Наталья Колпакова

Бегущие по мирам

Глава 1

Исчезновение девушки-мечты

Девушку эту Макар приметил еще на «Белорусской». Потому и выскочил на поверхность на ненужной ему кольцевой. Повлекся за чудесным видением – на эскалатор, через турникет... Как ослик за морковкой. Глупый ослик, вечно забывающий, что ему никогда ничего не светит. Пора бы, кажется, усвоить: его удел – мрачно жевать чертополох и философствовать о том, что «все ведь не могут»... Но Макар – по младенческой своей непоседливости, плохо вяжущейся с внешностью аспиранта-перестарка, – то и дело выходил из роли мизантропа Иа, наживая синяки и шишки. Больше ничего пока не нажил. Однушка в Химках и та от родителей досталась. Работы стабильной нет, семьи тоже... Гуляй – не хочу!

Когда Макар подходил к вестибюлю станции, его мысли приняли именно это направление и устремились по иссохшему руслу, как поток в половодье. Потому что девушка была... Как небо в середине осени, когда давно пора бы грянуть холодам и слякоти, а вот стоит последнее нежное тепло, и тихо, и несколько кленовых листьев, светящихся собственным светом, еще держатся на замерших ветвях... Как сполохи пламени в огромном окне троллейбуса, зимой, ранним черным вечером, в сильную стужу: люди ждут обреченно, а рядом жгут мусор в огромных баках, и пламя – как песня протеста... Как самая вкусная еда – все равно что: свежий эклер, гречка с салом, пломбир в шоколадной крошке, мамин лимонный торт – лишь бы с дикого голода и в теплой кухне. Господи, бывает же такое! Прямая, сильная, решительная, со сдвинутыми детскими бровками, она рассекала толпу, как отменно сработанная яхта. Мелькнул четкий, чуть старомодный профиль (никакой пикантной курносости, никаких припухших губ). А потом рванувший следом Макар видел только переливчато-светлый «хвост», хлопающий хозяйку по лопаткам при каждом шаге.

В дверях Макар предсказуемо застрял в толпе и долго барахтался, порыкивая от нетерпения. А прекрасная незнакомка уходила. В проеме двери мелькнула золотистая макушка, показавшаяся бедному Макару осиянной божественным светом. Выскочив наконец из вестибюля, он тут же уперся в синюю туалетную будку, завертел головой. Над ним возносилась на полнеба сумрачная стена. Налево нырял подозрительный проход. Людской поток, не теряя ни капли, устремлялся вправо. Все верно, там привокзальная площадь. Она уезжает? Были у нее вещи? Ну же, думай, вспоминай! Напряженно размышляя, Макар несся по воле потока: в сторону от площади, прочь от вокзала, мимо череды ларьков, дребезжащих автоматов, бабулек с ведрами цветов. В какой-то момент он почувствовал, что людская река ни при чем. Он знал, куда идти, где ее искать, словно девушка-мечта сама вела его за собой.

Прекрасная принцесса и ее верный рыцарь. Сюжет в его жизни не новый. И никогда, в полном соответствии с канонами мировой литературы, ничем хорошим это не кончалось. То ли принцессам не хватало благородства, то ли рыцарь был вовсе не рыцарь, а раб, недостойный великого чувства. В общем, не везло ему с прекрасными незнакомками... Но эта! Мама дорогая, она же другая совсем, она... она настоящая. Не только по внешности, но вся. Он видел: эта девушка не светилась отраженным светом его быстро вспыхивающего чувства, она лучилась сама. Иначе почему он не заметил больше никого в переполненном метро, будто остальные были просто тенями? И откуда этот тянущий холодок у него в сердце, как если бы она прошла его навылет, оставив остывать на сквозняке? И тревога...

Тут он нашарил взглядом незнакомку и с облегчением выдохнул. С ней ничего не случилось, она никуда не делась, просто здорово оторвалась. Макар с усилием ввинчивался в толпу, цепляясь за каждого встречного, а она двигалась сквозь нее с легкостью солнечного зайчика. В низкой тяжелой арке прохода под мостом она сбавила шаг. На ходу скинула с плеча рюкзак, вытянула что-то радужно-переливчатое, легче стрекозиного крылышка, ловко обернула вокруг бедер. Стащила резинку с «хвоста», и освобожденные волосы рассыпались по спине, заиграли солнечными бликами. Под мостом было грязновато и сумрачно. Вразнобой грохотала музыка из нескольких ларьков сразу. Темные фигуры копошились у расстеленных одеял, где что-то поблескивало внавалку. Макар увидел, как еще одно просторное, бьющееся на ветру полотнище опустилось на светлую макушку, прикрыв волосы и плечи, заметил сильную ловкую руку, поправившую покрывало – на запястье брякнул массивный браслет, – и...

И это было все. Больше он ее не видел, она исчезла прямо у него на глазах, на расстоянии нескольких шагов. Исчезла мгновенно, словно проглоченная воздухом.

Глава 2

Скверное продолжение неудачно начатого дня

День не задался с самого начала. Все валилось из рук, а что не валилось, то шло наперекосяк. Начать с того, что она проспала. Она, Алёна, предприимчивая деловая женщина, счастливая обладательница холодной головы, мастер точного расчета! Сколько себя помнила, она была очень дисциплинированным человеком и гордилась этим. Ей даже будильник не требовался, вымуштрованный организм сам отлично знал, когда хозяйке нужно проснуться. И вот на тебе! Она вскочила оттого, что солнце лизало лицо, протиснув жадный язык сквозь пластинки жалюзи. А значит, уже не меньше девяти. По ее меркам, бесстыдно поздно. Солнце успело добраться до подушки и порядком там похозяйничало. Алёна села в постели распаренная, взлохмаченная, отвратительно потная и с головной болью. Небывалое дело! Всякому уважающему себя человеку известно: то, что содержится в порядке и подвергается должной нагрузке, никогда не подводит. Голову она упражняла энергично, мозги функционировали, что твой компьютер. Чему болеть-то? Наверное, тепловой удар.

Следующий удар поджидал в ванной: отключили воду. Всю. Душ отменялся. Хорошо еще, в чайнике нашлось немного воды: полстакана на чистку зубов да на чашку кофе. Вялая и злая, Алёна брякнула джезву на плиту и выползла на балкон за выстиранной юбкой. Дальше неприятности посыпались все разом, как гречка из порванного пакета. Юбка оказалась мокрым-мокра, а вещь была особенная: длинная, до щиколоток, правильного кирпичного цвета, с шитыми золотом цветами по подолу. Очень солидная, внушающая доверие вещь! Там, куда она собиралась, даже младенец знает, что торговке в кирпичном, коричневом, охряном, ржаво-красном можно верить – достойная женщина, лишнего не соврет. А что взамен? Мини-платьица и топики-футболочки даже не обсуждались. В голубом сарафане ее бы попытался снять первый встречный, а за отказ поволок прямиком к судье. Все зеленые оттенки, которые шли ей упоительно и потому преобладали в гардеробе, – только для нобилей. Черт, черт!

А идти надо. Накануне Алёна опробовала очередную беспроигрышную комбинацию... И снова продулась вдрызг. Можно, конечно, месяц не есть. Оно даже к лучшему, а то вон ляжки стали совсем неактуальные. Но платежи за квартиру, Интернет и телефон, но взносы по кредиту за нормальную газовую колонку, но приют для шнауцеров, где на ее обеспечении состояло уже двое усатых бедолаг...

Конечно, кофе, пока она причитала на балконе, удрал из джезвы и разбежался по всей плите. Алёна перелила остатки в чашку и вперила взор в сверкающую поверхность, обезображенную бурыми лужами. Свинство! Выпила, морщась, как кошка, перекипевшую бурду. Плита выглядела как миниатюрная плаха. Брр... В предчувствия Алёна не верила, как не верила ни в НЛО, ни в головную боль и ни во что другое, чего не видела и не испытывала самолично. Ну не было у нее пресловутой женской интуиции, и все тут. Наверное, интуиция поставлялась вкупе с женскими же, в поговорку вошедшими, истеричностью, иррациональностью и беспомощностью. А это все не про нее. Но необходимость доверять приметам была многократно установлена эмпирическим путем. И Алёна – без всякой иррациональности, с холодным умом! – исполняла перед серьезными предприятиями ритуалы собственного измышления, брала важные предметы только левой рукой и временами заглядывала в онлайновый «Ицзин». Бурые пятна, будившие нехорошие ассоциации, – это было скверно. И солнце в морду, и юбка... Сигнал, признала Алёна. Но упрямо решила следовать плану.

Распахнув дверцы гардероба, она надолго застыла. Гардероб был старинный, бабушкин, тою тоже унаследованный, так что по возрасту вполне тянул на музейный экспонат. Но отлично пригнанные массивные двери по-прежнему гладко ходили в петлях и захлопывались плотно, как поджатые с неудовольствием губы. Гардеробу стыдно было за легкомысленную начинку, которой молодая наследница нафаршировала его нутро. Алёна любовно огладила отполированную дверцу с бордюром сочной плодово-цветочной резьбы и погрузила руки в барахло. Отвергла несколько вариантов, приемлемых лишь на первый взгляд. Остановиться пришлось на темно-оливковых портах в спортивном стиле. Порты – решение сомнительное, но они хотя бы мешковатые. Может, сойдет за дикарку из горной долины. Опять же цвет северный, овцеводческий. Для горожанина горец-овчар – сама простота, дитя природы. Честную цену за свой товар она в таком виде не получит. Но хотя бы взашей другие торговки не погонят: кто ж такую простофилю за конкурентку сочтет? Прикрыть штаны широким переливчатым парео в охристых тонах, и ладно. Теперь пояс из медных блях с дырочками, низанных на кожаные плетеные ремешки. Удобная нынче мода: можно вырядиться истым чудиком, а никто и глазом не моргнет – этностиль! И браслет... Где браслет?

Алёна глянула на часы и заметалась, закусив губу. Шкатулки, шкатулочки... Ну где? И серьги, тяжелые сложносочиненные подвески с крохотными бубенчиками! Это уже серьезно. Ни одна честная торговка – да что там, просто добропорядочная женщина – не покажется на улице без гремящих украшений. Всякий должен видеть, а главное, слышать еще издали, что идет добрая обывательница. Неслышно крадутся лишь серые кошки, самки с тысячей лиц, что выходят в сумерках на охоту за чужими душами.

Чертов браслет обнаружился в ванной, на полочке, где фен. Сама его туда и сунула, надраив заповедными остатками зубного порошка. Время неслось как угорелое, оно просто издевалось над Алёной. Каждая минутка отдавалась в ушах злорадным смешком. Когда наброшенная на шею тройная нитка бус ни с того ни с сего потекла к ногам хозяйки переливчатой струйкой, Алёна совсем уж было решила отказаться от своего гешефта. Решимость – дело хорошее, но элементарного здравого смысла тоже никто не отменял.

Дело решила фотография. Большущая, в нарядной рамке, настоящий портрет, на котором Алёна, сидя по грудь в полевых цветах, обеими руками обнимала за широченные шеи двух красавцев псов с мордами чемоданом, украшенными бородкой и пышнейшими бровями. А какие были доходяги, когда попали в приют! У Дюши судороги случались, думали, загибается зверь. Ничего, отходились, отъелись на Алёниных харчах. День выплаты опекаемым месячного довольствия неотвратимо приближался. А денег нет, и взять неоткуда. Только оттуда, с той стороны...

Нормальная девушка поступила бы просто – попросила денег у хахаля, и нет проблем. Впрочем, привлекательной современной девушке и просить бы не пришлось. У нее по определению должен иметься такой вариант, чтобы деньги на девушкиной карточке вообще не переводились. Иначе это никакой не вариант, а «отстой» – так говорили поголовно все Алёнины шестилетки, за что она их строго отчитывала. Те извинялись, но смотрели с удивлением. Наверное, строгая красивая «тетя-педагог» казалась им странной.

Не только им. И если бы только казалась! Тогда ей бы не пришлось шнырять в иномирье после любого пустячного проигрыша. Алёна и была странной. А нормальной и современной – нет, не была. Во-первых, как уже было сказано, хахаля нет. Да, честно говоря, и не было никогда. Так, заступали иногда путь какие-то проходные персонажи, чистый отстой, прости господи. Заступали, мешали обогнуть стороной и двинуться дальше в достойном одиночестве. Тут же, едва зацепившись, начинали капризничать, качать права, улучшать и исправлять. Внушать чувство вины из-за собственной отстраненной невозмутимости. Скандалить, терять лицо. Затягивать в страсти, как в трясину. Алёну то и дело вышибало куда-то в сторону, вовне, откуда она с болезненной неловкостью лицезрела трагифарс оскорбленного самолюбия и инфантильного эгоцентризма. Утомительно и стыдно.

Во-вторых, она не любила деньги и не стремилась их зарабатывать. Просто они были ей нужны. Но это же не любовь, а насущная необходимость. И деньги ее не любили, утекали куда-то, ни интеллект не помогал, ни внутренняя дисциплина. Бабушка-гуманитарий в грезах видела единственную внучку экономистом. Сотрудницей планового отдела какого-нибудь крупного предприятия или лучше НИИ. Гораздо лучше НИИ. Достойная профессия, достойная жизнь. Бабушка сама очень достойно проработала всю жизнь в НИИ чего-то там очень важного – да, важного, но только в том, другом мире, где не знали слова «логистика», но, странное дело, не обрекали на вымирание целые города из-за неумения состыковать деятельность заводов-смежников. Но когда Алёна окончила школу (разумеется, с медалью, как еще можно окончить школу, если тебя обожает энергичная подтянутая бабушка-перфекционистка!), плановые отделы вместе с институтами уже растворились в едкой кислоте современности. Внучка, впрочем, послушно отправилась на экономический факультет заслуженного инженерного вуза, выбранного как за респектабельность, так и за близость к дому. Ей было, в общем, все равно. Это бабушка деятельно устраивала ее судьбу, втискивая собственные мечты в безобразные пресс-формы реальной жизни. Алёне нравилась математика. Она с увлечением училась поначалу, а когда математика кончилась, доучивалась легко и скучно, по привычке все доводить до конца да из любви к бабушке.

Господи, как она любила ее, свою восхитительную, взбалмошную, летящую, как военный парусник над волнами, упрямую и давящую бабушку! Она бы все сделала, чтобы только задержать ее еще немного на этом свете. Собственно, она едва не прожила ради нее чужую жизнь.

Сейчас жизнь уже не была чужой, но и своей стала не вполне. Алёна жила будто в редеющем тумане, ощупью, без конца сбиваясь, продвигалась к своей тропе. Шла по азимуту вполноги, не особенно и торопясь, стараясь распробовать все, что подбрасывала ей по капле да по травиночке жизнь, как нетронутая чаща. Несмотря на туристические ассоциации, человеком она оставалась сугубо городским, охотно ограничивая свой мир гигантской столицей, где родилась и выросла. Работала в доме детского творчества. Натаскивала дошколят и первоклашек по математике, не переставая дивиться и диким программам, и тому, что таких крох вообще надо в чем-то натаскивать, а в первую голову собственному выбору. Никогда ведь не считала себя чадолюбивой, да и платили, в сущности, копейки. Но репетиторствовать, дрессировать измученных выпускников и драть втридорога с их перепуганных родителей – это как с любовью, утомительно и стыдно, спасибо бабуле и ее грезам.

Влюбилась в собак. (Бабушка не держала домашних животных – негигиенично.) Работала в приюте, выгуливала плачущих брошенок, собирала деньги и подписи, чтоб не закрывали.

Ко всему, в Алёне открылись наследственные пороки. Деньги, деньги, будь они прокляты! У бабушки их, к слову, тоже никогда не было. Она была выше их, вот они и оставались где-то внизу, где кипели страсти, болели головы у несобранных людей и жадный быт высасывал из душ возвышенные устремления. А ведь бабушка часто наведывалась туда, на другую сторону. Что она там делала, если не деньги? Неужели просто глазела? Дышала другим воздухом, носила другое платье? Может, бабушке довольно было временами убегать в ожившую сказку, впервые задумалась Алёна. И застыла посреди хаоса сборов. Ей самой чужой мир не казался сказкой. Слишком рано она перевела отношения с ним в деловую плоскость. Это была захватывающая, можно сказать экстремальная, но при строгом расчете не слишком опасная работа, отличная альтернатива восьмичасовому сидению в офисе. Бабушка отлично воспитала свою осиротевшую внучку. Научила рассудочно рисковать, чуять броды, избегать всего обременительного, от денег до чувств, и четко отделять реальность от сказки. От той самой сказки, в которую с бескорыстным упоением, как птица, улетала сама.

Почему, бабушка? Почему ты так туго запеленала меня в шелковый кокон своей любви? Мама – она была совсем другая, легкая, светлая, непрактичная... И как же рано она ушла! Для внучки ты хотела иной судьбы, хотела долгой и безопасной, пусть даже скучной, жизни.

Алёна сильно, до искорок в глазах, зажмурилась. Поплевала через плечо. И продолжила суетливые сборы. Времени оплетать голову косами уже не осталось. Подходя к месту, не забыть распустить волосы, внушала она себе. Распущенные волосы – это смело. Только богатые, а значит, праздные женщины ходят распустехами. Даже шлюхи, хоть и не слишком изнуряются, все же собирают гривы в «хвост», демонстрируя: и мы не бездельницы, в гильдии состоим, подати платим. Опять же можно показать шейку и ушки, предлагая состоятельному кавалеру обременить то и другое камушками побогаче. Так что своевременно избавиться от «хвостика» – жизненная необходимость, потому как отказ пойти с клиентом, который не пьяный вусмерть, не больной и при деньгах, – должностное преступление.

Ох, сложно живут люди, путано. Столько всего упомнить надо, столько мелочей учесть. Алёна, когда в первый раз на другую сторону сунулась, совсем ничего не знала. Заявилась, как была: в джинсах в обтяжку, в темных очках, со стильным пучком над шеей. Повезло ей тогда невероятно. Из-под арки моста она угодила прямиком в громадный балаган странствующего цирка. А там, известное дело, каких только чудес не увидишь. И сестрички сиамские близнецы (обе усатые, грудастые, плечи бугрятся мышцами, ужас!), и танцорки бесстыжие в юбках, едва прикрывающих колено, и тварь какая-то мелкая вроде суслика, но с парой недоразвитых крылышек, в должности оракула. Алёна юркнула в дальний полутемный угол, присела, стараясь поменьше бросаться в глаза.

– Маманя, глянь, отшельница какая чудная! – пискнул детский голосок.

Чад от факелов ел глаза даже под очками. Алёна сморгнула и затравленно глянула на необъятную матрону. Та взирала на нее сверху вниз с суеверным ужасом.

– То не отшельница! – зашипела она, дергая ребенка за руку. – Гляди, вместо очей – озера смолы подземной. Головы не покрывает, платье носит не мужеское, не женское.

– Ой, это же...

Девчушка прикрыла рот замурзанной ладошкой. Алёна глянула в ее круглые, наполняющиеся восторгом глаза и замотала было головой: мол, не кричи, не надо! Но та завизжала на весь балаган:

– Верь-не-верь, тут Верь-не-верь!

Миг – и ее обступили с десяток баб и детишек. Пока остальные пыхтели и перетаптывались, девочка-подросток, самая бойкая, выступила вперед:

– Эй, Верь-не-верь, поворожи, судьбу предскажи, а неправды не скажи!

Протараторила, как заклинание, и ждет, поглядывая с показной дерзостью. Алёна, убедившись, что бить ее, во всяком случае, никто не собирается, решительно выдохнула.

