Конечно, я помню, как все начиналось. Поезд помню, тащившийся по одноколейке двенадцать часов до Свердловска. Не было тогда никакого Екатеринбурга, в начале восьмидесятых. Все было по-прежнему, Брежнев еще дышал, хотя уже и со скрипом. Причмокивал с телеэкранов, как вампир, обсасывал иностранные делегации. Ордена коллекционировал на своем пиджаке. Все как-то к этому привыкли, к его звездам, как к настоящим, которые замечаешь только в особом лирическом настроении. Вот в таком настроении, лирическом, я тогда и ехал в этом поезде.
Я возвращался из армии, в которой пробыл ровно год. После института, где у нас была военная кафедра, мы могли служить либо два года в лейтенантских погонах, либо год в солдатских кирзачах. Я выбрал год и не служил вообще. Получилось это просто. Когда нас пригнали на конечный пункт и в очередной раз началась перепись призывников, какой-то старлей гаркнул в толпу:
– Художники есть?
Все молчали, занятые своими мыслями, а я задумался по делу. Так, секунд на двадцать задумался: никто не отликнется? Все молчали, и тогда я сказал:
– Почему еврей? Русский. Предки в селе жили, Бельцы называлось. Вот я и Бельский.
– Ага, это хорошо. И запомнить легко. Бельский он и есть Бельский.
Я не стал спорить, хотя не понял, что он имеет в виду. С виду этот старлей показался мне вполне симпатичным, был в его глазах какой-то проблеск интеллекта. А когда я разглядел в его петлицах змею над рюмкой, то совсем успокоился. При его погонах такая змея значила, что парень обучался не только марш-броскам и строевой подготовке. Он должен знать, как устроен человек. Не в смысле анатомии, тут всем все ясно, а в смысле того, что голова у человека имеет несколько предназначений, кроме убойной мишени.
– Что кончал?
Что кончал… Я его понял, чем он интересуется. Врать никак не годилось, всегда можно в личное дело заглянуть. Политех я кончал, горный инженер по квалификации. Но не орать же мне об этом: мол, хочу и в армии по специальности работать, совершенствоваться. Так довыступаешься и поедешь на разработки какого-нибудь обедненного урана, возглавив дисбат с армейскими урками. Я даже в обычную шахту не хотел и надеялся после армии избежать этого дела, пристроившись где-нибудь на земле, а не в ее недрах.
– Политех, – говорю старлею, – кончал. Но всю жизнь рисую. Пришлось пойти в технарь, потому что в Суриковский берут только по блату.
– Понятно, – кивает. – Я вон тоже хотел просто в медицинский, но ничего не вышло. Одни блатные.
– Вот-вот, та же система. У меня, – заливаю, – работы были лучше всех. Композицию строил, как Гойя, – почему Гойя, убей меня, не знаю, просто первым в голову пришел: кажется, фильм про него видел, вот и осталась фамилия в памяти. – Мой учитель говорил, что я дико талантлив, но чтобы обуздать эту дикость, я должен пройти школу жизни. Не расстраивайся, говорил, поучишься в политехе, там хорошая студия есть. Будешь писать, а между делом сдавать сессии. Так, формально. Талант – он тебя все равно не отпустит.
Словом, погнал я ему, что попало, хотя насчет формальности в учебе не соврал. Скучно было учиться. Только спихнешь сессию, как тут же и забыл, что сдавал. Зальешь все это дело водкой – и ничего, жизнь продолжается. Второй курс, третий, четвертый… Главное, всегда можно в хорошей компании пивка поцедить. Девчонок в институте навалом опять же. Конечно, не на нашем факультете, про который анекдоты сочиняли, но ведь этих факультетов у нас было восемь. На одном из них я и подцепил свою болезнь. По имени Лида. Дурацкое какое-то имя, совсем мне не нравится, но какие ноги, глаза… Когда я ехал на этом поезде, Тавда – Свердловск, думал почему-то только о ногах, а глаза куда-то уплыли, дымкой их заволокло так, что я уже и не помнил, какого они цвета у моей любимой, дожидающейся меня в Туле.
Тут вот что еще интересно. Лида… Я помнил наши встречи, наше прощание перед моим уходом в армию. Имя пульсировало в голове, как сердце. Ли-да, Ли-да, Ли-да. Я им жил, этим именем, за ним много чего стояло. Из того, чего я на службе лишен был. Если это имя все время повторять, то слога сливаются и уже не знаешь, где начало, а где конец. Стою перед старлеем, Лида в мозгу пульсирует. Ли-да, Ли-да… Мы говорим о живописи, в которой я понимаю не больше обезьяны, и неожиданно Лида преобразуется в Дали. Да-ли, Да-ли, Да-ли… Слога перепутались, поменялись местами. Я сначала не понял, что за Дали такая, а потом как осенило. Это же тоже художник, мужик, причем модный!
– Ты, значит, Гойю любишь? – говорит старлей уважительно, а по лицу его видно, что Гойю он не знает и это большой плюс в моем резюме, которое я сейчас составляю от потолка.
– Нет, – говорю. – У Гойи я просто учился композиции, а люблю я Дали, – и Лидкины ноги представляю в движении, самом разнообразном. – Вот это, – говорю, – мастер! За ним будущее.
Старлей кивает головой, как китайский болванчик. Или как собачка, которых иные водители любят за рулем на панель ставить. Чтобы поддакивала: молодец, мол, хозяин, хорошо водишь, так держать. У нее голова вверх-вниз, вверх-вниз, а водиле приятно, он себя уважать начинает. Так и старлей кивал и докивался. Я поверил в то, что я художник, и уже не отступал от своей веры до конца службы. В конце концов всех нас в школе рисовать учили, а чтобы изобразить стол, на котором пузырьки с лекарствами, буквы написать особых талантов не требуется. По черчению у меня твердая «четверка» была. А то, что старлей лох в живописи, никто не виноват.
– Дали, – вздыхает, – это хорошо. Значит так, Бельский. Пойдешь ко мне в лазарет, я тебя отмажу. Работы для тебя у меня море. Стены как в дурдоме, цвета детской неожиданности, а я хочу радоваться, когда прихожу на службу. Напишем, что ты хроник, ага? Пил до армии, кололся?
– Да вы что, товарищ старший лейтенант! Как можно! Это и представить себе нельзя, чтобы художник кололся. Что он тогда напишет? Он же вместо кисти… ну, я не знаю, он палитры не увидит.
– От палитры до пол-литры, – усмехается старлей, – один шаг. Я слышал, что художники любители принять на грудь.
– Не-е, – разубеждаю, – тут им с офицерами не тягаться. Вы не волнуйтесь.
– Хохмишь? – посуровел.
– Никак нет!
– Я не пью. Лучше извинись, пока не поздно.
Я извинился, заверив старлея в том, что и сам не пью. Не пил, не пью и никогда не буду. Принял обет трезвости.
– Ну, это ты брось, – морщит он нос. – Иногда выпить не грех. Надо просто знать, когда пить, сколько и с кем.
– Это я знаю.
– Вот и отлично. Только к тебе это сейчас не относится. Для тебя в армии сухой закон. Понял, рядовой Бельский?
– Так точно!
– Ага… Стой пока здесь, я пойду договорюсь, – он направился к столику, за которым разбирали документы призывников.
– Только не надо писать, что я хроник, – попросил я его. – Пожалуйста. Мне ведь еще жить и жить.
Так я стал психом. Не опасным, нет. Астено-депрессивный синдром. Он проходит, когда доктор захочет. Доктор напишет – он есть. Потом ход болезни – лучше, хуже. Как с подопытным кроликом: сегодня глаза краснее обычного и половая активность значительно снизилась. Продолжаем наблюдение. А потом, когда кролик профессору надоест, станет ему не нужным, как в моем случае, потому что завезли партию свежих крыс, профессор кролика реабилитирует. Все, мол, у него нормально, половая активность восстановилась, можно выпускать на волю. Астено-депрессивный синдром приказал долго жить, потому что закончился срок срочной службы.
