Дмитрий Лекух

Черные крылья Бога

Пролог

Утренняя сигарета – всегда самая сладкая.

Всегда.

Особенно когда с куревом не только в округе, но и в твоем собственном кармане, скажем так, – довольно хреново.

К счастью, у меня пока еще чуть-чуть оставалось…

…Причем курить ее, эту самую сигарету, следует обязательно до еды – в этом есть свой совершенно особый кайф.

Крепкий дым (слабый – для дамочек и слабонервных) немилосердно дерет глотку, напоминая о том, что ты – нравится это кому или не нравится, все еще жив.

Пока жив.

И пока что – никуда не торопишься…

…На улице шел дождь, и я, выдыхая дым сквозь открытую фрамугу, внимательно вслушивался в звуки спящего города.

Ранняя осень.

Два часа дня.

Время, когда не спят только копы, наркоши на ломке, да еще – такие идиоты, как я.

Те, которые все помнят и никому ничего не прощают…

Может, именно это и не дает нам спать.

Не знаю…

…На кровати завозилась Красотуля.

Кстати, и вправду ничего себе девочка.

Вполне…

– Эй, дай дернуть. – Неумеренное количество макияжа частично обтерлось о простыни, и сквозь клоунский грим проступил истинный возраст девушки.

Лет эдак пятнадцать.

Ну, может, шестнадцать.

Черт, никак не могу привыкнуть к миру, в котором живу.

Наверное, именно в этом и есть моя самая главная по этой жизни проблема.

Дурацкой, конечно, жизни.

Что уж там говорить…

– Держи.

Красотуля смазала слюной край сигареты. Затянулась.

– Тьфу! Без травки… И откуда ты только взялся, такой… – Было видно, как мучительно подыскивается нужное слово.

– Правильный?

– Во-во, правильный. Появился на тусе, трахнул девочку, а у самого даже травки нет. И спидухи мои зачем-то в окошко высыпал. Не помнишь, что ли? Я за них, между прочим, черному в жопу дала. А у него елдак – знаешь какой? До сих пор больно. Ты вообще кто? И откуда такой взялся?!

– Конь в пальто! – вспыхиваю неожиданно даже для самого себя. – И хрен в штанах, если ты еще не забыла.

Терпеть не могу, когда мне под кожу лезут.

Особенно – если такие соплюхи.

Кровь там.

Мясо.

И нервы, кстати.

Которые, как известно из медицины, почему-то ни разу не восстанавливаются.

Красотуля чуть покривилась, но потом все-таки, даже как-то мечтательно, пыхнула контрабандным абхазским табачком.

Удивительно – чем слабее власть, тем больше она возводит запретов.

То – нельзя.

Это – тоже нельзя.

А все равно все всё делают.

По крайней мере, у нас, в России.

– Да… Там у тебя и правда все в порядке. В штанах, в смысле. А откуда Рыжего знаешь?

Не понял…

Тебе-то, родная, какое дело?

– От верблюда.

– А это что еще за зверь такой?

Я ухмыльнулся.

А ведь ты права, девочка.

Это и вправду зверь.

– Не, серьезно! Рыжий – крутой! Он найт держит! У тебя с ним какие то дела, да?

Совсем соплячка, прости Господи.

– Нет у меня с ним никаких дел.

А про себя добавил: «Уже нет».

Рыжий не внял предупреждению, и, если я не ошибаюсь в Веточке (а как, спрашивается, я могу ошибаться в человеке, которого знаю почти двадцать лет), то этот вождь краснокожих сейчас мирно отдыхает где-нибудь в подворотне.

Вместе с парочкой своих ублюдков-бодигардов.

И никогда никого больше не побеспокоит. В том числе те найты, которые «держит».

Точнее, «держал».

Такая вот… диалектика.

Кстати, а почему, интересно, ублюдки окружают себя еще большими ублюдками?

Для полноты ощущений?

Или потому, что на их фоне сами получше смотрятся?

Что-то, думаю, меня на философию повело…

Не к добру.

Ну, а Веточка – он только думать умеет неважно. И это не его вина, что у него с головой плохо.

Все остальное-то у парня просто отлично получается.

Я бы даже сказал – позавидуешь.

Хотя как раз Веточке завидовать – дело последнее.

– Ладно, держи, – я кинул Красотуле початую пачку сигарет. – Забивку сама найдешь. Я пошел.

– Ну, во-о-от, – надувается, – трахнул и бежать. Давай, я лучше пожрать тебе приготовлю…

Губки у девушки со сна припухлые, голые, идеальной формы грудки – маленькие.

Глазищи же, наоборот, – большие.

И зеленые-зеленые.

Залюбуешься.

Только я все равно у тебя не останусь.

Так вышло, извини.

Прежде чем из тебя удастся сделать слабое подобие человека, не один месяц угрохаешь.

А у меня элементарно нет на это ни времени, ни желания.

Да и зачем, спрашивается.

Тебе ведь так удобнее, да, девочка?

…К тому же знаю я, что вы жрете.

Меня аж передернуло.

– Некогда мне. – Потом подумал и сжалился. Следом за пачкой полетел картонный четырехугольник.

Визитка.

Она, небось, таких и не видела.

– Читать умеешь?

– Плохо. Но разберусь.

– Там номер мобайла, перезвони через недельку. Меня пока в городе не будет.

Красотуля аж взвизгнула:

– У тебя мобайл? Ты что, коп?! – Она даже пропустила мимо ушей мою оговорку.

Насчет «в городе не будет».

За это, в общем-то, полагается…

Да многое что полагается.

Стареешь, брат, стареешь…

– Успокойся… какой я тебе коп. Коммерческий мобайл.

– Комме-е-ерческий? Это ж какие бабки!

– Нормальные. Не будешь спидухи нюхать – и у тебя такие будут.

Она недоверчиво хмыкнула:

– Ты мне еще послужить предложи…

– Не предложу. Негде.

Все-таки удивительно, почему они так не хотят работать?

За место официантки или, еще лучше, стриптизерки в самом что ни на есть дешевом найте глаза друг дружке повыцарапывать готовы.

А чтобы куда в приличное место трудиться пойти – да ни за что.

Ну, с этой еще все понятно, она и читать-то толком не умеет, но ведь многие – чуть ли не с университетским образованием…

…Мой «Харлей» стоял в коридоре.

На улице нельзя.

Угнать не угонят, конечно, но изуродуют – факт.

И бензин сольют.

Кряхтя, потащил зверюгу на улицу.

Как я, интересно, его вчера-то сюда допер? Да еще с пьяных, простите, глаз!

Седьмой этаж все-таки…

…Город по-прежнему спал.

Я завелся, послушал ровное тарахтение движка и медленно, не спеша, порулил в сторону круглосуточной заправки.

По городу я вообще предпочитаю ездить на мотоциклах.

Во-первых, все подворотни твои.

Ну, а во-вторых, неизвестно где зафлэтовать придется.

Попробуй-ка, джипак затащи на седьмой этаж. А на улице бросать – раскрысят все, что только можно.

И не остановишь.

Им же не просто так.

Им на «геру» зарабатывать надо.

Беспредельщики…

Макс, хозяин заправки, завидев мой «Харлей», вышел из своей стальной халупы сам.

Лично.

Залил бак, заискивающе глянул в глаза:

– Привет, Гор. Подбросишь как-нибудь товара? А то старуха моя с этой тины совсем дохнет…

Денег он с меня, естественно, не брал.

Никогда.

Да и я с него тоже.

Хотя бензин и фермерские продукты стоят ой как, извините, по-разному…

Бензина пока что в городе – хоть залейся…

– Через недельку. Кого-нибудь подошлю. А пока подготовь канистр сорок. Столитровых. Ну, сам все понимаешь…

– Опять собрался, – Макс задумчиво пожевал губу. – Кончат тебя когда-нибудь. Кто тогда продукты возить будет?..

– Я тебя тоже люблю. Бензин приготовь. Веточка заедет.

Пнул пару раз колеса – так, для проформы – и покатил неторопливо в сторону центра…

Я знал, куда хочу съездить.

Так.

На всякий случай.

…Центр – не поймешь: то ли засыпал, то ли уже потихонечку просыпался. Холодный влажный ветер лениво гонял скомканные бумаги, перемешивая их с первыми палыми грязно-желтыми листьями.

Грязные, кое-где подкопченные стены старинных домов привычно щерились пустыми глазницами окон. В очередной подворотне – Господи, до чего ж они любят подворотни-то, – крикливая стайка пушеров в ярких засаленных футболках и мешковатых штанах то ли делила вчерашнюю добычу, то ли намечала сегодняшнюю.

Мат стоял – боже упаси, вот-вот могло дойти и до легкой поножовщины.

А что?

Делов-то…

Правда, заслышав звук мотора моего «Харлея», ребятишки вжались в стены – мало ли кто тут катается.

Но не ушли.

Их земля.

Нравится вам это или не нравится.

Живописный оборванец тоскливо рылся в мусорном баке, выискивая объедки той синтетической дряни, которой пыталась меня накормить моя случайная подруга.

Ранняя пташка.

Обычно они попозже на промысел выходят…

Удачи тебе, брат…

…А вот и он.

Прямоугольный, вонючий пруд, загаженный так, что дальше уже просто некуда.

Помойка.

Традиционное место сбора всех городских подонков.

Неважно.

Я слишком хорошо помнил его совсем-совсем другим…

Вот эти, к примеру, насквозь проржавевшие куски металла когда-то были ножками скамеек, на которых, бывало, любил сиживать мой отец, рассказывая мне всякие занимательные истории.

А неподалеку, стараясь быть незаметными, угрюмо топтались его здоровенные охранники Миша и Сергей, прошедшие с ним такое, что даже мне нынешнему нелегко представить.

Преданные, как мохнатые служебные псы, и оттого – постоянно напряженные.

А по поверхности тогда еще чистого прямоугольника плавали большие белые птицы.

Отец, помнится, очень не любил людей, которые крошили им хлеб, говорил, что они превращают этих гордецов в попрошаек.

Но птицы все равно были очень красивы.

Не знаю, что с ними потом произошло.

Может, улетели.

А может, их просто сожрали, когда в городе возникли первые проблемы с продуктами.

Кстати, не исключено, что сожрали их именно те, кто до этого старательно крошил птицам тогда еще очень дешевый белый хлеб.

Все может быть.

Вот такая вот, блин, диалектика.

Я прикрутил «Харлей» цепью к древней чугунной тумбе и пошел к воде. Воняло так, что ноздри наружу выворачивало.

Ничего.

Я привык…

Постоял, покурил. Вспоминать ничего почему-то не захотелось. Потом обернулся на тихий металлический лязг. Чумазый подбандитыш лет одиннадцати от роду деловито вскрывал контейнер, прикрученный к багажнику моего байка.

Когда он сообразил, что я его заметил, то сразу же ощерился, продемонстрировав ряд желтых гнилых зубов, и, сплюнув сквозь дырку в этом богатстве, полез за пазуху за дешевеньким самопальным пистолетом.

Не успел, разумеется.

Ага.

Вид такой игрушки, как «Стеблин», действует на некоторых индивидуумов крайне отрезвляюще.

Любителя чужих мотоциклов как ветром сдуло.

И хорошо.

Честно говоря, мне почему-то совсем не хотелось его убивать…

…Дома меня ждал неприятный сюрприз.

У входа в подъезд на ржавеющей металлической трубе, покрытой в глубокой древности толстым слоем голубой масляной краски, жевал дешевую пластиковую зубочистку коп.

И не просто тебе коп, а Коп с большой буквы.

По-другому и не обзовешь.

Никак.

Поручик столичной полиции Борис Костенко.

Мой, кстати, сослуживец по вдрызг проигранной всеми сторонами конфликта кровавой и, как позднее выяснилось, бессмысленной Крымской кампании.

В прошлом.

У меня все – в прошлом…

– За город собрался, Гор?

Вот… мать.

Неужели Макс?

Убью скотину…

– Не понял…

– А что тут понимать. Сержант!

Вот те на!

Из подъезда, лениво поводя плечиком, нарисовалась Красотуля.

Собственной, блин, темноволосой и зеленоглазой персоной.

В черной спецназовской форме, с широкой лычкой старшего сержанта службы внутренней безопасности…

А на вид по-прежнему – лет пятнадцать.

Ну, шестнадцать от силы.

Дела…

Я вытянул вперед руки.

Под наручники.

Попал – значит, попал.

Что тут еще обсуждать-то?

Расслабился.

Таких, расслабленных, копы как раз и имеют.

Аксиома.

Которую я на этот раз почему-то забыл…

Ничего, откупимся.

Не от Костенко, конечно, – этот-то не берет.

Принципиально.

Но на любого Костенко его же собственное начальство имеется.

Которое почему-то всегда очень хочет жрать.

Всегда.

И желательно – чтобы аж в три горла.

Но Боб почему-то медлил.

– За что Рыжего пришил, лишенец?

– А вот здесь извини, господин начальник. Не мое это санитарное мероприятие.

Боб хмыкнул:

– А если даже и твое, то один хрен фиг что докажем. Знакомо…

– И хорошо, что знакомо. Меньше времени потратим. На понт взять хотел, начальник?

– Да нет. Я же тебя как облупленного знаю, капитан. И тебя, и Побегалова твоего. Вот только не пойму…

– Как я докатился до жизни такой?