– Ну, смелая, давай руку!

Скоро она так освоилась в роли мудрейшего сказочного существа, словно в роду у нее были цыганки. Публика подобралась нетребовательная: девки на выданье, тетки разных лет. Простые груботканые платья, немудрящие интересы, житейские проблемы. Присматривайся, прислушивайся, клиентка сама тебе все и выложит: и чем дело кончится, и чем сердце успокоится. Молодухи, те больше женихами интересовались – скоро ли посватается да хорош ли с лица. Бабы о детях, козах, урожае. У иных на сердце камнем разлучница, тех сразу видно, глаза сухие, обугленные, а в глазах – жадная, сосущая тревога. Предсказывала, как выйдет, по наитию. Если видела, что баба или там девица не злая, не противная да собой не уродина, скорую удачу сулила. В самом деле, почему бы и не вернуться мужику к доброй жене? Стервам, тем советовала поостыть, но взамен, чтоб в косы не вцепились, сулила любовь новую, распрекрасную. В общем, никого не обидела. А сама примечала, кто во что одет, как себя держит, как говорит. Много интересного узнала! Среди простого люда попадались и особы почище, из разбогатевших крестьян, торговцев, почтенных ремесленных гильдий. Те отличались платьем и украшениями, но сфера жизненных интересов была все та же: доход, здоровье, любовь, удача, месть. Все как у людей.

В общем, когда могучий карлик погнал последних обывателей вон из балагана и Алёна очнулась от дурмана, который сама и напустила, оказалось, что спина у нее порядком затекла, в горле першит, а вокруг громоздятся всевозможные подношения. Клиенты выразили благодарность в меру сил: кто полотном, кто отрезом ткани побогаче, кто всяческой снедью. Среди корзин с яйцами и плетеных коробов неизвестно с чем призывно поблескивали в мерцании факела: там – недурное ожерелье, сорванное важной горожанкой прямо с шеи в порыве благодарности, тут – широкий браслет-наруч со вставками из резного полупрозрачного камня. На тонком шелковистом платочке красовался малюсенький золотой, с эмалевыми накладками, флакончик с чем-то духмяным, вроде истолченного перца, – как выяснилось, неслыханное роскошество по местным меркам. Алёна запомнила дарительницу, купчиху со здоровенными, будто мужскими, руками. По необъяснимому наитию она повелела тетке послать к Неспящему Узнику (то есть, попросту говоря, куда подальше) молодого любовника-кровососа, а той, видно, только малости не хватало, чтобы порвать с постылым. Грубое лицо смягчилось от печальной, затуманенной воспоминаниями улыбки, и купчиха с превеликой осторожностью выставила перед Алёной этот самый сосудик.

– Ну ты сильна, иноземка, – прогудел прямо над ухом низкий звучный голос.

Алёна вздрогнула и оглянулась на обладателя базарного баритона. Красивый, вульгарный, опасный с виду тип взирал на нее с насмешливым уважением. По тонкой рубахе с чистым воротом, по властному взгляду, по всей повадке она опознала в нем владельца цирка. И почтительно склонила голову, исподволь изучая человека, от которого – вдруг накатило и неприятно остудило спину понимание – возможно, зависела ее судьба. Тот умело выдержал паузу. И весь огромный шатер, миг назад наполненный движением, звуками, голосами, тоже замер, словно беззвучный хор подхватил немое соло премьера. Вот ведь актеришка чертов! Манипулятор.

Алёна почувствовала то же самое, что ощущала за покером, скользя на гребне волны самого отчаянного блефа. Ситуация была знакомая, даже, можно сказать, родная. И мужик понял что-то. Притушил взгляд-рентген, присел на корточки, погрузив руки в подношения.

– Чисто! Это ж надо додуматься, под Верь-не-верь сработать. И ведь, главное, придраться нельзя, такое уж это существо, то ли правду скажет, а то ли соврет. Хочешь верь, не хочешь – нет!

Алёна неопределенно хмыкнула. Эти, из балагана, – тертые калачи, не чета простодушным оседлым, их черными очками да джинсами не проведешь.

– Ты из каких мест-то будешь? – ненавязчиво поинтересовался хозяин, поднимая против факельного света медальон с крупным синим камнем. – Какого племени? Сколько скитался, считай, везде побывал, народу разного перевидал. А таких, как ты, не припомню.

Алёна хладнокровно проигнорировала вопрос. Или просто не расслышала – так заинтересовал ее ромбовидный рисунок на куске жесткой блестящей ткани.

– Может, у меня останешься? – подкатил главарь с другой стороны. – Человек я честный, не обижу. И удачливый, кого хочешь спроси. О цирке Крома всякий слыхал.

Алёна покачала головой, стараясь выглядеть удрученной.

– Нельзя мне, – пояснила туманно. – Судьба такая.

Хозяин принахмурился, едва заметно отстранился.

– Ладно, тогда делиться будем. Тебе треть, остальное мне, так по-честному.

– Наоборот.

– Ай, девчонка! В моем балагане работала, мою публику чистила...

Алёна ухватила золотой флакончик.

– И часто твои бородатые сестрички приносят тебе такую добычу, Кром Удачливый? – поинтересовалась она, сорвав темные очки и храбро уставившись прямо в глаза дельцу.

Тот смолчал и словно бы уступил. Запустил лапы в объемистый короб, довольно зацокал.

– А скажи, дева, ты, часом, не от мужа ли сбежала? – вкрадчиво поинтересовалась откуда-то из-под локтя Крома новая участница допроса.

В голосе почудилась Алёне необъяснимая угроза, и она остро взглянула на говорившую. Молодая. Довольно красивая. Смуглое, резкое, недоброе лицо. В черных спутанных кудрях, вырывающихся во все стороны из-под цветастого платка, в серьгах кольцами, в пестром оборчатом рубище, в пронизывающем взгляде было что-то цыганское. Хотя какие цыгане? Здесь, в этом чужом мире, наверное, все не так, как у нас, не по-нашему. Или не все? Может, и здесь бродят по долам шумные неумытые люди со своими, непонятными для оседлых, обычаями. Бродят, подворовывают, поют-пляшут, дурят наивных землепашцев... Вот эта небось гадалка. Конкурентки испугалась, вот и ярится.

– Смотри, Кромчик, не вышло бы чего, – пела та. – Иноземка-то, вишь, непростая...

– Брысь, Черная! – рыкнул повелитель, и «цыганка» мигом убавилась в росте. – Сам вижу, что непростая. Тем и хороша.

И смотрит оценивающе, с непонятной ухмылкой. Алёна подрастеряла кураж. Елки-палки, она ведь совсем одна, неизвестно где, в неведомом мире, которого, если разобраться, вообще нет и быть не может. Одна-одинешенька, среди бандитов, и чем вся эта авантюра может обернуться, даже задумываться не хочется. Стараясь двигаться как можно непринужденней, она переместилась с колен на корточки, подобралась, прикидывая возможности бегства. Снова повисла тишина. Догорающий факел закоптил, багровые сполохи заметались по груде даров на полу. Все стало нереальным, будто сцена из приключенческого фильма, где по ходу действия только что кого-то убили. И тут, по законам жанра, на сцену явился весьма колоритный персонаж. Та самая крылатая зверушка, по которой Алёна с небрежным любопытством скользнула взглядом в самом начале вечера, чтобы тут же благополучно о ней забыть.

Существо приковыляло на задних лапах в круг света и приняло надменную позу, ожидая всеобщего внимания. Походка у него была старческая, подрагивающая. Шерсть местами свалялась, сложенные крылья свисали за спиной, напоминая слипшийся дождевик. На макушке между крупных чутких ушей чудом держалось нечто вроде фески с кисточкой, довершала наряд детская рубашонка, некогда, возможно, белая. Алёна, первой заметившая эффектное явление, не стерпела, прыснула. И прикусила язык. Узкая мордочка зверька развернулась к ней, пасть приоткрылась длинной багровой щелью, блеснула рядами острейших зубов. Тут и все прочие обратили внимание на происходящее, и словно сквозняк пронесся вокруг – ощутимый сквозняк общей тревоги, если не страха. Кром стушевался, почтительно заговорил:

– Дозволь обратиться, хозяин...

Тот досадливо отмахнулся сухой лапкой – Алёне бросились в глаза искривленные когти, почему-то красные и будто лакированные, – и стал медленно, по шажку, приближаться к ней, вытягивая складчатую шею и норовя поймать взгляд. Существо производило отталкивающее впечатление. Нервные дерганые движения, крабья, бочком, походка, редкие пучки волос на голой шее. Да и лапы наверняка грязные! Но не от этого сердце Алёны запрыгало, как мячик. Жалкий с виду говорящий зверек, ростом ей по колено и хрупкий – прихлопни и размажь! – отчего-то наводил на нее панический ужас. И циркачи притихли, попрятали бандитские морды. Даже Кром стал похож на мальчишку-прислужника, вырядившегося в хозяйское старье.

– Бабу слушай, – наставительно заметил хорек, адресуясь к Крому. – Нюх у ней. А ты балда, и жадный к тому же. Легкой добычи захотел? Или не видишь...

Тут он подобрался к Алёне вплотную и ухватил-таки ее взгляд круглыми янтарными, как у совы, глазищами. Они надвинулись, заслонили от нее весь мир, в них полыхало ледяным огнем безжалостное всеведение, и уже не янтарь, а расплавленное олово хлынуло в нее двумя потоками, растекаясь по закоулкам сознания, – вторжение чужого и чуждого разума отдалось болью. Взгляд потрошил ее, выпытывал все тайны, выжигал все заслоны с той же легкостью, с какой бешеный пожар пожирает ветхие деревянные оградки. Алёна не могла отвести глаз, не могла отвернуться, хотя бы отодвинуться. Сил достало лишь на одно – рывком, криво нахлобучить на переносицу очки. Черные стекла отсекли взгляд зверя, и тот болезненно ухнул, будто внезапная потеря контакта ударила по нему самому. Спасительная темнота обрушилась, как холодный ливень, омыла глаза и разум, в котором еще остались нетронутые закоулки. Когда темнота схлынула и зрение вернулось, она уловила на мордочке зверя досаду и уважение, потрясение и даже, кажется, страх. И еще решимость лидера, убедившегося в своей, одному ему ведомой правоте.

– Добычу поровну, и пусть идет, откуда пришла. И мы уходим. Эй, вы, там, сворачивайте лагерь!

Изумленно перешептываясь, оглядываясь на Алёну и, исподволь, на крылатика, циркачи отхлынули. Вокруг тут же закипели сборы. Кром, избегая смотреть Алёне в лицо, приступил к торопливой дележке. Вид у него был неавантажный, воротник рубахи вымок и смялся, по шее бежали одна за другой струйки пота. Алёна подозревала, что выглядит не лучше. Блуза прилипла к спине, отчего ей было одновременно и жарко, и зябко. В горле першило, в левую глазницу ввинчивалась боль. Тем не менее она выторговала себе почти все украшения и мелкие вещицы, великодушно уступив цирковым более объемистые подношения, ткани и снедь, нужные им куда более. Достался Алёне и золотой флакончик, но пустой. Его содержимое она, к ужасу Крома, пересыпала в косынку, завязала в узелок и кинула ему. Тот на лету сцапал добычу, бормотнув что-то насчет безумных иноземцев.

Еще миг – и никого рядом. Будто сам собой свернулся шатер и уложилось имущество, тюки легли в подводы, и кавалькаду проглотила ночная тьма. А ночь здесь была не чета московской. Полная, абсолютная чернота, спрыснутая вдали, где город, слабенькими искорками. Густая, хоть режь ножом, тишина поглотила скрип колес цирковых подвод. На Алёну навалилась усталость, внутри поднялась отвратительная мелкая дрожь после пережитых треволнений. Однако ни место, ни время не располагали к отдыху. Одна в чистом поле, затерянном где-то в несуществующем мире, в кромешной тьме и с мешком добра! Кстати, мешка-то у нее и не было. Алёна развернула белый шелковый платок, доставшийся ей в придачу к золотому сосуду. Платок оказался большим и даже на ощупь очень добротным – видно, здорово допек купчиху неведомый красавчик. Она сложила улов, закинула узел на плечо, вытащила из-за пазухи бабулину подвеску. На мгновение нахлынул неконтролируемый ужас. А вдруг не сработает? Что, если она в ловушке и не найдет выхода? Она не знала, куда идти, в какую сторону. Если уж на то пошло, она вообще не имела представления, как это работает. Выставив перед собой подвеску, медленно кружившуюся на длинной цепочке, бестолково завертелась на месте.

Но кристалл не подвел. Почти сразу же в нем что-то мигнуло, под мутно-розовой бельмастой поверхностью зажглись прозрачным сиянием таинственные недра, и Алёна, повинуясь внутреннему приказу, сделала шаг, другой, а на третьем уже проваливалась в заманчиво светящееся Нигде, гостеприимно распахивающееся ей навстречу.

...Придя в себя после первой вылазки, Алёна с исключительной выгодой пообщалась с хозяевами нескольких антикварных и художественных салонов в разных частях города. Даже долги отдала. Но с головой ринуться в авантюру себе не позволила. Как всякий игрок, она понимала: новичкам везет, но недолго. Теперь нужно поприжать авантюрную жилку и обратиться к здравомыслящей стороне собственной натуры. Во-первых, не зарываться. Наведываться в иномирье изредка, а к перекупщикам и того реже, действовать расчетливо. Не жадничать. Во-вторых, срочно нужна информация. Жизнь там, по другую сторону розового кристалла, пронизана множеством условностей, нарушение которых попросту немыслимо. Это вам не мода: хочешь – следуй, а не хочешь – наплюй. Недолжно одеваться, говорить, вести себя – то же самое, что гаркнуть во всеуслышание: «Эй, я чужая!» А чужих в традиционных обществах, как правило, недолюбливают. Пикантность ситуации заключалась в том, что взять эту информацию попросту негде. Ни в Сети, ни в самой большой библиотеке города и даже всего мира не найти строгих научных фактов о том, чего в природе не существует. Знала бабушка. Но ее больше нет, и так уж вышло – то ли бабуля была слишком осторожна, то ли внучка недостаточно настойчива и любопытна – поделиться с наследницей бесценными сведениями она не захотела, а может, не успела. Она была такая цветущая, такая... молодая. У них ведь была прорва времени впереди! И вот все оборвалось. Слишком рано, слишком внезапно. Алёна не раз всплакнула, перебирая бесчисленные тома на книжных полках, блокноты и просто бумажки, переполнявшие ящики бабушкиного стола. Трудилась, несмотря на ностальгию, терпеливо и методично, будто старатель, просеивающий песок. Ведь он вполне мог оказаться золотым!

И крупицы золота действительно попадались. Сложенный вчетверо листочек из ученической тетради в линейку, затерявшийся в недрах энциклопедического словаря. Обрывочная запись в ежедневнике, которую так легко принять за пересказ сна. Заметки на полях исторических романов – возможно, просто демонстрация эрудиции? Разрозненные описания, обрывки знаний о мире, который мог быть порождением писательской фантазии, но существовал на самом деле, просто неизвестно где. Алёна перебирала записи, всматривалась в строчки, начертанные бабушкиным летящим почерком, и вспоминала, вспоминала. Маленькой Алёне бабушка рассказывала сказки – странные сказки, больше похожие на старинные описания дальних странствий. Ни в одной книжке они ей не попадались, и теперь Алёна с полным основанием подозревала, что на сон грядущий бабушка развлекала ее собственными приключениями, облеченными в эпическую форму. Так, кусочек за кусочком, она составила всестороннюю, казалось бы, картину закристалльной жизни. Хотя здравый смысл предостерегал: иллюзия полного знания немногим лучше полной дремучести.

Во второй поход снаряжалась, как шпион в стан врага. Перенервничала жутко! На сей раз кочующего цирка не было. Было открытое поле, громадное одинокое дерево в паре шагов от городского тракта. И как раз базарный день. На базаре она поспешно сбыла с рук товар – упаковку одноразовых лезвий, пластмассовую зажигалку и, главное, пакетик хмели-сунели. И как сбыла! Алёна не представляла себе доходность торговли кокаином, но подозревала, что она несколько ниже. Тревога так и не улеглась, коммерсантка рванула обратно при первой же возможности, не в силах унять дрожь, от которой постукивали зубы и погромыхивали многочисленные фенечки. Однако ничего ужасного не случилось. Постепенно она пообвыклась и осмелела – не слишком, а в самый раз, чтобы визиты доставляли удовольствие и пробуждали интерес. Стала совершать вылазки дальше сельского базара, в столичный город с пригородами. Добралась даже до садов, в темной зелени которых прятались, как крупные рыбы в морской глубине, дворец и прочие официальные постройки...

Глава 3

Бунт вещей и кое-что похуже

– Эй, деревенщина, спать сюда пришла? Почем вещь отдаешь?

Алёна встрепенулась. На нее взирала сверху вниз тетка в три обхвата, туго обтянутая недурной тонкорунной вакуной. Вакуна – одеяние новомодное, не больше полувека ему, двуслойное и, по замыслу авторши – вечно беременной фаворитки тогдашнего короля, – свободное. Но откормленная на славу владелица, купчиха из низов, ухитрилась превратить стильную складчатую новинку в платье-футляр. Бабища шумно вздохнула, отчаявшись добиться толку от тупой горянки, и бесцеремонно ухватила заинтересовавшую ее вещь. Увесистая шкатулка-сундучок резного дерева со стальными обкладками казалась игрушечной в ее крестьянских лапищах. Алёна виновато заулыбалась, мелко закланялась и назвала цену. Покупательница выкатила глаза с риском уронить их в лужу. И пошла торговля. Купчиха показала себя истым профессионалом в своем деле, гремела на весь рынок. Что-де за понятия такие у «овечьих подчищал» (так дразнили горожане горцев-пастухов), будто в городе народ деньгами... ну, это самое, в туалет ходит. И держать-то она в шкатулке этой собирается не золотые кругляши, а скудное вдовье свое имущество – зарукавье свадебное да венец гробовой. И много всего прочего в том же духе. Но и Алена не первый день сидела под рыночным навесом. Пела свое, не забывая про горский говор и самоуничижительные обороты. Уступила сколько положено, ни медяшкой больше. И купчиха сдалась, махнула рукой, с душераздирающим вздохом полезла за деньгами куда-то под бюст.

В этот момент гармония была грубо нарушена.

– Ах вот ты где, мерзавка! Хозяйка, гляньте, это ж она, паскуда такая!

Алёна вскинула голову навстречу нежданным неприятностям. Пышная девка в чепце прислуги буром ввинчивалась в толпу, расчищая путь «хозяйке» – гильдейской жене с полудетским еще личиком и обозначившимся животиком. Та выглянула из-за плеча заступницы и, испуганно охнув, округлила глаза. Радостью узнавания тут и не пахло. Молодуха в чепце уже нависла над Алёной, потеснив покупательницу почти столь же исключительным бюстом. Вообще, фигуры здесь водились впечатляющие. Местные красотки не знали страшного слова «диета», целлюлит холили и умащали благовониями, почитая одним из признаков созревшей женственности, да и вообще относились к дарам природы с благодарностью. Подобные дынно-арбузные прелести в таком количестве Алёне доводилось наблюдать разве что на пляжах восточного берега Крыма. Ой, да что с ней сегодня творится! Витает в эмпиреях, а ее, того и гляди, начнут мордовать! Она вскочила, встряхнулась, как мокрая собака, нарвавшаяся на чужую стаю.