Вот так у меня было. Год кряду рисовал я на стенах лазарета армейское граффити, весьма, надо сказать, преуспев в этом деле. Я от старлея затребовал книги по изобразительному искусству, проштудировал их, как мог, а с живописью все тянул. То у меня краски не те, то свет не оттуда падает. Советовался с ним, делал серьезное лицо и восхищался его идеями по оформлению помещения лазарета. Тем временем учился. Понемногу, чему-нибудь и как-нибудь, разумеется. А потом уж начал шпарить маслом по стенам. Дали здорово помог. Его плавящиеся формы у меня получались лучше всего. Текучее стекло, пролитое лекарство, плавящиеся часы. Уставший стол и вялая кровать больного. Всем хочется спать. Психотерапия такая, очень успокаивает. Между тем сам Дали тревожит. Так что я его обскакал. Вот что значит поверить в себя, когда в тебя верят другие. Мы со старлеем стали друзьями не разлей вода. Прощались на платформе того самого поезда Свердловск-Тавда как братья, звонить друг другу обещали, в гости я его звал.
– Может, ты сам еще приедешь, – сказал старлей. – Ко мне.
– Куда? – не понял я.
– В Тавду.
Сам ты иди в Тавду, подумалось. Ну и название у городочка, как в такой ехать добровольно? Тем не менее, «пошел в Тавду» – это не мат, хотя очень на него похоже. К примеру, знакомятся двое, то-се. Ты где живешь? В Питере, там, или в Москве. А ты где? В Тавде! За такое можно и по морде схлопотать, вот ведь не повезло тавдянам или как их там по-научному. Тем не менее это город, российский город, который есть на карте. Славный город на берегу реки Тавды, протекающей в Тавде, от которой до Свердловска двенадцать часов одноколейки. Нет, не хочу я в Тавду, извините.
– Лучше вы к нам.
В сущности, я ему благодарен, моему старлею. Еще бы! Целый год в тепле, сыт, обут. Правда, бегал пару раз с ротой на стрельбище. Семь км туда, семь обратно. Марш-бросок при полном боекомплекте. Запомнилось. А так – за мной даже автомата не числилось. Хотя стрелял я неплохо, очень даже неплохо, все удивились. Только что тут удивляться, когда зрение стопроцентное, плацом и сержантами не измотан, руки не дрожат. Вот и выбивал сто из ста, как говорится. Ребята из роты хоть и косились на меня, но не тронули. Не такой я был, не из их песочницы. Воспринимался ими не как солдат. А раз не солдат, меня и старались не замечать. Может, даже и не замечали. Как дерево, которое стоит само по себе, украшая ландшафт местности. Кому оно нужно, пока приказа рубить нет?
Ребята из роты стояли на вышках, охраняли зеков. Та еще работенка, лучше о ней не вспоминать. А мне и вспомнить нечего, ни разу не стоял, вышки только издалека видел, с птичьего полета, так сказать, не ближе. Я ведь во внутренние войска попал. Вот это обстоятельство мне и мешало, когда я в поезд садился. Шинель. Шинель мне мешала, глаза людям мозолила. Ведь из Тавды кто едет? Правильно, бывшие заключенные. Все вагоны набиты освободившимися гражданами, под завязку. Они сидят, выпивают, вспоминают годы за высоким забором с колючей проволокой, а то проволокой под напряжением. Мирно, в общем-то, вспоминают, но не всегда и не все. Не каждый смирился, да и водочка свое дело делает. Зверская там водочка, в этой Тавде. Среднерусский самогон отдыхает. Дашь пару стаканов и все, поминай как звали. Если не закимаришь, запросто можно обратно вернуться за ту самую проволоку. Сколько таких случаев было! Стоит за что-нибудь взгляду зацепиться, за детальку какую, напомнившую зону в ее неглиже, срыв неминуем. А тут – шинель! Вот он, козел, на верхней полке. Краснопогонник. Как ему рога не обломать?
Я эту шинельку, едва поезд тронулся, сразу в окошко. Куртка у меня была с собой штатская, брюки, кепочка. Старлей помог достать. Ботинки ладно, в таких тогда пол-Урала ходило. Твердые, прочные. Незаметные. А шинель с погонами – в Тавду, в окно уходящего поезда, пока моих попутчиков не развезло. Один, правда, все косился, и я на всякий пожарный сменил вагон. В новый вагон я уже вошел штатским человеком, готовым к труду и обороне исключительно в мирных условиях. Устроился теперь уже на нижней полке и сразу полез в сумку. Не трудно догадаться, зачем.
Своих соседей сначала я вовсе не заметил, определив их для себя как баба и два мужика. После первого стакана, которого у меня как такового не было, я их разглядел. Ничего, приличные люди. Говорят по-русски, о Тавде ни слова, а что мне еще надо? Баба, вроде, симпатичная, вот только в возрасте для меня излишнем. Сижу, поддерживаю пустые разговоры о погоде, на которую мне сейчас плевать, и ценах, которых не знаю. Хорошо! А еще лучше стало после второго стакана, то есть, когда я допил из горла свою бутылку. Прямо там, на диванчике поезда. Или скамейке, до сих пор не знаю, как это седалище из гнутого дерева называется. Допил и, разумеется, полез на вторую полку. Сразу полез, пока еще был в состоянии лезть. И сразу уснул.
А проснулся, когда уже подъезжали к Свердловску. Я в окошко посмотрел, так там уже трубы пошли заводские, дым коромыслом. Значит, думаю, город. Вот он, в этом дыму просматривается. Дома уже близко, здания всякие. Я аж испугался. Сейчас в город въедем, а у меня голова, как чугунная. Спрыгнул с верхней полки вниз, на четыре кости приземлился. Как кошка, разве что грация хромала. Ничего, соседи не обиделись, понимающе так заулыбались. Я в ответ расцвел и полез в сумку. Кто же пускается в такую дорогу с одним пузырем?
Вторую бутылку мы раздавили с мужиками на троих. Еда у них к тому времени кончилась, пришлось обходиться куревом. На старые дрожжи такую закуску врагу не пожелаешь. Окосел я основательно. Пока поезд к платформе причаливал, я в тамбуре стоял у стеночки, сил набирался. Надо выйти в город в полной боевой готовности. Надо! Потому что все у меня в лазарете было, можно сказать, как сыр в масле катался, все было, а женщины не было. Я искренне надеялся, что стоит мне выйти на перрон, как свердловчанки, все как одна, гуртом повалят на мою стать.
Увы, на перроне меня никто не встретил, или я сам не заметил встречающих, не знаю. Помню, огляделся мутным взором по округе, заметил только вокзал. Никогда его не видел, но сразу узнал. И потому, что все они, эти вокзалы, чем-то схожи между собой, тоской от них веет вселенской, и потому, что все туда спешно топают, волоча за собой скарб, словно в райские кущи. Куда все, туда и я, на большее в то время способностей не было. К тому же надо было покупать билет до Москвы, с чем я надеялся успешно справиться. Что нам эта тавдинская водка, какие наши годы! Для смягчения отрыжки я решил умять все это дело пивком. Бутылочку, не больше. В те времена я считал, что пивком можно умять любое дело. Да и как не ударить по пиву, когда его, как я помнил по гражданке, нигде особо нет, а тут, возле вокзала, бери – не хочу! Глазам не верится, и очередь всего-то человек в двадцать. Я встал в очередь. Закурил. И тут подошла она.
И тут подошла она, в легкой курточке яркого цвета – какого именно, уже не помню, но точно яркого, потому что на меня эта курточка подействовала как на быка, – с распущенными по плечам черными волосами, висевшими какими-то лохмами. Об этих лохмах, грязных и нечесаных, я вспоминал значительно позже, когда уже зарылось в памяти само приключение. Тогда для меня не это было главное. Главным была мини-юбка, из-под которой торчали ноги. Голые ноги. Стоило бы задуматься, почему мини-юбка, а особенно, почему ноги голые в октябрьские холода, когда военнослужащим уже выдают шинели, а простые смертные вокруг ходят чуть ли не в шубах, но я тогда не в силах был задумываться. Я смотрел на эти ноги, должно быть, кривые, но с моих пьяных глаз они казались удивительно стройными и соблазнительными, смотрел и не мог оторвать взгляда. На вид этим ногам было лет двадцать, не больше, и я купился.
– У вас не будет сигаретки? – ноги нетерпеливо подергивались, словно в предвкушении чего-то такого, интимно-завлекательного или крайне необходимого, а на самом деле, должно быть, от мороза.
– Будет, – мой ответ был ответом знающего себе цену самодовольного самца, всегда готового к благодеяниям ради удовлетворения собственных грубых потребностей.
– Не дадите?
– Дадим.