– Именно, – Боб удовлетворенно хмыкнул. – Ладно, езжай…

А вот это – уже что-то новенькое.

Я даже удивился.

– Запрет на выезды снят. Мосгордумой. Все равно вас, психов, надо стрелять, как бешеных псов. А за городом это и без нас сделают. И за патроны отчитываться не надо.

Ну…

Это он дал.

Когда это спецназ за патроны отчитывался? А?! Не напомните, господин поручик?!

Я достал пачку турецких сигарет.

Дико дорогих и, разумеется, – контрабандных.

Протянул Бобу.

Хорошая новость, что тут говорить.

Просто замечательная…

– Слушай, капитан, – Боб вынул из пачки две сигареты, одну сунул за ухо. – Может, все-таки вернемся к нашему разговору?

– Насчет Крыльев?

Коп кивнул.

Я только скривился, будто вспомнил давно забытое ощущение вкуса лимона во рту.

– Ты же знаешь, что нет. Мы с тобой, помнится, было дело, когда-то вместе дрались в Крыму с УНСО, а эти орелики, хоть намекни, чем лучше? Тем, что они – наши? Тем, что ты среди них, что ли? Так лично мне твоя морда, прости, никогда по этой жизни не нравилась…

– Не гони, капитан. Среди Крыльев нет наци. Ты и сам это прекрасно знаешь. Там все – наши, евреи, хохлы. Даже черные.

Я демонстративно отщелкнул в сторону подъезда окурок такого размера, что за него один оборванец мог вполне спокойно пустить кровь другому.

Точно такому же, как и он сам.

А что?

Могу себе позволить.

Я – капитан.

Это, простите, всему городу известно.

А тем, кому неизвестно, тот же Веточка может лекцию прочитать, если им этого, разумеется, захочется.

Или Гурам.

Да, собственно говоря, много желающих найдется, целый отряд.

Носорог, говорят, глух и подслеповат, но это – проблема не носорога.

А тех, кто забыл, что, разогнавшись, он очень хреново останавливается.

Инерция.

И это тоже отнюдь не его проблема.

Такие дела…

– Нет, поручик. Я несколько раз не повторяю. Если больше нечего сказать – вали отсюда. Не порти воздух.

И тут взвилась Красотуля.

А я уж про нее и думать забыл, про эту маленькую шлюшку с унтер-офицерскими нашивками.

– Чистенький, да?! С фашистами не хочешь связываться, да? С бандитами лучше, да?! А кто порядок в городе наведет, кто… Герой, еб твою мать!!! Ордена, небось, в сортире развесил, мразь?!

Истерика в ее исполнении была откровенно смешна.

А вот новенький усовершенствованный «Стеблин» в правой руке – с этаким аргументом хрен поспоришь.

Особенно ежели он находится в руке брызжущей слюной малолетней дуры и истерички.

Хлоп!

Н-да…

Все-таки Боб – хороший полицейский.

«Стеблин» отлетел к одной стене, а чересчур рьяная сержантша – к другой.

Заработав еще по ходу дела пару хороших оплеух и, естественно, разревевшись.

– Ты извини, Егор, у нее сестру…

Боб махнул рукой.

Все понятно.

Все с нами понятно…

Девочка, естественно, из хорошей интеллигентной семьи.

Сестренку у нее, понимаешь, обидели.

Вот девочка и пошла мстить.

Интересно, куда она попала вначале: сперва в Крылья, потом в полицию, или сперва в полицию, а уж потом в Крылья?

Фаши любят копов.

И любят служить в полиции.

Да и полицейское начальство тоже не возражает.

В ментовку в последнее время идут такие отбросы, что Крылья по сравнению с ними – образец добропорядочности.

Рыжий, кстати, говорят, тоже хотел пойти в Отделение потрудиться.

А что?

Таких много…

Говорят, правда, в последнее время падали по Отделениям поменьше стало.

Крыло внутренней безопасности суд присяжных и прочие демократические процедуры не очень уважает.

Как и остальные процедуры, за исключением, пожалуй, оглашения приговора.

Это у них – завсегда пожалуйста.

Причем, болтают, тот, кто приговаривает, – сам и исполняет.

Но это так, слухи.

Что там на самом деле происходит, никто на самом деле не знает. Только догадываются.

Я проследил, как Боб довел Красотулю до броневика.

Хмыкнул.

Выкурил еще одну сигарету на относительно свежем московском воздухе.

Потом пошел домой.

Завтракать…

Все-таки фермерские продукты – это продукты.

Тина, ее как не синтезируй, все равно по вкусу – сушеное дерьмо.

Только что питательное.

Хотя, когда были времена похуже, жрал я, ребята, этот искусственный белок – аж за ушами трещало.

Спасибо прежнему мэру – за то, что он этот завод переделал.

Как чувствовал.

Иначе в этом городе сейчас, наверное, даже и крыс бы не осталось.

А так – ничего.

Живем…

…Разорвав вакуумную упаковку, я не особо торопясь мелко нашинковал помидоры.

Настрогал небольшими кусочками жирный крестьянский окорок, бросил на сковородку.

Залил полудюжиной яиц.

Достал два тщательно просушенных сухаря.

Три года назад за такую трапезу могли, кстати, и расстрелять.

Запросто.

Незаконное хранение незаконно приобретенных продовольственных товаров.

А также их неумеренное поглощение без разрешения вышестоящего начальства, которое тоже жрать, извините, хочет.

Ну и чем тебе не статья?!

Нет, что ни говори, а жизнь в этом городе все-таки, кажется, постепенно меняется к лучшему.

Хотя мы и не любим в этом сознаваться.

Такие дела…

Глава 1. «Подвал»

Вечером позвонил Веточка.

– Эт-та, – зевает в трубку. – Когда выходим-то, капитан?

Н-да-а… Хоть я его и люблю, но он все-таки непроходимый, конченый идиот.

Такое уже даже и лечить бесполезно.

– А мы что, разве куда-то выходим? – удивляюсь. – Может, хотя бы скажешь, куда и зачем?

Дошло.

Стушевался.

Было слышно, как ржавые шестеренки, заменяющие ему мозги, заскрипели, натужно перемалывая информацию.

– Да я это… не о том… напомнить хотел. Мы же в «Подвал» собирались…

Н-да…

Ну, сволочь изворотливая.

Все-таки я его иногда недооцениваю.

Теперь придется переться в этот самый сраный «Подвал» – любимый Веточкин найт.

Я его терпеть ненавижу.

Я вообще найты не люблю.

Сплошь гомики и «продвинутая» молодежь со вскипевшими от дешевого синтетического кокса мозгами.

Но тут уж ничего не попишешь.

Иветта, он, к сожалению, – и сам такой.

Продвинутый, мать его, гомик.

А он мне – как младший брат.

Или сын, которого у меня никогда не было.

И похоже – уже не предвидится…

…Дело в том, что Веточке отстрелили яйца.

В прямом смысле этого слова.

Ласковый семнадцатилетний парнишка, всю свою недолгую жизнь проживший в когда-то благословенной Ялте, даже и не подозревал, что быть русским – это, оказывается, реально тяжкое преступление.

И очень тяжкое.

Наказание за легкомыслие наступило, когда в город вошли «объединенные отряды УНА-УНСО».

А мы – тупо опоздали.

Распаленные изнасилованием четырнадцатилетней Веточкиной сестры, пьяные в полный дым оранжевые борцы за незалежность заодно решили трахнуть и попытавшегося сдуру защитить девчонку ее старшего брата.

А потом стрельнули из помповика в пах.

Чтоб не размножались проклятые москали, значит.

Не портили, клятые угро-финны, расово чистую кровь великого украинского народа.

Обычная УНСОвская практика.

Как ни странно, семнадцатилетний Веточка, тогда еще – просто Ванюша Побегалов – выжил.

И стал одним из лучших боевиков знаменитой Седьмой террор-ячейки Русской партии Крыма.

Это было страшное место.

«Семерку» даже в самой РПК называли исключительно смертниками, туда шли только те, кому уже вообще нечего было терять…

…Короче, когда в самом начале открытой войны с Россией молодой бомбист с партийной кличкой Иветта прибился к Русскому экспедиционному корпусу, это существо уже не было человеком.

Это был компьютер, отягощенный неистребимой страстью убивать, любовью к мускулистым геям с большими толстыми приборами и явными садо-мазохистскими наклонностями.

…В батальоне Веточка, конечно, немного оттаял.

А когда мы с Заикой Шурочкой четыре километра волокли его на плащ-палатке под минометным огнем до медсанчасти, парень проникся уже окончательно.

Батальон стал для него семьей, сослуживцы – братьями, а я, простите за нескромность, – отцом родным.

Такие дела.

Когда война как-то сама собой закончилась (воевать за выжженный и полностью разоренный Крым стало просто незачем), Веточка увязался за мной в Москву.

Сначала поработал у моего отца в службе безопасности, а потом, когда папаша сделал ноги, а его корпорация развалилась, прибился к моей, отмороженной на всю, врать не буду, голову бригаде.

Мы тогда как раз на Кавказ собирались, на очередную заварушку.

Под хороший контракт.

Но это, простите, – уже совсем другая история…

…«Подвал» рекламировался в столице, как «место встреч и общения свободной молодежи».

А на самом деле был обычным, хотя и более или менее чистеньким и дорогим гадюшником.

Впрочем, других ночных заведений в моем любимом городе уже давным-давно просто не было…

…Над вдавленным в древний бетон входом в бункер штатного бомбоубежища бывшего столичного автогиганта висел здоровенный рекламный щит: «Употребляйте К-7. Чистый. Белый. Не вызывающий привыкания».

Внизу более мелким шрифтом: «Напоминаем, что распространение тяжелых наркотиков без лицензии преследуется по закону».

А еще ниже, уже от руки, черной краской из дешевого пульверизатора, юношеским неровным почерком: «С лицензией, без лицензии – мы все равно вас достанем! Рано или поздно, но неизбежно!».

И черный стилизованный рисунок расправленного птичьего крыла.

Почему-то лично мне верилось только в самый последний слоган.

Не нравилось, но верилось.

«Черные Крылья» и сами шутить не умели, и чужие шутки тоже довольно хреново понимали.

У фаши вообще всегда было тяжело с чувством юмора.

Насколько я помню из прочитанных в детстве книжек – во все известные исторические времена.

А уж сейчас-то – реально тем более.

Ой, как реально…

…«Харлей» я, разумеется, бросил на охраняемой стоянке.

Это было одно из немногих мест в городе, где моему железному коню тупо было нечего опасаться.

Стоянку, как и сам клуб, контролировал Жизель, лидер городских «голубых».

А Жизель уже очень давно и безнадежно болел хоть и древней, но все-таки почему-то неизлечимой формой СПИДа, и терять ему было ну совершенно нечего.

Поэтому он не боялся никого.

А вот его боялись очень и очень многие.

Годом раньше, годом позже – какая, в принципе, разница для человека, который все равно знает, что приговорен.

Самое смешное, это продолжалось уже лет, как минимум, пятнадцать, и к тому, что он умирает, давно все привыкли.

Тем не менее, с ним старались не связываться даже самые крутые криминалы.

Так, чисто на всякий случай.

А то – мало ли что…

…Я кивнул знакомому охраннику и направился ко входу в бункер.

Веточка, засранец, это место слишком любил, чтобы я мог избегать данный отстойник.

Ну, а если уж приходилось посещать, то надо было и соответствовать.

Я вообще очень не люблю чего-то бояться.

А значит, иногда нужно делать так, чтобы все было ровно наоборот, и боялись именно меня.

Жизнь.

Будь она, сука такая, неладна.

К тому же, согласно древней шутке, все прекрасно знают, чем эта сволочь все одно рано или поздно заканчивается…

Но ничего тут уж не поделаешь.

Сплюнул, сделал морду кирпичом да двинул.

Делов-то.

Жизель, он хоть и отморозок, но далеко не дурак.

Прекрасно знает, что в этой жизни можно, а о чем даже лучше и не задумываться.

Он, конечно, очень крутой.

Но я, наверное, все-таки немного покруче.

Не сам по себе, разумеется…

Правда, на входе в сие небогоугодное заведение меня все-таки ждал один, но очень неприятный сюрприз.

У стальной двери, изображая из себя фейс-контроль, болтался здоровенный незнакомый детина.

С веселеньким, радикального розового цвета ирокезом и здоровенным крупнокалиберным обрезом, сочиненным, судя по всему, из какого то древнего штуцера.

– Ты, бэндик! – глаза юноши были полны жизнерадостного оптимизма и вполне себе идиотического превосходства. – Ты мне не нравишься, канай отседова!

Я, врать не буду, икнул.

Нет, ну не охренеть, а?!

Вот уж, блин, извините, – нечаянная радость нарисовалась…

…Я бы его, конечно, смял.

Как промокашку в далеком и не очень счастливом детстве.

Но прямо на левой груди у меня выразительно помигивало красненькое пятнышко лазерного прицела.

С такими аргументами умные люди не спорят, и я, пожав плечами, потихоньку направился к выходу.

– А ну, стой! – парень явно решил поглумиться. – Бумажник!

– Что бумажник?! – Я аж обомлел от подобного рода наглости.