– Проблемы?

– У тебя. Прям щас начнутся, – пообещала находчивая девица, нисколько не смутившись неуставным Алёниным обращением.

– Ну ты, девка неумытая, – надменно пробасила купчиха, отталкивая прислугу движением плеча. – Чего напираешь? Не видишь, здесь люди приличные покупают.

Та взвилась, разворачиваясь всем корпусом к новой обидчице. Юная хозяйка робко подала голос:

– Мы у вас утюг брали. Только вы тогда вроде городская были...

Тут загорланили все разом:

– Ой, мама родная! Приличная, скажете тоже! Небось за свиньями ходила...

– Так вот, а он речь людскую понимать перестал...

– Ах ты, дрянь! Да я тебя...

– И убегает все время...

– Щас сама тебе... Да, под лавками прячется, прям сладу нет!

Хозяйка стиснула перед собой кулачки, повысила голос, силясь перекричать шум скандала:

– И кипятком плюется. Даже в кошку. Так больно!

По отрывочным выкрикам Алёна разобрала суть претензии – и обалдела. Выходило, что один из утюгов, которыми она с большим успехом приторговывала на здешних базарах, вдруг взбесился. Небывальщина какая-то. До сих пор утюги отличались отменным послушанием и даже некоторой робостью. Функцию свою, в отличие от многих других предметов Алёниного экспорта, сохраняли – как и положено, гладили ткань, даже пароувлажнитель работал. Только питались, понятное дело, не электричеством, а магией, подзаряжаясь ясными ночами от лунного света. Ну что речь не понимает, это она, может, сама сплоховала. До сих пор везла только продукцию отечественного производителя, а в последний раз, помнится, китайский толканула. Впрочем, давно пристроенный в хороший дом китайский же радиоприемник исправно транслировал речи спикеров местной колдовской думы – Двенадцати и Тринадцатого, – разве что изредка пытаясь переводить их на родной язык, от чего излечивался простенькой трехбуквенной мантрой.

– Воду свежую наливали? – нахмурилась Алёна.

– Свежую, колодезную, свежее не бывает, – охотно откликнулась служанка, сбросив избыток пара в доброй перебранке.

– Холили его, стервеца, окно ему восточное отвели. Все как положено!

– Так, может, обидели чем? Испугали? Выкинуть грозились?

Хозяйка в ужасе замотала головой – как можно, такое ценное заморское диво! А прислужница уперла кулачки в круглые бока и перевела беседу в деловое русло:

– Ты мне голову не морочь, торговка. Негожую вещь сбыла – и туда же, вихлять. Да за такое дело знаешь – что бывает?

Что за такое дело бывает, Алёна представляла не слишком отчетливо, но, судя по лицам привлеченной скандалом публики, перспективы открывались не радужные. Толпа обступила так плотно, что улизнуть по-тихому ей не светило. Нечистых на руку продавцов на местном рынке любили не больше, чем где-нибудь в Ховрине, и в массе любопытствующих, жадно ожидающих развития событий, проглядывало немало разгневанных физиономий, обладатели которых только и ждали возможности исполнить свой гражданский долг. Она неспешно поднялась, стараясь держаться спокойно, отрезала:

– Врешь ты все! Нету за мной такого. Твоя вина, негодную силу в дом пустила.

Вокруг поднялся гомон, толпа задвигалась, задышала перепревшей опарой. Серьезность взаимных обвинений обещала на редкость захватывающее действо. «Драпать надо», – с тоскливой настойчивостью билась в сознании одна мысль, как муха о стекло.

– А ну-ка, люди добрые, к судье их всех! – предложил чей-то задорный голос.

Алёне показалось, что не голос это, а жадный лязг ножниц, перерезавших ниточку, на которой болтается ее бестолковая судьба. И в этот самый миг:

– У-у-у!!!

Вой, который украсил бы любой фильм о первобытных ящерах, перекрыл шум готовящейся расправы. Купчиха, бессознательно вертевшая в руках только что купленную шкатулку, отшвырнула покупку, попутно разметав стоявших рядом бедолаг. Уставилась на собственный палец – багровый, вспухший – и голосила, голосила. А проклятая вещица, ожившая в недобрый час, скакала и вертелась перед ней, набрасывалась на подол, клацала окованной крышкой, будто челюстями, да еще и подпрыгивала, норовя укусить. Какой-то смельчак подступился было к агрессорше, но та стремительно развернулась, цапнула его за ногу и тут же отскочила, не давая прихлопнуть себя сапогом. Начался сущий бедлам: отовсюду неслись визги и заклинания, кто-то, кажется, валился в обморок, но Алёне было не до подробностей. Едва атака шкатулки отвлекла от нее внимание толпы, она ввинтилась в просвет между телами и рванула через базарную толчею, петляя как заяц.

Главной тайной этого щедрого на загадки дня остался вопрос о том, как ей удалось унести ноги. Давно стихли выкрики и топот преследователей, но Алёна уверилась в своей безопасности лишь после долгого кружения по задворкам и переулкам города. Задыхаясь от бега, а того пуще от пережитых страхов, она остановилась на дальней окраине, у Ничьей рощи. Роща почиталась живой реликвией, и просто так, без нужды, шастать по ней не полагалось. Посреди рощи стояло озерко очень чистой и очень темной воды – точь-в-точь синее фарфоровое блюдце. Парадоксальное озерко. Оно находилось на вершине холма, питаясь водой, поднимающейся снизу вверх. Из него истекал тонкий ручеек, уловленный людьми в мраморную канавку, которая отводила таинственную синюю воду прямо в палаты Двенадцати и Тринадцатого.

Конечно, все могло быть куда проще. Озеро наверняка подпитывалось артезианской водой, выходящей из-под земли под давлением, очищалось в слоях фильтрующих пород и попутно окрашивалось неким минералом. Но местные твердо знали: вода в озеро приходит самотеком из Большого источника, скрывающегося в чащобе Леса колдуний, да так ловко скрывающегося, что найти его простому человеку нечего и пытаться, потому как источник зачарованный, там исчезнет, тут появится. Как бы то ни было, озерко имелось, защищенное всеобщим пиететом. Деревья здесь росли тоже особые, густо облиственные почти от самых корней. Отличное безлюдное местечко, где можно пересидеть до сумерек. Угроза вроде бы миновала, но после недавних неприятностей Алёне не улыбалось засветло возвращаться к Дереву перехода на поле мимо того самого базара.

Входя, а точнее, втискиваясь в рощу между густо растущими деревьями, Алёна почувствовала, что с бабушкиной подвеской у нее на груди что-то происходит. Камень (может, и не камень, но другого названия у нее не было) нагрелся и заплясал на цепочке, щекоча кожу. Она вынула его из-за пазухи. Кристалл мерцал, будто в глубине его затеплили огонек. Налицо все признаки места. Именно так – просто местом – в бабушкиных записках называлась точка перехода, нечто вроде прокола между двумя мирами, каждый из которых словно бы не существовал по отношению к другому.

Странное открытие – и тревожное! Никакого места здесь не было, Алёна знала это наверняка, и не только из записей. Она не раз наведывалась в Ничью рощу – очень уж нравились ей умиротворяющая тишина и вкус священной водички, – и жизни в подвеске наблюдалось не больше, чем в булыжнике. А вдруг кристалл сломался? Ну, утратил силу? Что с ней будет, как она вернется домой?!

Алёна бесцеремонно распихала мягкие ветки, облапившие ее со всех сторон, вырвалась из вечнозеленых объятий к озеру... Озера не было. Осталась только каменная чаша, почти правильной формы углубление в земле. Толстый слой лилового ила скрывал дно, в нем медленно корчились серебристые существа, отдаленно напоминающие рыбок, и снизу вверх уже поднимался слабый запах гниения. Алёна подбежала к самому краю чаши. Брызнули слезы, скрадывая детали трагедии на дне исчезнувшего озера, но ей показалось, что несколько бывших его обитателей заметили ее и тянут, тянут к ней из последних сил крохотные прозрачные ручки. Слишком глубоко, слишком крутой спуск, им не помочь! То ли от потрясения, то ли от испарений закружилась голова, ее сильно качнуло над ямой. Край обрыва предательским ручейком камешков убежал у нее из-под ног. Но в это самое мгновение полыхнул кристалл на шее. Заработал переход, подхватил ее, и вместо лиловой слизи на дне провала падающую Алёну встретило спасительное лиловое сияние.

Никогда еще вонючая кишка под мостом не казалась ей такой гостеприимной, царящие в ней вечные сумерки, где скользят, будто заблудшие души, тени торговцев, никогда не были притягательней. Алёна понеслась к метро, в равнодушную толпу. Впервые в жизни она наслаждалась сутолокой. Здесь ей ничего не угрожало. А на другую сторону, где творится какая-то чертовщина, – нет уж, туда она больше не сунется.

Сразу две ошибки в прогнозе. И ей оставалось совсем немного времени, чтобы в этом убедиться.

Глава 4

Исчезающая девушка вторгается в жизнь

Макар проснулся раньше будильника, будто мягкая лапища судьбы дружески пихнула его в плечо. Полежал, прислушиваясь. Было еще очень рано – часов девять утра, самое большее. Глубокую лоджию (единственное достоинство занюханной квартирки на первом этаже) густо заплетал хмель. Каскад листьев не давал распоясаться летнему солнцу, скрывал Макарово жилище от любопытствующих бездельников, коих в пору отпусков полным-полно в любом дворе, и даже, казалось, смягчал звуки. Четверо неутомимых подростков уже продолжали нескончаемый футбольный поединок, прерванный накануне из-за полной темноты, но даже их пронзительные вопли, пройдя через живую преграду, облагораживались до вполне терпимого уровня. И вообще, юные футболисты были ни при чем, не они его разбудили. Макар приоткрыл было глаза и вновь зажмурился, решив поблаженствовать еще минутку-другую. Обычно это оканчивалось лишними двумя часами сна, но на сей раз умиротворяющая дрема не прилетела. Что-то новое в Макаре проснулось первым, а теперь будило и его, настойчиво требуя внимания. Нечто похожее он испытывал, продрыхнув все утро и часть дня, – неуспокоенность, душевную почесуху. Но сегодня внутреннее беспокойство не окрашивалось в унылые тона морального и физического разложения. Он чувствовал себя бодрым, энергия так и напирала изнутри – того и гляди, подхватит и помчит неведомо куда и зачем.

Он рывком сел в кровати. Увидел сперва собственные ступни, торчащие из-под мятой простыни, затем сброшенное с дивана на пол покрывало, а дальше комнату, равномерно заполненную всяческим барахлом, будто его кто граблями разровнял. Бардак волной подкатывался к стеклянной двери, выплескиваясь в лоджию уже на излете. Там начиналось другое царство – листьев, света, движения, голосов. Оно пробивалось в Макарово логово облаком золотой пудры, наколдованной солнечными лучами из самой обычной пыли. И казалось, это заглянула к нему по неведомой надобности некая высшая сущность, таинственный гость, лишенный формы и веса, но наполненный упругой волей – вошел без спросу и ждет, молча, с неисчерпаемым божественным терпением.

Макар потряс головой. Что за чушь в башку лезет! Вскочил ни свет ни заря. Философствует. Взыскует высшего предназначения. Тоже мне рыцарь в семейных трусах. Что, спрашивается, должно приключиться, чтобы, заснув беспечным двадцатипятилетним тихоней-редактором, проснуться эдаким избранником судьбы?

Ответ пришел незамедлительно. С Макаром приключилась девушка его мечты. А с самой девушкой приключилось чудо – или, может, беда. Исчезла девушка. Пропала. Нет, само по себе это обстоятельство Макара не удивляло. Сколько уже красавиц уверенной походкой пересекли его жизненный путь, растворившись в золотом мареве, где ему не было места. К такому повороту событий он давно привык. Поражало другое – способ, избранный дивной незнакомкой для того, чтобы выпасть из его судьбы. Все предыдущие исчезали фигурально, эта же – в самом буквальном смысле слова. Растаяла в воздухе прямо у него на глазах. За какую-то секунду! Макар не пил горькую, не курил сладкую, не баловался галлюциногенами. Даже успокоительных не принимал.

Выходит, сумасшествие? Загадочное наследственное безумие, мрачная фамильная тайна, может быть, даже проклятие, дотянувшееся через поколения до самого даровитого и многообещающего потомка. В таком свете все это выглядело вполне приемлемо, но не убеждало. Не было у Макара никакой «фамилии», то есть предки какие-никакие имелись, но до родового проклятия явно не дотягивали. И дарованиями он не блистал, и обещаний особых не давал, а те, что давал, обычно не сдерживал. Редактор-фрилансер, карьеры нет и уже не будет, зато иллюзорной свободы хоть отбавляй. В общем, как ни крути, выходило вовсе не романтичное, а самое что ни на есть обычное безумие. Скучное, утомительное и противное. Съехал он, Макар, с катушек от общей неустроенности жизни и мозгов. Фэнтези в юности перечитал.

Да, но девушка была настоящей! Она действительно шла сквозь толпу, продвигалась вперед, слишком ловкая и тоненькая, чтобы застревать среди людских тел, но все-таки и ее временами толкали, и она нет-нет да и задевала соседей. Спешила куда-то.

Надо ее найти. И нечего больше думать! Принять душ, заглотнуть что-нибудь, одеться. Найти и распихать по карманам деньги, проездной, ключи. Все эти простые действия не нуждались в осмыслении, и Макар опомнился только в метро, выходя из поезда на той самой кольцевой станции. Разумеется, никакой девушки он не увидел. Ни на станции, ни в павильоне за турникетами, ни на пятачке-торжище. Нигде!

Он несколько раз прошел под мостом из конца в конец. Там по-прежнему царила кинематографическая фантазия на тему городского дна. Полутьма скрадывала убожество товаров, наваленных грудами на расстеленные одеяла. Скрытый темнотой свод незримо давил на людей и словно вытеснял из туннеля жизнь. Движения замедлялись, голоса звучали гулко и монотонно. Всякий раз, как Макар вырывался наружу, мир взрывался светом, красками, простором, суетой – самый обычный, грязноватый и неприбранный, мир ларьков, игровых автоматов, обменников, мир бестолково спешащих людских стад и автомобильных пробок. Такой привычный, такой простой! И, оглядываясь на туннель, откуда его только что выплюнуло, Макар остро чувствовал инаковость этого места, словно в живом теле города вдруг открылся свищ, прорывающийся в нечто совсем другое. Самое подходящее местечко, чтобы уйти на другую сторону. Как странно, что прежде он столько раз пролетал проход, ничего не чувствуя, не замечая!

Макар с точностью до метра определил, где исчезла девушка. Глубоко вздохнул, пошевелил пальцами, будто накачивая себя решимостью. Медленно проделал несколько шагов, вникая в свои ощущения. Никакого эффекта! Он огляделся, чуть подкорректировал направление и попробовал снова. Когда он вдумчиво прошествовал тем же маршрутом в десятый, наверное, раз, одна из торговок не выдержала:

– Ты чего тут шастаешь?

Макар очнулся. Несколько человек, сплоченных общей усталой ненавистью к праздношатающимся, глядели на него крайне неприязненно.

– Подругу жду, – с вызовом ответил Макар.

Продавцы разомкнули строй, недовольно ворча. А на Макара уже накатило ощущение постыдной нелепости собственных поступков. Казалось, обитатели этого странного мирка видят его насквозь, знают все и посмеиваются над ним. Ему что, десять лет? Чем он тут занимается-то? Глянул на часы – оказалось, битый час.

– Опаздывает, – зачем-то пояснил он, адресуясь к торговке.

Но та уже утратила к нему всякий интерес и погрузилась в привычный ступор. Потоптавшись, Макар плюнул и зашагал прочь. Настроение было хуже некуда. Дома работы на троих, в раковине гора немытой посуды вопиет к небесам, а он тут убивает утро, планомерно сводя себя с ума. Он шел, сам не зная куда, лишь бы подальше от места своего унижения. В ларьке зачем-то купил банку газировки. Миновал церковь, вместе с толпой рефлекторно перешел улицу. В переулке шарахнулся от троллейбуса, уронившего рог, форсировал трамвайный разворотный круг, бугрящийся рельсами.

Там он ее и увидел. Она стояла по другую сторону круга, их разделяло буквально несколько шагов. В чем-то светленьком, легком, он толком не разобрал. Детали растворялись в сиянии, которое – Макар мог поклясться! – окутывало ее, перешибая даже слепящий блеск дня. В этот миг все в мире смолкло и умерло. От машин и людей остались бесплотные тени, губы шевелились, не исторгая ни звука. В этом зачарованном мире ничего не стоило сделать хоть шаг, хоть десять, даже улыбнуться эдак, с раскованным обаянием, и небрежно бросить: «Привет! Я Макар». И Макар пошел, как сомнамбула, вглядываясь в сияние. Девушка очаровательно переминалась с ноги на ногу, и он заметил мягкие круглоносые туфельки, вроде кукольных. Потом определились руки, то стискивающие изо всех сил, то принимающиеся теребить концы длинного пояска. Ее волосы были кое-как собраны в пучок широкой лохматой резинкой. Несколько прядей, удравшие из пучка, тоже лохматились и все равно блестели как миленькие. Наконец Макар узрел лицо – брови сведены, губа прикушена. И вдруг понял, что на этом восхитительном, сказочном лице отчетливо читается тревога, если не страх.

Причина страха открылась, когда между ним и девушкой остались только две полоски рельсов. В кокон нежного сияния вторглась чужая лапища, грубо ухватила девушку за запястье. Лишь теперь до Макара дошло, что она стоит не одна, а в компании типа – беспримерно гнусного – и что компания эта ей явно не по душе.

– Ты поняла, да? Деньги гони, да?

– Я отдам, – пробормотала девушка, глядя мимо обидчика и пытаясь высвободить руку. Тот напирал:

– Не дергайся, платить надо, да?

Богатырем он не казался, да и ростом, прямо скажем, не задался. Однако расслабленно-быстрые движения выдавали в этом крысеныше силу и безжалостность. Прибавьте полное отсутствие мозгов, и можно не сомневаться: вздумай кто вмешаться – прихлопнет одной рукой, даже не вспотеет. Макар и не вздумывал. Нечем ему было думать, голова отключилась начисто. Сейчас им владел могучий инстинкт – назовем его зовом сердца, хотя находятся циники, локализующие его источник несколько ниже.

– Отпусти девушку, – потребовал он, перешагивая через первый рельс. И, недовольный эффектом, добавил максимально грозно: – Отпусти, я сказал!

Оба воззрились на него с изумлением. На первом – и единственном в мире! – лице оно тут же сменилось жалостью, на образине – злобным предвкушением.

– Крутой, да? – обрадовалась образина. – Ну ща я тебе...

В этот самый момент Макаров ноготь наконец-то подлез под упрямую пластиночку на торце скользкой от конденсата банки. Производитель шипучки не пожалел углекислоты, да и Макар постарался, растряс банку по дороге. В жестянке раскрылась щель, и тугая струя яростно вырвалась на волю, распространяя аромат дешевого шампуня.

Незадачливый выбиватель денег, именем которого не стоит засорять ни одно повествование, часто получал в глаз. Но никогда – концентрированным раствором пищевых красителей и ароматической композиции «лесные ягоды». Впечатление было кошмарное, как будто глаза больше нет, а пахучая мерзость выжгла дыру в башке и принялась за мозг. Макар в растерянности кинулся к пострадавшему, бормоча извинения. Про второй рельс он начисто забыл. И не сразу сообразил, почему летит головой вперед и что там такое хрустнуло.

