы снимали второй дубль (если был брак на пленке и приходилось переснимать иногда через месяц), Володя точно помнил, что было справа и слева, а иногда помнил, кто стоял сзади. Мы смотрели на фотографии – все было абсолютно точно. А ведь там могло стоять более сотни человек. Но это было, было.

Да, Володя был знаком с Урбанским, и Высоцкий увлекался Урбанским как артистом, как личностью. Потом, ведь Урбанский тоже пел на вечеринках и в компаниях. И пел хорошо, конечно, не свои песни. А еще Урбанский очень хорошо читал стихи. Я помню один случай, который был на следующей картине Калатозова – после «Летят журавли»… Сидели мы все в буфете на третьем этаже «Мосфильма», и я помню, что Володя смотрел на Урбанского влюбленными глазами.

Когда не утвердили Володину пробу на картину «Одиножды один», мы решили ее показать Сытину – заместителю главного редактора Госкино, который был расположен к картине. Кроме того, он сочувствовал и Володе. И вот мы поехали к нему с «Мосфильма» по метромосту, мы ехали в машине нашего автора. А это была огромная американская машина «Шевроле», за рулем машины был ее хозяин, а в машине сидели Высоцкий и я. И вдруг нас обогнала двадцать первая «Волга», машина крепкая… А сзади мы услышали какие- то крики, какая-то там была паника. Наш водитель посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как эта двадцать первая «Волга» всех обгоняет, причем мост-то узкий, там практически всего два ряда. И эта «Волга» оттесняла другие машины к перилам, что было очень опасно. И водитель «Волги» «чиркнул» по нашей машине. Я посмотрел на Володю, а он даже побелел… И вдруг Алексей Петрович – наш автор – по встречной полосе рванул за этой «Волгой». И где-то в районе Метростроевской обогнал «Волгу» и перегородил ей дорогу. Алексей Петрович выскочил, распахнул дверь «Волги», и оттуда начал вываливаться водитель, который явно был пьян. Он водителя вытащил, а сзади гудели машины, которые поцарапала эта «Волга». И Алексей Петрович врезал ему так, что тот упал как подкошенный. Потом он вытащил еще двух – как оказалось, в машину набилось человек шесть – и он вытаскивал их по одному, и каждый получал приличный удар по физиономии. Подходит гаишник, и наш водитель сдал всю кучу этих людей – пьяных и вопящих – ему на руки. И это зрелище Высоцкого просто потрясло. И дальше он смотрел на этого Алексея Петровича с нескрываемым восторгом.

Теперь про Барнета. Я, собственно, уже об этом писал. Володя был приглашен вместе со своими товарищами по курсу школы-студии МХАТ – это было, когда они учились на четвертом курсе, – для проб в фильме «Аннушка». Помоему, для Володи это было первое приглашение на киностудию… Всю эту группу познакомили с Борисом Васильевичем Барнетом, и Высоцкий, чтобы иметь представление о том, кто их пригласил, посмотрел фильм «Подвиг разведчика». И вот все эти ребята показали что-то Барнету… И Борис Васильевич сказал ассистенту: «Пусть придет тот, в сером пиджаке». Не знаю, пришел Володя или нет…

И еще: Володя обладал феноменальной памятью, причем вплоть до того, что на этой его феноменальной памяти можно было ставить цирковые номера. Что это такое? Это признаки гениальности? Я бы не хотел сейчас делать такие заявления. Но совершенно точно, Володя обладал каким-то набором, каким-то конгломератом необычайных способностей. Я считаю, например, что его пластическая одаренность, чувство формы, чувство силуэта, природный шаг – все то, чем обладают балетные артисты, – это тоже феноменально. А ведь Володя нигде специально не учился танцу. Я скажу так. Вероятно, это было уникальное явление природы, прежде всего. И это было какое-то чудо.