– Ты! – радостно щерился пидорок. – Ты чо, не понял?! Ты живешь последние три секунды! Бумажник!!!

Я только плечами пожал.

А что делать?

– Держи…

Бросил бумажник и быстренько шмыгнул за угол.

Пока этот придурок не решился меня обыскать.

Вот тогда, скорее всего, было бы совсем худо.

А так пока перетопчемся…

…Прислонился к стене, отдышался, потряс башкой, нажал нужные кнопки на мобайле.

Надо, думаю, разобраться в происходящем.

Причем по возможности тихо, не привлекая ненужного внимания, – нам скоро на маршрут.

Но и спускать такое никак нельзя.

Засмеют.

А в моей нынешней работе слишком многое зависело от репутации.

Но все равно – сначала лучше просто поговорить, я почему-то так думаю…

– Приветик, Жизель, – шиплю в редкую по нынешним непростым временам трубку. – Тебе случайно не надоел твой найт на Автозаводе?

Там, на том конце эфирной волны, совершенно точно – сначала охреневают.

Но потом задумываются.

Этот номер вообще мало кому известен.

Мало кому.

Но не мне.

– Не по-о-онял… С кем честь имею? – голос у Жизели был, как всегда, до безумия манерен.

– Ну, – хмыкаю, – чести ты уже лет сорок как не имеешь. С тех пор как подставил свою тогда еще молодую задницу. Но это сейчас неважно. А важно то, что с тобою, пидор, говорит капитан. Помнишь еще такого?! Вот и хорошо. Что помнишь, хорошо. А все остальное – плохо. И в первую очередь – для тебя. Потому как я именно сейчас собираюсь кинуть объяву, что ты, жопа, в реале тянешь на ветеранов. Немедленно. И по всем доступным мне адресам. Как ты думаешь, сколько еще проживет после такой объявы этот твой любимый гадюшник?!

– Здравствуй, мой дорогой. Я не ослышался? Ты, случайно, не гонишь? – тянет гласные.

– Не ослышался, дорогой, – отключаюсь.

…Через пару секунд мобайл снова завибрировал.

На сей раз голос главного пидораса столицы был уже вроде как по-настоящему озабоченным.

И даже стал похож на мужской.

Что говорило, как минимум, о крайней степени беспокойства.

Уже результат…

– Я не понял, капитан, – волнуется. – Мы никогда не мешали друг другу жить. И ты никогда не говорил со мной таким вызывающим тоном…

– А в меня никогда не целились из здоровенной обрезанной дуры прямо у входа в найт, – хмыкаю. – Ни в один. И тем более, никогда не отбирали бумажник с моими личными бабками…

На том конце провода замолкают.

И, я так понимаю, – сглатывают.

Причем не то, что обычно…

– Эт-тт… Мудак!!! – За что люблю королей дна, так это за то, что они по-настоящему быстро соображают. – Ты же понимаешь, что это недоразумение, капитан! Чистая непонятка!!!

– За ошибки платят, Жизель! – сплевываю.

Минута молчания.

Потом наконец он решается.

– Я твой должник! – ревет прямо мне в ухо. – Отмени объяву!!!

Я морщусь.

А вот это, думаю, уже теплее.

Может, когда и пригодится…

– И что дальше? – хмыкаю.

– Я же сказал, что я твой должник! – орет. – Слово! А этого мудака, на входе, – дарю!

– Лучше верни бумажник, – щерюсь. – А это дерьмо можешь себе оставить.

Он только вздыхает.

Знает: придет время – спрошу.

– Понял, – смиряется. И снова расслабленность в голосе. – Спасибо, Гор, – мурлычет старый жирный котяра. – Лично мне всегда было жалко, что ты натурал…

Ага.

Вспомнил, что марку надо держать, по любэ.

Я хмыкаю.

Жизель манерно хихикает в ответ.

Кажется, договорились…

– Слышь, капитан, милый. Обожди пару минуток, – вздыхает. – Я сейчас быстренько решу один важный вопросик и немедленно перезвоню…

И отключается.

Ничего, в принципе, нового.

Как и планировалось с самого начала этого, врать не буду, достаточно непростого разговора.

…Я закурил.

Над моим городом снова плыла ночь.

Самое живое время суток.

Время грима и иллюзий существования.

В темноте даже самая старая шлюха может притвориться вполне себе молоденькой девушкой.

Пусть и ненадолго.

Но хоть так.

В это время столица переливается ярким, болезненным морем огней, сквозь которые летят смех, плач и музыка.

Не видны просевшие тротуары, полуметровые ямы и проплешины на дорогах, облупившиеся стены домов.

Не видны выбитые стекла.

Там, где они выбиты, свет все равно не горит – там уже давно никто не живет…

Днем город мертв.

А те, кто еще живы, спят.

Даже чиновники из Думы недавно официально перешли на ночной график работы.

Впрочем, какая там работа…

Рука дающего в этом городе все равно никогда не оскудеет. А криминалы уже давно предпочитают давать, а не стрелять.

Так – тупо безопаснее.

Стреляют только тех, кто не берет.

Впрочем, вру: сейчас уже и в них не стреляют.

Потому что все, кто не берет, либо в Крыльях, либо, в самом крайнем случае, – под их официальной защитой.

А Крылья – это серьезно…

…Мобайл истошно заквакал и завибрировал.

Надо бы, думаю, сменить сигнал.

Хотя звонят мне в последнее время все реже и реже. Просто некому звонить.

Можно и потерпеть.

Зато такой мерзкий звонок по любому не пропустишь.

А это кто, интересно?!

Совершенно точно – не Жизель, я на него «приоритет» только что подключил.

Другой сигнал.

Еще более мерзкий, чем предыдущий, кстати.

Это я так – развлекаюсь.

Ага.

Опять что-то срочное на мою и без того уже достаточно больную голову?!

Вот ведь, бля, думаю.

И когда же эта хрень наконец закончится?!

Точно – пора на маршрут.

Там, по крайней мере, все предельно понятно.

…Но все оказалось куда более прозаично.

Звонил Гарик, директор «Подвала».

Извинялся.

Передавал наилучшие пожелания от Жизели.

Просил зайти.

Обещал скотч из своих личных старых запасов.

Знает, скотина голубая, чем заманивать.

Знает.

Ну, да ладно, мне все равно – туда.

…Перед входом в бункер с полузадушенным воем ползал, разматывая собственные потроха, давешний розововолосый придурок. Ему перебили позвоночник – судя по всему, металлической клюшкой для гольфа, и выпустили кишки.

Кишки, кстати, наверняка – опасной бритвой.

Это излюбленное оружие «голубых».

Можно сказать, фирменный знак.

В хриплом вое пока еще живого юноши слышалась шакалья обида на весь этот проклятый мир: только-только начал жить по-настоящему, только-только поднялся, получил свою малую толику власти, только почувствовал себя хозяином этой прекрасной жизни…

И вот – на тебе.

Та-а-акой облом…

Через минут пять эта падаль сдохнет, и ее отсюда, разумеется, унесут. Чтоб не портил пейзажа перед респектабельным ночным заведением.

А это – всего-навсего демонстрация.

И в первую очередь, для меня.

Жизель мальчик умный.

Или, точнее, девочка.

Мне, собственно говоря, плевать…

…Я забрал бумажник и литровую бутылку весьма неплохого вискаря у готового с меня пылинки сдувать Гарика и молча проследовал в VIP-зону.

Веточка уже, естественно, был там.

Нюхал кокс (не какой-нибудь там синтетический К-7, извините, – настоящий белый снежок с колумбийских вершин) и даже не подозревал, каким испытаниям подвергся его любимый начальник.

За что, разумеется, немедленно и поплатился: рука у меня тяжелая, и даже невинный подзатыльник может иногда показаться весьма и весьма болезненным.

– Не быкуй, командир, – глаза у моего адъютанта были уже совершенно безумными, – не видишь, чуть дорожку из-за тебя не сбил…

И вот тут-то меня переклинило уже по-настоящему.

Веточка был единственным в отряде, на чьи шалости с порошком я смотрел сквозь пальцы – памятуя о том, что…

Ну, сами понимаете.

Но это уже был явный перебор.

Тем более что рядом с моим сержантом гаденько подхихикивали два мускулистых блондинчика, услуги которых он явно оплатил из моих же денег.

Или собирался оплачивать.

А какая, в принципе, разница?!

Бабла у меня было много.

Не в этом дело…

– Иветта, может, мы пойдем… У тебя, гляжу, новый дружок, – один из блондинчиков сперва ухмыльнулся.

А потом этой же ухмылочкой и подавился.

Вместе с проглоченным на хрен поганым, как заюзанная помойная тряпка, языком.

В тот самый момент, когда я выбивал ему передние зубы тяжелой металлической пепельницей.

– Вс-с-стать! С-с-сержант! Немедленно приведите себя в надлежащий вид!

…Ох, и лица же были у этих имбецилов, когда их грозная Иветта тут же вскочила и попыталась вытянуться во фрунт.

Получалось это у него довольно плохо.

По VIPу прошелестело: «Пиздец. Капитан пожаловали».

– В-в-виновав-ват-т…

– На, выпей, – я протянул ему стакан, чуть ли не до краев наполненный виски.

По своему опыту знаю: кокаин нейтрализуется только алкоголем. Ну, может, еще – хорошей гидрой, но где ж ее возьмешь-то, по нынешним смутным временам, хорошую.

Дешевой украинкой «петрушкой» – хоть обдолбись, а хорошая гидропоника даже мне не всегда по карману.

Дефицит.

А больше ничем.

Ну, если только героином.

Но это – еще хуже.

Вот и приходится клин клином вышибать, хоть я пьяного Веточку терпеть не могу, он под «синькой» становится слезлив и слегка истеричен.

Что при его боевых навыках просто опасно для окружающих.

А что делать?

У него уже в каждой ноздре минимум по полграмма закинуто, а он мне нужен живым и, по возможности, здоровым…

– Гарик, выруби музыку. И убери… хм… посторонних из VIP-зала.

Гарик сначала кивнул, потом замялся.

– Ну. В чем дело?

– Слушай, Гор. Я, конечно, все понимаю, но музыка…

– Что, – спрашиваю, – музыка?!

Гарик кивает в большой зал.

Музыка играет именно там.

Если вырубить – легко могут возникнуть весьма серьезные неприятности.

Там бьется в танце потная и обдолбанная толпа – трезвые и не закинутые персонажи по таким заведениям просто не ходят.

– А-а, – киваю. – Ладно. Понял. Тогда потише сделай. Уши в трубочку заворачиваются. Или хотя бы дверь на хер закрой поплотней, чего тут непонятного-то?!

Счастливый директор скрылся.

VIP сразу же наполовину опустел.

Веточка сидел ни жив, ни мертв.

А как же.

Обосрался ведь, прости меня Господи.

По полной программе…

– Ладно, – мне, как всегда, стало его жалко, – не гони. Лучше закажи мне что-нибудь пожрать, и чтоб без синтетики. И проверь прослушку…

Глава 2. Часть

…Выезжали затемно.

Часов в семь утра.

Город постепенно затихал, ну, а для нас – самое лучшее время.

Лучше не придумаешь.

Один джип, четыре десятка «Харлеев».

Не газуя и не включая фар.

Мало ли что…

Хоть Боб и говорит, выезд разрешен, – лучше не рисковать. На броневики пересядем потом.

У Федорыча.

Есть такой персонаж в диком по нынешним непростым временам Подмосковье.

Скоро увидимся…

…На окраине попыталась привязаться местная молодежь.

Стая вылетела довольно неожиданно из развалин какого-то административного здания.

Штук двадцать мотоциклов и две потрепанные легковушки.

Откуда только бензин берут, козлы.

Чарли дал очередь из стационарного пулемета.

Пока что – поверх голов. Ребятишки оказались понятливые, отстали. И то хорошо.

На шум могут показаться какие-нибудь отмороженные копы из спецназа.

Или еще хуже – Крылья.

А среди них много ветеранов, ребят, прошедших огонь и воду.

Моих братьев.

Драться с ними не хотелось, а не драться – просто не получалось. Они никогда не стреляли в ответ, только первыми.

Так, как нас всех вместе когда-то учили.

И инструктора в учебках, и просто жизнь.

Такие дела.

Но все завершилось благополучно.

Неприятности начались позже, когда мы отъехали километров на сорок от окраины…

…Это было невероятно, но нас попытались остановить парни в форме обычной дорожной полиции.

И это в тех местах, куда даже спецназ уже лет пять как, считай, не показывался.

Я поднял руку.

Начинать первыми не хотелось.

«Харлеи» стремительно разошлись широкой дугой, мои парни попрыгали на землю, используя любые естественные укрытия.

Заклацали предохранители.

На джипаке неспешно открылись гнезда курсовых пулеметов, на крыше выросла плексигласовая башенка стационара.

Я не торопясь спешился и двинулся навстречу самоубийцам.

– Ну? В чем дело?

– Дорожная полиция, командир блокпоста старший поручик Мар. Капитан?! Гор?! Ты?!!

– Не понял… – Эти ребята действительно были полицейскими. Костю Мара я знал давно. Правда, тогда он был разведчиком спецназа. – Костя, у тебя что, в городе криминалы перевелись?! Кой хер ты здесь торчишь, как орел на очке?! Жизнь, на хер, надоела?!