Как известно, у человека в организме великое множество костей. Они неодинаковы: одни весьма хрупки, другие готовы к самым серьезным испытаниям. Одной из прочнейших является лобная – отличная защита для драгоценной начинки человеческой головы. Этой самой костью Макар и впечатался в нос вымогателя – нежный, уязвимый хрящевой орган, обильно снабженный кровеносными сосудами. «Превосходный результат», – с удовлетворением констатировал некто внутри Макара, пока сам он отстраненно созерцал, как остатки шипучки из банки щедро поливают чужие джинсы аккурат под «молнией».

Дальше пошла чехарда. Макар почти ничего не понял, да и запомнил не все. То ли потому, что в голове малость шумело, а может, из-за девушки, ее благодарного взгляда, просветлевшего лица, мелькнувшего и вновь исчезнувшего. Рассудок сбоил. Вот избитый и облитый придурок. Стоит, трагически запрокинувшись, и стекает на землю, будто тающее мороженое. А вот уже незнакомый переулок, где в узкой щели между домами оглушительно грохочет стройка. Или это в ушах гремит то ли собственный пульс, то ли победный марш в честь героя? В общем, несколько минут после битвы ноги Макара вели себя умнее головы – исправно несли хозяина подальше от места схватки. Он и не ведал, где находится, когда, придя в себя, отликовавшись, успокоившись, сообразил: девушка вновь исчезла. Он ее не винил. Такой уж расклад: пока рыцарь потеет на поле битвы, принцесса устремляется к свободе и безопасности. Это он, он сам упустил свой шанс. Теперь уже, конечно, навсегда.

Он брел неведомо куда, постепенно погружаясь в болото уныния и самоедства. Бедный старый ослик Иа-Иа делал то, что удавалось ему лучше всего, – страдал. Да так самозабвенно, что едва не сбил зазевавшуюся «Оку». Или это «Ока» его чуть не сбила? Он не вникал. Взбешенный водитель высунулся из открытого по жаркому времени оконца и заорал. Макар вдумчиво посмотрел ему в переносицу. С этого малосимпатичного объекта взгляд перескочил на проезжую часть. Пестрая движущаяся полоса. Посреди потока высится некто величавый с полосатой палкой. На другом берегу...

Елки-палки! На другом берегу пестрой реки стояла темная большая машина подозрительного вида. Стекла бандитски затонированы, дверь со стороны тротуара распахнута. А рядом очередной отталкивающий тип хватает ее за руку. Схватил, стиснул. Дергает! Лицо у девушки исказилось. Беспомощно озираясь, она неумело пыталась высвободиться. Все происходило слишком быстро. Уличный шум заглушал перепалку, машины толкались в пробке на проезжей части, пешеходы – на тротуаре, регулировщик вальяжно пошевеливал жезлом. Никого, похоже, не заботило, что упирающуюся девушку тащат к нехорошей машине. Макар ринулся к месту драмы. Он пер поперек движения, как буйвол, переходящий вброд желтую тропическую речушку, и все вокруг расступалось. Многоголосая ругань, яростные гудки, скрип тормозов... И, перекрывая гам, вслед Макару понесся властный свист. Его же ничто не заботило, он целеустремленно двигался спасать возлюбленную.

До цели добрались одновременно: он – до бандитской тачки, тяжелая рука закона – до его плеча.

– Ты че, мужик...

– Нарушаем?

– А ну пусти ее!

Потом было скучное, бессмысленное разбирательство. Макар пытался растолковать представителю власти, что поступить иначе он ну никак не мог, но полицай попался тупой, талдычил про правила, грозил и обзывался. Поганая машина, разумеется, исчезла, взвизгнув покрышками. Принцесса, как водится, испарилась.

К исходу вторых суток Макар был убежден в трех вещах. Во-первых, у любимой неприятности. В самом деле, то денег требуют, то в машину тащат, то догоняют... Ну неспроста это! Во-вторых, найти ее плевое дело. Собственно, и искать не надо. Просто идешь куда глаза глядят, в любую сторону, – и вот оно, чудесное явление. Как обычно, в какой-то передряге. Впору подумать, что это не он, а она его специально разыскивает. Испытывает, что ли? Дает шанс проявить героизм и познакомиться со спасенной. И вот это уже было «в-третьих». В-третьих, познакомиться с ней Макару не светит. Ее же сначала поймать надо! На лету.

Да и с героизмом дела обстояли так себе. Помогать-то он, конечно, помогал. Но все как-то нелепо, не по-геройски. То споткнется, то правила нарушит, то уронит что. Как-то раз даже сам упал. Эх и шанс он тогда упустил! Шел мимо чего-то такого пафосного, с зеркальной витриной (то ли салон, то ли скупка). Солидная, с золотыми загогулинами дверь несолидно распахнулась, и прямо под носом у Макара выскочила на улицу она. Как водится, встрепанная, с дикими глазами. Пронеслась мимо. Руку протяни! Макар рванулся следом. Очень уж надоело наблюдать, как она исчезает, а тут такая оказия – ни одной темной личности поблизости. А перед дверью этой самой решетка такая оказалась. Коварная. Тут бы всякий упал. Макар и рухнул в полный рост, как стоял. Что-то впилось ему в бок, сверху обрушился поток брани, а следом – тяжесть, от которой потемнело в глазах. Когда свет вернулся, Макар осторожно приподнял голову. Прямо перед ним, нос к носу, возлежал на асфальте господин с благообразным некогда лицом. За разбитыми стеклами дорогих очков светились ненавистью глаза – умные глаза обломавшегося московского интеллигента. Судя по всему, интеллигент выскочил из дверей следом за девушкой, зацепился за упавшего Макара и сверзился тоже.

– Простите, – пискнул Макар.

– Бл... ушла, бл...

– Вы не ушиблись?

– Стой, сучка, мать твою!

Сбросив с себя интеллигента, Макар поднялся и огляделся. Вывеска над входом вкрадчиво сообщала: «Антиквариат, предметы старины, произведения искусства». В прохладной полутьме за порогом хищно мерцали глаза парочки мордоворотов. Какое отношение они имели к искусству и старине, выяснять как-то не хотелось. Пока враг не опомнился (а в том, что перед ним враг, сомневаться не приходилось), Макар почел за благо унести ноги.

Ну, как вам такой эпизод? Где тут повод для гордости? «Здравствуйте, это я. Помните, я еще упал на пороге комиссионки, когда за вами кто-то гнался? Давайте с вами дружить!» Тьфу...

Глава 5

Два нелегала

В наследство от экстравагантной бабушки Алёна получила не только скромную квартирку с немногочисленными, но со вкусом подобранными предметами обстановки, но и круг, что называется, «нехороших знакомств» – тоже небольшой и со вкусом подобранный. Солидные люди, все больше зрелого возраста, любители качественных вещей и азартных игр интеллектуального плана. Продолжая семейную традицию, Алёна изредка усаживалась за стол – поупражнять мозги и проиграть необременительную сумму. Большего бабушкины престарелые кавалеры себе просто бы не позволили из почтения к усопшей. Так бы все и шло, если бы бабулино наследство не было таким невозможно скучным. Алёна входила в чинные гостиные, за стенами которых будто бы и не неслась реальная жизнь, и чувствовала, что сама постепенно превращается в музейный экспонат. Мумифицируется заживо. Хотелось большего – сложных задач, риска. И где, спрашивается, все это брать? За преферансом в старомодной гостиной почтеннейшего Афанасия Степановича, профессора культурологии? Или на работе, в окружении малых детей и теток-сослуживиц?

В общем, Алёна завела собственные нехорошие знакомства. И на собственной шкуре поняла, что означает это словосочетание. С одними она играла в карты, другим помогала оценивать старинные вещицы, благо бабушкина выучка и кругозор позволяли. Подонков хватало и среди тех, и среди других, но она была слишком уверена в себе, чтобы поджимать хвост. С ее-то умом – и нарваться на неприятности? Нонсенс! Да и везло ей поначалу. Дуре.

Потом она вдруг проиграла. Дело почти невероятное, если в приличном кругу, потому как игры она предпочитала сложные, где от чистого везения мало что зависит. Другое дело – круг неприличный. Ни аналитический дар, ни лучшая в мире память не спасут от банального шулерства. А потом у нее пропала одна антикварная поделочка, оставленная для более пристального изучения. Ясно ведь, что увели, но не докажешь, а оплачивать пропажу пришлось ей. Она зачастила на другую сторону, отлично понимая, что отчаянно рискует. Рискует и на той стороне, и на этой, ведь диковины из иномирья как две капли воды напоминали подлинные раритеты различных, весьма давних, европейских эпох. Заметьте, в идеальной сохранности! Неудивительно, что каждая сбываемая вещица вызывала огромный и не всегда здоровый интерес. Неприятности посыпались, как горошины из прорванного мешка – сперва по одной, потом ручейком. Наконец случилось неизбежное – мешок расползся, и Алёну накрыло с головой. Выбиватели долгов перешли от разговоров к энергичным действиям, а главный покупатель, приличнейший с виду антиквар, вдруг решил, что Алёна должна отдать ему весь бизнес с таинственным поставщиком, сама же смирнехонько удалиться. Ее прессовали с обеих сторон, пасли, несколько раз едва не похитили, уроды! И как ей удавалось улизнуть? Чудо, не иначе.

Ах, до чего не хочется снова идти на другую сторону! В последний раз, памятный пролитым кофе, порванными бусами и скандалом на рынке, она едва не спалилась. Да и непонятное там что-то творится, непонятное и опасное: утюг этот агрессивный, взбесившаяся шкатулка... А пересохшее озеро! Как вспомнишь, так мороз по коже. В общем, нельзя туда соваться, нельзя. Но что еще остается? Ее загнали в угол, срочно нужны деньги, и много. И еще передохнуть, пересидеть... Уж там-то ее точно не достанут!

Алёна ускорила шаг. Она нутром чувствовала слежку. Точнее, не нутром, а лопатками: между них ввинчивался чей-то неотступный взгляд, и пот мерзко полз по коже. Наверное, у нее развивается мания преследования. Скоро она окончательно свихнется и остаток жизни будет тешить санитарок историями о нравах несуществующего мира.

Вдруг позади, совсем рядом, зло взвизгнули тормоза. До моста оставалось всего ничего, и Алена помчалась что было сил. Следом несся топот, он приближался, и оглядываться было некогда, да и незачем.

– Стойте, девушка, подождите!

Ныряя в сумрак под мостом, она выдохнула с невыразимым облегчением. Спасена! Еще несколько шагов, и... Но туннель вовсе не был спасительным укрытием, это был лишь переход – вроде подъезда, а в подъезде всякое может случиться. На последнем шаге чужие пальцы вцепились ей в запястье, она рванулась вперед – и полетела, преследуемая жалобным зовом:

– Девушка! Девушка...

...Макар вынырнул из розового киселя оглушенный и полуослепший. Его нешуточно мутило, в голове кружил злокозненный сиреневый вертолет, перед глазами все плыло и колыхалось. Нечто подобное он испытывал страшно давно, на первом курсе, когда впервые в жизни нажрался портвейна «Агдам» – водился в те времена такой напиток.

– Придурок... – донесся из невообразимой дали нежнейший голос.

Пение райских птиц, шелест листвы на древе познания, первый дождь, омочивший новорожденную землю, – вот что это был за голос. Человек религиозный, наверное, решил бы, что угодил в рай, но Макар почувствовал, как что-то твердое впивается в ягодицу, и усомнился.

– Еще лыбится...

Он пошире раздвинул веки. Кисельное марево побледнело, разошлось, выпустив на поверхность ослепительное лицо, искаженное бешенством. «Прекрасна во гневе», – поэтично подумал Макар и заерзал, пытаясь устроиться поудобнее. Это зрелище он готов был созерцать вечно и не хотел, чтобы досадные мелочи нарушали медитацию. Тут-то и обнаружилось, что пребывает он под деревом – гигантским, судя по величине и корявости корней, язвивших седалище.

– Да отцепись ты! – Голос приблизился, утратил горние переливы, но менее прекрасным от этого не стал.

Макара сильно дернуло вперед, аж зубы клацнули. Это она руку вырвала, сообразил влюбленный. Оказывается, он стискивал ее запястье. В глазах окончательно прояснилось. Теперь он отчетливо ее видел – и сидел с блаженной улыбкой, взирая на нее снизу вверх. Ах как она очаровательно хмурится...

Алёна, растерянная и злая, терла запястье, испепеляя безбилетника взглядом. Тому, похоже, все было нипочем – здорово оглушил его переход. На эту сторону он вывалился мешком, да и рухнул с закаченными глазами. Хорошо еще, что не помер, чудик. Странная реакция, с ней даже в первый раз ничего подобного не было, разве что минутное головокружение. Пока парень пребывал в отключке, она с отвращением разглядывала нежданную проблему. Идиот! Погнался за ней, напугал до полусмерти, вцепился в руку, как клещ... Так бы и убила!

А что? Мысль продуктивная. Прикопать его тут, и дело с концом. И никакого возмездия. Сам виноват, гаденыш. Наверняка это кто-то из этих... Или из тех... Она принахмурилась, вглядываясь в неприятную физиономию. На редкость незначительное лицо. Надбровные дуги дегенеративные, глаза зеленоватые и глупые, как у персидского кота. Рот слабый, губошлепский. Вроде незнакомый, да и на бандита непохож. Хотя респектабельнейший господин Чарский, антиквар, тоже бандитом не выглядит, а какой оказался хваткой сволочью!

О, разулыбался. Очухивается, значит. А улыбка-то знакомая, полуидиотическая... Да, она определенно где-то видела этого негодяя. Вот только где? Что-то такое брезжило в памяти, но никак не хотело проясняться.

А все-таки жаль, что не может она никого убить. Даже законченного урода. По крайней мере, пока он не начнет убивать ее – а этот вроде не собирался. Возился, губами шлепал. И чем больше возился, демонстрируя себя с разных сторон, тем больше она была уверена, что никогда и нигде с этим парнем не сталкивалась, и в то же время – вот странность! – тем более знакомым он ей казался.

– Простите, – умильно проговорил Макар. Он явно чем-то расстроил возлюбленную, а значит, виноват.

И тут она вспомнила. Это не к месту спетое «простите» вернуло ее в недалекое прошлое, когда выбиватели долгов взялись за нее всерьез. Дело было, кажется, на трамвайной остановке, вот этот остолоп облил ее обидчика газировкой и давай извиняться, а потом они оба повалились друг на друга. Нелепица полная, но Алёне минутной заминки как раз хватило, чтобы смыться.

Господи, и дальше, в тот же день! Машина с открытой дверцей, оглушительный милицейский свисток, суета, крики... И опять она слиняла. А потом еще раз. И еще. Алёна с невольным интересом всмотрелась в лицо «зайца», пытаясь отыскать на нем признаки хоть чего-то, приличествующего спасителю. Лицо как лицо. Не такое мерзкое, как ей сгоряча показалось, но все же самое посредственное. И жалкое. Нет, он безнадежен, предел возможностей – вовремя споткнуться. А значит, возвращаемся к тому, с чего начали: она обзавелась балластом, от которого только и жди что лишних хлопот и неприятностей.

– Сиди здесь, – распорядилась она намеренно грубо. – Скоро вернусь.

Вот. Отлично сказано: коротко, бескомпромиссно. С рохлями так и надо, по-военному.

– Я с вами, – подхватилось чучело.

– Сиди, я сказала! Дела у меня. Очень срочные.

– Опасные?

– Срочные, говорю. Отвяжись.

Недотепа удовлетворенно кивнул:

– Значит, опасные, – и вновь заерзал, пытаясь подняться. – Я с вами.

– На кой ты мне сдался! – взвилась Алёна, сама себя стыдясь. – Без тебя проблем хватает. Ну чего ты ко мне прицепился, а? Зачем увязался?

Макар задумался. Умнейшая девушка! В сердцах, сгоряча задала такой глубокий, такой важный вопрос! Можно сказать, определяющий. Тут и круговерть в голове улеглась, и руки-ноги трястись перестали. Он легко, прыжком, поднялся, неторопливо взял сердитую деву за запястья, развернул к себе.

– Затем, что я должен тебя спасать. И кстати, давай на «ты», а? Я Макар.

– Алёна! – рявкнула она, словно в этом прекраснейшем из женских имен было что-то отталкивающее. Сбросила его руку, отскочила, независимо вздернула голову. – Идиот! Спасатель нашелся... А-ах!

Она больше не смотрела на него с презрительным видом. Взгляд Алёны скользнул над Макаровым плечом и застыл, прикованный к чему-то ужасному – куда более ужасному и невероятному, чем некий простофиля, возомнивший себя супергероем. Макар лихо развернулся всем телом, едва не потерял равновесие и оставил до поры замашки бодигарда. Да что стряслось-то? Поле как поле. Отлично просматривается на все четыре стороны – ни одной живой души. И на дереве никого и ничего подозрительного. Дерево гигантское, конечно, но не настолько, чтобы пугаться...

– Дерево!

Он без церемоний встряхнул ее за плечи:

– Ну дерево, и что?

Ее глаза были совсем близко. Не дыша, он смотрел, как они наливаются слезами.

– Дерево... Оно сохнет.

– Бывает с деревьями, разве нет?

– Только не с этим! У него корни, говорят, до центра земли. Да что тут творится, черт возьми? Кто-нибудь может мне объяснить?

Вокруг молчали поля, заросшие странной растительностью.

Глава 6

Плохой день для торговли

– Припекает, – недовольно заметил Макар.

Алёна невозмутимо шагала впереди.

– Припекает, говорю! Скоро вся спина обварится.

– Рюкзаком прикройся.

– Так лямки натирают! Сама бы попробовала – на голое тело...

Она соизволила полуобернуться.

– Тебя никто не держит, забыл? Давай сюда хабар – и обратно под дерево, в тенечек!

Алёна недаром гордилась своим самообладанием. С ужасом, охватившим ее при виде чахнущего Дерева перехода, она справилась быстро. В конце концов, так легко было сказать себе, что это обычные сезонные изменения. Куда легче, чем задумываться о тайнах иномирской ботаники, поминутно отгоняя коварную мысль – а не ее ли тут вина. Не нарушила ли она что-нибудь... Да вряд ли, что плохого в ее скромной коммерции! В жалких утюжках и пакетиках специй.

Кстати, пора было приниматься за дело. Тащить Макара на люди Алёна боялась. Еще учудит что-нибудь, дубина неотесанная! Но и оставлять его одного, без чуткого руководства, было рискованно. Ведь не пустыня кругом, а сельская округа самой столицы, и государственный тракт совсем близко. Даже она была не готова бросить соотечественника на произвол судьбы в чужом мире. Оглядев нежданного попутчика с ног до головы, повертев так и сяк, девушка поначалу приуныла. Футболка, штаны, кроссовки. Короткая стрижка. Никуда не годится! Здешние мужчины наряжаются величественно, многослойно, даже в самую жару преют, бедные, под ста одежками. К тому же обожают украшения. Распоследний сельчанин хоть пустячный перстенек, да нацепит. А уж наборный пояс, увешанный всякой полезной всячиной, – это вообще не обсуждается. Карманов здесь пока не знают. Еще волосы эти... Мог бы и отрастить, сейчас у половины Москвы лохмы до лопаток. Да ни один приличный человек... Глаза у Алёны злорадно вспыхнули. Раз на приличного человека не тянет, значит, будет рабом.