Я полез в карман, выудил оттуда сигарету, не показав просительнице самой пачки. Какая разница, что у меня за сорт, когда ты просишь покурить? На, кури! Наслаждайся. А я посмотрю еще на твои ноги, тем более что лицо как-то не впечатляет. Глазки раскосые, нос растекся по плоскости, тает, как все тает у Дали. Рот как у лошади, а скулы выпирают что верблюжьи горбы. Красные, как помидоры, и корявые, что терка. Ну и что, подумалось, пусть себе помидоры, зато ноги на месте.
Не помню, как пошел я за этими ногами, честное слово, не помню. Как и куда. Очнулся я первый раз в каком-то щербатом сраном сарае. Тут нет никакого преувеличения, никакой метафоры. В этом, с позволения сказать, помещении, вероятно, когда-то держали скотину, потому что земля подо мной, растянувшимся на ней бревном, была теплой из-за слоя перегнившего навоза, свалявшегося в своего рода навозный войлок, не давший остыть моему телу. Скотину из сарая давно, видать, перевели в более благоприятное для жизни место, а сам сарай использовали в качестве ночлежки и туалета уже двуногие скоты, одним из которых был сейчас я, распластавшийся в этом бывшем свинарнике как граф на своем ложе. Какой простор, какая свобода! Ползи куда хочешь, теплое говно всюду. А рядом – графиня, нет, скорее любовница, юная куртизанка, распластавшаяся с початой бутылкой пива у стеночки лежа в позе «бери, если можешь, мне до фени».
Бог мой, на кого же она была похожа! Я такого и в кино не видел, до сих пор не видел, хотя сейчас чего только не показывают. Ведьма в трансе. Это неописуемо, страшнее ядерной войны. Потому страшнее, что там, под многотонной бомбой и ее распадом, ты погибаешь вместе со всеми, а тут все приходится расхлебывать самому, в одиночку. Моя любовь протянула мне пиво, от которого я отказался, не сумев скрыть брезгливости. Она списала мою брезгливость на мое самочувствие и понимающе вздохнула. Я с трудом приподнял задницу с навоза, попытался натянуть штаны, спущенные до колен. Кое-как мне это удалось, однако после столь тяжкого испытания, силы вновь меня оставили, и я плюхнулся тем же местом в ту же точку, не сумев эти треклятые штаны застегнуть.
Подруга мило улыбнулась, показав зубы, такие же ровные, как сарайные доски, подмигнула мне своей мутной миндалиной, и я решил, что у меня глюки. Ничего этого нет на самом деле, я еду в поезде. Домой, домой! Колеса: туф-туф, туф-туф-туф. Меня ждет родная Тула, пусть грязная, но не до такой же степени, как этот свинарник. Мама-папа, Лида. Ли-да… Да-ли… Какой он, к финтам, художник, когда здесь не был. У меня тоже все плывет перед глазами, все плавится, как на адской сковороде. Кому это надо?
– Тебя к-как… как зовут? – выдавил я.
– Далида, – улыбается она еще шире.
– К-как?!
– Да-ли-да, – говорит она мне по слогам, и я утверждаюсь в мысли, что все это мне снится.
Опять этот извращенец Дали да еще с подтверждением. Дали – да. Славно! Что может быть лучше Далиды в дырявом сарае? Дырявый сарай без Далиды.
– Хочешь выпить? – спрашивает она.
– Нет.
– А меня хочешь.
– Нет.
– А хотел.
– А получил?
Она смеется. Откуда ты здесь, дитя гор, юрт и кишлаков, в чем вы там размножаетесь, я уж не знаю, откуда ты в Свердловске, славном трудовом городе Уралмаша? И почему я, именно я рядом с тобой?
– Что ты ржешь? Получил или нет?
– Сам знаешь, – давится она от смеха. – Сам знаешь и видишь. Что ты хочешь? Выпить хочешь?
– Водка есть?
Мне плохо, ужасно плохо, и я хочу, чтобы мне стало еще хуже.
– Ну, не совсем водка…
– А что?
– Не совсем водка, я же сказала.
– Что ты сказала, дура? Что значит, «не совсем водка»?
– Своя.
– Что своя? Иди ты в Тавду со своими загадками! Можешь говорить по-человечески?
– Самопляс.
– Самопляс? Это еще что за хрень? Самогон, что ли?
– Самопляс.
– Что ты лепишь, дурила? И откуда только ты взялась. Я чего, его выпью, плясать стану? Или как?
– Или как, – опять смеется. – Ты его выпьешь, любить меня станешь. Хочешь?
– Тебя – нет.
– Не меня, самоплясу.
– А я не сдохну?
– Я не знаю, – серьезно пожимает она плечиками, ничего плечики, ширины объятной. – Может, сдохнешь.
– Ты что, скотина, отравить меня хочешь? Где твоя бутылка? Доставай!
Она сует руку себе между ног, далеко сует. Кажется, сквозь себя и за сарай, наружу. Рука все тянется, тянется. Уже к вокзалу ушла рука, глаза б мои не смотрели. Однако смотрят, напряженно смотрят мои глаза на странную операцию восточной чаровницы, красавицы Далиды, и наконец, с легким, как мне кажется, стоном, рука ее возвращается. В пальцах действительно бутылка, полная до краев и заткнутая добротной пробкой.
– Ты… ты… Откуда ты ее достала, где она у тебя была?
– Не там, где ты думаешь.
– А где я думаю?
– Сам знаешь.
– Ты ненормальная, да?
– Я нормальная, да. А ты дурачок. Самопляс надо пить теплым.
– Почему?
– Потому.
– Где она у тебя была?
– Там, – взмахивает она рукой над коленями. – Я ее грела. Будешь? – она протягивает мне бутылку. – Открывай.
– Не могу. Сама.
– Хорошо, сама, – она впивается зубами в пробку, и та гулко чпокает, давая накопившимся газам выход. – На, пей!
– Сама! Сначала сама.
– Хорошо, сама, – снова соглашается она и с видимым наслаждением делает несколько глотков из горлышка. – А ты после меня будешь?
– Буду.
Буду, чего уж теперь, когда между нами все было. Спирт – он дезинфицирует, это вам не половой акт, никакой опасности. Кроме возможной потери пульса, конечно, и скоропостижной кончины в сраном свинарнике на окраине Свердловска. Если мы в Свердловске, подумалось, если в Свердловске. Только бы не в Тавде.
Я ведь и вправду не пил в армии, не давал мне старлей. Берег мое здоровье. Рюмочку спирта по большим праздникам, когда у него самого на душе кошки скребли. А такое бывало не часто, спокойный был старлей. И вот когда мы расстались, я дорвался. Сам не знаю зачем дорвался, не было такой уж жажды. Но хотелось с кем-нибудь познакомиться, прижать кого-нибудь к груди и так далее, чего я без водки сделать не смог бы. Такой уж я стеснительный, опять же Лида… Изменять ей после того, как держался, пусть и вынужденно, целый год, а до встречи оставались какие-нибудь сутки, это не разумно. Так-то я себя уже уважать стал, благородством оброс, и вдруг… Сам ведь это «вдруг» себе устроил, сам раскрутил. Да, Лида… Да-лида. Игра слов – нарочно не придумаешь. Мистика какая-то.
Глотнул я ее самоплясу и действительно мне полегчало. Можно было запросто штаны застегнуть, но уже не хотелось. Плевать стало на штаны, подниматься с теплого навоза я не торопился. Вот приду в себя окончательно и поднимусь. Для этого надо еще пару глотков сделать. Сделал, поглядел на подружку. Нет уже никакой ведьмы с грязными лохмами и бесстыдно раскинутыми ногами, сидит симпатичная веселая китаянка и строит мне глазки. Или японка, что еще лучше, потому как для совка престижнее.
– Далида!
– Я здесь, – встает она со своего места и ко мне направляется. – Вот Далида, вся твоя.
– Ты кто, Далида? Узбечка? Или японка?
– Я русская.
– Ну да, ты русская, а кто ты по национальности?
– Ну, не знаю. Тебе кого надо?
– Тебя. Только я хочу японку.
– Японки маленькие.
– Хочу большую японку.
– Больших японок не бывает. Далида не японское имя.
– Не японское, – соглашаюсь, – совсем не японское. Может, у тебя какое другое есть? Подходящее к случаю.
– Дай мне выпить.