Костя рассмеялся и протянул руку.

– Отбой тревоги! – кричит своим. – Война на сегодня отменяется! Здорово, Гор. Вот видишь – дежурю…

– И какого хера ты здесь дежуришь, дурилка, блин, на фиг, картонная?! – отплевываюсь. – Зашибить ведь могли, сдуру-то. Вы же – не спецназ, в конце-то концов…

Костя только плечами пожал.

– Поставили, – вздыхает, – вот и дежурю. Новый градоначальник решил выставить блокпосты по всем основным трассам. С Федералами согласовано. А вот ты-то куда, спрашивается, собрался, а, ветеран?

– На кудыкину гору! Дума разрешила выезд, если слышал. Вот и… прогуливаюсь…

– Знаю я твои прогулки. – Мар протянул мне пачку сигарет.

Кстати, неплохих – не эрзац.

Но мои все равно лучше.

– Далеко на этот раз? – прикуривает, разгоняя надоедливый дым ладонью.

Ого, думаю…

– Да нет, не очень.

На рукаве Костиного комбеза в ярком свете фар мелькнула любопытная нашивка.

Мелькнула и – исчезла.

Но я успел разглядеть летящий росчерк крыла.

…Вот как.

– Значит, ты теперь тоже фаши, поручик?

– Разглядел? – Костя не торопясь выпустил дым. – Да какие они фаши – так, радикальные консерваторы. Моя бы воля, я бы…

– Что – ты бы?

– А ничего!!! – Поручик не на шутку разозлился. – Стрелять надо! Ты что, не видишь, что творится?! И ладно б только у нас. Мы уж тут, в России, сам понимаешь, привыкли. Мне недавно брат из Германии написал – у них еще хуже. Как письмо дошло, сам не понимаю. Работать никто не хочет. Тащат друг у друга все, что не приколочено. Каждый второй на героине. У каждого пятого – ВИЧ-14. Лечиться не хотят. Долго им, видишь ли, и скучно. Ты хочешь, чтобы и у нас так же было, да?!

– А разве у нас по-другому? – хмыкаю. – По-моему, так все то же самое. Только плюс ко всей этой заразе у нас еще завелись фашистики. Эдакие доморощенные. С факелами и крыльями на рукавах. И среди этих фашистиков я в последнее время что-то замечаю все больше своих некогда хороших знакомых…

– А ты что предлагаешь?! – взвивается, ощерясь. – Дать им всем тут подохнуть?! Ужраться этой своей проклятой свободой до самой смерти, мать ее еб?! Да среди них, среди этих убогих, – вся наша молодежь, ты хоть это-то понимаешь?!! Это у тебя детей нет, у меня вон подрастает… Чучело. Месяц назад шприц отобрал, взял ремень… Знаешь, сколько ей лет? Тринадцать!!! А она мне в ответ: «Я свободная личность! Я совершеннолетняя!». Вот так-то, брат капитан… А ты – «фашистики». Да уж пусть лучше эти фашистики…

Здесь я с ним, увы, просто не мог не согласиться.

Закон о понижении возрастного ценза явно оплачивали наркодилеры. И против были – только Крылья.

Остальные – «за».

– Что с дочкой-то, Кость?

– Ничего, – морщится, успокаиваясь. – Вмазал ей как следует по жопе, сгреб в охапку и – в молодежное Крыло. Лечат сейчас. Ну, и я… короче, записался… А что делать, капитан?! Они единственные, кто может обеспечить порядок. Я других, по крайней мере, не знаю. Пусть они фашисты, пусть хоть хрен лысый. Понял?

Я вздохнул.

Мне было жаль его дочь, но я сказал ему, куда он может засунуть свой «порядок».

В Крыму тоже был «порядок», сказал я.

А Веточке отстрелили яйца.

А его сестру здоровенные мужики затрахали до смерти…

А…

Да что там говорить…

Я ушел.

Точнее, уехал.

В Часть.

К Федорычу…

…Федорыч – это отдельная история.

Когда-то он был старшим прапорщиком. Заведовал столовой Четвертой бригады спецназа.

Потом, после войны, бригаду распустили.

А Федорыч остался.

А что делать?

Жена померла.

Сын погиб во время Крымской.

Дочка села на иглу, и следы ее потерялись где-то на просторах бывшей Федерации.

Ему просто некуда было идти, да и не хотел он уходить с насиженного места, рушить какое-никакое, а все ж таки налаженное хозяйство.

Попозже к нему примкнули несколько дембелей.

Потом – с десяток офицеров с семьями.

Потом…

Потом это место стали называть просто Часть.

Здоровущие мужики, с головой и руками, растущими оттуда, откуда надо, они быстро восстановили жилой городок, отстроились, запустили котельную.

Дисциплина там была жесточайшая.

Федорыч спуску никому не давал.

Строг был – аж до безобразия.

Когда некий майор завыступал, мол, что такое, здесь старшие офицеры, а командует какой-то одноногий прапор, – он просто-напросто пристрелил его из именного «Стеблина».

До того, как ему по глупости оторвало ногу, Федорыча не случайно знали как одного из самых жестких и решительных разведчиков знаменитой Четвертой бригады…

Такие дела.

Постепенно Часть превратилась в настоящее поместье.

Окрестная полукриминальная молодежь сначала немного повыеживалась, но после парочки показательных акций очень быстро подуспокоилась.

…А потом в Часть потянулись окрестные фермеры.

Угрюмые мужики тупо просились под защиту, готовы были платить чем угодно, даже своими драгоценными, по нынешним непростым временам, продуктами.

Федорыч, для порядку поломавшись, как правило, соглашался.

В хозяйстве все сгодится.

Еще через некоторое время ему удалось наладить полулегальную торговлю с городом.

В том числе – через меня.

Даже в первую очередь через меня, чего уж тут выкаблучиваться.

Вроде как все свои…

Легальных эмиссаров Мосгордумы, попытавшихся действовать методом продразверстки, Федорычевы мужики аккуратно развесили на виду, неподалеку от Окружной.

Что характерно, за шею.

И без всяких соплей.

И ведь не поленились, сволочи, проехать сто с лишним верст по откровенно криминальному Подмосковью.

Впрочем, как бы круто не чувствовали себя криминалы, до Федорыча им было ой как далеко.

Во-первых, мужики все у него были нюхавшие кровь и порох (и пацанов своих тому же учили).

Ну, а во-вторых, не всё, ой не всё вывезли со складов армейские чиновники, когда расформировывали бригаду.

Кое-кто из этих чиновников, кстати, потом даже прибился к Части.

Федорыч добро помнил.

Крылья, кстати, Федорыч, так же как и я, недолюбливал.

Но держал нейтралитет.

Не воевал.

Километров за пять до Части нас осветили прожектором. Здесь уже мои ребята веером не разъезжались и на прицел никого не брали.

У Федорыча не забалуешь.

Охрану на дальних блокпостах несли такие головорезы… мамочка моя дорогая.

Да и сами блокпосты укреплялись на совесть – не всякая «земля – земля» возьмет.

Впрочем, долго нас не мурыжили.

Отряд в Части знали и уважали – и как ветеранов, и как вполне надежных партнеров. Выделили сопровождение и отправили с миром к своему одноногому командиру.

Предварительно, естественно, позвонив, чтобы готовил баньку, – капитан изволил приехать.

И не один, так сказать, а в весьма приятном сопровождении.

…К баньке Федорыч относился серьезно.

Никакой водки, никаких девок.

Только самодельное пивко, очень даже, кстати, приличное.

Еще бы ему не быть приличным, когда мини-пивоварню, в прежние времена украшавшую один из лучших столичных ресторанов, я ему лично по частям приволок.

За что был вознагражден центнером домашней колбасы, бессчетным количеством копченых окороков и двумя бочками соленых грибов.

На вырученные за этот сумасшедше ликвидный в голодной Москве товар деньги мы закупили три бронированных «двенадцатых» «Хаммера» с курсовыми пулеметами и одним круговым стационаром каждый.

В бывшем Генштабе.

Бартерная колбаса при этом частично ушла на взятки.

Вот так-то, господа.

А что делать?

Зато Федорыч в каждый наш приезд топил баньку и угощал отряд холодным, с ледника, густым светлым пивом. В Москве за бочку такого пива, думаю, можно было бы купить вполне приличный особнячок, причем не очень далеко от центра.

Да вот не хранилось оно больше трех дней.

Технология не та.

А соответствующие консерванты Федорычевы «головастики» к нему пока что так и не подобрали.

Жаль, конечно.

Но – ничего не поделаешь…

…Банька была такая, как и положено.

С мятным и пивным паром, с березовыми, можжевеловыми и еловыми (для самых мазохистов) вениками. С воплями («Федорыч, пусти, сгорю-у-у… Твою мать!»), с купанием между заходами в прохладной воде чистого близлежащего озерца.

Словом, всем баням баня.

Почти как в прежние, теперь уже полузабытые и, можно сказать, легендарные времена.

После, по обычаю (обычаи Федорыч ценил), уселись за стол. Картошечка, сальцо, соленые огурчики, бочковые помидоры, домашний хлеб, грибочки.

Самогонка, само собой.

Слегка мутноватый первачок с теплым хлебным духом.

Пили крякая, говоря короткие, но емкие тосты: за удачу, за урожай, за тех, кто остался в Крыму или на Кавказе.

Последние – не чокаясь.

Словом, праздник души.

Который был прерван появлением дежурного по Части (дисциплинка у одноногого, как я уже говорил, была армейская).

– Федорыч, там… Посмотри…

Федорыч, что-то побурчав под нос, накинул простыню и вышел. Не было его довольно долго, а когда вернулся, хмуро бросил:

– Гости там у нас. Не обессудь, Егор Дмитриевич. Потерпеть немного придется. – Потом глянул на слегка захмелевший отряд: – Простыни накиньте, ироды. Баба там с ними. Молодая. Совсем девчонка. Красивая…

Глава 3. Вожак

Меня кольнуло неприятное предчувствие.

Как выяснилось, не напрасно.

Через пару минут, согнувшись, чтобы не задеть головой низкий потолок, в предбанник ступил (именно «ступил» – это тебе не хухры-мухры) бывший подполковник спецназа РЭК, бывший вице-президент крупнейшей в тогдашней федерации маркетинговой, лоббистской и консалтинговой компании, бывший полулегендарный вожак западного, вырезанного чуть ли не под корень тогда еще существующей властью Крыла, а ныне скромный депутат Мосгордумы Андрей Ильич Корн.

Близкий друг и соратник моего безвременно сделавшего ноги папаши, между прочим.

И – между делом – какой-то там министр. В никому, увы, больше не нужном федеральном правительстве: так, развлекаются господа.

И делают вид, что верят в, прости Господи, «возрождение».

Ага.

Возрождение.

Было бы что возрождать…

Да и Бог с ними со всеми…

…Тем не менее, человеком Андрей Ильич был, мягко говоря, более чем серьезным. И ссориться с ним без особой причины не следовало, причем, никому и ни при каких обстоятельствах.

Неудивительно, что Федорыч пригласил его к столу.

Как ни относиться к Крыльям – люди они вполне себе даже конкретные. И с очень хреновым, врать не буду, чувством юмора.

Могут и не понять.

Ага…

…Компания у Андрея Ильича подобралась, надо сказать, весьма себе даже и своеобычная.

Помимо неразлучной парочки полуреферентов-полутелохранителей, унаследованных им от моего сделавшего ноги папаши (еще одна парочка, те самые Миша с Сережей, исчезли вместе с отцом, что тоже многих, и меня в том числе, наводило на определенные размышления), к нашему скромному столу явились и совсем уже неожиданные лица.

К примеру, полицейский поручик Боб Костенко и юная сержантша-провокаторша, проходившая у меня под кодовым именем Красотуля.

Это, кстати, слегка повысило их рейтинг в моих глазах: несмотря на то, что Андрей Ильич был отъявленным фаши, я его уважал.

И даже где-то любил.

А как можно не любить человека, который учил тебя кататься на велосипеде и стрелять из «настоящего пистолета»?

Мать, помню, жутко ругалась, а отец лишь обманчиво близоруко улыбался – стрелял-то он, как я потом понял, ничуть не хуже самого Андрея Ильича, вот только педагог из него был совсем никудышный.

Короче, мне как-то сразу захотелось подышать свежим воздухом.

И желательно, по возможности, подальше от сих гостеприимных пенатов.

Километров так, минимум, на сто.

А то и на двести.

Иначе, чем по мою душу, эта троица завалиться сюда не могла.

Впрочем, Федорыч не выдаст, а Андрей Ильич не съест.

Так что негоже терять лицо перед подчиненными.

И я намеренно демонстративно нацедил ребятам мутного местного самогону.

– А нам что не наливаешь, Егор? – Андрей Ильич был прямо-таки само благодушие.

Ой, не к добру.

Бежать следовало немедленно.

Однако я не побежал, причем, по причине вполне прагматической.

Птицы такого полета, как Корн, к моему величайшему сожалению, летают исключительно стаями.

Так что далеко от Части нам все равно уйти не дадут.

Догонят.

А здесь всё же – все свои.

Пришлось, естественно, наливать.

Никуда не денешься.

…На то, как бывший вожак фаши (и, насколько я помню, один из самых стильных и элегантных мужиков в столице) пил простую русскую самогонку, следовало посмотреть.