Футболка отправилась в рюкзак. Мешковатые оливковые шорты Макар по приказанию госпожи, помявшись и стыдливо отворотясь, переодел наизнанку. Теперь вместо карманов на всех мыслимых местах оказались швы, будто одежонку стачали из лоскутов. Разуваться парень отказался наотрез, ссылаясь на отсутствие навыка пешей ходьбы, но и так вышло жалостно. В довершение всего мучительница расстегнула одно из ожерелий, которых на ней красовалось целых три, и с недвусмысленными намерениями подступила к Макару. Тот отскочил, упрямо мотая головой.

– Не надену!

– Наденешь. Так надо, правда. У тебя даже дубинки нет. А так ты – домашний «женин раб», типа камеристки. Оно жирновато, конечно, для такой простушки, как я, но, может, ты мне в наследство достался.

Новоявленный раб с омерзением посмотрел на белые и зеленые камешки, покачивающиеся на длинных цепочках.

– Черт с тобой, цепляй.

Отступив на пару шагов, Алёна придирчиво осмотрела спутника и решительно кивнула:

– Прорвемся! Волосы разлохмать, гляди дикарем. И главное, рта не раскрывай!

Препираясь для бодрости, они двинулись через поле к близкому городу. Странное это было поле. Нехорошие трещины змеились по земной коре. Вернее, корке: земля выглядела иссохшей и неживой. Мало того, трещины – Макар сам себе не поверил – перемещались, едва приметно, но безостановочно двигались, словно менялась картинка в зловещем калейдоскопе. Из них временами вырывался то клок вонючего испарения, то едва слышный звук – вой ли, стон, но не страдальческий, а грозный. Совсем тихо, на грани восприятия, шуршала земля, осыпаясь, убегая в никуда, в то черное нечто, что угадывалось в разломах. Некоторые уже порядком расширились – в канавки, в кривые борозды, будто продранные когтями агонизирующего дракона, а в стороне, заметил Макар, зиял нешуточный овраг. И хорошо, что в стороне, порадовался он: приближаться к земной аномалии почему-то не хотелось совершенно. Мало ли что – или кто – там обнаружится!

Росло на поле черт знает что. Некоторые из зеленых страдальцев хотя бы выглядели как растения. Чахлые, изнуренные, они, казалось, изо всех сил пытались сохранить рядность посадки и упорядоченность стеблей и листьев. Но многие, с позволения сказать, экземпляры вызывали оторопь. Вон тот, например, багровый, цвета подтухшего мяса – толстенный стебель, весь скрученный, перекореженный, с полопавшейся кожей, еще и в иглах почему-то. И на растение-то непохоже, какой-то адский монстр!

– Что за дрянь они тут растят?

– Вовсе не дрянь. То есть не растят... То есть... Тьфу ты!

Алёна обшарила взглядом ближний клок земли между двумя трещинами.

– Вон, видишь? Мясистые стебли с трилистниками в пазухах. Нечто вроде кукурузы, хотя сходство, конечно, отдаленное. Называется мотак. Основа местного рациона, как у нас хлеб. Он тут и рос – в пояс стоял.

– Что стряслось-то?

– Не знаю. Но что-то стряслось точно. Что-то очень, очень серьезное.

Она мрачно уставилась в землю. Пересохший пруд, гибнущие рыбки с человечьими глазами. Дерево перехода – изъязвленная кора, чернеющие листья, сучья в уродливых нашлепках. Теперь вот еще поле... Что дальше? Прямо возле ног вскрылась новая трещинка, узенькая и быстрая, как змейка. Вынырнула, спряталась и вновь показалась маленькая голова – сплющенная квадратная голова в болотно-зеленых, по черному фону, пятнах. Нет, треугольная. Или пятиугольная? Уже округлая! Овальная, с быстро вытягивающимися вперед челюстями! Цвет менялся с той же быстротой, что и форма, неизменно оставаясь грязным, неприятным. Дисгармония. В этих хаотических трансформациях, как и в метаниях трещин по земле, была непонятная деловитость, но не было смысла, не было цели, будто существо решало и никак не могло решить, каким ему быть, зачем быть и быть ли вообще. Голова исчезла, выскочили пальцы, с отвратительной ловкостью ощупали землю. Алёна не хотела смотреть, но оторваться не могла. Пальцы, похоже, выбрали направление и уверенно двинулись вперед. Два сустава, три, показался из щели четвертый... Ее охватило жутковатое предчувствие, что там, в темной щели, больше ничего нет, ни головы, ни тела, ни остальных лап – только эти три пальца, которым придется вернуться на базу, чтобы вновь явилась на свет голова. Или что-то еще. Похоже, существо прямо сейчас рождалось – нет, начинало быть, потому что даже в худшем из ночных кошмаров происходящее не могло бы называться рождением, – и того, из чего оно становилось, на все не хватало. Между тем из среднего, самого длинного пальца вдруг выскочил очень серьезный коготь, едва не чиркнув Алену по ступне. Она взвизгнула и отскочила, как ужаленная.

– Что? – всполошился Макар. – Кто?

– Там, там...

Она еще тыкала пальцем в сторону агрессора, когда поняла, что проклятой лапы на земле больше нет. И трещины, из которой она так целеустремленно подбиралась к ней, тоже нет. Затянулась, исчезла. А скорее, перебралась куда-то в другое место – чтобы исторгнуть из себя какую-то другую тварь. Они с Макаром, не сговариваясь, схватились за руки и торопливо зашагали дальше. До городских стен оставалось всего ничего.

– И это – хваленый средневековый базар?

Макар разочарованно оглядел горстку старух, жавшихся к крепостной стене. Старухи как старухи, в чем-то темном и теплом не по сезону, в платках до бровей. Такие у любой станции метро дремлют день-деньской над подвядшим укропом и вязаными носками. Эти, правда, выглядели очень уж взбудораженными. Видно, местная милиция сильно лютует, гоняет бедолаг почем зря! Вокруг простиралось ровное утоптанное пространство, совершенно пустое, если не считать брошенной телеги, просевшей на сломанное колесо. Вот стена – другое дело. Высший класс! Настоящая циклопическая кладка, глыбы величиной с типовой дачный домик. Как они их на верхотуру затаскивали? Эх, сейчас бы фотоаппарат. Впрочем... Макар сунулся в боковой карман за мобильником. Что за черт! Гладкий брусочек прощупывался через ткань, но вход все никак не обнаруживался. Сообразив, что к чему, он опасливо глянул на начальницу и, весь извиваясь, полез в карман штанов изнутри. Воровато сделал снимок, сунул телефон в наружный отсек рюкзака под клапан. Наверняка еще пригодится. Интересно, за сколько можно продать такие снимки?

Алёна между тем озиралась, не веря своим глазам. Что это? Почему в базарный день у метрополии не кипит торговля? Вся сельская округа должна была еще затемно съехаться сюда с возами продуктов, с козами, бабами и детишками. Да городские ремесленники, да заезжие купцы из дальних пределов. Уже на подходе ее охватили нехорошие предчувствия – такая стояла ненормальная тишина. Но она упорно врала себе, что это ветер относит в сторону гомон толпы, многоголосицу животных и нестройную музыку уличных артистов. Она так хорошо знала картину, которая должна была открыться за выступом угловой башни, что в первую секунду увидела ее воочию – бурлящую пеструю толпу, плотное скопление телег, превращенных в прилавки, хлопающие на ветру холщовые навесы, развевающиеся стягами отрезы тканей, наглых носильщиков с паланкинами, яркими, как лаковые шкатулки... Мираж развеялся. Пустота хлестнула по глазам, молчание оглушило.

Алена оглянулась на спутника, обвела пустырь широким движением руки:

– Он должен быть здесь.

– Ты хочешь сказать, на всем этом пространстве? – усомнился Макар.

– Места давно не хватало, припозднившимся приходилось вставать вон там, на пригорках.

– И где они все? Слушай, ты день не перепутала?

Она досадливо всплеснула руками:

– Да при чем тут день! Это столица, понимаешь? По местным меркам, самый настоящий мегаполис. Видишь здоровенный каменный выступ? Это городские ворота, к ним ведет государственный тракт, одна из главных дорог страны. Над ним всегда пыль столбом, ездят, ходят туда-сюда. А сейчас никого. И день я, кстати, не перепутала.

Алёна решительно направилась к кучке торговок. Те заполошно глянули на чужаков, но вид девушки в сопровождении смирного домашнего раба успокоил бедолаг. Тревога сменилась нормальным старушечьим любопытством. Алёна приветствовала местных полупоклоном, остановилась у ближайшей, рассматривая товар. Издалека, с приличных случаю вежливостей, завелась беседа.

Макар, как было велено, помалкивал. Расхаживал вдоль куцего торгового ряда, рассматривал выставленное добро. На одном лотке красовалось нечто пахнущее настолько завлекательно, что в желудке немедленно забурлило. Он присел на корточки, пожирая лакомства взглядом. Легко сказать, рта не раскрывай! А если есть хочется? Между прочим, хорошая госпожа обязана заботиться о своем живом имуществе.

– Эй, а это что, сладости? Вкусные, не знаешь?

Вредные бабки дружно уставились на него выцветшими, но очень красноречивыми глазами. Что за век, что за нравы! В былые-то времена рабы знали свое место – глаз не подымут, рта не раскроют, ровно вовсе немые. А сейчас вольничают. Все вольничают, все от рук отбились – слуги, невестки, дети...

Алёна, стушевавшись, торопливо купила нечто длинное, извилистое, сунула балбесу в руки. Макар осторожно надкусил, расплылся в улыбке и захрустел.

А хозяйка-то, видать, неопытная, добросердечная. Где уж ей с наглецом сладить! Время сейчас такое, ни с кем сладу нет. Тема была близка каждой, и старухи будто ожили, загомонили.

– Долго ли идешь, почтенная?

– Откуда будешь? Из каких мест?

– Как там у вас, бедуете?

Алёна выбрала самый безопасный вопрос:

– Долгонько. Вот и к базару, видно, припозднилась.

– Ой, милая! Да не было базара. Нешто не видишь, что тут у нас делается? – Одна из торговок указала на гибнущее поле.

– Вижу. Страсть-то какая! Да что стряслось?

– А у вас, что ли, по-другому? – подозрительно прищурилась одна. – Хорошо живете?

– Плохо, – твердо ответила Алёна, и собеседницы, как стайка мрачных птиц, удовлетворенно закивали. – Всюду запустение, стены крошатся, вода тухнет, – продолжала она с подъемом. – Поверите ли, почтенные, кошки царапаться стали!

Бабки дружно ахнули в концы платков.

– Верно, конец времен настает. Уже, сказывают, и маги нас покинули, – начала одна.

Остальные старухи воззрились на болтушку, и та умолкла, испуганно озираясь.

– Ты иди, голубушка, в город иди, – пресекла разговор самая решительная. – Там свой рынок есть, в богатых кварталах, что вокруг дворцов. Может, повезет тебе, распродашься.

Спорить было не о чем. Алёна поклонилась, свистнула Макару и двинулась к громадине ворот.

В городе признаки непорядка не так бросались в глаза, прикрываясь толчеей тесных улочек, пестротой и многолюдьем. Одно слово, столица. Даже в последний день мироздания будет спешить по неотложным, страшно важным делам. Будут носиться слуги и рассыльные, вспарывать толпу нобили верхами, проплывать – одни в паланкинах, другие пешком, но с пышной свитой – знатные дамы и богатые плебейки, выставляя напоказ если не красоту, так хоть роскошь. Но все это одна видимость, размышляла Алёна, жавшаяся к стене дома, пока мимо проносился правительственный гонец с длинным эскортом стражников-скороходов. Неизбывная тревога, угрюмая тоска сквозили за лихорадочной суетой. Деятельная городская жизнь казалась фальшивкой, обманом чувств, гигантским мыльным пузырем – еще красуется радужными боками, но вот-вот лопнет.

Макар вертелся во все стороны, пожирая глазами потрясающий незнакомый мир. Поначалу он готов был сквозь землю провалиться от стыда – девчачьи бусики жгли грудь, – но скоро и думать забыл о своем позорном статусе, так оглушило и ослепило его происходящее вокруг. Теперь его преследовала одна мысль, упорная, как загноившаяся заноза, – как бы наделать втихую побольше снимков. Он почему-то был убежден, что Алёна его игру в папарацци не одобрит. Еще и телефон отберет, тиранка! Прошла навстречу цветущая красотка лет эдак пятнадцати. Одобрительный взгляд мазнул Макара по лицу и затуманился сожалением, зацепившись за цацку на его ключицах. Девушка очень старалась посторониться, но – то ли из-за узости переулка, то ли из-за пышности форм – принуждена была протискиваться вплотную к симпатичному рабу, задев его всем, чем только можно. Ух ты! Отличное местечко!

– Ай!

– Черт!

Они с Алёной шарахнулись в разные стороны. И вовремя! На мостовую между ними плюхнулось нечто бурое, полужидкое, отвратительное и по виду, и по запаху. Вверху кто-то ойкнул, захлопнулось окно. Отправитель «посылки» пожелал остаться неизвестным.

– Это что, дерьмо? – нервно зашептал Макар на ухо спутнице. – Здесь правда ночные горшки на улицу опорожняют? – и задумался, тревожа давно погребенный в памяти школьный курс истории. – Но где сточные канавы?

– Никаких канав. Помои выплескивают на улицу, но до улицы они не долетают.

– А до чего долетают? – Макар скептически изогнул бровь, созерцая кучу.

– Ни до чего. Исчезают в воздухе. Сразу же. То есть исчезали раньше.

Он посмотрел на девушку, не шутит ли. Нет, ни тени веселости. Наоборот, как в воду опущенная.

– Как это – исчезали? Так не бывает.

Алёна невесело усмехнулась:

– Бывает. Ты что, не понял? Это не прошлое. Это другой мир. Совсем другой. Мир магии.

Рынок на центральной площади действительно был. Не в пример сельскому, солидный и дорогой. Но чудилось, во время оно торговля тут шла и бойчее, и веселей. Алёна нашла местечко с краю, встала тишком. Велела Макару:

– Раб, доставай товар!

Тот хмыкнул, покрутил головой, однако послушался, скинул с плеч рюкзак. Потянулся так и эдак, крякнул (Алёна точно знала, назло ей выделывается), распустил завязки рюкзака.

– Там холстина есть, – шепнула девушка. – Вынь, постели.

Торговлю начали скромно: с разрозненных серебряных вилок, с дешевых круглых зеркалец, с нескольких пакетиков приправы для сала. К изумлению Макара, все это уходило влет, особенно специи. Он и мигнуть не успел, как оказался вместе с Алёной в центре волнующейся толпы. Услышав, что облюбованный скромной горожанкой пакетик перца – последний, толпа взвыла. Несколько рук, жадных, требовательных, будто собственной жизнью живущих, вытянулось к ним, стаскивая перстни с пальцев, потрясая увесистыми кошелями. Но совестливая Алёна отдала товар женщине по сговоренной цене. Та выгребла из карманов все до последней монеты и поспешила исчезнуть, лучась счастьем.

Макар понял, что пора брать власть в свои руки. Для начала он решительно отодвинул от «хозяйки» раздосадованных покупателей:

– Граждане, не напирайте! Товаров много, главное впереди. Только сегодня и только для вас! Итак, наше первое предложение...

Он и сам не понимал, что на него нашло. Он, тишайший редактор, покрывающийся пунцовыми пятнами, если на него обращалось более двух пар глаз, вдруг стал повелителем толпы. Полуголый, в вывернутых наизнанку штанах, с камушками на шее, – в каком-то неведомом мире, даже не прошлом, а совсем-совсем не существующем! Алёна только глазами хлопала, наблюдая, как работает мастер.

Первым делом Макар покончил с ненужной благотворительностью. Невыгодно это, да и подозрительно. Местные умели и любили торговаться, и победа того, кто выкрикнет самую большую цену, воспринималась как должное – раз богат, владей. Макар лишь ввел процесс в цивилизованное русло, вопил: «Двадцать пять, господин в золотом оплечье, кто больше?», как заправский аукционист, и троекратно хлопал в ладоши, прежде чем объявить: «Продано!» Алена только успевала принимать плату.

Волноваться и краснеть ему было просто некогда. Он понятия не имел, что Алена насовала в рюкзак, и всякий раз, запуская в него руку, мог только гадать, какой предмет сейчас извлечет на свет божий, а главное, как будет его рекламировать. Довольно быстро выяснилось, что самые обычные вещи здесь ведут себя как угодно, только не по инструкции. Скажем, зеркало не отражало. То есть отражало, конечно, но вовсе не то, что перед ним оказывалось в данный момент, а нечто совершенно произвольное, управляемое исключительно волей смотревшего. Макар начал было расхваливать «идеальную гладкость и незамутненную чистоту отражения» – странная какая-то реакция, примолкли все, переглядываются растерянно. Он с удвоенным пылом про возможность «рассмотреть все до последней реснички», но тут Алена, пихнув его в бок, подхватила: «На лице своей покойной бабушки». В общем, оказалось, что здешний народ любуется на себя исключительно в бронзовые полированные кругляши, а импортные зеркала использует, всяк в меру своей магической одаренности, для поиска пропавших вещей и людей, для пригляда за теми, кто вдали, а то и для общения с мертвыми. О «незамутненной чистоте» мечтать не приходится. Хоть что-нибудь разглядишь в дымке времени или расстояния, и на том спасибо.

Но его уже охватил азарт. Макар отважно совал руку в мешок, выуживал очередной лот и вдохновенно врал, сочетая внутреннее чутье с анализом реакции потребителей. Алёна, маячившая за плечом, что-то испуганно шепчущая, порой только глаза закатывала. Но разошедшегося «раба» было не остановить. Комплект игральных карт он, вспомнив прочитанное в глубокой юности фантастическое произведение, превратил в средство экстренной связи. Алёна перепугалась. Она-то предполагала сбыть картинки как инструмент для гадания. Но наскоро организованная презентация подтвердила – картонные «пейджеры» работают, и еще как! Ошарашенной Алёне злодей всучил трефового валета. Та заспорила было: «Да какой из тебя треф!» – но со стихийным бедствием разве справишься. Вынужденная углубиться в толпу с картой в потной ладони, она случайно наступила на острый камешек, и – о чудо! – бубновая дама в руке Макара скривилась от боли, что громогласно подтвердили выбранные наугад наблюдатели. Колоду тут же купил за бешеные деньги купец, охотно пояснив, что торговля у него обширная, караванная, и за всем пригляд нужен.

Самый тяжелый и громоздкий товар, конечно, оказался на дне рюкзака. Подуставший Макар взял паузу, разглядывая допотопную ручную мясорубку и нечто столь же древнее, в виде красного пластмассового цилиндра с прогоревшим проводом.

– Зачем взяла? – шепнул он напарнице, кивая на неликвид. Та только плечами пожала:

– А как все беру, по наитию.

– И что оно говорит, твое наитие?

– Молчит пока.

Поразмыслив, Макар решил сначала сбыть мясорубку. Теперь понятно, что всю дорогу отягощало его обожженные солнцем плечи и язвило в спину. «Вот продам тебя какому-нибудь остолопу, – мстительно подумал он, – будет тобой...» А что, собственно, будет делать с помощью мясорубки новый хозяин? Гвозди забивать? Макар неуверенно повертел ручку.

– Вот, значит, мясорубка... – Народ, затаив дыхание, ждал. – Это такой прибор для... для...