– Нет, тебе хватит. И нечего меня гладить, нет печали. Убери свои руки. Ты когда их последний раз мыла?
– Какая разница? Все равно ты пахнешь мной.
– Еще чего. Перегаром я пахну, милая, зверским перегаром, а не тобой.
– А я о чем?
– О чем?
– Все о том же. Возьми меня.
– Куда?
– Куда хочешь. Ты выпей сам.
– Разумно, – говорю, – соображаешь.
Прикладываюсь к ее самоплясу снова, чувствую, как обжигает все внутри. Раскрываю глаза, передо мной две Далиды. Еще глоток – четыре. Вот и гаремом обзавелся. Падишах! С четырьмя мне уже хочется. Приеду, думаю, домой, в Тулу, расскажу, как был сразу с четырьмя и что из этого вышло.
А вышло то, что проснулся я один и опять без штанов. По левую руку, брошенную в сторону как чужая, вот только что, во сне или где, была Далида. Теперь ее нет. По правую руку, подвернутую под себя, под собственный зад, тоже никого, зато стоит бутылка с самоплясом. Три глотка на донышке. Это чтобы, значит, я встать смог и штаны застегнуть.
Дотягиваюсь до напитка, вливаю в себя без глотков весь остаток и впадаю в панику. Деньги! Эта узкоглазая тварь, бросившая меня в сраном сарае, наверняка обчистила карманы. По лицу пот холодный, по спине мурашки. А деньги лежат в куртке, нетронутые. Неужели я ей так понравился? Стало быть!
Признаться, это обстоятельство – не наличие денег, а уверенность в том, что я парень не промах, – взбодрило меня чрезвычайно, я даже протрезвел для передвижения. Ну, то есть, почувствовал, что могу идти сам, без посторонней помощи. До этого момента я сомневался, что притащился сюда на своих двоих, скорее всего тогда у меня было две пары ног, мои и Далиды. Если только со мной была эта Далида, в чем я уже сомневался.
Вылезаю из сарая, оглядываюсь по сторонам. День. Кругом дома, приличные здания. В двадцати метрах улица, по которой машины едут, а по тротуарам спешат по своим делам пешеходы. Сарай мой стоит в проходном дворе рядом с каким-то гаражом, причем гараж открыт. Зайти, спросить, где вокзал? Надо же, как попал, а ведь думал, что торчу где-то за городом! Заглядываю в гараж, там мужик с «копейкой» возится.
– Браток, – говорю, – ты извини, как мне до вокзала добраться?
Он меня внимательно так с ног до головы оглядел, лоб наморщил и почесал в затылке.
– Чего-то не помню, – говорит, – такого братка. От поезда отстал, что ли? Поезд встал, а ты пописать пошел, да? А тебя не подождали, ширинку долго застегивал. Это ты в сарае храпел?
– Наверное, – пожимаю плечами. – Вообще-то я не храплю.
– Я храплю.
– Сочувствую.
– Я тебе сейчас посочувствую. Давай, проваливай отсюда, не до тебя. Выпить у меня нету.
– Мне вокзал нужен.
– Всем нужен.
– Мне ехать надо.
– Всем надо. Ты где стоишь, придурок?
– Где?
– На вокзале. Вон сзади тебя рельсы, видишь?
– Где?
– Это депо. Давай, проваливай отсюда, здесь нельзя находиться посторонним. Я не стал тебя трогать, пусть, думаю, выспится, а то заметут. Ты выспался, все. Давай отсюда.
– Депо?
– Депо, депо.
– А рельсы где?
– На шпалах лежат.
– А где…
– В Тавде! Вон, видишь тополя голые? Видишь? За ними рельсы. Пойдешь влево, как раз до Москвы доберешься.
– Вокзал влево?
– Влево рельсы. Вокзал сам увидишь.
– Да…
– Ну, что тебе еще?
– Я один в сарае был?
– Чего-о?
– Один, говорю, в сарае я спал.
– Нет, с поллитрой. Что, деньги пропали?
– Нет, не пропали.
– Значит, один, – смеется. – Иди, братец, иди себе с Богом. Не до тебя.
Я и пошел, куда он сказал, вышел на рельсы. Вправо был вокзал, шагах в ста пятидесяти. Голова гудела, мысли путались, однако бутылка пива помогла выстоять в очереди за билетом. Кассирша прониклась сочувствием, глядя на меня и мой военный билет, и уже спустя пару часов я ехал в Москву. Полдороги до столицы я провел как в бреду. Нет, попутчикам я не мешал, мой бред был внутренним. Я клял себя за идиотский срыв, гнал из своей головы Далиду с ее самоплясом, но, впадая в дремоту, все время видел себя лежащим в грязном сарае со спущенными публично штанами и сифилисом внутри.
Больше я уже не пил в дороге и к столице протрезвел окончательно. Не сказать, что с головой стало все в порядке, но мы с ней уже дружили. Ноги шли туда, куда следует, обходя места, где был риск нарваться на спиртное. Добравшись электричкой до родной Тулы, я увиделся с родителями, встретился с Лидой, друзьями и забыл свое дорожное приключение напрочь. Вспомнил я о нем не скоро, спустя два года, и вот почему…
2.
Машенька. Снова Саша
Лида дождалась меня, уже через месяц после моего прихода из армии мы сыграли свадьбу. Тут особо говорить не о чем. Сняли кафешку, поели, попили. Кто-то надрался, кто-то подрался – типичная российская свадьба, на которой скучнее всего жениху и невесте. Первую ночь, как водится, мы с Лидой считали деньги, полученные нами застольем, строили планы. И это было единственным нашим занятием. Мы так увлеклись, витая в облаках наших мечтаний, что походили не на молодоженов, а на грабителей, провернувших удачную операцию по взятию банка. Вконец утомившись подсчетами, мы в изнеможении рухнули на супружеское ложе и попросту отрубились.
Интим пошел после свадьбы, когда мы почувствовали блаженство, наступившее с уходом последнего гостя. Тесть купил нам однокомнатную квартиру, и мы в ней были счастливы почти год. Я сразу устроился на работу, причем не горным инженером, диплом которого у меня был, а художником в крупном автопарке. Кроме зарплаты, вполне приемлемой по совдеповским меркам, я каждый день имел как минимум пятьдесят рублей за исполнение разных личных заказов, вроде лент на венки умерших родственников работников автопарка или наглядной агитации для учебных заведений и предприятий Тулы. С моими заработками мы могли позволить себе жить легко и свободно, не считая дни до зарплаты, как считало их большинство наших сограждан. Лида забеременела через два месяца, все шло согласно нашим планам. Я считал дни, когда стану отцом.
Случилось это в сентябре. Десятого числа, в понедельник, мне позвонили из родильного отделения больницы на работу и сообщили, что Лида разродилась трехкилограммовой девочкой. Мне было без разницы, мальчик-девочка, я хотел поскорее почувствовать себя полноценным мужчиной, отцом своего ребенка, чтобы вырасти в своих глазах и глазах окружающих. Так мне тогда это представлялось. Тотчас я перезвонил матери и теще, поздравил их с внучкой. Мать несказанно обрадовалась, реакция тещи была сдержанной. Выяснилось, что она уже побывала у дочери и видела новорожденную в окно.
Но что там можно увидеть, в окне четвертого этажа, если стоишь на улице? Я принимал поздравления знакомых и родственников, с нетерпением ожидая, когда Лиду с младенцем выпишут, и я смогу взять на руки свою дочурку. В четверг я поехал в роддом, приятель подвез меня на своей «Волжанке», которые в ту пору еще котировались и даже считались неким шиком.
Нянечка или медсестра, не знаю кто там, вынесла нам на улицу ребенка, завернутого в одеяльце, перевязанное ленточкой. Она улыбалась, все шло по канону. Лида держалась позади нянечки и выглядела усталой. Младенца с пафосом вручили мне в обмен на бутылку шампанского и букет роз. Сердце мое дрогнуло, я едва не заплакал. Очень хотелось открыть личико дочки, на которое был наброшен кусочек покрывальца, однако Лида неожиданно воспротивилась.
– Не надо! Она спит, дома посмотришь.
– Еще налюбуешься! – поддержал ее мой приятель, подмигивая мне и выруливая на трассу. – Мало не покажется.
Когда дома Лида развернула младенца, начавшего уже хныкать, я стоял за ее спиной, тая в блаженной улыбке. Эта улыбка сошла с моих уст, едва я увидел девочку как она есть.