Понюхал.

Пригубил.

Поморщился.

Снова понюхал.

Потом зажмурился и все-таки выпил.

Не выдыхая, захрустел соленым огурцом.

Наконец шумно выдохнул:

– Хороша, зараза!

Интересно, как бы он запел, если бы это был не слабенький первач, а натуральная, тройной очистки?

Была у Федорыча и такая – градусов под девяносто.

Ее даже Веточка старался запивать, а Веточка, как известно, пил вообще все, что горело.

И трахался со всем, что хоть немного двигалось.

Н-да…

Понты, оно конечно, превыше всего.

Но чтобы настолько…

Андрей Ильич присел, расстегнул ворот черного форменного мундира, медленно, со вкусом закурил тонкую, явно контрабандную сигарету.

Аристократ, твою мать.

Я им почти восхищался, врать не буду.

Сейчас будет речь толкать, думаю.

Причем о чем-то совершенно заумном, у них так принято…

Точно.

– Ну что, – улыбается, – ты так пока к нам и не надумал, капитан?

Я фыркаю:

– И не надейтесь…

Он кивает.

– Может, – наклоняет голову в правую сторону, – хотя бы объяснишь, почему?

Жму плечами.

– Андрей Ильич, – вздыхаю. – Вы же знаете, я даже в детстве кошек мучить не любил. И «Майн кампф» никогда не относился к числу моих любимых литературных произведений. А Вагнеру с Ницше я предпочитал рок-н-ролл и «Muse» с «U2», не говоря уж про такого классика, как Джимми Моррисон. А ваш любимый «Полет валькирий» вызывал во мне приблизительно такие же чувства, как и «Полет шмеля». То есть, простите, никаких. Что мне тогда прикажете на вашей помойке делать? Быть специально обученным кроликом «для поручений»? Я тупо по формату не прохожу в ваш гадюшник. Такие дела…

Корн морщится, будто ему что-то дико кислое под язык попало.

– Знаешь, Егор, – вздыхает, – социальный распад начинается тогда, когда лучшие люди страны принимаются сознательно убивать ритуал, на котором держится общественная жизнь. Каким бы он ни был. Когда подвергаются поруганию древние святыни. Когда начинает подвергаться сомнению любой благородный поступок. Когда за любым возвышенным чувством эти люди начинают искать тайные побуждения. Когда пытливые историки узнают, а публицисты рассказывают почтеннейшей публике, что великий человек был тайным садистом и в детстве мучил кошек. И публике начинает казаться, что все очень просто. Что великий стал великим случайно. Что он – такой же, как они, только ему повезло. Что все возвышенное: любовь, благородство, долг, честь – лишь маски, наброшенные на пороки. И тогда наступает ночь. Так уже было. Так погибла Римская империя. Тогда человечеству повезло. Пришли варвары. На этот раз варварам взяться неоткуда. Христианская эпоха, провозгласившая индивидуальность и права каждого отдельно взятого человека целью истории, пришла к вполне закономерному итогу – к полному распаду, к хаотичному движению тех самых ее драгоценных индивидуальностей…

Я хмыкнул и демонстративно захрустел огурцом.

– Пафосно излагаете. Вот только к чему? Мы тут люди простые…

– Не понял, – он, по-моему, даже поморщился.

– Пафосно излагаете, говорю. А для меня любой пафос есть фальшь. Ложь, то есть. Короче, обычное говно, только красиво поданное. А его во что ни упаковывай – все равно воняет…

Отряд тихо заржал.

Красотуля буравила меня взглядом.

Могла бы – пристрелила бы тут же, не сходя с места.

Бодливой, как говорится, корове…

Я почувствовал уверенность.

Если бы они что-то могли, уже бы сделали. А так все эти разговоры – исключительно в пользу бедных.

Ни о чем, в принципе.

– А вы-то тогда кто такие, позвольте спросить? – хмыкаю. – То, что мир, в котором мы с вами живем, дерьмо, – тут я с вами, безусловно, согласен. Но кто вы в этом мире? Ежели продлевать аналогию, – простите, навозные черви. Опарыши. Возросшие на говне и его же с аппетитом поглощающие. Природа не терпит пустоты, а, Андрей Ильич?

Он обиделся.

Но виду не показал и ответил вполне серьезно:

– Мы – Крылья, Егор. Черные крылья Бога. Ночью невозможно спрятать слабых под белыми крыльями. Только под черными…

Я зевнул.

– Читал я эти ваши брошюры. Говно все это. Говно, простите, и гонево. Слабые объединяются в стаю, чтобы травить еще более слабых, – вот и вся ваша организация. Вместе с идеологией…

Я потянулся и перестал обращать на него внимание. Хочет нас стеречь – пусть стережет.

Из Части мы пока что никуда не тронемся.

Маршрут, в конце концов, подождет.

Посмотрим, у кого нервы покрепче…

– Отряд, спать! – рублю, обращаясь к парням, демонстративно не замечая Корна со свитой. – Режим: полевой лагерь. Подъем: семь тридцать. Восемь ноль-ноль: зарядка, ответственный – Заика. Завтрак в девять. Дежурный по кухне Чарли. Дальше по свободному графику. Тренажеры. Спарринги. Иветта, отработаешь с Денисом ножи, его надо подтягивать. Покидать пределы Части запрещаю всем. Разойдись.

Народ разошелся.

Кое-кто, конечно, еще поворчал – так, чисто для порядка.

Например, Чарли, которому страсть как не хотелось вставать в пять утра, чтобы приготовить этой ораве пожрать. Но тут ничего не поделаешь, Чарли – отличный повар.

К тому же по традиции дежурный по кухне освобождался от всех других работ.

Так что все вполне себе даже и справедливо.

Мы остались всемером: Вожак с его волкодавами, Боб с Красотулей и мы с Федорычем.

Интересная такая компания.

– Ну что, Андрей Ильич, теперь-то, наверное, поговорим серьезно? – закуриваю. – Без рисовки и пропаганды? Я так понял, вы, в отличие от моих орлов, спать как бы и не собираетесь?

Долго рассусоливать Вожак не стал. Он всегда отличался умением брать быка за рога.

Несмотря на некоторую велеречивость.

– Куда собрался, Егор?

Ничего себе вопросик…

– Молчишь? Ладно, и без тебя знаю. Низовья Волги. Возможно, Астрахань. Икорка, балычок… Табачок контрабандный. Может, конопля. С тяжелыми наркотиками ты вроде не связываешься. Интересно, зачем тебе столько золота, капитан? Причем с риском для твоей драгоценной жизни. Ты его что, солишь?

Отвечать следовало по возможности честно. То, что я не Робин Гуд, он знал превосходно.

Сам когда-то меня и воспитывал.

– Привык жить в свое удовольствие. Да и ребята у меня, как бы это попроще сказать… довольно прожорливые. Ну, вот так получилось. Зарабатываем, как умеем.

– Ладно, не буду тебя задерживать. У нас есть для тебя работа.

Я приподнял брови.

Что-то новенькое.

Ага.

– Получишь в три раза больше, чем со стандартного рейса. Тройной тариф под конкретный заказ. Плюс полная амнистия всех ваших прежних грехов. Для тебя и для всей твоей, прости, банды.

Интересно, за что же такая милость?

Вожак, видимо, прочитал мои мысли.

Кивнул.

– Нужен профессионал, чтобы доставить определенного человека в строго определенное место. Ты – профессионал. Человек – я. Место – Кавказ. Точнее, Сочи. Или то, что от него осталось.

Он что, больной?

На курорт собрался?!

Так вроде бы не сезон…

– Извините, Андрей Ильич, – качаю задумчиво головой, – твердое «нет». Во-первых, я не работаю на фаши. Это мой принцип, и вы его прекрасно знаете. Во-вторых, я не самоубийца. Там вам за мою голову отвесят столько золота, сколько сможете унести. Любой чеканки. Правда, далеко не унесете. Зарежут. Как курицу.

Вожак неторопливо закурил.

Прекрасно понимая, в каком я сейчас напряге.

Паузу взял, сволочь…

– Или вы случайно забыли, что я был командиром спецназа при Второй отдельной? – морщусь.

Он хмыкает.

– Нет, капитан, не забыл, – улыбается. – Если ты помнишь, я тоже там был, неподалеку. И за мою голову там отвесят не меньше, чем за твою. А может, и больше…

Что правда, то правда.

Именно бригада Корна брала Масуда.

Говорят, Андрей Ильич лично кончил этого ублюдка прямо на глазах всего его тейпа.

Причем самым что ни на есть правильным способом: насадив на обильно смазанный «поганым» свиным жиром толстый осиновый кол.

Поступок, ничего не скажешь.

Даже я сам лучше бы не придумал.

А потом, опять-таки на глазах всего клана, взвод его громил до смерти затрахал во все имеющиеся у нее в наличии щели Масудову красавицу жену – черноглазую и изящную, как дорогая китайская фарфоровая статуэтка, гордячку Лейлу.

И тоже, кстати, по делу.

Красотка до того, как ее изловили, развлекалась тем, что вырезала скальпелем матки у русских девочек.

И гениталии у русских мальчиков.

Тех, кто выживал, отпускали, выжигая предварительно на спине скотское рабское клеймо.

Лейла – как ее называли соплеменники, «звезда и рассвет горских народов» – хвасталась, что рано или поздно изведет русских тем, что они не смогут больше плодиться и осквернять взор Аллаха своим недостойным видом.

К счастью, не успела.

Говорят, она молила Андрея Ильича не убивать ее, забрать в плен, в наложницы, куда угодно.

За нее предлагали гигантский выкуп.

Но Корн был неумолим.

А когда бешеная тварь издохла, просто лениво помочился на ее измочаленный труп.

Никто из его бригады никогда не носил черные спецназовские маски. Они хотели, чтобы горцы знали свою смерть в лицо.

И горцы, разумеется, знали.

И, надо думать, помнили…

Это был вызов.

– Пойдем через Новороссийск или Джубгу, – прикуривает следующую сигарету. – От немирных горцев далековато. А среди адыгов много вполне нормальных людей. Пройти сможешь только ты. Больше никто. Именно поэтому я тебя туда и зову. И именно поэтому, собственно говоря, у тебя нет выбора.

И тут взорвался до сих пор молчавший Федорыч:

– Послушай, ты, подполковник! Ты на моей земле. Ты гость! Ежели ж ты мекаешь, что я твоих поганых Крыльев убоюсь, – накося выкуси. Надо будет, и в городе достанем! Разорвем на хрен! Это ты когда-то был солдат, сейчас – хрень собачья! Понял?! Обычный такой фашистик – для меня, по крайней мере. А Гор – ветеран, Гор – из лучших, из самых лучших! Он честь знает. Тебя за него мои ребята на кусочки разорвут, своим собственным говном обожрешься, гондон штопаный!!! Ты меня хорошо понял, подполковник?!

Если Федорыч говорит, его трудно не понять.

Правда, он чаще молчит.

А о чем говорить, если у него под ружьем около пяти тысяч ветеранов?

И еще – «братья» в городе.

Мой отряд в том числе.

Да с такой силой он и Москву возьмет, не подавится. Просто оно ему и на хрен не надо.

И здесь хорошо.

Банька, грибочки…

Вожак улыбнулся и медленно раздавил недокуренную и до половины сигарету.

Все-таки нервы у него…

Я бы, например, испугался.

– Я понял, Анатолий Федорович. Понял. Ссориться с вами я не хочу, но и вам со мной не советую. Об этом мы поговорим позднее. Время, поверьте, будет. А Егору ехать придется. Все равно придется. И дело тут не вас. И даже не во мне. В нем самом. Дело в том, что – я просто не хотел это говорить, – в Сочи его ждет отец.

Это было – ниже пояса.

Отец…

Я почему-то сразу понял, что Андрей Ильич не блефует.

Мой отец значил для него почти столько же, сколько и для меня.

А может, и больше.

Я его, так уж сложилось, почти не знал.

И не знал, за что его люблю.

Впрочем, многие, знавшие папашу даже совсем шапочно, признавались мне в чем-то подобном.

Вроде бы не за что.

Он ведь не просто так от нас ушел.

К другой женщине, с которой, как говорила мама, был просто демонстративно счастлив.

Ушел – и как отрезало.

Присылал деньги.

И все.

Ни я, ни мой старший брат, который потом остался навсегда в Крыму, его, судя по всему, совершенно не интересовали.

Мы росли в относительном материальном достатке.

Но – без отца.

Которого все это хозяйство, похоже, совершенно не волновало.

Потом он появился снова.

Нет, он не вернулся в семью. Как он сам любил говорить – мужчина уходит один раз.

Навсегда.

По большому счету, у него была только одна страсть – быть первым. Всегда и во всем. Другое если и вызывало его интерес, то какой-то уж совсем незначительный.

Мы тоже должны были соответствовать его шкале, и только поэтому он занялся нашим образованием.

И теперь я был не прочь поговорить с ним.

Он, конечно, по всем законам и понятиям был конченой сволочью.

Но сволочью правильной и от этого тем более интересной.

Потому что он обо всем судил по гамбургскому счету. Его максимализм пугал, но его оценкам можно было доверять.

А мне неплохо было бы понять, правильно ли я живу.