Я очень жалею, что не сохранилась его проба на «Одиножды один». Но этот трюк – эти его танцевальные па на вертикальной стенке – это было уникально и физически необъяснимо. Он прыгал на стенку и делал на ней два чечеточных удара ногами. Я не понимаю, как это можно сделать. Но ведь Володя делал это на глазах у всей съемочной группы. Это было феноменальное зрелище.

Март 1987 года

Личный архив

В начале 90-х годов прошлого столетия возникла идея создания «Энциклопедии Высоцкого». Вероятно, по образцу знаменитой тогда «Энциклопедии Лермонтова». При музее Высоцкого была образована редакция во главе с Дмитрием Галковским. Для этой энциклопедии я и начал делать первые статьи, а точнее, это были подборки биографического материала по определенным темам.

Энциклопедия не вышла, о судьбе редакции в музее говорили, что она исчезла вместе со всеми материалами. На каких условиях и в каком составе работала редакция и работала ли она вообще, – мне не известно. Мои же статьи остались в архиве, некоторые из них публикуются в этой книге.

Гитары Высоцкого

У меня гитара есть, Расступитесь стены.

Когда и как Владимир Высоцкий впервые взял в руки гитару? Существует несколько противоречивых версий. Но, разумеется, самое достоверное свидетельство принадлежит матери В.В. – Нине Максимовне Высоцкой: «В десятом классе, а, может быть, и раньше Володя мне говорит: «Мамочка, хочешь доставить мне удовольствие – купи ко дню рождения гитару…» Купила ему гитару, тогда это было просто. И самоучитель – известного тогда гитариста – Михаила Высоцкого: «Вот, учись». – «Нет, мама, я уже сам умею». Сел и сыграл что-то простое. Кто-то научил его во дворе…»


Владимир Высоцкий с Игорем Кохановским


Но вполне вероятно, что эти первые – очень простые – аккорды показал В.В. его школьный друг – Игорь Кохановский: «Мы подружились в восьмом классе, а мне мама подарила гитару в честь окончания семилетки. И я очень быстро научился несложным аккордам, но поскольку знал на память почти весь репертуар Вертинского, то стал это подбирать на гитаре… И когда мы собирались школьной компанией, я исполнял разученное. И Володя как-то попросил, чтобы я показал ему эти аккорды…»

Школа-студия МХАТ. Все сокурсники помнят Высоцкого с гитарой, но не с первого курса…

Г. Епифанцев: «У Володи гитара появилась еще в Школе-студии. Я хорошо помню, как он пел уличные песни».

Р. Вильдан: «С гитарой я помню Володю курса с третьего. Вначале он пел не свои песни, про Колыму, про сроки. А где-то в году шестидесятом сказал: «Все! Чужие не пою. Только свои».

Хотя сам Высоцкий вспоминал, что в Школе-студии он только отстукивал ритм. Это подтверждает А.Макаров: «Хорошо помню, что довольно долгое время Володя совсем не играл на гитаре. Позже появилось ритмическое постукивание по столу или, как рассказывает актриса Жанна Прохоренко, – по перилам лестницы. Она училась с Володей в Школе-студии и хорошо его знала».

В общем, можно предположить, что гитара – уже как инструмент – появилась у В.В. на старших курсах Школы- студии МХАТ.

Г. Ялович: «Он все время говорил: «Надо набить подушечки. Надо набить подушечки». А уж после студии постоянно приставал: «Послушай это. А это еще лучше!» И как он из мальчика-дилетанта превратился в мастера?! Все это – постоянная работа, постоянное самосовершенствование.»

А с середины шестидесятых годов Высоцкий воспринимается только с гитарой:

Шел популярней, чем Пеле,

Носил гитару на плече.

(А.Вознесенский)

Вспоминает Иван Дыховичный: «В Ленинграде на концерте произошел замечательный случай. <…> Мы с Володей сидели на подоконнике, а мимо в зал еще шли люди. И один из них сказал: «Смотри, Высоцкий!» А другой говорит: «Да ладно… Высоцкий – с гитарой!» Они прошли, Володя их догнал: «Почему с гитарой?! Что она у меня из бока растет?! Что вы такое говорите – она из меня растет, что ли, эта гитара?!»