Макар перевернул проклятый агрегат, потряс его, зачем-то приник ухом к раструбу, послушал. Тишина. Он подул в раструб, едва слышно выдохнул: «Ну и что нам делать?» В недрах монстра раздался щелчок, протяжный скрежет, и Макара что-то чувствительно двинуло по лбу. Он откинул голову назад. Ручка! Длинная, литая, массивная, она провернулась сама собой на валу – раз, другой, третий. Потрясенные зрители отступили, взирая на ожившее чудище с благоговейным страхом. Но больше всех был потрясен сам Макар, оцепеневший посреди пустого круга с вытянутыми руками, в которых содрогалась и рычала мясорубка. Снова щелчок. Из дырчатой решетки вытекла струйка темно-синего дыма. Она все ползла и ползла, не расплываясь в воздухе, как положено порядочному дыму, не теряя насыщенности цвета, деловито сплеталась, изгибалась, скручивалась. Перед Макаром и Алёной само собой выписывалось в воздухе слово.

Бежать!

Обведенные кольцом пустоты, они нашарили руки друг друга, сцепились пальцами. Макар, загипнотизированный медленным танцем дымных струй, созерцал послание, едва осознавая его грозный смысл. Алёна смотрела дальше, сквозь него, словно оно было начертано на прозрачном театральном занавесе, готовом взвиться вверх. Мизансцена была выстроена, и Алёне она очень не понравилась. Из щели проулка между официозной каменной колоннадой и скромным частновладельческим тыном шустро выползала сверкающая, ощетинившаяся колючками змея. То была длинная колонна воинов, нарядных, словно игрушки. Впереди на золотой платформе, влекомой косматыми чудищами размером с быка, возвышался картинный старец-маг. Гигант в черной хламиде, с развевающейся на ветру бородой. Елки-палки, даже посох имеется, узловатый, кривоватый – сразу видно, жутко мощный. Его взгляд прошил пространство площади, как лазерный луч, и воткнулся Алёне в глаза, отчего волосы у нее встали дыбом.

Расстояние и время перестали существовать. Алёна подробно, до волосинки, видела кустистые, грозно насупленные брови повелителя, торжественно вздымающуюся руку и крепкий желтый ноготь на пальце, устремленном прямо ей в переносицу. Голова змеи широко распахнула пасть и начала заглатывать площадь.

– Там, там... – беззвучно зашептала девушка.

Макар проследил за ее взглядом. Магические письмена тем временем истаяли. Представление началось. В глубине сцены толпа мужиков в опереточных ярких доспехах, но с серьезными пиками деловито брала площадь в «клещи». Дядька-черномор, прибывший с воинами, тряс бородищей и махал руками – руководил. Макар дернул за руку остекленевшую напарницу. Местные омоновцы неумолимо приближались, причем было отчего-то понятно, что прибыли они не трясти торговок, а по их с Алёной душу. Он с сомнением поглядел на мясорубку, хотел было отшвырнуть за ненадобностью – не отмахиваться же ею, в самом деле, – но рука не поднялась бросить ценную вещь, сама прибрала в мешок.

– Эй, подруга, у тебя, часом, ствола не завалялось?

– Не-эт, – всхлипнула та. – Только фен...

«Только фен. Нет. Это происходит не со мной», – медленно, отчетливо подумал некто у Макара в голове. Реальность отделилась и отдалилась от него, будто отвели подальше от глаз ярко раскрашенную картинку. Там, на картинке, наступали солдаты, плескались на ветру полотнища тканей над притихшим базаром, и птицы, вроде воробьев, но травянисто-зеленые, безнаказанно воровали с лотков семечки. А здесь, в настоящей жизни, Макарова рука нащупала в рюкзаке перегоревший фен и выхватила, как выхватывают пистолет. Макар почти не удивился, когда кусок пластика в его руке сипло чихнул, содрогнулся, извергая кольцо вонючего дыма, – и вдруг выдал фонтан пламени, что твой огнемет. Прихлынувшая было под давлением солдат толпа отшатнулась с многоголосым воплем. Макар с феном в вытянутой руке стремительно развернулся, окружая себя и Алёну стеной огня. Вояки скомкали строй. Мелькнул за языками пламени гротескный силуэт старца в черном пеньюаре. Макар, успевший заметить, как пламя лизнуло толпу, никому не причинив вреда, крепко ухватил подельницу за руку и рванул сквозь огненное марево прочь, к свободе.

Выбравшись с базара, они углубились в лабиринт улочек и понеслись, не разбирая дороги. Да и как ее было разбирать, в незнакомом-то городе! Макар, возглавивший бегство, петлял, сворачивал наугад, стараясь лишь не двигаться по кругу.

Кончились переполненные людьми деловые кварталы. Пошли усадьбы, пасторально утопающие в зелени садов, но за глухими городскими стенами светлого камня. В столице жило много богачей, и устроились они с размахом. Скоро Макар понял свою ошибку. Людей здесь было мало, и каждый окидывал чужаков подозрительным взглядом. Подворотни перегорожены крепкими железными решетками. Широкие прямые улицы отлично просматриваются, и в их створе беглецы уже несколько раз заметили вооруженных людей в форменных латах. Хорошо еще, постройки здесь были не гладкостенные, а с затеями – в выступах, в колоннах, в резных мордах, лыбившихся на прохожих отовсюду, куда только дотянулся архитектор.

– Мы уже в пригороде? – спросил Макар, прижимаясь к стене за каменным нашлепом.

– Наоборот! Самый центр. Дворцы знати, ведомства всякие. Я, кажется, сообразила. Вон та масса зелени вдали – видишь, между двумя башнями...

– Вроде сморчков?

– Да. Это Запретный лес.

– Бегом!

Они совершили еще одну перебежку, едва не вылетев прямо в лапы патрулю. Трое солдат прошагали так близко, что на беглецов дохнуло жаром от их раскалившихся на солнце лат.

– Почему запретный? Заколдованный, что ли?

– А черт его... Туда можно только верховным магам – это у них тут вроде совета министров.

– А президент?

– Правитель. Король, только его сейчас нет.

Макар не удержался, фыркнул:

– Где же он? В творческом отпуске?

– Понятия не имею! – Алёна строго глянула на весельчака. – Нам-то какое дело? Нам выбираться надо.

– Ладно, дальше что?

– Дальше Ничья роща.

– В смысле «ничья»?

– В смысле, что не ходит туда никто. Из людей.

– Кто же ходит?

– Боги, – шепнула Алёна.

– И ты в это веришь? – тем же таинственным шепотом откликнулся Макар.

Невыносимый все-таки тип. Усилием воли девушка справилась с нахлынувшим раздражением. Не время скандалить, вот вернутся, она ему задаст. Как он из поломанного фена-то отстреливался... Это что-то!

– Вокруг дворцы правителя и верховных магов. Их охраняют, не подступишься, я старалась не приближаться. А вот в роще была. Там ни одного стражника. Незачем, и так никто не сунется.

– Видела богов? – Макар озорно улыбнулся.

– Богов не видела. Озерко там в середине, круглое, как тарелка. А в озерке... – Алёна поежилась, вспомнив, что сталось со священным водоемом. – Ладно, хватит болтать. Что делать будем?

Они свернули в неширокую боковую улицу. Одновременно с ними в другой ее конец вступила группа солдат. Не раздумывая, Макар под прикрытием сильно вынесенной воротной башенки взлетел на стену, заволок наверх Алёну, и оба рухнули в чей-то сад. Треск кустов, по счастью, заглушила визгливая брань – невидимая отсюда дама от души поливала слуг сочной руганью. В ответ послышались робкие оправдания. Макар тыркнулся в одну сторону, в другую, боясь нарваться на людей. Пригнувшись, мягко побежал вдоль стены, прочь от омерзительного голоса. Едва заметная в каскадах тяжелых, гроздьями свисающих к земле соцветий, мелькнула зеленая дверца. Беседка?

Совсем рядом, отделенный лишь густой зеленью, кто-то ругнулся сквозь зубы. Решив пересидеть и оглядеться, Макар юркнул в беседку, увлекая следом Алёну. Под ногами заскрипело, запружинило. Внутри было темно из-за густой листвы и очень тесно. Алёна с разбегу врезалась ему в спину, и Макара швырнуло вперед, прямо на лиственный полог, оказавшийся миражом. Во всяком случае, ладонь прошла его насквозь, не встретив сопротивления, и почти сразу уперлась в преграду. Он ощупал гладкие переплетающиеся полосы, вроде стенки корзины. Стукнул раз. Тоненькая, гибкая стеночка. Другой, третий... За стенкой – совсем близко – с удовлетворением вздохнул некто, судя по всему, очень крупный. Зашевелился, энергично встряхнулся, отчего все вокруг них заходило ходуном. Что-то мощно просвистело в воздухе, тоже раз, другой, третий... А в следующий миг их швырнуло друг на друга, подбросило вверх – и понесло. За спиной Алёны захлопала распахнутая настежь дверца. Девушку едва не выбросило наружу при резком толчке. Макар ухватил ее за руку, дернул на себя, подальше от зияющего голубизной просвета в зарослях. Но дверца случайно захлопнулась сама, и он, нашарив задвижку, запер ее.

– Летим! – вскрикнула Алёна. – Мы ведь летим, правда?

В верхней части дверцы обнаружилось окошечко. Открыв его, Макар увидел лес разномастных крыш, стремительно уносящихся вниз. Между крышами змеились ручейки улиц, по ним возбужденно сновали фигурки. Кто-то визжал. Фальшивая беседка мчалась в воздухе, забирая все выше и унося в своем нутре двух незадачливых беглецов.

Глава 7

Тринадцатый без Двенадцати

Раздосадованный Заклинатель соскочил с повозки. Оставшись без седока, глупые звери бестолково заметались, вынюхивая хозяина. Маг нетерпеливо махнул слугам, чтобы прибрали. Его догрызала тревога. Не было сил терпеть невыносимо медленное – а как еще пристало ездить Тринадцатому члену магического Совета? – путешествие аж до самого Дома вердиктов. Тяжело налегая на палку, он заковылял по брусчатке. Тут же и пожалел о своем порыве. Разнылось колено. Навалилась жара, пот защипал кожу, противно заскользил в бороде. Тринадцатый вскинул было ввысь бешеный взгляд, но вовремя подавил раздражение: управление погодой по приватной надобности было запрещено эдиктом номер 13 247/08 добрых полтора века назад. Небо, испуганно посеревшее, тут же прояснилось и с новой силой обрушило на землю потоки слепящего света. Ох, годы! Стариковская раздражительность...

– Ваше всемогущество!

Заклинатель вздрогнул от неожиданности, задрал голову. Сверху вниз на него с тупой почтительностью взирал боец Группы Срочного Отклика.

– Кажись, того... Упустили.

– Ну и какая же вы после этого элита? – не сдержал раздражения Тринадцатый.

Грусрот попятился. Глаза у него совсем остекленели, и маг устыдился своей вспышки. Чего взъелся на бедного парня? Сам ведь виноват, дурень старый. Не стерпел, шум поднял на весь базар, руками размахался... Стыдно вспомнить.

– Ладно уж. Докладывай.

– Этот, того, огнем стрелять начал! Не, у нас все ребята опытные, всякого навидались. Но чтоб так...

– Что, многих пожгло? Огнем-то? – Маг скептически хмыкнул. – Иллюзии, значит, убоялись, вояки?

Воин насупился:

– Мы с магами не воюем. Мы их, того, защищать должны...

Не дослушав, Заклинатель отвернулся от широкой груди защитника и, насколько позволяла нога, заспешил вниз по переулку. В отличие от своих бесчисленных близнецов, таких же старых кривых заулков в самой бойкой части города, этот был мертвенно пуст. Позорная спецоперация распугала людей – дуралеи эти в латах, рассыпавшиеся, кто парами, кто тройками, по столичным кварталам. Да его черная форменная мантия в золотых символах зодиакального созвездия, вызывающая в обывателях почтительный трепет. Заклинатель огорченно хмыкнул, оглядевшись вокруг. Людей рядом множество, а ни одного не видно, все попрятались. Будто он злодей какой или оборотень! Утирая рукавом взмокший лоб, ненароком сдвинул капюшон, и внутренние люди – настоящие, те, что таятся внутри людей внешних, – тут же ворвались в его голову разноголосым хором. Думали все примерно одинаковое. Маг поспешно надвинул капюшон, отсекая однообразные людские переживания, только нос выглядывал.

Утомленный блужданиями по кругу ум охотно соскользнул на постороннее. Мантии эти форменные – истинное спасение! Заклинатель относился к прогрессу с понятным недоверием, но тут дело другое. Изготавливали прогрессивную вещь из густого сока экзотического растения рисин. Здесь оно не росло, да и вообще нигде почти не водилось. Высыхая, вонючая жижа схватывалась в пленку, тоже весьма вонючую, зато прочную, эластичную, а главное, не пропускающую магические воздействия ни внутрь, ни наружу. Обнаружилось у пленки и побочное свойство – не промокала. Тринадцатый, недаром слывший анахоретом, страстно любил одинокие прогулки под дождем. Пытался даже протолкнуть в Совете план усовершенствования официального облачения – чтобы и обувку непромокаемую изобрели, а то ноги сильно мерзли. Получил, однако, отказ. Ноги-то в передаче магических импульсов не участвуют! Нечего экранировать, незачем тратить дефицитное сырье. Ведь брать у дерева рисин сок можно только после цветения, цветет же оно раз в сто лет. А Заклинатель уж и фасон продумал... Жаль. Приходилось довольствоваться мантией, и та уже обтрепалась и вылиняла. Выдавали драгоценную форму только по личному распоряжению короля, а его владычество...

Вспомнил об опустевшем троне – и мысли соскользнули в привычную колею. А впереди уже замаячила раззолоченная ограда Дома вердиктов, напоминавшая Тринадцатому магу – в чем он порой осмеливался себе признаться – дамскую гребенку. Он поддернул рукава мантии, казавшиеся кружевными из-за россыпи дырочек, и с угрюмой решимостью захромал к воротам.

Сам Дом вердиктов, защищенный помимо пижонской ограды широкой полосой голой земли, представлял собой еще более впечатляющий образчик дурновкусия. Любой обыватель, независимо от толщины кошелька, замирал в восхищении при виде этого ослепительного миража. Заклинатель же не поднял головы. Он боялся, что увидит за Домом его тень, – что не справится с собой, сместит зрение и увидит. А зрелище самого Дома давно приелось.

Формой главное правительственное учреждение более всего напоминало песчаный холмик, насыпанный гигантским младенцем и им же любовно изукрашенный. Башни, башенки, шпили, заостренные арки и пучки колонн, торчащие просто так, словно деревья в роще, покрывали его подобием вздыбленной щетины. В просветах между архитектурными излишествами теснились затейливые статуи. Внимательный взгляд мог бы различить в этом скоплении и гадов подводных, подземных и наземных, и все три класса существ (живых существующих, живых несуществующих и неживых), и древних героев, и полубогов – словом, целый зверинец. А может, и не мог бы, раньше ослеп от золотого сияния.

Окон в постройке не было.

Заклинатель прошел сквозь частокол из золотых прутьев, даже не замедлив шага. Вымощенная плиткой дорожка вытянулась через волнистый песок, будто мостик, перекинутый через золотистый ручей. Обманчивое впечатление! Недоумку, дерзнувшему вторгнуться за ограду Дома вердиктов, стоило предпочесть лежащие вокруг зыбучие пески – поговаривали, бездонные. Грозила ему разве что смерть, вещь обыденная. А приманчивый «мостик», созданный будто нарочно для соблазна, переправлял незваного гостя в куда более отдаленные и негостеприимные пределы мира. Пройти здесь могли только маги тринадцати древних родов – ну и особы королевской крови, впрочем ни в чем подобном не нуждавшиеся, поскольку интереса к деятельности магического Совета они отродясь не проявляли. Это опознающее устройство, охранявшее подступы к Дому вердиктов, служило с долегендарных времен и обещало прослужить еще столько же. Добротно сработали предки. Тринадцатый, правда, не понимал зачем. Наследники больших магических родов были и без того известны, да и не сунется сюда посторонний. Отключить антикварное изделие, однако, не получалось – силенок не хватало. Так и ходили члены Совета по плитчатой дорожке, будто всякий раз экзамен предкам сдавали.

Каменные стражи – крылатые хищники и нелюди – восседали по сторонам прохода на постаментах, уходивших в недра земли, в другой мир. Они приподымали веки, провожали Тринадцатого взглядами яростно-желтых самоцветных глаз. Самые непоседливые выгибали шеи, поворачивали вслед магу граненые морды. Поравнявшись со своим любимцем, скальным котом, Заклинатель мимоходом погладил зверя по запыленной лапе. Тот довольно рыкнул, выпустил и вновь спрятал когти-кинжалы, еще ниже пригнул голову, увенчанную парой скрученных улитками рожек перед ушами и устрашающим костяным наростом на носу. Будто ласки просил.

Стражи скучали. Поставленные сюда в незапамятные времена, они и забыли уже, когда в последний раз снимались с места, чтобы настичь и растерзать чужака. Все были разные – каждый по-своему чуден – и подобраны с тем умыслом, чтобы любому злоумышленнику, человеку и не человеку, мог заступить путь боец, его превосходящий. Часть этих существ Тринадцатый маг знал, о некоторых читал, а про иных и не слыхивал. Так давно они перевелись, что и названия в память о себе не оставили. Порой его колола жалость к этим скованным героям, к могучим сущностям, столь древним, что и враги их успели исчезнуть и забыться. Не с кем биться, незачем быть! «О, боги, отцы, оставьте нам наших врагов», – вспоминал он классические, в школе вызубренные строки. Вспоминал – и лишь теперь прикасался к их сокровенному смыслу. Друзья забудут, ближние станут дальними, а враги будут помнить вечно! Стражи пережили своих врагов – и перестали быть стражами. Утрата собственной природы – вот что заковывало их в камень вернее самых страшных заклятий, догадывался Тринадцатый.

Он замедлил шаг у последнего постамента. С кем призван был бороться этот четырехрукий хвостатый карлик с бычьим торсом и парой широкоротых голов? Как-то в давнем странствии Заклинатель набрел на кости, обращенные временем в камень. Отлично сохранившиеся кости, почти целый скелет престранного вида. С великими предосторожностями доставив их в столицу, он с трепетом мальчишки, улизнувшего с уроков, чтобы впервые в жизни напиться, заперся в кабинете и прочитал по книге заклинание Облечения формой. Сперва ничего не происходило. Скелет лежал себе, будто не разумея человеческой речи, и Заклинатель со смешанным чувством досады и облегчения захлопнул тяжеленный том.

Громкий хлопок – кости подпрыгнули на столе, и скелет с натугой, хрустя всеми сочленениями, начал изгибаться. Благоговение и жуть охватили Заклинателя при виде яростных усилий мертвой формы уловить, удержать, присвоить себе жизнь. Кости утратили сходство с камнем, выгладились, заблестели. Воздух над ними задрожал, словно над пламенем свечи, побежал волнами, расслоился на ленты, которые, уплотняясь, приобретали неприятный сизый оттенок. Они сплетались клубком весенних змей, убыстряя движение, и на глазах оцепеневшего околдованного мага кости стали обрастать формой, будто скольжение воздушных токов выявляло ее незримое присутствие. Обрисовались мощные лапы в бородавчатой коже. Полупрозрачные когти отчетливо клацнули о каменную столешницу, и скелет – нет, уже не скелет, а жутко светящееся, колеблющееся, содрогающееся чудовище – стал неуверенно приподниматься. В том, что это именно чудовище, сомневаться не приходилось. Его грудь, бока и спину защищали отлично пригнанные пластины панциря. Длинный гибкий, как хлыст, хвост со свистом хлестал по столу, кроша камень. Под стеклянистыми покровами змеились в пластах мышц синие сосуды, пульсировала светящаяся кровь. Существо – хотя это было никакое не существо – кое-как утвердилось на могучих задних лапах и выпрямилось, слепо поводя передними, отвратительно схожими с человеческими. Его трясло и выкручивало, скелет животного не мог бы выдержать такие корчи. Чудовище светилось нехорошим мертвенным светом, порой разбрасывая искры, гаснущие с сухим треском. И совсем не пахло – то есть не пахло плотью, ни живой, ни мертвой. Пахло машинерией, железом и кожами и еще чем-то, чему у мага не было названия, пахло огненными сполохами в небесах, когда в сухом воздухе над землей, не поглотившей ни одной дождевой капли, растрачиваются и затухают навсегда отголоски безжалостных битв великих магов прошлого. Двигалось создание странно, будто дергунчик-марионетка.