Нет, конечно, вряд ли бы я поверил его словам до конца, но кое-какую пищу для размышлений они могли дать – просто стопудово.

Мне уже очень давно хотелось с ним поговорить на эту тему, но пока он обитал где-то неподалеку, я все не решался.

Откладывал на потом.

А потом он просто исчез.

Даже записки, сука, никому не оставил.

Я уже фактически свыкся с мыслью о его смерти.

Но оказалось – жив курилка.

И, видимо, неплохо устроился.

Раз уж даже Крылья посылают к нему эмиссара в ранге легендарного Вожака и весьма влиятельного депутата.

Н-да…

Все-таки жизнь – весьма и весьма закрученная штуковина. Почище любого триллера, хоть в печатном, хоть в видео, хоть в голографическом вариантах изображения.

Такое, уважаемые, не придумаешь.

Фантазии не хватит.

– Извините, Андрей Ильич, – говорю осторожно. – А почему бы вам не добраться до моего, не к ночи будь помянут, родителя, каким-либо иным путем? По воздуху, например.

Корн только вздыхает.

И снова закуривает.

Дымит он, кстати, – будь здоров.

Даже, наверное, больше меня.

– В адлерском аэропорту, – морщится, разгоняя надоедливый дым худой аристократической ладонью, – разрушена взлетно-посадочная полоса. Начисто. А вертушки не дотянут. Не дотянут, и все. Я, кстати, отправлял туда пару последних машин с вертикальным взлетом, но их, кажется, сбили.

Сказать, что я фигею, – это, наверное, вообще ничего не сказать.

В чем в чем, но в боевой технике я кое-что пока еще понимаю…

– Как, простите, сбили? – икаю. – Такую махину угрохать – это не из «Стингера» по грузовозу пальнуть…

– М-м-м… Видишь ли, Егор… Кстати, оцени, я стараюсь быть с тобой откровенным… В общем, у нас есть подозрения, что «вертикалки» сбили как раз по приказу твоего отца… В Сочи когда-то была очень неплохая часть ПВО. Граница все-таки…

Н-да.

Все страньше и страньше…

– Вы хотите сказать, что папаша окончательно звезданулся? – фыркаю.

– Нет, – морщится. – Иначе меня бы просто не отправили эмиссаром. Я, знаешь ли, в нашей организации на очень неплохом счету, не пешка разменная. И решения, кем надо пожертвовать для дела, принимаю исключительно сам.

Дела…

– Чего же он хочет добиться? – размышляю вслух. – Насколько я помню, папаша всегда был человеком исключительно рациональным.

– Видишь ли… Именно это мы и хотим понять.

Я кривлю нижнюю губу.

Изгибаю вопросительно правую бровь.

«Домиком».

– И именно для этого, – усмехаюсь, – Крылья отправляют к черту на рога одну из самых своих крутых шишек? В жизни не поверю.

– Тем не менее, дело обстоит именно так, – кивает. – И твоя ирония здесь совершенно неуместна. Кстати, ты не заметил, что мы с тобой через фразу повторяем такое словечко, как «именно»?

Я действительно не заметил.

А когда заметил – похолодел.

«Именно» да еще «разумеется» были любимыми словечками моего отца.

И значит, вся моя жизнь – не более чем попытка вырваться из-под его влияния.

Не более того.

Сознавать это было как минимум неприятно.

Я раздавил в пепельнице недокуренную сигарету.

И тут же закурил новую.

– У меня уже был опыт работы на власть, – морщусь. – Очень, кстати, печальный. Может, помните?

Вожак усмехнулся.

Потер пальцами левой руки запястье правой.

Там, где носил часы.

Всегда одни и те же.

Подарок моего отца, насколько я помню. Было у них какое-то совместное дельце, он когда-то рассказывал.

– Помню, Егор, помню, – кивает в ответ. – Тогда, кстати, именно я настоял, чтобы тебе сначала отсрочили, а потом и отменили приговор. Хотя до сих пор не уверен, что ты был прав. Но – что сделано, то уже сделано. Поздно исправлять…

Соглашаясь, наклоняю свою упрямую, врать не буду, голову.

И вправду поздно.

Совсем поздно.

К сожалению…

Глава 4. Духи дороги

…Это было лет восемь назад.

Осенью, как сейчас помню.

Произошла авария на заводе по производству той брикетной бурды, что жрали в городе.

Все производственные линии встали одновременно.

Все.

Именно так почему-то всегда и бывает.

Черт его знает, что там случилось: скорее всего, чье-то очередное раздолбайство.

Человеческий фактор, так сказать.

Но завод остановился, готовой продукции на складах оставалось максимум недели на три, и то при весьма экономном распределении.

Над столицей замаячил призрак голодной смерти.

Со всеми вытекающими отсюда последствиями типа голодных бунтов, мародерства и каннибализма.

Гордума, тихо ненавидевшая Крылья, и Крылья, презирающие эту самую Думу, на некоторое время объединились.

Неизвестно где и неизвестно как нашли спецов.

Вскоре одна из линий все-таки заработала.

Спецы поднатужились и пообещали восстановить производство в прежнем объеме в течение полугода.

Но пищи все равно катастрофически не хватало.

А голодные бунты могли разрушить хрупкую городскую инфраструктуру начисто.

Восстанавливать производство в этом случае было бы и не для кого.

Власть и Крылья стали, что называется, мобилизовывать все ресурсы. Тот же Федорыч покрякал-покрякал, но таки организовал кое-какие поставки.

Почти бесплатные с его точки зрения.

Иметь дело с толпой голодных беженцев из города ему тоже почему-то совсем не хотелось.

Точно так же, как и остальным немногочисленным, чудом сохранившимся фермерским поселкам.

…К сожалению, этих поставок было явно недостаточно.

А где-то на северо-западе, по слухам, жила и процветала безумно богатая продовольствием таинственная Валдайская сельскохозяйственная община. Но прорваться туда сквозь кишащие беспредельным криминалом земли Московской области и радиоактивную Тверь не представлялось возможным никому.

И тогда власть вспомнила о контрабандистах, в том числе, к сожалению, и о моем отряде. Причем прижали нас так, что выбора практически не оставалось.

Или в поход, или в расход.

Выбор ребят был, разумеется, очевиден.

Можно было, конечно, попытаться просто сменить базу, но идея сваливать из города насовсем тоже никого не радовала.

Не хотелось, и все.

Нам велели найти безопасные проходы для караванов и, самое главное, выяснить, какие товары могли бы заинтересовать «общинников» в качестве обменных.

За это обещали амнистию.

Прям как сейчас…

…Вышли ранним утром, часов эдак в одиннадцать, когда криминальные беспредельщики еще отлеживались по своим хатам и схронам. Причем первое время шли, как на параде – в сопровождении полицейских броневиков и целого летучего отряда Крыльев.

Стояло прохладное позднее лето, погода была самой подходящей для экспедиции, и духи дороги стояли за нашим плечом и одобрительно смотрели нам вслед.

Лафа продолжалась аж до Зеленограда, по неискоренимой привычке прежних, счастливых времен продолжавшего ориентироваться на Москву.

Точнее, до того, что от него осталось после криминальной войны пятилетней давности.

Зеленоградский Совет тогда почему-то решил, что они не как все, что они особенные, и запретил пушерам работать на подконтрольной этому чересчур отважному Совету территории.

Кроме того, поднял возрастной ценз потребления легальной наркоты до шестнадцати лет.

Тех торгашей, кто решил не обращать внимания на придурков из Совета, активисты просто перевешали.

Ответ криминала ждать себя, разумеется, не заставил.

Когда пришедшие на помощь Совету летучие отряды Крыльев ворвались в город, спасать было уже особенно некого.

Но это все – дело прошлое, а пока мы просто наслаждались чистой и свободной дорогой.

До поры до времени, разумеется.

Того самого, когда начались неприятности…

…Уже на пересечении с бетонкой нас встретил вполне себе солидный, хотя и самопальный блокпост криминалов. Причем встретил так, что мало не показалось.

Прежде чем мы их раздолбали, они умудрились-таки сжечь один из моих джипов и пару полицейских броневичков.

Веточка матерился не переставая – в джипаке остался его любимый «Харлей».

То, что он сам еле успел оттуда выпрыгнуть, Иветту волновало значительно меньше.

А вот Славик – водитель джипака и мой старый товарищ еще по Второй кавказской – не успел.

Мир его праху.

К чертям.

Всех не упомнишь…

…Вместе со Славиком сгорел и представитель Крыльев, который должен был идти с нами на Валдай.

Жаль.

Неплохой вроде был мужик…

…Ближе к Солнечногорску стало еще хуже.

Обстреливали нас не переставая, хотя уже и без серьезного урона, но все равно неприятно.

А под Дубинино вообще начался настоящий ад…

Солнечногорская братва никого не хотела пускать в свои криминальные владения. На столицу им было глубоко наплевать, даже миссионеров Крыльев там, говорят, попросту вешали.

За шею.

И без всяких особых церемоний.

Нет, разумеется, если б это по настоящему потребовалось Центральному Крылу – хрен бы что осталось от всей этой братвы вместе с ее Солнечногорском и окрестностями. В рядах фаши всегда хватало отмороженных ветеранов, а этим только дай повод пострелять во что-нибудь криминальное.

Увы, руки не доходили.

В столице дел было невпроворот, какое уж тут Подмосковье.

Я в принципе редко сочувствую фаши, но тут был с ними полностью солидарен…

…Легендарная трасса Е-95 перед Солнечногорском была завалена здоровенными бетонными блоками, преодолеть которые без спецтехники было просто невозможно.

А с окрестных холмов по нам жахнули из такого количества разнокалиберных стволов, что у нас неожиданно возникло острое желание быстро быстро делать отсюда ноги.

Потому как их можно было – при всех прочих равных – и не унести.

Пришлось возвращаться к разгромленному блокпосту и уходить на бетонку в сторону Волоколамки, чтобы потом возвращаться на Е-95 где-то в районе Клина…

Командир летучего отряда Иван, сухощавый желчный мужик лет пятидесяти от роду, матерясь сквозь зубы, погрозил в сторону Солнечногорска кулаком и пообещал когда-нибудь обязательно вернуться.

Насколько мне известно, он потом все-таки сдержал свое обещание.

Но это была уже совсем другая история…

…Первый раз мы заночевали в Истре, где влияние Крыльев было довольно сильным.

Об этом можно было судить, в частности, по хорошо укрепленному Каэру[1]. К которому население городка относилось с куда большим уважением, чем к зданию, где заседали скупленные на корню местные власти.

Еще бы.

Дружина самообороны местного отделения Ордена насчитывала почти сотню неразговорчивых мужиков, учившихся стрелять отнюдь не в тире. В большинстве случаев – в Крыму или на Кавказе.

Те, кто там умудрялся выживать, становились, как правило, к концу службы довольно неплохими вояками.

И намертво запоминали: в некоторых случаях сначала нужно стрелять, а только потом разбираться, во что стрелял.

Ничего личного, просто их так учили.

И в определенных ситуациях это было более чем правильно.

Словом, мы там вполне нормально время провели, врать не буду.

Выспались, помылись, пополнили боезапас.

И снова в путь.

Впрочем, на маршруте я себя чувствую ничуть не хуже, чем в своей, на мой личный вкус оборудованной берлоге.

А, может, даже и лучше.

Видимо, карма такая, как частенько любил повторять безвременно сделавший от меня ноги папаша.

Ага…

…Дорогу до Клина лично мне до сих пор вспоминать просто откровенно не хочется.

Полностью разбитая трасса, по которой ползти свыше семи-восьми километров в час – это уже подвиг.

Сырой глухой лес по обочинам, откуда стоило постоянно ожидать нападения аборигенов. Полусгоревшие деревни и поселки, чудом выживших обитателей которых грабили все без исключения: копы, заезжие стаи байкеров, нищие бродяги-рейдеры, свое местное, доморощенное ворье.

Убогие местные криминалы, внешне больше похожие на элементарных бомжей, но тем не менее пытающиеся даже с нас стребовать «положняковое подорожное».

Глупость, конечно.

Ну, так наличие мозга у этих дебилов как бы и не предполагается.

Патрули местных Крыльев, охотящиеся за этими самыми криминалами.

По большей части вроде успешно, но однажды мы увидели сгоревший джипак и несколько трупов патрульных: для этих ребят поиск кончился явно неудачно.

В одной из деревень, где мы остановились на ночевку, уже на бетонке, ведущей в Клин, измученная тетка с мучнистым лицом привела к нам в избу двух девочек, на вид лет десяти-одиннадцати, а так – хрен разберешь, конечно.

Со снабжением витаминами в этом элитном районе Подмосковья, знаете ли, иногда случались некоторые перебои. Лет по десять-пятнадцать каждый, так что при таком скудном рационе девчонки могли и просто не вырасти.

Тетка просила по банке тушенки за каждую неполовозрелую особь, причем девочки были готовы обслужить по очереди весь наш не маленький отряд.

Чарли тогда чуть не пристрелил эту наглую самопальную сутенершу, но вдруг понял, что она – их мать, и им, всем троим, просто элементарно нечего есть.

И уже далеко не первый день.

Тушенку тетке дали, причем далеко не две банки, и сравнительно мягко проводили восвояси, к дочерям.