Иногда на концертах Высоцкий использовал этот образ – «гитара растет сбоку». И, по всей вероятности, эта фраза имела хождение среди друзей Высоцкого.

Запись в дневнике В. Золотухина (31 мая 1969 года): «Была премьера «Хозяина тайги» (29-го в Доме кино). <…> Мы пошли в ресторан. Сели. Назаров заказывал. Стали петь. Просили Высоцкого все. Без гитары он не поет, жаль, что она не растет у него сбоку».

А вот как сам Высоцкий ответил на этот вопрос: «Когда появилась гитара?» (Пятигорское интервью, 14 сентября 1979 г.): «Вы знаете, гитара появилась совсем случайно и странно. Я давно, как все молодые люди, писал стихи. <…> Гитара появилась так: вдруг однажды я услышал магнитофон… Услышал приятный голос, удивительные по тем временам мелодии – и стихи, которые я уже знал, – это был Булат.

Я немножко обучен музыкальной грамоте, хотя, конечно, все забыл, но это дало мне возможность хоть как-то, худо-бедно, овладеть вот этим бесхитростным инструментом – гитарой. Я играю очень примитивно. <.> Я специально делаю упрощенные ритмы и мелодии, чтобы это входило моим слушателям не только в уши, но и в души, чтобы мелодия не мешала воспринимать текст.

Вот из-за чего появилась гитара. А когда? Уже лет четырнадцать назад, после окончания Школы-студии».

Профессионально ли Высоцкий владел гитарой? На этот вопрос отвечает музыкант, композитор Анатолий Бальчев, хорошо знавший В.В.: «В точном смысле слова – нет. Но и здесь у Володи был дар. Он мог брать очень сложные аккорды, даже не зная, что он берет именно эти аккорды. Володя все схватывал мгновенно: кто-то показал, и он ставил палец так, как было нужно. Причем он брал именно те 3–4 аккорда, которые были необходимы для его стихов».

Актер Театра на Таганке и тоже профессиональный музыкант Виталий Шаповалов: «Я Володе показывал какие-то вещи на гитаре и однажды сказал:

– Тебя упрекают в примитивизме: одни и те же аккорды…

– А мне больше и не надо.

– Нет, вот ты возьми шестую ступень, у тебя музыкальная фраза будет длиннее. Один аккорд, но ты его можешь разнообразить. Это даст тебе больше окраски.

– Шапен, я знаю шесть аккордов, и народ меня понимает.

– Володя, ну я же тебе зла не желаю. Я просто хотел, чтобы у тебя звук был побогаче.

Он одевается на Чаплина, а я – на Карбышева в «Павших и живых». Походил-походил – к его чести, жажда узнать у него была сильнее гордыни, – подходит и говорит:

– Шапен, ну покажи.

Я ему показал это, и он везде стал использовать:

– А ты мне еще что-нибудь такое покажешь?»

Гитар у Высоцкого было много. Проследить судьбу каждой практически невозможно. Расскажем вначале о самой знаменитой гитаре – гитаре народного артиста СССР Алексея Денисовича Дикого.

Вспоминает Алексей Чердынин – кинооператор, в шестидесятые годы друг В.В.: «У меня были тогда магнитофонные пленки, были и записи Высоцкого, сделанные еще во ВГИКе. Тетя Шура (Александра Александровна Дикая – вдова А. Дикого, у которой тогда жил А. Чердынин) услышала Володины песни:

– А кто это поет? А что это за Высоцкий?

Это были первые Володины песни – уличные, дворовые, «блатные». А Дикой ведь сам побывал в сталинских лагерях, правда, недолго. <…>

В очередной раз ко мне приходит Володя, а я и говорю: «Тетя Шура, это и есть Высоцкий». И Александра Александровна попросила Володю спеть…



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.