Передо мной лежал младенец женского пола, тут никаких сомнений быть не могло. Ручки, ножки, все прочее тоже было на месте. Лицо, вот с чем у меня возникли сложности. У нашей Маши – мы ее сразу решили так назвать, еще до рождения, для парня было припасено свое имя, – так вот, лицо у нашей Маши мне сразу не понравилось. И волосы на голове. Какие волосы на голове трехдневной девочки? А такие: густые и черные, как крыло ворона. Как смоль, как уголь. Я, помнится, уставился тогда на свою жену и подумал, точно ли она натуральная блондинка. Хотя и знал, что точно, но искал какое-то объяснение странной волосатости нашей дочки, вернее цвета этой волосатости, потому что я, как и мой отец, рыжий до неприличия. Это что ж, если рыжего скрестить с белой, получится тьма египетская? Каким образом?
И лицо, да, лицо… Скулы по сторонам буграми, глазки миндаликами. И тоже черные-черные, как у цыгана. У меня они голубые, у жены – зеленые, а в сплаве, значит, опять выходит одна чернуха. Как это понимать? И носик у нашей дочки пятачком вздернут, маленьким таким пятачком, как у мультяшных поросят. Да, все младенцы выглядят курносыми, это я знал, но не до такой же степени! И кожа у девочки как будто желтоватая, чужая кожа.
Смотрю на Лиду, поджав губы и скривив бровь: в чем, мол, дело, дорогая, откуда такие сюрпризы природы? Сам молчу, добрых слов не находится. Вместо мыслей перед глазами одна картина: Лида в постели с китайцем. Стонет, дергается и ласкает его кривоногое сальное тело, игнорирующее дезодоранты. А китаец неутомим. У Лиды уже и слюна течет от жадности, все ей хочется и хочется. Голову запрокинула и кричит так, что соседи жадно приникают ушами к совместным стенам.
– Что ты на меня смотришь? – спрашивает она. – Что тебе надо?
Я пальцем на девочку показываю, а потом двумя пальцами растягиваю кожу у своих глаз по сторонам и головой киваю с улыбочкой. Улыбочка у меня предельно широкая, глазки злые. До того злые, что зубки поскрипывают. Но я все еще молчу.
– Да в чем дело-то? – раздражается Лида. – Что ты от меня хочешь?
– Есенины черные не бывают, – говорю я ей, – тебе не кажется?
– А я что, по-твоему, с китайцами спала? – вдруг говорит она, словно читая мои мысли.
– С китайцами? – удивляюсь. – Что это ты их вдруг вспомнила? И почему число множественное?
В тот раз толком разговориться мы не успели. За секунду до взрыва раздался звонок в дверь и на пороге возникла теща. Тот еще сапер, прямо скажем. Правда, тогда теща еще не определилась, кто ее главный враг в жизни. Так уж устроен человек, не может жить без врага, адреналин у него не вырабатывается.
– Какие мы хорошенькие, – с ходу выдала Мария Семеновна, сочувственно – я видел, именно сочувственно – глядя на девочку, лежащую в кроватке. – Ути-пути, ути-пути…
– На вас похожа, – дернуло меня за язык. – Мы ведь ее в честь вас Машенькой и назвали.
Теща смолчала и не удостоила меня взглядом. Она смотрела на свою дочь. Примерно с тем же выражением, как смотрел на Лиду я пятью минутами раньше. Взгляд ее вопрошал и недоумевал.
– Конечно, – размышляла вслух Мария Семеновна, по-прежнему не сводя глаз с дочери, – сейчас еще черты лица не определены, это будет видно позже… Кажется, я читала, что внешность формируется только к году. Еще неизвестно, на кого будет похожа наша девочка.
– Вы абсолютно правы, Мария Семеновна, – сказал я, – совершенно неизвестно. Впрочем, девочка может стать похожа на кого угодно, если довериться пластическому хирургу, хотя я сомневаюсь, что он согласится выпилить скулы. А волосы, откуда такая лохматость, не говоря уже о цвете? Волосы будем мыть перекисью водорода?
– Что ты хочешь этим сказать? – холодно спросила Лида. – Я ждала тебя, отказывая себе во всем, ждала, как дура, как Пенелопа, а теперь вместо благодарности слышу упреки?
– Саша, – в тот день теща, пребывая в неведении относительно личной жизни своей дочери, явно не желала скандала, – ты торопишься с выводами.
– Да не делаю я никаких выводов, просто констатирую факты!
– Что толку их констатировать, – пожала плечами Мария Семеновна, – когда они налицо?
– Вот именно, что на лицо! Точнее, на лице! Вы представляете, как на меня будут смотреть, когда я выйду с девочкой на прогулку?
– Можешь не выходить, – отрезала Лида, – как-нибудь без тебя обойдемся. Ребенок ни в чем не виноват.
– А кто говорит, что виноват ребенок?
Словом, сцепились мы с Лидой с самого начала, но я изо всех сил старался не перегибать палку. Крошечное беззащитное существо, попискивающее в своей кроватке, действительно было не при чем, поэтому мы с женой до поры сдерживали эмоции. Но с каждым месяцем нашей совместной жизни, ночами проходившей теперь раздельно, отношения наши леденели все больше. Где-то на пятом месяце нашей азиаточки, все более походившей на китаези, я решил провести расследование. Захотелось узнать, чем и как жила моя Лида в то время, пока я служил в доблестных частях внутренних войск, охраняя ее покой.
Первым делом решил я навестить родителей, раскрутив их на откровенность. Наверняка мать если уж не следила за жизнью Лиды, то сплетни слушала, а сплетни, говорят, на пустом месте не рождаются. И я пошел собирать сплетни.
– Знаешь, – сказала мне мать, – я много чего о ком слышала. Но о твоей Лиде… Ничего сказать не могу, все о ней отзываются уважительно. Сейчас, правда, пошли слухи, но это от тех острословов, кто видел вашу девочку. Все основание у этих слухов – внешность Машеньки, не более.
– Куда же более…
– Знаешь, что я подумала… Может, это сказывается наследственность?
– Какая наследственность? У нас в роду были китайцы?
– Зачем китайцы, татары.
– У нас в роду были татары?
– Зачем у нас, они у всех были. Помнишь татаро-монгольское нашествие?
– Смутно. Мы что, живем во времена Дмитрия Донского? О чем ты, мать, какое нашествие? Это на Лидку что-то нашло, согрешила, вот тебе и вся наследственность. А я, как идиот, скорее жениться. Вовремя подвернулся.
– Да не похоже это на Лиду…
– Все мы хорошие, пока спим одни.
– Но ты не прав. Последствия татаро-монгольского нашествия могут сказаться через поколения. Они же насиловали наших женщин, как хотели! Всех подряд!
– Не похоже, чтобы они насиловали наших предков.
– Не скажи! Сам же говоришь, что живем не во времена Куликовской битвы. Откуда ты знаешь, что наших предков не насиловали? Может, как раз им больше других досталось. А какой-то ген от татар через русское лоно перешел в наш род и сидел там до поры тихонько, не высовывая носа. И вот теперь…
– Мама!
– Что? Что ты нервничаешь, ты меня выслушай.
– Не хочу я тебя слушать! По-твоему, это я виноват, что наш ребенок другой национальности.
– Я этого не утверждаю. Может, этот ген перешел в род Лидии.
– Сдох этот ген, сдох, понимаешь? Еще триста лет назад загнулся и дух его выветрился. Так можно договориться до обезьяны.
– А вот в обезьян я не верю. Не хочу считать себя животным.
Тут вышел из своей комнаты отец, отдыхавший на диване после сытного обеда, и с любопытством взглянул на маму. Пожав мне руку, он обратился к ней:
– Ты что это, Оленька? Почему ты не хочешь считать себя животным?
– Начинается, – сказала мать, не прояснив, что начинается.
– Животные от слова «живот», жизнь, – отец поднял указательный палец и назидательно потряс им в воздухе. – А что не жизнь, то смерть. Жизнь дается человеку, чтобы наслаждаться ей, и в этом смысле мы все животные. Мы с тобой, девка, еще ого-го! Санек, ты уже взрослый, вот что я тебе скажу. Нынешней ночью…
– Прекрати, – зашипела мать, – прекрати немедленно! Кто о чем, а мертвый о жизни.