Хотя пара-тройка пинков всей троице от озверевших Чарли с Гурамом все-таки, разумеется, досталась.

В другом месте, куда она сунулась, тетке повезло, скажем так, – немного поменьше.

Короткий, сухой треск «Стеблина» привычному человеку с чем-то другим перепутать, мягко говоря, несколько затруднительно.

Хорошая, врать не буду, машинка.

Сам с такой стараюсь по возможности не расставаться.

Ни днем, ни, простите, – ночью.

А то мало ли что…

…Потом я узнал, что тетка сдуру умудрилась пойти предлагать свой «товар» в избу, где на ночевку расположились Крылья.

Большей глупости она придумать просто не могла.

Лучше бы уж тогда сразу к полицейским отправилась.

Там еще были какие-никакие шансы.

По крайней мере, сдохнуть она могла не здесь и сейчас, а даже относительно по закону.

А тут…

…Крылья такие юридические подробности, как суд, скажем, присяжных, и в прошлые, относительно благополучные времена как-то не особенно интересовали.

Что уж про нынешние-то говорить.

Впрочем, шедшие с нами копы смотрели летучему отряду в рот, а если бы это потребовалось их командиру, смогли б, наверное, заглянуть и в свою собственную задницу.

Скорее всего, большинство из них уже давно состояли в Крыле.

Остальные либо сочувствовали, либо просто боялись.

Мне все это хозяйство было, честно говоря, абсолютно по барабану.

Я, так уж сложилось, – не любил ни тех, ни других, ни третьих.

Ни копов, ни фашиков, ни криминал.

Засранцы, прости меня Господи…

…Девочек Иван пообещал отправить в Москву и пристроить в молодежное Крыло.

Туда с удовольствием брали всех им подобных.

Да и черт с ним – там они, по крайней мере, не будут голодать и заниматься такой вот «продовольственной проституцией».

Зато вырастут законченными, непоколебимо уверенными в правоте своих вожаков фашистами.

Уж даже и не знаю, что лучше…

…Клин нас встретил мертвой тишиной.

В прямом смысле этого слова мертвой.

Лет тридцать-сорок назад здесь что-то рвануло, после чего на этом месте не селились даже вездесущие помойные кошаки и находящиеся с ними в состоянии перманентной войны тощие зловредные крысы.

Вонь до сих пор стояла – мама не горюй.

Хотя, как вскоре выяснилось, почти что уже не опасная.

Единственный оборванец, которого мы повстречали среди грязных и пованивающих развалин, тупо сидел на камушке и смотрел на нашу колонну.

Когда мы попытались его окликнуть, он просто убежал…

…Сразу после Клина мы попрощались с копами и летучим отрядом Ордена Крыльев.

Дальше предстояло двигаться без эскорта: столица не могла позволить себе приставлять хорошо вооруженный конвой к каждому нанятому ею отряду контрабандистов.

Даже к тому, который по всем ее, власти, прикидкам имел наибольшие шансы на успех.

Что ни говори, а ребята у меня в отряде собрались не самые слабые.

Ну, да ладно…

…Вместе с нами отправился дальше и маленький, толстенький, суетливенький человечек – представитель чего-то-там от столичной городской Думы, который и должен был номинально нас возглавлять и отнюдь не номинально «контролировать».

Он же должен был вести переговоры с таинственной Валдайской общиной.

Если нам удастся добраться до нее живыми, разумеется.

Не помню, как его звали, кажется, Олег Тимофеевич.

Ребята сразу же окрестили эту жирную сволочь Пупырем, и через некоторое время он на эту кличку уже откликался.

А куда денешься?!

Это ж отряд.

Головорезы и контрабандисты.

Звери, прости меня Господи…

…Вместо погибшего представителя Крыльев идти с нами решил сам Иван – командир отряда летучих.

Я слабо разбираюсь в их иерархии, но судя по всему, только он в их бригаде соответствовал рангу парня, безвременно, к сожалению, сгоревшего в джипаке под Дурыкино.

Ну, и ладненько.

Мне он, честно говоря, сразу показался довольно неплохим мужиком.

Дельным, так сказать.

Только чересчур обозленным, но это с кем не бывает, по нынешним, скажем так, довольно непростым временам.

У любого ветерана крыша временами подтекает.

У меня, кстати, в том числе.

Что, в принципе, не мешает нам оставаться – по крайней мере, с виду, – нормальными людьми.

Жизнь…

…Отрезок до Шорново мы преодолели на удивление быстро, сказались последствия химического заражения – здесь почти никто не жил, и значит, – не стрелял и не гадил.

А вот дальше нас ожидал неприятный сюрприз: мост через заболоченное бывшее водохранилище, вполне, судя по картам, благополучный, – был начисто разрушен.

Ну, не совсем начисто, но преодолеть его было невозможно – «Харлеи» еще худо-бедно проходили, да их можно и на руках перетащить, в конце-то концов.

А вот джипаки и броневичок повисали на нас бессмысленным и мертвым грузом. Вместе с приличным боезапасом и продовольственной «неприкосновенкой».

Их надо было либо бросать, либо тупо искать объезд.

Мы с Иваном посовещались и все-таки решили идти через таинственное для всех Завидово.

Место это, конечно, имело дурную славу, но тут уж ничего не попишешь: рассчитывать, что в Конаково сохранилась паромная переправа, было, по крайней мере, неразумно.

Был еще вариант прохода через Дубну, там у Крыльев стоял довольно крепкий Каэр.

Этот маршрут – длительный и предельно неудобный – оставили про запас, слишком большой крюк пришлось бы тогда нарезать.

Ну его на фиг.

И как потом выяснилось – абсолютно правильно сделали: через якобы зловещий и непредсказуемый Завидовский комплекс мы прошли спокойно, без всяческих приключений.

В Дорино нас просто встретил вполне себе солидный блокпост.

Капитальная, надо сказать сразу, конструкция.

На века.

Крепкие молчаливые ребята в добротном зеленом камуфляже негромко поинтересовались, куда это мы так спешим, переговорили со своим руководством, предупредили, чтобы не отклонялись от трассы, и, четко отдав честь, подняли шлагбаум.

Ссориться с вооруженным до зубов Отрядом ни им, ни их таинственному руководству явно не хотелось.

Нет, они нас, разумеется, не боялись.

Просто приняли наиболее прагматичное решение, да и все дела.

У нас идея с ними повоевать, честно говоря, тоже не вызывала взрыва энтузиазма. Уж больно профессионально они держали в руках свое довольно специфическое оружие.

Спецы, скорее всего.

Из бывших.

И сколько их там еще по этим лесам прячется – вообще хрен его знает.

Думаю, что никак не меньше батальона, а то и бригады.

Могут прижать так, что никому мало не покажется.

Черт его знает, что они там охраняют, в этом самом бывшем федеральном заповеднике.

Не знаю.

И если совсем честно, даже и знать не хочу.

Некоторые тайны убивают почище любого «Стеблина».

Такие дела.

А у этих мест, судя по всему, отнюдь неспроста была такая, довольно поганая, врать не буду, репутация. Да и трассу свою эти парни, надо думать, не просто так держали в таком фактически идеальнейшем состоянии.

Ага.

Что-то по ней наверняка ездило.

И скорее всего, стреляло, не без этого…

…Мы быстро проскочили Курьяново и Синцово: шлагбаумы на блокпостах были предупредительно подняты, а молчаливые, безукоризненно экипированные охранники – вежливы и предупредительны.

Ну, а в Селино, на выезде из нацпарка, нас еще раз остановили и, пожелав доброго пути, попросили в случае успешного возвращения экспедиции поделиться информацией.

За это обещали беспрепятственный проезд и помощь с техникой и провиантом.

Мы, разумеется, согласились.

Нам бы еще и сегодня выжить не помешало. А с завтра – завтра и разберемся.

Такая вот, простите, не самая мудреная философия.

Мы легко переправились через неширокую речку Шошу, где стоял крайний и, похоже, автономный Завидовский блокпост, а на том берегу, не доезжая до Тургинова, нас ожидал еще один сюрприз, на сей раз – вполне себе даже и приятный.

Практически не разрушенная бензозаправка.

Мы залились всем, чем только могли, и поехали дальше, хотя уже вечерело и нужно было искать ночевку.

Но вот только желательно подальше и от Завидово, и от Твери. Завидовские ребята мне почему-то активно не понравились, а в Твери нас ждала радиация: в городе лет сорок назад вспыхнул мятеж – рекруты не хотели идти воевать на Кавказ, – и федералы не придумали ничего более умного, чем долбануть по городу небольшим тактическим ядерным зарядом.

В принципе, их тоже можно было понять: подзуживаемые местными левыми рекруты, отказавшиеся драться на Кавказе, почему-то предпочли сделать это в Москве. После чего к ним охотно присоединилась всякая разная шваль со всех окрестностей, и эта толпа, абсолютно недисциплинированная, но зато отлично вооруженная, с удовольствием пограбив склады с боеприпасами, уже готова была двинуться на столицу.

При поддержке бронетанкового корпуса – между прочим, был в Твери и такой, не очень боеспособный во время реальных действий, но вполне себе готовый пострелять по относительно мирному населению.

Впрочем – ничего нового, что называется.

Ага.

Так что превентивный ядерный удар, если задуматься, был, быть может, и жестоким, но отнюдь не самым плохим решением. По крайней мере, с точки зрения воспитания здравого смысла у представителей «левого оппозиционного движения».

В остальных близлежащих к столице регионах, я так предполагаю, – крепко задумались.

А вот сама Тверь превратилась в одну большую братскую могилу и для правых, и для виноватых.

Небольшие издержки, так сказать.

И к тому же, что особенно важно для нас, – в могилу радиоактивную…

…Заночевать мы решили в разрушенном поселке.

По карте, вроде в Ильинском.

А так – черт его знает.

Поселок привлек внимание Чарли несколькими уцелевшими русскими печками.

Дома были разрушены, а печки – нет.

А Чарли в тот раз почему-то жутко не хотелось кашеварить на обычном в таких случаях костре.

Долго это.

И муторно.

А тут…

Раздолье.

Ночью на нас напали какие-то маловразумительные твари. Что-то типа кошек, но с огромными, не втягивающимися в подушечки когтями и клыками на манер кабаньих.

Твари выли жуткими голосами и явно хотели напроситься в гости на ужин. Или на ланч, черт их разберет, как у них там с этикетом и режимом пищеварения.

Хорошо еще, что они напали на лагерь в то время, когда никто не успел толком заснуть.

Иначе очень может быть, их пикник оказался бы удачным.

А так – только одному из Веточкиных «девочек» ногу разодрали.

Правда, прилично.

Рана потом загноилась, и ногу пришлось ампутировать.

Прямо в походных условиях.

Неприятно, конечно, но – не привыкать.

Но это было потом, а пока я велел выставить усиленные караулы и завалился прямо у костра, даже не развернув спальник.

Устал, блин.

Веселый, ничего не скажешь, маршрут в тот денек выдался.

Прямо обхохочешься…

…Утром мы с Иваном и Гурамом долго колдовали над картой.

Решали, как идти.

То ли уходить на Старицу, то ли сразу на Тверь. За Старицу было отсутствие радиации, за Тверь – наличие не одного, а множества мостов через Волгу.

Хоть один-то, но должен был сохраниться.

А вот в Старице – черт его знает.

Решили все-таки через Тверь.

Будет там радиация или нет – еще неизвестно, почти сорок лет уже с того «большого бума» все-таки прошло.

Зато драться совершенно точно вряд ли с кем придется.

Стерильность территории после подобного рода мероприятий почти что гарантирована.

А цел ли мост в Старице, и если цел, то кто его оседлал – вопрос отнюдь не праздный.

В покойники я пока что как-то не торопился.

Приказал на всякий случай раздать мужикам противогазы и переместился в джипак.

Вообще-то я предпочитаю «Харлей», но в данном случае – ну ее на фиг, эту пыль глотать.

Даже если она и мало радиоактивная.

Мне пока что мой мужской, пардон, орган нужен в более или менее функциональном состоянии.

Мало ли что.

Может, и пригодится…

…Получилось так, как мы и задумывали.

Счетчики показывали вполне допустимые дозы, особых неприятностей с местным населением тоже не было.

Были только неприятные ощущения.

От этого самого местного населения, ага.

Те, кто каким-то чудом выжил после «большого бума», смотрелись… м-м-м, как бы это помягче сказать – несколько чужеродно…

До сих пор вспоминать тошно.

Хорошо еще, что в контакт с нами вступать они даже не пытались.

Хотя и не боялись нас абсолютно.

…Один из мостов через Волгу и вправду был в относительно нормальном состоянии.

Похоже, та окраина города, где раньше проходила объездная дорога, вообще пострадала меньше, чем центральные районы.

Конструкцию, естественно, слегка перекрутило, кое-где по ней с трудом мог протиснуться один-единственный «Харлей» или пара идущих плечом к плечу пешеходов.

Однако подручного материала было выше крыши, мусор мы разгребли, и к вечеру вся колонна была уже на том, левом берегу.

Несмотря на то, что было уже довольно темно, оставаться вблизи радиоактивной помойки нам как-то совсем не хотелось.

Мало ли какие твари могли здесь водиться, кроме лупоглазых и частично хвостатых аборигенов.