Заклинатель шевельнулся, и монстр уловил его движение. Неимоверным усилием обуздал судороги, вздернул несуразно маленькую, спрятанную между двух заплечных выростов головку. Незрячие глаза уставились на Заклинателя в упор. Тринадцатый член Совета до сих пор иногда холодел, вспоминая две бездонные дыры, проступающие за бессмысленными глазами зверя. А потом грудь твари лопнула от бока до бока, и между вскинутых в жесте благодарения ладошек вспухла гигантская пасть, сплошь усаженная кривыми зубами. Заклинатель отшатнулся и заметался вдоль стола, гадая, что предпринять. Он не знал отменяющего заклинания! Попался, как первоклассник, – прямое прочитал, а об обратном забыл. Теперь оно скрывалось где-то в недрах громадного фолианта, оставленного на столе, на котором яростно выла и металась тварь.

Маг протянул было руку... и отдернул, едва избежав когтей и клыков. Гость, судя по всему, ничего не видел, но на звук реагировал быстро и точно. Когда непонятные вздутия над плечами чудища вскрылись, с шумом и треском выпуская на волю громадные кожистые крылья, Заклинатель наконец решился. Он схватил книгу, рванул вверх неподъемный фолиант и обрушил на сияющую голубым светом башку. Зверь как стоял, так и рухнул на бок. Волна дрожи пробежала от макушки до кончика хвоста, световые потоки замедлились и будто сбились с ритма. Засбоили, стали натыкаться друг на друга, разряжая свою силу в крохотных смерчах. Пропахивая борозды в многострадальной столешнице, скрежетнули когти. Перед магом лежал предмет в форме неведомого животного, холодный и твердый, с глянцево-черной поверхностью, гладкость которой нарушалась в тех местах, где облечение в форму не успело завершиться. Так и не поняв, к какому классу существ – или вещей – следует отнести новый экземпляр, Заклинатель просто пополнил им свою коллекцию диковин. И долго еще замирал в пугливом ожидании всякий раз, когда Жрица, коллега по Совету и бескомпромиссная законница, заявляла своим обличающим голосом: «А теперь, всеведущие, о грустном». Но неслыханный поступок Тринадцатого – несанкционированное применение запретного заклинания в личных целях, – похоже, остался незамеченным, и Заклинатель постепенно успокоился...

Мощеная дорожка кончилась. Маг стоял у двустворчатых дверей в три его роста, усаженных гранеными, окованными металлом шипами. Ни ручки, ни кольца в дверях не было. Лишь в нижней части, на уровне лица среднего человека, кое-как втиснулась маска одноглазого Тэмга-охранителя, какие часто вешаются для защиты детских спаленок. Сработана она была, правда, из чистого золота с большим изяществом и смотрелась на могучих вратах несколько неуместно. Заклинатель приподнялся на цыпочки, приблизил лицо к выпуклому глазу Тэмга. Помедлил мгновение, пока мелькнуло в полированном металле и пропало, будто проглоченное, его искаженное отражение. И просто шагнул сквозь дверные створки внутрь. Врата были сделаны давно, во времена, когда жизнь текла размеренно, а маги никуда не спешили. Открытие врат обставлено было очень торжественно, но – время и судьба – как же долго оно тянулось! Тринадцатому магу, недаром слывшему в Совете прогрессистом (о чем Жрица отзывалась с большим неодобрением), процедура давно прискучила. Он поразмыслил, опробовал несколько схем... Так и появилось на входе в Дом вердиктов опознающее устройство в форме Тэмга, обрекшее древние створки на вечный покой.

Внутреннее убранство главного, после королевского дворца, здания в стране разительно отличалось от внешнего его оформления. Собственно, убранства никакого и не было. Зеркально-гладкие каменные блоки, пригнанные так плотно, что стыков не различить, простой деревянный отполированный пол и ни одного украшения, ни единого лишнего предмета. Заклинатель оказался в нижней уплощенной части огромной сферы, вверху совершенно правильной, в чем, впрочем, не представлялось возможным убедиться воочию – так высоко поднимался свод, где ползали тяжелые, будто тучи, тени. Широкие уступы вели Тринадцатого мага ко дну сферы, где посреди обширного пустого пространства, также круглый, приподымался над дощатым настилом бассейн. Каменный, но не серый, а матово-белый, припорошенный золотистыми искрами вкраплений, он, ничем не украшенный, сам был здесь единственным украшением. На уступах концентрическими кругами – троны. На нижнем их двенадцать – не тронов, конечно, а самых простых, аскетичных кресел Двенадцати магов Совета, кресел с жесткими сиденьями и высокими прямоугольными спинками. На втором лишь один, той же формы, но чуть большего размера, возвышающийся над промежутком между восьмым и девятым креслами нижнего яруса. Это место Заклинателя. Прочие сиденья всегда пустовали. Чем выше ярус, тем больше троны. В расположении их не видно системы: там четыре, там восемь, где-то и вовсе три, поставленные рядом, подлокотник к подлокотнику. Те, кто когда-то расставил троны по местам, забыли объяснить свой замысел потомкам. Заклинатель был убежден, что верхние сиденья – для богов. Доказать не мог, но порой словно бы чувствовал обращенный на него сверху вниз прохладно-любопытный взгляд. И старался не разочаровать незримых наблюдателей.

Хотя все это чепуха. Слишком глубоко в прошлое ушли мифологические времена, когда боги будто бы питали интерес к делам людей. Слишком давно они удалились, предоставив мир его собственной судьбе. Во всяком случае, так полагал Заклинатель. Хотя, конечно, мысли свои держал при себе.

В помещении царила абсолютная неподвижность и тишина. Стены не пропускали не только звуки, но и магию. Немногие избранные, имевшие право – и возможность – сюда войти, вступали в Зал вердиктов не магами, а обычными смертными, вооруженными лишь собственным разумом и силой убеждения. Зал пустовал большую часть времени, оживая в первый день каждого зодиакального знака, когда Двенадцать и Тринадцатый собирались держать совет. Так предписывала традиция, никогда не нарушавшаяся, хотя советоваться было особенно не о чем. Маги являлись, рассаживались должным порядком и под приглядом Тринадцатого ковырялись в государственной рутине. Распределяли бюджет и погоду, награждали и наказывали. Спокойное царствование, мирный век! Лишь изредка Заклинатель, подчиняясь властному внутреннему голосу, спускался к круглому бассейну в центре зала. Сдергивал Покров невежества с Источника времени, и Двенадцать магов вглядывались в круг воды в оправе белого камня, чтобы получить весть о грядущем – совет или предупреждение. Тринадцатый, сидящий вне их кольца, был нужен им, чтобы объединять их силы, как они были нужны ему, чтобы видеть и слышать весть... Как они были ему нужны! Без них он беспомощен, как крот. Хуже, как червь, вслепую пресмыкающийся в земляном коме.

Ноги привычно привели его к собственному сиденью. Маг положил ладонь на теплый подлокотник – словно за руку поздоровался со старым другом, – однако садиться не стал. Лишь помедлил, залюбовавшись Покровом невежества. С высоты второго яруса он представал во всем великолепии, и зрелище это всякий раз потрясало Заклинателя, пробуждало в нем трепет, предвкушение чуда. Мерцающая сиренево-розовая полусфера висела над колодцем, прикрывая его от любопытных глаз. Лишь именуемая покровом, она не имела ни малейшего сходства с тканью – скорее, с глубоким омутом, сочно лиловеющим сквозь толщу чистейшей воды в солнечный день. Глубина казалась головокружительной, она завораживала, в ней вскипали и гасли водовороты, скользили то ли тени, то ли чьи-то стремительные тела. Заклинатель вдруг становился пятилетним – распластывался голым животом на разогретых досках и свешивался с мостков вниз; над ним звенел золотистыми крыльями стрекоз полуденный мир, а снизу, из прохладной лиловости, раскрывалось навстречу немигающее око совсем другого мира, непостижимого и манящего. Наваждение длилось миг, до того краткий, что старику никак не удавалось удержать скользящее по краю сознания воспоминание, понять, что это за озеро и чем ценен был этот, столь давний, день, отчего зацепилась за него память. Вновь требовательно заявляло о себе настоящее. Покров просыпался, начинал вибрировать от внутренних токов, вспухал, надвигался на зрителя. Моргнешь – и обман рассеется: тот же зал, тот же полупрозрачный купол над колодцем. Хочешь заглянуть в него – сдерни Покров!

Опасное это мгновение. На крыше Дома вердиктов немало каменных фигур, изваянных с мастерством, неподвластным даже гению. В человеческий рост, в облачениях высших магов, с отрешенными лицами, вечно глядят они куда-то вниз, не в силах оторваться от миража. Это все Тринадцатые члены прежних Советов – те, что не сумели однажды совладать с Покровом. Заклинателю это пока что удавалось; почему, он и сам не ведал. И до сих пор недоумевал, отчего невежество должно быть настолько прекрасным. Потому что выступающая из-под Покрова линза колодезной воды разочаровывала своей обыденностью. Просто вода, разве что прозрачная и чистая сверх всякого воображения. Но именно в ней открывалось созерцающим будущее – в ней, а не в полной ложных видений завесе.

Заклинатель сошел по ступеням вниз. Оставаться на троне Тринадцатого не имело смысла. Вглядываться в колодец, кроме него, некому, братья и сестры покинули его. Рискуя собой, они ушли в неизвестность, пытаясь догнать и вернуть в мир Всё и Одного, две всемогущие сущности – бежавшего узника и его тюремщика. Что сталось с ними там, по другую сторону? Почему ни один не вернулся, не послал вести? Погибли, потеряли память, лишились разума? Теперь, в неурочный час, он явился сюда в надежде прозреть их судьбу. Он велел Покрову исчезнуть – и тот исчез, сразу, будто и впрямь сдернутый невидимой рукой. Маг оперся о бортик колодца, согнул по-стариковски неподатливую спину. Пересохший колодец был как обметанный лихорадкой рот умирающего. Много дней, как ушла вода, и на стенках не осталось ни капли, ни налета влаги. Камень устрашающе быстро стал трескаться, он не умел стоять без воды. Из трещин уже протянулись нитевидные проростки зловредной плесени, буроватые пятна бесчестили белизну. Заклинатель запретил себе смотреть на изъязвленные стенки, сразу устремил взгляд в глубину. Колодец был совсем мелок – не глубже уровня пола в Зале вердиктов, но брось в него, скажем, монетку – и не дождешься плеска. Хотя, конечно, никому из членов Совета в голову не пришло бы бросать в Источник времени посторонние предметы. Маг и не нуждался ни в каких опытах. Он знал – у Источника нет дна, как безначально само время.

Сейчас он был пуст и иссушен. Лишь на самом дне – странно, конечно, думать о дне бездонного колодца, но так уж Заклинатель это понимал, а других слов не находилось даже у него – чудом удержалась в углублении пригоршня-другая воды. Там, в ненарушимой тени, слабо мерцал ее отсвет. Порой магу казалось, что он улавливает проблеск. Бледную искорку. Единственная серебряная рыбка уныло плавала в лужице волшебной влаги. Вот и все, что осталось от чудесного населения Источника! Одна, она не умела ничего – ни показывать, ни даже существовать, и она слабела, но все же плавала и плавала суживающимися кругами с упорством обреченного. И с тем же отчаянным упорством снова и снова вопрошал ее Заклинатель, неспособный в одиночку читать ответы. А что им еще оставалось? Утишить мучительную тревогу. Отрешиться от всего, оставить от целого мира лишь этот серебряный блик...

Теперь он часто задавал себе вопрос: почему они не увидели предзнаменований? Ни когда новый король взошел на престол, ни потом, когда странности его стали очевидны для всех приближенных. Ритуальное большое вопрошание Источника накануне коронации юного принца было обставлено по всем правилам торжественного церемониала. Двенадцать и Тринадцатый в праздничных одеждах, извлеченных по такому случаю из дедовских сундуков и освеженных заклинаниями чистоты и силы. Величественное шествие – даже двери Дома вердиктов по такому случаю были открыты настежь. Над тропой, проложенной через зыбучие пески, вспыхивали и рассыпались дождем многоцветные сполохи, носились, чудом избегая столкновения, порыкивающие воздушные змеи. Толпа, прихлынувшая к ограде, ликующе вопила, стражи ревели и клекотали на постаментах. Маги вышагивали под ослепительным летним солнцем, потея в праздничных одеяниях. Массивные, увешанные каменьями оплечья мешали вздохнуть. Красные с золотом мантии величаво колебались, слабо попахивая воском и сухими травами от мухи-тканежорки, отчего у Заклинателя коварно пощипывало в носу. Он замыкал процессию и, с важностью ступая вослед товарищам, гадал, так же ли трудно им сохранять невозмутимое спокойствие среди всей этой пышности, как ему самому. В уединении Дома они скомкали шествие и неуверенно переглянулись, но ни один не решился почесать вспотевший лоб под многоярусной, в подвесках, шапкой или отставить в сторонку выложенный чистым золотом посох (вещь непонятного назначения, но таково уж парадное облачение). Так и восседали с посохами, держа руку на отлете, только Заклинатель, недолго думая, пристроил наскучивший аксессуар поперек колен.

Странный это был день... Что показал тогда Источник? Сначала долго, долго не было ничего, и порывистый, горячий Руно уже заерзал, едва не разорвав круг сосредоточения. Вдруг око колодца вспыхнуло праздничной полуденной голубизной, перечеркнутой крест-накрест силуэтом невиданной черной птицы. Хищный клюв был задран вверх, но видение дышало такой жутью, что Заклинателю казалось – птица падает, неудержимо несется к земле, навстречу гибели. Мгновение – и ничего не осталось, кроме непроглядно темной глади воды... Круг вопрошающих распался. Маги в смятении переглядывались, не решаясь заговорить об увиденном. Заклинатель счел своим долгом нарушить тревожное молчание, и тут уж загомонили все. Общим приговором предзнаменование было сочтено благим. Летящая в безоблачном небе птица, безусловно, предвещала мирное царствование, полное всяческих свершений. И голос Заклинателя присоединился к согласному хору – он тоже хотел верить в лучшее. Вверх, конечно, птица летела вверх! Могло ли быть иначе? Расходились примолкшие. Всем было не по себе.

Пророчество объявили королю, и он обрадовался, как мальчишка. Впрочем, он и был мальчишка – с младенчества странно одинокий в придворной толпе, но вроде бы вполне довольный судьбой, даже счастливый. Счастливец-наследник, истово верующий в свою судьбу.

Как могли они быть настолько слепы? Как мог он, Тринадцатый маг, тот, кто сдергивает Покров невежества... Но не сдернешь покров, окутывающий твой собственный разум...

Так началось последнее царствование. Мирное царствование, венчавшее череду столь же благополучных, ничем не выдающихся правлений. Прервалось оно неожиданно и трагично. Молодой король – славное, безобидное создание, коротавший дни в забавах и невинных шутках, – взял да и погиб. Ушел бессемейным, не оставив наследников. А ведь был цветущий юноша, здоровья хоть отбавляй, и никаких глупостей в голове... Так, по крайней мере, казалось многим. Лишь трагическая гибель обнажила тайный порок юного правителя – страсть к вредному изобретательству. Заклинатель и сам недаром слыл сторонником прогресса, но надо ведь знать меру! Прежде чем что-то изобрести, сядь, поразмысли, нужно ли это миру и не больше ли в новинке вреда, чем пользы. Замогильный холод до самых костей пробирал в лаборатории, где юнец втихую предавался гибельному сумасбродству. Так страшно, неотвратимо пожирали жизнь жуткие механизмы из железа, дерева и кож – не то мертворожденные уроды, не то и вовсе ходячая, движущаяся нежить, вырванная из обители покоя злокозненной волей мага-беспредельщика. Мера, мера нужна! Нарушить паритет между Всё и Одним легче легкого. Юный король, конечно, знал о паритете. Но было ли тому виной раннее сиротство со всеми прелестями небрежного воспитания, природное легкомыслие или же скрытый внутренний порок, но он пренебрег этим истинным знанием ради иллюзорного. Исподволь, неприметно подтачивала его болезнь. Упорно, неумолимо Один вел наступление на Всё – и победил. Мир абсолютного порядка выстроился в отдельно взятой голове. То, что голова эта принадлежала правителю, – вот что скверно! Всякий знает: болен король – болеет и держава. Или, как изящно сказано у поэта:

Нежная рыбина, даром что кажется свежей —

Тронута тленью глава,

Так и телу от тленья пропасть!

Гибель властительного безумца, каковую можно сравнить с резекцией пораженного черной гнилью органа, запоздала. «Тело» – их прекрасная отчизна – уже гнило, гнило вовсю. Заклинатель видел, понимал, терзался собственным бессильем – и боялся заглядывать в Источник времени. Лучше не знать...

А как невинно все начиналось! Без сомнения, венценосный умелец был весьма талантлив. Взять хотя бы род обуви из обработанного особым образом при нагреве сока дерева рисин – но не для ног, как мечталось Заклинателю, а для колес. Да-да, именно! Рисиновая колбаска, надеваемая на обод самого обычного колеса, давала неоспоримые выгоды. Называлось полезное усовершенствование «сина» – по основному сырью – и готовилось к артельному выпуску. Уж и печь особую заложили для производственного процесса... Но недужный правитель все глубже погружался в мир Одного. Стал пропадать, а потом окончательно обосновался в своей лаборатории – круглом зале на вершине Уклонной башни, откуда, по-хорошему, полагалось кланяться светилам и сторонам света в предписанные дни, а вовсе не скидывать всевозможный хлам на головы безвинных стражников. Всякий ведь поймет, вещи – это вам не жизненные субстанции, сами собой в полете не исчезнут. Непременно до земли долетят и кого-нибудь, не ровен час, там внизу прихлопнут.

А король скидывал и на времямеры глядел. Гневался сильно, что неточно время показывают. Советники в толк взять не могли, о чем правитель толковать изволит. Время – это ж не казна, по штучке не пересчитаешь! Время, оно больше на урожай похоже. Его не считать, его уважать надо. Беречь и вкушать – с чувством и с понятием. Но короля было не унять. «Непременно, – говорил, – изобрету времямер особый, высокой точности, чтоб совсем мелкие частицы времени показывал, которым и названия нет». А зачем? Слишком поздно понял Заклинатель – не столько понял даже, сколько нутром почуял – весь чудовищный размах королевских амбиций. Не считать, а овладеть временем мечтал дерзкий мальчишка. Подчинить себе, заключить в клетку время, гармоничнейшее слияние порядка и хаоса! Столь далеко завлек его Один... Может, юноша на бессмертие замахивался?

Но все эти выкрутасы оставались известны лишь узкому кругу приближенных, высших в государстве лиц. И у тех, по преступному их благодушию, сходили за невинные упражнения пытливого ума. Заклинатель, высунувшийся было на Совете со своими крамольными подозрениями, получил жесткий отпор. Руно рвал и метал, Лангуст молча взирал с угрюмой укоризной, завистник Тарантул мстительно ухмылялся. Жрица так просто оледенела, и лицо у нее стало точь-в-точь как у статуи Правосудия на северном табернакле Дома вердиктов, которая с ликом прекрасной женщины, телом змеи-душительницы и тремя парами лап, когтящих преступников шести родов. Резкий, решительный, бесстрашный Лучник, первый в Совете правдолюб, травить Тринадцатого не желал и обвинений в измене не боялся. Но был он слишком идеалист, чтобы помыслить, будто сувереном может двигать нечто менее благородное, чем бескорыстный поиск истины. В общем, Заклинателю без церемоний заткнули рот. Даже Покров невежества сдернуть не дозволили, заголосовали вчистую. Поддержал его один лишь Лучник – увы, слишком известный детским своим любопытством, чтобы голос его имел какой-то вес. Все знали, что глазеть в Источник он готов дни напролет, только пусти. Небывалое унижение заставило Заклинателя замкнуться в величавом молчании. Гордыня, суетность взяли верх над долгом. Потому что это был его долг – охранять государство. Иначе зачем Совет, зачем это все! Не сдюжил. Отошел в сторонку. А потом...

Потом король спозаранку вылетел из окна своей башни в ясное, сияющее небо, вылетел, будто гигантский нетопырь, на паре кожаных перепончатых крыльев, в которых жутко гудел ветер. Под ликующие утренние трели птиц и людские вопли он сперва, подхваченный некой таинственной силой, взмыл свечкой ввысь, вдруг сбился, завертелся на месте, клюнул пустоту – и сила, прискучив новой игрушкой, швырнула его вниз, на камни. Заклинатель был совсем рядом, но ничего не смог сделать. И собственные скромные возможности, и магические способности всех, кто был окрест, вложил он в единый посыл, который должен – да просто обязан был! – остановить падение, удержать венценосного безумца в воздухе. Он не растерялся, он все сделал правильно, но оказался беспомощен. Сила провалилась в никуда, в бездонную дыру, проколотую в мире заостренным клювом крылатого агрегата. Заклинатель никогда не испытывал такого ужаса. Там, в дыре, ничего не было – и все же то, чего там не было, оказалось несравненно сильнее. Оно было жадным, сверхъестественно алчным, готовым втягивать и поглощать все подряд. Оно пожрало посланный магом импульс и едва не утянуло следом самое мага – не тело, конечно, но саму его сущность, тепло дыхания в его груди, его жизнь. Несчастный мальчишка уже валялся на обрывистом склоне под основанием башни. Останки скрывала груда лома, черные лоскуты полоскались на ветру, как траурные стяги.

О том, что воспоследовало, не хотелось вспоминать. Ужас, сменившийся унынием. Подспудное бурление в народе. Неудержимо размножилось поголовье всевозможных предсказателей, целителей и кудесников. Обещали все, от радикального излечения мозолей до царства всеобщего благоденствия. Сколько нетвердых разумом простолюдинов подалось за легкой жизнью, кто куда – в разбойники, в ярмарочные певцы, в странники... Сколько деревень обезлюдело! Вновь ожил мохом поросший миф о стране Заморике – земле за окоемом, земле, где не заходит солнце, еда сама падает в руки, а короля вовсе нет, потому что у всех всего в избытке. И ведь нашлись такие, кто уверовал в эту дичь столь истово, чтобы тремя кораблями отплыть за окоем, в сторону, куда вечно движутся большие волны, – туда, откуда не возвращаются... Человек двадцать рехнувшихся баб с детишками затворились в горе, ждать нового короля, который-де должен явиться с неба взамен улетевшего. А уж летунов на черных крыльях, возмечтавших вслед за государем покорить небесную синь, было не перечесть! Одному, кстати, удалось. Построил аппарат, и вот ведь какая штука: весу в нем много, а летает. Без всякой магии, на браге. Браги, правда, много жрет и воняет страшно. Умельца, чтобы народ не смущал, по-тихому заперли в хорошей, сухой камере. Винолет, от греха, спалили. А Заклинатель до сих пор гадал: из-за чего весь сыр-бор? Ну не может магия в воздух ни человека, ни вещь поднять – и что? Разве мало птиц, и почтовиков, и транспортных? Мало тварей ездовых? Одни чертокрылы чего стоят – и силища у них, и послушание, благо разума небольшого, и кормятся сами охотой на привалах. Чего еще желать-то?

Чередой потянулись самозванцы. Этакой беды прежде не видали, хотя разве не сказано у древних:

На сладкий кус, едва одну отгонишь,

Две мухи сей же миг усесться норовят!

Словом, этого следовало ожидать. С теми, кто искренне верил в свое царственное происхождение – верил до того крепко, что отказывался отрекаться, – все было просто. Небольшая прогулка по симпатичной плитчатой дорожке – и нет мнимого наследника. Расчетливые искатели удачи, отлично знающие, кто они такие и чего хотят, оказались угрозой пострашнее. Едва заполощутся знамена самозванца на вольном ветру, как сбегается целое войско: недовольные, бунтари, бездельники, просто безумцы. Запахло войной. Отвела беду удача да все тот же расчет: вожди голытьбы не рискнули вторгнуться в благополучные центральные земли, властям же было не дотянуться до них, окопавшихся в горах и лесах дальних провинций. Так и жили они там самовластными царьками, принимая от скудоумных подданных снедь, дары и девок и не замахиваясь на столицу и трон.

Погибая под гнетом насущных проблем, бесцеремонно срывая Покров всякий раз, как пустая казна или непорядки на трактах ставили многострадальный Совет в тупик, могли ли они предположить, что на пороге уже стоит беда – настоящая большая беда, подобной которой не было от начала времен?

И снова Источник пытался вразумить ослепленных магов. Помнится, спор у них вышел о новом налоге – обложить ли побором бездетную пару или только главу семьи. Тут ведь тонкостей столько! Если, скажем, муж с наложницей дитя прижил, а не с законной половиной? Опять же блудницы: девицами числить смех один, но и женами их, безмужних, не назовешь. Кинулись к Источнику – а в нем жуть и безумие. Пересохшие реки, обнажившиеся русла, полные гниющего ила. Уродливые чудища, не то растения, не то животные, пожирают урожай на полях. Суховеи. Холодные очаги, забывшие вкус огня. Бешено мелькали перед потрясенными магами картины бедствия, беспримерного запустения, образы страны, враз забывшей все, чему научили ее демиурги и тысячелетия прилежного труда их потомков. Страны, столь непохожей на их родину, что разум отказывался относить видения к ней. Должно быть, Источник времени сбился, ошибся! Никто ведь не знает толком, что он есть такое и как действует. Нет, сцены совсем из другого мира показывает им свихнувшийся колодец! Мира, пусть похожего, и даже очень, но все же, бесспорно, другого. Должно быть, это и есть страна по другую сторону, земля зла и неизбывного страдания, где не действуют законы мироздания. Там бродят, стеная, страждущие души поверженных беззаконников-магов, туда препровождает дерзких самозванцев плитчатая дорожка. В те дальние пределы устремлено другое, отраженное, жерло Источника времени. Мир до начала времен, мир безначалья! Все с содроганием отпрянули от колодца, и Тринадцатый поспешил набросить на него спасительный Покров.

Но почему Источнику вздумалось показывать им чужой мир? Им бы задуматься, взглянуть в лицо истине, какой бы уродиной она ни обернулась, – и тем исполнить свой долг. Но двенадцать глупцов и один трус отвратились от истины и долга, предпочтя коварную прелесть невежества. Заклинатель вспоминал, и стыд жег его неотступно.

А время-то шло, и беда приближалась.

Нет, они не испугались. Продолжали вопрошать. Но Источник будто взбесился. Лишь однажды увидели Двенадцать и Тринадцатый отчетливую картинку: стопка кверху дном, самая простая, глиняная, из каких пьют бражку по трактирам простолюдины. Кривоватые, вылепленные вручную, без всякой магии стенки, зубчатый поясок по краю. Стопка опрокинулась, и ярко-красная дешевая бусина покатилась через все водяное зеркало, разваливая изображение надвое. Яростная вспышка едва не ослепила магов и опала до тревожного пульсирующего свечения, которое тут же начало с мучительным усилием разделяться на свет и тьму. Одно исторгало и отторгало от себя другое, и, едва лопнула последняя связующая нить, вдруг исчезли оба, и осталось ничто, пустота, такая полная и безусловная, какой не доводилось, наверное, видеть ни одному смертному. Завизжала, как перепуганная баба, молоденькая Кошка, и этот простонародный визг встряхнул цепенеющих магов, оторвал их от бездонного ничто. Пал Покров, будто тяжелая плита на жерло древней могилы, откуда лезет нежить. Все опомнились, задвигались, задышали. Лангуст уже наглаживал белую ручку всхлипывающей, растерявшей всю свою царственность Кошки. И никто, ни один из них, не решился заговорить о трагедии, только что разыгранной перед ними на маленькой круглой сцене внутри колодца.

Прошла ночь, и день настал, встреченный в мучительной тревоге, и благополучно миновал, оставив мягкие отсветы заката на мостовой, свежей после первого в этом году дождя, влажное дыхание распаханных полей из-за городских стен, да еще надежду – жалкую, беспомощную надежду, что все обойдется. А следующий день пришел уже в совсем другую страну.

И было все так, как показывал Источник: распад, разложение, медленно подкрадывающаяся гибель. Случилось немыслимое: бежал из темницы Всё, Один ринулся вдогонку, а следом за ними на другую сторону потекла из мира драгоценная субстанция – магия, гармоничный сплав порядка и хаоса.

...Заклинатель невидящими глазами смотрел в нутро умирающего колодца. Мучительные картины недавнего прошлого ползли перед его внутренним взором. Воспоминания-призраки населили опустевший черный провал своими тенями. Тени скользили, жили мнимой жизнью, вели свою недобрую игру. И вдруг заполошно заметались, прянули в разные стороны, испуганно сжались у стенок. Лиловый свет победительно разгорался в стволе колодца, расцветал в последнем жертвенном усилии, подобно углям прогоревшего костра. Он поднялся до самого оголовка, заполнив колодец до верха. Отлитая из света колонна выросла перед Заклинателем из самых недр мира. И прямо перед его лицом – там, где положено быть отражению, – оказалось совсем другое. Лицо девушки, очень бледное, с остановившимся взглядом светлых глаз, с золотистыми бровями домиком, оно показалось Тринадцатому магу светозарным. Заклинатель погрузился в созерцание, забыв о печалях и долге, обо всем забыв, пока рябь не пробежала по дивному образу. Источник времени слабел. Пытаясь помочь ему, недостойному, совершил невозможное последний его обитатель и теперь отдавал жизнь свою, изливал ее всю, до конца, в царственном свечении.

Тринадцатый маг обязан был спешить. И он отпустил изображение осиянного лица, позволил ему отдалиться, затеряться в более обширной картине. Легкая плетеная повозка неслась над дальними предместьями. Молодой чертокрыл бешено работал крыльями. Маг сразу понял, почувствовал, куда он летит. Видение стало блекнуть и распадаться, в последний раз мелькнуло бледным пятнышком ее лицо и рядом еще одно, мужское, тоже молодое и совсем-совсем особенное. Но все это уже не имело значения. Теперь – в погоню!

Заклинатель оторвался от белого камня, разогнул колени и заковылял прочь от меркнущего Источника, ни разу не оглянувшись. Нельзя было терять ни мгновения. И невыносимо видеть, как заповедное свечение гаснет навсегда.

Старый маг преодолел ярусы зала заседаний, вывалился сквозь дверь наружу и заспешил по дорожке меж постаментов. Каменные стражи с недоумением следили за несолидно прискакивающим стариком. Заворчал вслед обиженный невниманием скальный кот, и Тринадцатый против воли обернулся, бросил за спину скользящий взгляд. И боковым зрением увидел то, от чего упорно отвращал глаза свои с самого дня катастрофы. Раззолоченный купол Дома вердиктов дрогнул, поплыл, раздвоился. Фоном ему проступила на потемневшем, словно обмершем небе невидимая прежде тень. Огромная, полукруглая, она казалась отзвуком, эхом Дома, но эхом, очищенным от всего лишнего, избыточного. Будто спала блестящая шелуха, и внутренняя сущность Дома вердиктов проступила сквозь нелепую оболочку. Собственно, это и была его сущность, подлинная причина существования Дома вердиктов. Именовалась причина Домом равновесия. То была темница, где Один вечно сторожил Всё. Черная, без малейшего проблеска цвета и света, громада Дома равновесия зрела и уплотнялась, становясь плотной, весомой, реальной, а нарядный силуэт Дома вердиктов оборачивался миражом, обманкой, искусным рисунком на золотистой газовой ткани. Дом равновесия был налит страшной тяжестью. Он был тяжел, как целый мир, неподвластен никаким силам, неприступен и неуязвим. И он был пуст.

Заклинатель поспешно сморгнул, возвращая обманку на место. Измученный одиночеством и гнетом вины, трусливый слабовольный старик – таков уж он был. Он не хотел видеть. Он хотел забыть. Но забвения не дано магам. Оставалось делать то, что ему по силам. Мчаться к морю, снаряжать корабль. Искать девушку с тревожным лицом и ее спутника. И он разослал приказ к сбору, едва покинув защищенное от магии пространство за золотой оградой.

Глава 8

Полет на север, или Чем питаются черти

Макар с сомнением оглядел мощные валики мускулов на спине зверя. Крылья ходили с размеренностью маятника, и признаков усталости в чудище наблюдалось не больше, чем в паровозе.

– И куда он летит?

– Куда стремятся удравшие звери? Наверное, на родину.

– А где его родина?

– Черт его знает! Где-то на севере.

– А поточнее?

– Слушай, откуда я знаю? – взвилась Алёна. – Умник... Я дальше столицы никогда не была.

– Ну ты даешь!

– А что, собственно? – Она с вызовом вздернула подбородок. – Я не этнограф и не географ. Просто хотела малость подзаработать. И бабуля тоже.

Макар презрительно сощурился:

– Семейный бизнес развели, понимаешь. Контрабандистка!

– Угонщик! – парировала девушка, и в кабине повисло враждебное молчание.

Нарушил его согласный вопль двух молодых глоток – зверь ни с того ни с сего резко нырнул и, сложив крылья, камнем повалился вниз. Кабина опасно накренилась, ее отчаянно болтало из стороны в сторону. Плетеные стенки ходили ходуном и скрипели так, что почти заглушали свист ветра в щелях. Алёна вцепилась в Макара, Макар – в край оконного проема. Враждовать стало некогда – навстречу бешено неслась безбрежная водная ширь.

Наверное, это было глупо. И даже наверняка. Разбиться об воду по прихоти скудоумного монстра, то ли взбунтовавшегося, то ли рехнувшегося, не разберешь. Утонуть в безымянном море в неведомом краю, которого, пожалуй, и на свете нет. Глупо, нелепо и вполне в его духе. Если бы Макар сидел в этом садке один, он бы непременно нашел секунду-другую на подобные самоедские размышления. Но он был не один. С ним была девушка, которую он не смог спасти. И этой последней секунды как раз хватило, чтобы понять, что это его долг – спасать ее, пока сам жив, и что он все еще жив, а значит, долг по-прежнему довлеет над ним. Повинуясь ему, Макар обхватил Алёну, восхитительное зеленовато-бледное лицо которой вдруг очутилось на расстоянии полувздоха от его губ. Никакой другой глупости он сделать не успел. Крылатая скотина не помышляла о смертоубийстве, а просто проголодалась! Болтаясь в оглоблях, кибитка чиркнула дном по воде, и в задних (или нижних?) лапах зверя заколотилась здоровущая рыбина. Макар от души выругался, перепугав монстра. Тот прижал к голове сложные перепончатые уши и отчаянно заметался.

– Чего ты его пугаешь? – возмутилась девушка, спихивая с себя Макара.

Он и не понял, как оказался в воде. Алёнино лицо вдруг отдалилось, став из раздраженного испуганным, а водная гладь, наоборот, приблизилась. И странное дело, теперь она уже не казалась гладью. Волны подшвыривали Макара, забавляясь с ним, как с нежданной игрушкой. А вверху перепуганная спутница улещивала крылатого черта:

– Кис-кис-кис, лапочка, не бойся, умница моя!

Урча, как газонокосилка, чертяка заплясал в воздухе, постепенно успокаиваясь. Карета, пару раз едва не прихлопнув бывшего седока, наконец зависла прямо над ним. Макар уцепился за край зияющего дверного проема. Рывок! Ух... С подтягиванием у него всегда было скверно. Как, впрочем, и с любыми другими спортивными дисциплинами. И никогда еще его высокомерное спокойствие по этому поводу не подвергалось такому испытанию. Он дергался и пыжился, силясь проделать простейший трюк, который в совершенстве изучил по многочисленным просмотренным боевикам. Наверное, это намокшая одежда тянула его вниз.

– Руку, руку!

Хохоча и подбадривая, Алёна тащила его за руки, за плечи, за шиворот и наконец втянула в кабину, будто куль муки. Макар рухнул на пол, придавленный стыдом и одышкой. Свисающие за борт ноги напоследок зачерпнули воду, воздушная карета размеренными рывками пошла вверх, и вот уже глупая скотина скользила над водами, с чавканьем пожирая улов.

О случившемся не говорили, только у Алёны в глазах еще долго скакали искорки, прожигая в сердце Макара саднящие дырочки. Они летели неизвестно куда, утратив чувство времени среди неизменного пейзажа.

А время шло. Гребни волн наливались глухой серой тяжестью, словно море отдавало глубину и свет перламутровому небу, обретающему, пока не упала ночь, прощальную пронзительную ясность. По левую руку медленно, сонно заваливалось к горизонту уставшее за день солнце. И такое же сонное молчание воцарилось в летящей между прозрачно-серым небом и свинцово-серой водой кабинке.

Заветрило. Ездоки будто очнулись, заоглядывались вокруг. Поняли, что болтаются на ночь глядя в поднебесье. И их удивительный конь забеспокоился, зафыркал, с удвоенной энергией заработал крыльями, преодолевая неудобный ветер. Карету сильно заболтало. Черт с усилием тянул на север, туда, где уже хозяйничала ночь, посреди которой, на неразличимом горизонте, тьма сгущалась до осязаемой плотности. «Земля», – понял вдруг Макар, городской библиотечный мальчик. Понял не умом даже, а сердцем вчерашнего маленького очкарика-книгочея. Именно это видел он бессчетное количество раз глазами книжных героев, единственных друзей своего детства. И всеми их бессчетными глотками заорал:

– Земля!!!

Крепчал ветер, черт выгребал из последних сил. Земля замерла, как приклеенная к горизонту, приближались лишь приметы ее присутствия – упорный тяжелый рокот, головокружительный аромат жирной почвы и влажной листвы. Она придвинулась сразу, вдруг, словно чудовище в несколько последних отчаянных рывков не достигло ее, а саму землю притянуло к себе. Бешеный скачок над бурунами – и все трое рухнули на песок. И тут же, дождавшись своего часа, пала сверху дикая, непроглядная тьма.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.