– Что? Это я мертвый? Да ты что, мать, съела чего не то? Это я-то, я мертвый? – отец попытался от души обнять мать, стиснув ее сзади.
– Уйди, животное! – мать ловко выкрутилась из отцовых рук, не сумев скрыть легкой улыбки. – У Саши серьезные неприятности, а ты все со своей дурью.
– Неприятности? Какие в его возрасте могут быть неприятности?
– Будто сам не знаешь! Машенька растет…
– Машенька растет, и это неприятность? Похоже, вы тут на сухую сидите, вот крыша у вас и едет. Мать, как у нас со спиртным? По рюмочке найдется?
– Найдется.
– Вот и славно. Тащи сюда, не жмись. Можно без закуски.
– Еще чего! Ты и так как пьяный.
– Вот и славно. Значит, опохмелимся. Иди, иди, что ты тут сидишь? Лучше бы нам коньячку какого… И не жмись, еще купим. Слава Богу, зарплата позволяет, – подмигнул мне отец, вероятно, имея в виду мои заработки.
Сам он тогда еще работал на стеклозаводе, специализирующемся на выпуске пивных бутылок и банок для консервирования. Инженером по ОТК, вроде бы, жил с мамой на фиксированную зарплату плюс мамина сотня за уроки в музыкальной школе, где она вела курс арфы, которая мало кого интересовала. Времена татаро-монгольского ига, когда по Руси ходили прямые потомки Садко, миновали бесследно.
Когда мать вышла, отец грустно посмотрел в угол кухни, где проходила наша беседа, и тихо проговорил:
– Ты хоть ее любишь?
– Кого?
– Лидку.
– Уже не знаю.
– Не знаешь… А если представить ее в постели с кем-то другим, как тебе, хорошо? Ведь представлял, да? Что чувствовал?
– Злость.
– Злость… А еще что? Чисто физиологически. Понимаешь, о чем я?
– Догадываюсь.
– Ладно, можешь не отвечать… Я тебе так скажу: плюй на все и береги здоровье. Это не моя присказка – народная истина. Ну, не похожа на тебя Машка, и что? Подумаешь, катастрофа! По сравнению с мировой революцией это все пустяки. Мы не вечны, Санек, вот о чем надо думать! И беречь здоровье.
– А ты обходи таких умников стороной. Мудрый человек ничего не скажет, а умник он и есть умник. Будет приставать, скажи, что взял из детдома. Во как, – удивился сам себе отец, – только что в голову пришло! Так и говори: детдомовская, жалко стало. Пожалуй, я и сам теперь буду так говорить.
– Что, и тебя коснулось? – горько усмехнулся я.
– Не без этого, конечно, – вздыхает, – и не без боли. Больно мне за тебя, сынок, очень больно. Но разводиться не спеши, с этим всегда успеешь. А то сойдешься с кем, она тоже забеременеет. И родит тебе негра… Негра хочешь?
– Бать, мы вроде еще не пили. Ты что?
– А ничего. Бывает и круче, вот чего…
Машенька не блистала умом и грацией, зато кушала все подряд, сметая со стола любые объедки. Ходить она научилась в два года, говорить – почти в четыре. До четырех лет она знала одно слово. Нет, не «дай», другое, хотя значило оно то же самое. «Яу!» – говорила дочка отчетливо и тянула ручки к первому попавшемуся на глаза предмету, будь то моя бритва или Лидкина косметика. Яу, и хоть ты сдохни, но если этот предмет ей не доставался, вопли девочки сокрушали барабанные перепонки. Соседи стучали в стенку, звонили по телефону, страшно ругаясь последними словами, а при встрече грозили пришибить меня в темном подъезде или подать в суд за издевательство над ребенком.
Не счесть вещей, прошедших через руки нашей маленькой. Таковых попросту в доме не было, не считая тех, которые мы прятали под замок, пользуясь ими в ночное время, когда дитя изволило почивать. Брился я ночью, как истый француз, а Лидка, как проститутка, тем же временем суток наводила марафет на своем лице. Спали мы вместе, предпочитая исключительно безопасный, а потому скучный секс. Когда мы им занимались, Машенька, как правило, просыпалась, хотя в эти моменты тишина под нашим одеялом стояла почти гробовая. Мы старались удовлетворить друг друга без звука и никогда друг друга не удовлетворяли.
Я продолжал работать художником, стал еще и фотографировать. Деньги шли лавиной, особенно с откровенной халтуры, вроде обслуживания выпускных балов и снимков на документы. Мы купили трехкомнатный кооператив, «Волгу», выстроили дачу. Эти заботы как-то отвлекали нас от Машеньки, примиряли с ней, а видимый наш достаток быстро заткнул рот всем «умникам». Я мог позволить себе встречаться с женщинами, которые мне нравились, без напряжения, что позволяла себе Лидка, выяснять уже не хотелось. Думаю, вряд ли многое. Когда она отправлялась в город, за ней хвостом ходила Машенька со своим «яу», норовя скупить все магазины Тулы. Жена не работала, потому что теща и моя мать отказывались сидеть с нашей дочуркой, ссылаясь на слабое здоровье, а чтобы отдать ее в детский сад, не могло быть и речи. Сор лучше держать дома, под надежным замком. Как бриллианты.
3.
Наваждение. Лида
Как оно меня доставало, это «яу!», вам и не снилось. Яу – и вещь переходит в ее руки, из которых возвращается хлам. Удивительно цепкие ручонки! Казалось бы, ну ни в жизнь не сломать, молотком не разобьешь, но нет – «Яу!», и можно идти в промтовары за новым феном. «Яу!» – и выдран ящик из письменного стола, «Яу!» – и в ванной смешаны шампунь с зубной пастой и лосьоном, все рекой течет по полу. Машенька даже стулья ломала легким движением руки. Дотянется, цапнет за спинку, и резко вниз дернет. Стул с треском об паркет, клей не выдерживает. Если честно, они и стулья, конечно, уже не те, но ведь и Машеньке было тогда три годика.
И все-таки она славная, хорошенькая. Разломает чего, сразу радуется. Улыбка до ушей, глазки тоже смеются. Вот я какая, вот что я могу! А ты, мама, чего радуешься? Смотри, как здорово, как звенят тарелки, когда их бухнешь об пол! Что может сравниться с этим звоном? Была одна тарелка, стало много. Разве не творчество?
Отец и половины того, что она вытворяла, не знает. И слава Богу, он меня еще больше достал, чем Машенька. Машенька – она что, ребенок, ничего не понимает, а этот бугай, псих недорезанный, всю жизнь пристает ко мне со своими китайцами, с которыми я будто бы спала. Да на кой ляд мне эти китайцы, во мне рост метр семьдесят восемь! Где, спрашивается, будет этот китаец, когда с ним в постель лечь? Сашка говорит, между грудей. Может, это и приятно, между грудей, я согласна, но когда он меня в губы поцеловать захочет, где его агрегат будет? Опять между грудей? Нет, это не для меня, такая экзотика. У меня другая трагедия.
Когда Сашка ушел в армию, я устроилась на работу. Мы ведь с ним в один год институт закончили, защитились с разницей в месяц. Только он учился на горном, а я – на АСУ, автоматизированные системы управления. 70 процентов девчонок, а остальные 30 – не пойми что. Что угодно, только не мужики. На факультетских вечеринках нам всегда не хватало парней. Приходили, правда, с других факультетов, но в основном все тупые и пьяные, а кому хочется с пьяным интима? Если честно, я еще тогда это не попробовала.
Как-то на одной такой вечеринке подходит ко мне Алка, в руке два бокала с сухим вином. Давай, говорит, выпьем с тобой на брудершафт. Давай, что еще делать! Мы выпили. А теперь, говорит, давай поцелуемся, как положено. Я вроде как смутилась, а ее губы уже у моих. Целует меня, я невольно рот приоткрыла. Язык ее чувствую, а у самой ноги подкашиваются. Или я от природы такая, или сухое со спиртом было, только спустя четверть часа мы оказались с ней наедине в пустой комнате и на одной койке.
Нет, я своей природе не изменила. В нашей паре я всегда оставалась женщиной и никогда не пыталась довлеть. А в тот вечер… в тот вечер я ощутила то, чего не испытывала с парнями. И мои вздохи, мои постанывания шли не от ума, как с тем же Сашкой, а мимо его. Я не была вольна в своих желаниях, не была вольна в проявлениях своих эмоций. С женщиной мне оказалось приятнее, чем с мужиком. Такой ласки, такой нежности, какую предложила мне Алка, не может дать ни один мужчина. Женщина чувствует женщину, знает ее трепетные места, каждую чувствительную точку, и понимает, как, когда и чем нужно к ней прикоснуться.
А что может Сашка с его медвежьими лапами? Художник хренов! Представляю, как бы он меня ласкал, когда работал бы по специальности, уголь ворочал. Ползет к низу живота такая корявая мозолистая лапа, от которой на теле остаются красные полосы. Бр-р! Я не мазохистка какая-нибудь, у меня кожа нежная. Никакого желания от насилия у меня не возникает. Возникает иное желание – отдаться, а потом отомстить. А что? Не я первая, не я последняя. Оставим в покое остров Лесбос, вспомним лучше амазонок. Мужики у них бывали редко, исключительно по делу, для умножения женского пола, а потом их, козлов вонючих, убивали и съедали.
Я лежу расслабленной до предела, Алкины губы опускаются все ниже, ниже… Не знаю, с чем это сравнить, я не Ахмадуллина, но полным контрастом этому служит плохо выбритый подбородок моего мужа, скребущий по моему животу. Я его, дурака, конечно, кое-чему научила, только лучше бы этого не делала. Он теперь так и скребет, куда ни попадя, думая, что это доставляет мне неизъяснимое наслаждение. А какое тут удовольствие, когда мышцы живота напряжены, и чем ниже опускаются его губы, тем тошнотворней мне становится? Если ты мужик, так и делай, что тебе природой предписано. Мало ли о чем я тебе попрошу!
Когда его забрали в армию, Алка мне сразу позвонила и предложила непыльное местечко в одном НИИ с отдельным кабинетом. Я сразу поняла, чем буду там заниматься. Попросила у Алки время подумать, подумала и через полчаса ей позвонила. Согласна, говорю, надо же как-то убить время. Алка обрадовалась и наутро сама за мной притащилась. Пошли, мол, на работу.
Мы с ней даже не ссорились, потому что никакой такой любви между нами не было, а было взаимное соглашение удовлетворять потребности друг друга, снимать друг с друга стресс. Алка – девка чистая, за собой всегда следила, и чтоб я, после нее, с каким-то грязным китайцем, от которого пахнет собакой? Ну не дурак мой Сашка?
Я когда родила дочку, сама обалдела. Откуда такое? Разродилась спустя час с начала схваток, была счастлива. Мне протянули ребенка, я его прижала к груди и заплакала. Потом, когда рассмотрела девочку внимательно, решила, что мне ее подменили. Только этого не могло быть, все на моих глазах происходило. Мой ребенок, причем от Сашки, и даже Алка тут не причем, хотя и она далеко не восточного типа женщина. Знаю, что от контактов женщины с женщиной еще никто не рожал, знаю, но не знаю, почему я родила чужого ребенка.
Разговорились как-то с Алкой, это когда Машеньке уже года четыре было. Я ее с отцом на часок оставила и провела тот вечер в компании со старой подругой. Сидим мы перед телевизором на ее роскошной тахте, где можно с удобством пятерых уложить, и пытаемся докопаться до истины.
– Ты мыслишь не в том направлении, – говорит Алка, кошкой потягиваясь на тахте. – Думаешь, таких, как ты, больше нет? Да таких полно! Оглянись вокруг.
– Уже оглядывалась. Никого знакомых с похожей проблемой.
– Минимум четверть твоих знакомых живут с похожей проблемой, можешь мне верить. У Ленки, секретарши нашего шефа, ты ее помнишь, сын неизвестно от кого. Он и близко не напоминает ее мужа, не говоря уже о ней самой. Страшненький такой горбоносик с огромными ушами. У Кати…
– Брось, Аллочка, прекрати! Ленка с кем спала, от того и нажила. И Катя твоя то же самое. А я ни с кем не спала.
– Ладно, извини. Я знаю, что ты ни с кем не спала целый год, пока не вернулся твой суженый. От тебя так пахло… А сейчас козлом воняет, дорвалась. Неужели ты ему ни разу не изменила? Признайся, было разок-другой, а?
– Не было.
– Ну, может, ты где выпила лишнего, ничего не помнишь…
– Да ты что! Бокал сухого для меня предел, ты же знаешь.
– Это со мной твой предел, а с мужиками… Слушай, чем он тебя так заводит? Этой штучкой? – Алка подергала пальцем между своих ног. – Может, нам с тобой в секс-шоп сходить, выбрать штучку по душе? И вот на эту тахту…
– Прекрати.
Алка приобняла меня рукой за талию, едва касаясь тела. Я вздрогнула. Рука Алки скользнула под блузку, и я не в силах была ее отстранить. Меня трясло изнутри, но я старалась не подавать виду, что хочу ее. Хочу ее ласк, хочу дарить такие же ласки ей. И больше ничего не хочу, особенно выяснять, откуда взялась Машка.
– Кто первый в душ? – Алка знала, как вести себя со мной, знала мое тело до миллиметра, и я таяла от одних ее рук. – Хочешь, пойдем вместе?
Когда мы снова оказались вдвоем на тахте, я поплыла уже через пару минут. Проблема разрешилась сама собой, во власти Алкиных рук и губ я была от нее свободна.
– Не уходи, – тоже шепотом ответила я, – только не уходи…
Какой у нее мягкий и подвижный язык, какой длинный! У Сашки язык горький, даже во рту щиплет, когда он целуется, а у Алки… у Алки что-то фантастическое. С ней я могу кончить пять раз кряду, а с Сашкой – хорошо если один.
Тем вечером мне надо было расслабиться. Может, за этим и приходила. Я уже решила, что завязала с ней, но тут поняла, что только ее и ждала. Мы не слезали с тахты до ночи, пока взбешенный моим долгим отсутствием Сашка не стал названивать по телефону. Похоже, Машенька там его доконала.
– Да, – говорю ему в трубку, лаская Алкину грудь, – да, Саша, я уже иду. Мы тут все свои дела закончили, скоро буду… Я возьму такси, ты не волнуйся. У тебя плохое настроение? Постараюсь его поднять, как приеду.
Я знала, что в эту ночь мне с Сашкой будет легко, и ему со мной тоже. Я насытилась и подобрела, в таком состоянии женщина готова исполнить любое желание мужчины, не напрягаясь. Спокойно, без стыда и нервов. Как проститутка. А ведь им, козлам, только этого и надо…
И был еще один серьезный разговор о Машеньке, с моим отцом. Он сам решил со мной поговорить на эту щекотливую тему, пригласив к себе на работу. Папочка трудится в горисполкоме, каждый год меняя должности – то он инструктор, то инспектор, то председатель какой-нибудь комиссии. Хрен редьки не слаще, но ему нравится. Дело привычки, конечно, а что до меня, так от этих заседаний всего и проку, что геморрой. Женщины им тоже болеют, но в меньшей степени, потому что их в исполкомах и на руководящих должностях меньше, чем мужчин.
Отец решился на разговор спустя год с рождения Машки. Удивительно, но мать так ничего и не пыталась у меня выяснить. Ждала, когда я сама все расскажу, а мне нечего было ей рассказывать. Она при каждой нашей встрече сверлила меня взглядом, обхаживала меня, как умела, однако ничего так и не дождалась. Наши отношения с ней от этого, конечно же, не улучшались. Может, это она в своей гордости и решила натравить на меня отца.
– Кто он? – коротко спросил отец, когда мы уютно расположились в креслах его кабинета за чашками кофе.
– Кто? Кого ты имеешь в виду?
– Отец твоего ребенка.
– Ты его знаешь.
Отец оторвался от кофе и с интересом заглянул мне в глаза. Ему хватило нескольких секунд, чтобы понять, правду я говорю или нет. Не знаю, к каким он пришел тогда выводам.
– Что ты хочешь этим сказать? Мать вся извелась, на Сашке твоем лица нет. Камень у него вместо лица. Может, лучше нам всем знать правду?
– Так вы ее знаете. Все знают правду, просто правда эта выглядит неправдоподобно. Машенька – наш с Сашей ребенок и больше ничей. И я не хочу больше говорить на эту тему, сколько можно.
– Мы говорим с тобой на эту тему первый раз.
– Зато с Сашей я ее обсуждаю ежедневно, в той или иной форме.
– Будь по-твоему, оставим вашу Машу в покое… Как у тебя дела с мужем, это ты мне можешь сказать?
– Нормально. Страсти понемногу утихают. Спим мы уже вместе, иногда. Тебя это интересует?
– И это тоже. Значит, разводиться вы не собираетесь?
– С какой стати? Все уже перегорело, нет смысла.
Все уже перегорело, сказала я тогда отцу, но на самом деле это было не так.
4.
Школа. Саша
Когда Дали еще не был Дали, он нарисовал идиотскую картину. Сегодня ее многие знают и большинство понимает, что это был старт его проекта эпатажа, а никак не живопись. Сальвадор изобразил узнаваемые кровать и стул, расположив их на привычных, в общем-то, местах, а ванну забросил на потолок. Вот эта ванна на потолке и должна была привлечь к нему внимание. Что бы о тебе ни говорили, лишь бы говорили – такова суть проекта.
«Я был молод, никем не признан и должен был как-то заявить о себе, – вспоминал он. – Я своего добился: меня заметили, хотя и писали обо мне весьма нелестные слова». Так поступают дети, причем не обязательно плохие. Это называется самоутверждение, пусть гипертрофированное, но это именно оно. Машенька пошла по пути Сальвадора, едва оказалась в школе.
Первый звонок с линейкой, за которой наблюдали мы с Лидой, прошел спокойно, то был период адаптации нашей дочурки в новых условиях существования. Как и первый день за партой. На второй Машенька осмотрелась и заметила на стенах кабинета симпатичные картинки с изображением животных. Она дождалась перемены, когда все вышли из классной комнаты, и спокойно содрала их со стены, сложив в свой портфель. Мишек, зайчиков, лисичек и ежиков Машенька притащила домой, а учительница так и не смогла выяснить, кто совершил в ее кабинете зверское кощунство.
Лида побеседовала с Машенькой на тему что такое хорошо и что такое плохо, но Машенька не принимала Маяковского с его сухой моралью. Ей нужны эти картинки, потому что они красивые. Какие могут быть вопросы? После долгих мытарств по лабиринтам убеждения, Лида с дочкой заключили между собой соглашение. Если Машеньке что-то нравится в школе, мы это купим ей в магазине. Учитывая, что ее интерес к безделушкам не носил определенного пристрастия, хаотично меняя объекты вожделения, это на какое-то время сработало, хотя и влетело мне в копеечку. Мы накупили множество бесполезных вещей, превратив комнату Машеньки в апартаменты Плюшкина. Единственным предметом, в котором я ей категорически отказал, был скелет птеродактиля, невесть зачем стоявший в кабинете первоклашек.
Вскоре в комнате дочурки стало не развернуться и ей это надоело. Вещи понемногу стали перекочевывать в дворовый мусорный ящик. Лида возомнила себя великим психологом, но тут Машенька выкинула новый фокус. Она наотрез отказывалась учить уроки. Нет, ходить в школу она будет, там весело, а вот уроки учить скучно. Зачем ей домашнее задание, когда дома и так есть чем заняться? У нас же телевизор.
Телевидение душило народ эротикой и политикой. Адская смесь глубокомысленных лиц и голых задниц. Люди жадно слушал Афанасьева, Гдляна, Чубайса, всматриваясь в свое светлое капиталистической будущее, в котором эти задницы станут доступны всем и каждому. К зиме я вообще запретил включать телевизор, опасаясь импотенции. Лида уговорила Машеньку поучиться еще немного.
Училась она неважно, «четверка» в дневнике была событием, отмечавшимся в нашей семье шампанским и шоколадом. Шоколад Машенька съедала сразу, шампанское выпивалось нами инкогнито, под покровом ночи. На родительские собрания ходила жена, я в школе не показывался. Глядя на Машеньку, учительница наверняка думала, что муж у Лиды потомственный чукча.
А потом, в шестом, кажется, классе, Машенька в ответ на вопрос, кто ее родители, заявила, что она этого не знает. Ее маленькой взяли из детского дома супруги Бельские и привезли в город-герой Тулу. Бельские ее удочерили и не обижают, заботятся о ее будущем, но она все равно живет надеждой когда-нибудь отыскать настоящих, кровных родителей. Она думает, что ее родители – эмигрировавшие корейцы и живут сейчас в Сеуле. Когда она закончит школу, то поедет к ним.
Я сразу позвонил отцу, вспомнив наш старый разговор, в котором он предложил мне говорить всем любопытствующим, что дочку мы взяли из детдома. Помнится, он сам хотел так объясняться со своими приятелями. Я такого никогда не говорил, а папочка, видно, держался этой версии, высосанной из пальца.
– Послушай, батя, – обратился я к нему, – помнишь наш давний разговор по поводу Машеньки?
– А что такое? Ты не мог бы уточнить, о чем идет речь?
– О чем шла речь, ты хотел сказать. Мы говорили о моей семье, и ты тогда еще предложил мне, чтобы избежать неприятностей, объяснять всем, что Машка не моя дочь, а взяли мы ее из детского дома. Помнишь?
– Ну… может, что такое и было. А в чем дело?
– А дело в том, что сегодня Машка объявила в школе, что она приемная дочь Бельских, и настоящие ее родители живут в Сеуле.
– Да ты что! Во дает девка!
– Тебе, я вижу, весело, а нам тут не до смеха. Это твоя работа?
– Моя работа? Ну что ты, я бы до такого не додумался! А где, собственно, этот Сеул находится, что-то я запамятовал?
– В Корее находится, в Южной Корее. У тебя телевизор «Самсунг», он оттуда. Но ты не темни, зубы мне не заговаривай. Это ты подал ей такую идею, что она детдомовская?
– Я? Машке? Делать мне больше нечего. Я всегда закусываю, если пью больше стакана. Не надо на меня всех собак вешать.
– А я всех и не вешаю. Ты с кем-нибудь – во дворе там, на работе, я не знаю – делился своим сюжетом?
– Во дворе? Ну, я не помню толком, хотя вряд ли… Слушай, Санек, это было так давно, что уже по всем пунктам мне вышла амнистия.
– Значит, делился. Теперь понятно, откуда растут ноги у Машкиных выступлений.
– Санек, ты… Санек…
Я знаю, что я Санек и всегда для него Саньком останусь, а потому не стал слушать его оправданий и положил трубку. Оправдания родителей перед детьми не выдерживают критики, это нонсенс. Ни в кои года мы с Лидой решили совместно побеседовать с Машенькой на предмет ее происхождения. Как будто мы сами в нем разбирались!
– Маша, – Лида, как тонкий психолог, начала первой, – что с тобой происходит? Зачем ты сказала в классе, что у тебя приемные родители? Откуда такие мысли?
– Из зеркала, – просто сказала Машка. – Мне достаточно взглянуть на себя в зеркало, чтобы в этом убедиться.
– В чем убедиться? – тупо спросил я, удостоившись от дочки уничижительного взгляда, однозначно говорившего мне о том, что мои умственные способности оставляют желать лучшего.
– Это не так, – возразила Лида. – Мы с отцом твои настоящие родители.
– Ну да, мамочка. Ты хочешь сказать, что родила меня от него, – Машка указала на меня пальцем, как на чужого. – Он что, тринадцать лет назад выглядел, как я?
– Ну, не совсем, – Лида посмотрела на меня, словно прикидывая, на сколько я был похож на сегодняшнюю Машку тринадцать лет назад. – Однако что-то общее у вас было.
Я решил молчать. Общим в нас было многое. У обоих наличествовали руки, ноги, голова и туловище. Этим наше сходство исчерпывалось.
– Мама, оставь меня! Ну, сказала и сказала. Подумаешь, какая важность, взяли из детдома. Ко мне теперь интерес только прибавится. Все будут думать, что после школы я уеду в Южную Корею и завидовать. Плохо, что ли?
– Плохо! Ты не подумала, что будут думать о нас с папой.
– О тебе с папой будут думать, что вы добрые и отзывчивые люди, пожалевшие бедную сиротку. По-моему, это классно!
– Но это не так!
– Ты уже говорила. А я тебе напомнила про зеркало. Хотите, подойдем к нему все вместе, втроем? Встанем рядышком. Не хотите… Я, мамочка, сказала то, о чем все думают. Пусть теперь не думают. О другом пусть думают, как я в Сеуле жить буду.