С клыкастыми «кошечками» мы, как я уже рассказывал, познакомились и явно друг другу не сильно понравились.

А то, что у этих милых созданий могут быть близкие и дальние родственники, сомневаться не приходилось.

Вообще-то, мутанты обычно бывают не очень жизнеспособны и не агрессивны.

Но проверять эти выкладки на своей собственной заднице…

Увольте…

К тому же, «кошечки» эту фигню опровергали уже самим фактом своего существования.

Они были очень даже агрессивны.

И, к сожалению, вполне себе жизнеспособны.

Прыгали на нас даже с полным брюхом свинца, я и сам от такой «нежизнеспособности» хрен бы отказался.

Блин, почему практика постоянно опровергает именно самые симпатичные теории?

Могла бы, для разнообразия, – разок и наоборот…

…Ага.

Щаззз…

…Мы, посовещавшись с Иваном и офицерами отряда, решили продолжать движение до последнего, а уже на следующий день, подыскав подходящее место, устроить полноценную дневку.

Народ, естественно, не возражал, – не было даже обыкновенного для таких ситуаций солдатского бурчания.

Все всё понимали…

…К сожалению, далеко уйти не получилось.

Трасса находилась в ужасающем состоянии: горы мусора, выбоины и вымоины – и все это фактически на ощупь.

Мы подкладывали под колеса джипаков ветки и доски, разгребали завалы, в самых тяжелых местах тащили машины на лебедках.

В лесу время от времени кто-то подвывал таким дурным голосом, что даже мне становилось как-то не по себе.

А я во время астраханских поисков на многое, простите, насмотрелся…

…Веточкины «девочки», которых я отрядил в дозор, до одури вглядывались в темноту через визиры ночных очков, но на нас так никто в ту ночь и не напал.

Видимо, у комитета по встрече нашлись какие-то дела поважнее.

И слава Богу.

В придачу ко всему дождь пошел – мелкий, холодный, занудный.

В общем, жить не хотелось совершенно.

Хорошо еще, что замеры показали отсутствие в этом прохладном душике даже остаточных следов радиации.

А то бы – вообще хана…

…Тверцу переходили уже почти под утро.

Нам повезло.

Мост через нее, по какой-то даже мне не сильно понятной причине, тоже не был разрушен.

Но завален так, что – мама не горюй.

Видимо, мятежные рекруты пытались здесь что-то оборудовать, чтоб на восставший город не обрушились войска со стороны сгинувшей в своих болотах и трижды проклятой северной столицы.

Тогда еще Питер подавал признаки жизни.

Неприятные такие признаки, врать не буду.

Но подавал.

Что там происходит сейчас, не знает никто.

Вернее, я не знаю.

Только слышал, что там такой хаос, что даже наша столичная помойка может показаться несокрушимым и предельно упорядоченным символом культуры и цивилизации.

Правда, поговаривают, что Крылья даже там умудрились поставить пару своих Каэров, но регулярной связи с этим древним болотным городом нет даже у них.

Так, раз в полгода летает туда легкий самолетик, один из немногих уцелевших.

И всё.

Зачем и к кому – орденцы, понятное дело, не докладывают. Даже московским властям.

Ну, а такие «отбросы», как я и мой отряд, никогда не входили в их приоритетный список для обмена взаимно полезной информацией.

Вообще.

Да и Бог с ними со всеми…

…Пока переправлялись, рассвело окончательно.

Я погнал отряд дальше.

Следующие двадцать километров мы прошли за пять часов, на трассе были сплошные завалы.

Когда добрались до речки со славным названием Логовежь, измучилась и отказывала не только техника, но даже и люди, а они, как известно, в этом смысле надежнее любой техники.

Но только в этом.

Техника в спину сама по себе стрелять, к счастью, пока что не обучена.

А судя по тому, как все вокруг стремительно разваливается, не научится уже никогда.

И слава Богу.

А то только этого еще не хватало…

…Я приглядел подходящую полянку.

Гурам провел замеры на радиацию и прочую вредную химию: все оказалось более или менее чисто, что лично меня, врать не буду, очень сильно порадовало.

Я скомандовал разбивать лагерь и объявил трехдневный привал.

Выспавшийся, несмотря на жуткую тряску, в командирском джипаке Пупырь попробовал вякать и требовать «продолжить движение», после чего был немедленно послан на хрен вместе со всеми государственными интересами вместе взятыми.

Своих ребят я знал значительно лучше него.

Иван недобро улыбался, но в наши с Пупырем разборы уже привычно не вмешивался, справедливо полагая, что эти проблемы я пока еще вполне в состоянии решать и собственными силами.

Ну, и зачем тогда, простите, жопу от бревнышка отрывать?

Тем временем парни поставили командирскую палатку и сообразили чего-то пожрать.

Я разобрался с графиком дежурств и немедленно завалился в люлю.

Давно, кстати, я так хорошо не спал.

Очень спокойно.

Даже комары не мешали.

Ближе к вечеру к моему костерку пришел Иван.

Молча достал из сумки фляжку водки и два небольших металлических стаканчика.

Пижон, конечно.

Ну, да кто из нас без греха…

Тем не менее, я развернул тряпицу, в которую был завернут небольшой шмат тонко порезанного слабосоленого сала с тонкими мясными прожилками, помидор, два малосольных огурца, пучок зеленого лука, пара яиц, две чищеные луковицы и полбуханки настоящего пшеничного хлеба.

По столичным меркам – роскошь необыкновенная.

Но отряд вполне мог себе такое позволить.

Иначе не было смысла и рисковать.

…Выпили.

Я еще никогда от дармовой выпивки не отказывался.

Да и водка была хороша, не то что эта нефтяная помойка, которую продавали в Москве.

Лучше уж самогон пить.

Хлебный, как у Федорыча.

Но это – большая редкость…

…Несмотря на весь декларируемый внешний аскетизм, фаши себя довольно нежно любили.

Кормили в Каэрах, конечно, просто, но сытно.

А уж верхушка…

Я слабо разбираюсь в их иерархии, но в чинах Иван, видимо, был немалых.

Абы кому летучий отряд не доверят.

Выпили по второй.

Все так же молча.

Иван вообще разговорчивостью не отличался. А я просто ждал. Не я к нему пришел, он ко мне.

Ему и начинать.

Что он, в общем-то, через некоторое время и сделал.

Для начала налив по третьей и закурив тонкую легкую сигаретку.

Я принюхался.

Нет, марихуаной не пахло.

Пахло табаком. Причем, очень и очень неплохим.

Почти как у меня.

Так.

Разговор, видимо, предстоял серьезный…

Он снова молча кивнул упрямой бритой головой в сторону опустевших стаканчиков.

Ну что ж.

Как говорится, – не вижу повода не выпить.

Махнули.

Иван осторожно взял пальцами тонкий лепесток сала, положил сверху колечко лука. И, осторожно водрузив все это хозяйство на ломтик хлеба, все так же задумчиво отправил в рот.

Пожевал.

Хмыкнул довольно:

– Неплохо живешь, однако, капитан.

Я достал кисет, вынул оттуда листок тонкой папиросной бумаги и сознательно неторопливо стал скручивать папироску из душистого абхазского табака.

За килограмм такого знающие люди могли легко предложить слегка подержанный джипачок.

Не такой, как наши зверюги, разумеется, но тоже ничего.

Бегающий.

Ага.

Гурам выменивал его мне у каких-то таинственных земляков по весу: килограмм табака на килограмм астраханской черной икры.

С моей точки зрения – более чем удачная сделка.

А то, что земляки шифровались, неудивительно.

Черных в Москве… м-м-м, как бы это помягче сказать – недолюбливали…

– Стараюсь…

– Вижу… Что стараешься…

Мы еще некоторое время покурили.

Молча.

Наконец он не выдержал:

– Слушай, Егор. Никак не могу тебя понять. Ты откуда такой отмороженный взялся-то?

Я невольно хмыкнул:

– А откуда все берутся? Всё оттуда же. Рожать по-другому бабы вроде бы еще не научились…

Он неожиданно встал, отщелкнул окурок и засунул большие пальцы рук за ремень портупеи:

– Все шуточки шутишь. Шутник. Я про твоих волков еще на Кавказе слышал. За ваши головы золота давали – по весу. А ты тут мелкого жулика из себя строишь. Хорош. Достало. Можно подумать, не в одной стране живем. И только не делай вид, что тебе все по барабану…

И ушел.

Нормальный, вообще, метод ведения дискуссий.

Ага.

Вполне себе возбуждающий искреннее, блин, доверие к собеседнику.

Идиоты…

Я поудобней скатал кожанку и уложил ее под голову.

Скрутил еще одну папироску, прикурил от уголька и стал смотреть на ленивый, неспешный огонь.

Вечерело.

Воздух казался стеклянным и едва не звенел.

По углам поляны быстро скапливалась тьма. Наверное, там тоже кто-то жил.

В отдалении пели свою бесконечную песнь комары.

Еще один день заканчивался так же, как заканчивались все предыдущие.

Ничего, в принципе, нового.

И начинался следующий, такой же пустой.

И мне действительно все было абсолютно по барабану…

Наутро я объявил построение.

Велел мыться, приводить в порядок себя, технику и оружие.

Запретил ловить рыбу в речке: все-таки радиация здесь была довольно долго.

Даже если сейчас эту дрянь куда-то смыло.

Хрен его знает, во что мутировала рыбешка в этой милой речушке. Может, у нее клыки выросли, как у свиньи, что в принципе не страшно, а может, яд в какой-то желёзке образовался.

Съешь такую пакость – и кранты.

Заказывай отпевание.

Лучше не рисковать…

Чарли и остальные рыбаки недовольно поворчали, но согласились, что рисковать действительно не стоит.

А Веточку с «девочками» я отправил проверить дорогу на Торжок и аккуратно посмотреть, что делается в самом городишке.

Вернулись они под вечер, вымотанные, грязные как черт, но – довольные. Трасса была более или менее, а городок – абсолютно пуст.

И еще – в городе «девочкам» удалось найти склад ГСМ, фактически не разграбленный.

А вот это была настоящая удача.

В нашем деле лучшие новости – это не отсутствие новостей.

Лучшие новости, это когда точно знаешь, куда идешь, зачем и что ищешь.

Правда-правда.

Маршрут.

Путь.

Единственный бог, которому мы молимся и просим укрыть в тени своих крыльев.

Такие дела…

Я объявил вечернее построение и велел отдыхать. Сказал, что завтра выступаем на Торжок, а там, возможно, будет и еще одна дневка – по обстановке.

Мужики были довольны.

Идти день, зная, что следующий день будешь отдыхать, намного лучше, чем отдыхать, зная, что следующий день будешь идти.

Такая вот простая солдатская логика.

И с ней, извините, хрен поспоришь.

Вышли затемно.

Приведенные в порядок джипаки и броневик катили ходко, почти что весело. Неприятность случилась только одна: у Думаново, где нас обстрелял какой-то сумасшедший снайпер.

Дорога раздваивалась, и мы с Иваном вышли из машин, чтобы сверить карты. Разобрались довольно быстро, но хотелось еще немного размять ноги и покурить.

Тут-то он нас и накрыл.

Спасла меня только реакция Андрюши Шпака, старого моего товарища – еще с Крымской компании. Нас тогда в спецназе Русского экспедиционного корпуса было только двое москвичей, Андрюша и я.

Поневоле приходилось держаться вместе.

Вот и подружились.

Но это – уже совсем другая история.

Андрюша сам был снайпером, поэтому первым заметил бликование в листве дерева. Он понял, что уже ничего не успевает, и просто прыгнул, сбивая нас с Иваном с ног. Выстрел ударил, как хлопок плетки, но пуля, благополучно миновав наши головы, только сухо щелкнула о бронестекло стоящего рядом командирского джипака.

Эсвэдэшка, твою мать…

Андрей еще в прыжке умудрился выхватить любимый длинноствольный «Стеблин» и теперь яростно палил в сторону стрелка. К нему тут же присоединились моментально реагирующие на любую окрестную херню Веточкины «девочки» и дозорные Гурама.

Через пару-тройку секунд тело снайпера, ломая ветки, рухнуло вниз.

Это была крепкая молодая девушка.

Правда, еще пока она падала, я заметил в ее фигуре какие-то странные несуразности.

Когда мы подошли поближе и перевернули упавшее лицом вниз тело на спину, я понял, какие.

Правая грудь у девушки отсутствовала начисто. Особенно заметно это было на фоне левой, чуть ли не разрывавшей камуфлированную рубашку.

Подбежавший сразу вслед за нами Гурам задумчиво поскреб бритый наголо затылок:

– Вот ведь, блядь… Только амазонок нам еще здесь не хватало…

Чертов абхаз.

Никак не вытравлю из его лысой лобастой башки никому в наши дни не нужное университетское образование…

А может, и слава Богу?

Вот и теперь, сколько бы времени над этой нереальной загадкой природы голову ломал, а абхаз напомнил – и все в порядке, можно больше не мучиться неизвестностью.

Всяких сумасшедших культов и сект сейчас – как поганок на древнем болоте.

Возможно, есть и такие.

Ну и что?

Остерегаться, конечно, надо, не без того.

Но бояться неизвестного, поверьте, куда страшней. А когда понимаешь, откуда ноги растут, – дело уже привычное.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания