Андрей Ветер

Белый Дух

А потом вылепил её заново, наполнив новым смыслом. Книга больших и малых слов

Отдел реконструкций

В просторном зале было гулко. Громкие щелчки переключателей многочисленных электрических установок, водружённых на нескольких столах, эхом отдавались под потолком. Люди в белых халатах внимательно смотрели на освещённые крохотными лампочками панели измерительных приборов и что-то обсуждали. Вдоль тёмно-коричневых стен стояло около десятка ярко раскрашенных терракотовых изваяний с демоническими лицами, квадратными клювами, причудливыми резными головными уборами. Некогда они служили идолами южно-американским дикарям, им поклонялись, им доверяли тайны, им приносили жертвы. Две фигуры были высечены из грубого серого камня, они напоминали столбы с прорисованными на них руками и ногами, а на лицах лежали зелёно-голубые маски, сделанные из мелкой обсидиановой мозаики. Ещё к стенам было прислонено несколько крупных известняковых барельефов, спиленных, вероятно, с древних юкатанских пирамид.

Почти всё пространство зала лежало в полумраке, только в самом центре низко свисали с потолка два ослепительно-ярких фонаря, освещая на полу пять голых мёртвых тел, залитых кровью. В двух шагах от покойников возвышался прямоугольный камень не более метра в вышину – тольтекский алтарь, на его боках отчётливо виднелись выпуклые изображения головы то ли птицы, то ли ящера. В радиусе двух метров от жертвенного камня стояла по кругу стеклянная стена. Чуть дальше виднелся фаянсовый умывальник, о который размеренно постукивали капли воды, падавшие из плохо закрытого крана.

– Тридцать минут прошло! – Молодой мужчина раздражённо поднялся из-за стола. В руках он держал раскрытую толстую тетрадь и делал там какие-то пометки карандашом.

Это был гауптштурмфюрер СС Людвиг Брегер. Из-под небрежно наброшенного на плечи белого халата выглядывала чёрная форма.

– Давайте повторим ещё раз! – Он швырнул тетрадь на стол возле своей фуражки, украшенной серебряным орлом, и сделал несколько шагов взад-вперёд.

Из дальнего тёмного угла выдвинулся полуголый человек. Его бёдра были обёрнуты длинной красной повязкой, испачканной бурыми пятнами. На голове величественно покачивался огромный головной убор из длинных многоцветных перьев, они вздымались высоко вверх и, выгибаясь необъятной копной, склонялись почти к полу. Убор, размером больше его владельца, похоже, должен был своей массой опрокинуть человека, но человек твёрдо стоял на ногах. Казалось, он соткан из ткани глубокой древности и вот-вот заговорит на языке Тольтеков.

– Давайте ещё одного. – Людвиг звонко хлопнул ладонью по столу. – И закончим на сегодня.

Эхо мутно колыхнулось вдоль стен.

Две фигуры в белых халатах, поверх которых были надеты прорезиненные фартуки, измазанные кровью, быстро вышли в боковую дверь. Над дверью тускло мигала зеленоватая лампочка. Через минуту они вернулись, придерживая за плечи какого-то мужчину в мятой одежде.

– Что вы всякий раз тащите их сюда в таком виде?! – воскликнул Людвиг со злостью и опёрся обеими руками о стол, приняв угрожающую позу. – Почему не раздеваете?

– Прошу простить, гауптштурмфюрер.

– Готовьте их заранее! Мы не первый день работаем, чёрт возьми!

– Людвиг, ты сегодня не в духе, – негромко проговорила сидевшая возле Брегера женщина и накрыла его руку своей ладонью.

– Что? – Он посмотрел на неё. – Герда, давай выйдем. – Он повернулся к остальным и дважды быстро взмахнул рукой, подгоняя их. – Подготовьте всё как следует. Через минуту я вернусь.

Он поправил белый халат и направился к главной двери. Герда последовала за ним.

– Что с тобой? – спросила она, когда они очутились вдвоём в коридоре. – Ты едва сдерживаешь себя. Так нельзя работать! Откуда такое раздражение, Людвиг? Я не узнаю тебя!

– Я устал! – процедил он и прислонился спиной к стене.

Женщина достала сигарету и закурила. Она была молода, эффектна, серьёзна. Под расстёгнутым сверху халатом виднелась белая рубашка и чёрная полоска галстука, на котором красной пуговкой выделялся значок СС.

– Устал от работы в лаборатории? – уточнила она.

– От всего. – Его губы сжались в тонкую полоску.

Герда внимательно посмотрела на него. Людвиг тоже закурил.

– Хорошо бы ты больше не произносил этих слов. – Она слабо улыбнулась и погладила его по щеке. – Мы находимся в самом начале пути, дорогой. Возьми себя в руки, собери волю в кулак.

– Я устал от обилия крови. Чувствую себя банальным мясником. – Он глубоко затянулся и запустил руку в карман чёрных галифе.

– Ты возглавляешь лабораторию, Людвиг. А мясником у нас работает Генрих. Это его призвание, у него душа мясника. Он, правда, гордо называет себя жрецом… Кстати, хочу довести до твоего сведения, что я направила запрос в архив Института, чтобы нам предоставили какие-нибудь тексты южно-американских индейцев. Генрих не может резать людей молча. Ему необходимо зазубрить какие-нибудь слова. Жрецы не могут быть бессловесными, они непременно произносили заклятия, священные фразы. Без этого наши реконструкции неполноценны. Если мы занимаемся воссозданием церемоний, нам необходимо иметь тексты. Для начала это может быть любой из сохранившихся первобытных языков – пусть на кечуа, пусть на ацтекском или каком-нибудь ещё. К сожалению, я в этом не специалист.

Людвиг с любопытством посмотрел на стоявшую возле него женщину.

– Ты отличаешься завидным рвением. – Он выпустил дым через ноздри и достал из кармана плоскую фляжку.

– Тебе тоже не мешало бы проявить усердие. Нужно уметь показать себя руководству. А ты только и делаешь, что пьёшь.

– Я должен взбодриться, – он отхлебнул из фляжки и поморщился, – иначе я сойду с ума. Бесконечная кровь, трупы, вырезанные сердца…

– Возьми себя в руки, дорогой, – твёрдо произнесла она. – Не забывай, что ты принадлежишь к великой организации СС.

Он сделал ещё один глоток и спрятал фляжку обратно в карман.

– Герда, мы занимаемся этими… экспериментами уже чёрт знает сколько, но никаких результатов не имеем! Мы просто уничтожаем людей!

– Это не должно тревожить тебя, дорогой. Чего-чего, а человеческого материала в мире хватает сполна, – уверенно проговорила она.

– Не понимаю, откуда вообще взялась мысль, что можно получить какие-то энергетические выплески смерти?

– Не задавай лишних вопросов. Давай вернёмся и закончим сегодняшнюю работу. И прошу тебя: будь активнее. – Герда шутливо щёлкнула пальцем по петлице Людвига, на которой красовались две «S» в виде рунических молний. – Когда-нибудь здесь у тебя будет другой узор. Только будь понапористее. – Она взглянула на наручные часы. – Пора идти.

Они вернулись в зал.

– Готово? – строго спросил Людвиг.

На жертвенном камне лежал, выгнувшись в спине и свесившись головой вниз, голый мужчина. Лицо его было красным, глаза дико выпучились. Три лаборанта в прорезиненных фартуках крепко прижимали его к камню: двое держали за руки, третий стискивал ноги несчастного. «Жрец» стоял рядом, ожидая приказа гауптштурмфюрера. Перья его пышного головного убора играли многоцветием на фоне белоснежных халатов лаборантов.

Людвиг Брегер сел за стол, свёл брови, прислушался. К громкому дыханию брошенного на алтарь человека примешивался стук капель.

– Кто последний умывался? Почему не привернули кран до конца? – Людвиг насупился. – Генрих, это вы всё время оставляете воду?

– Нет, гауптштурмфюрер! Я лишь ополаскиваю руки и всегда иду первым, поскольку у меня такое одеяние. После меня приводят себя в порядок остальные.

– Кто-нибудь, заверните кран покрепче! – рявкнул Людвиг. – Нам не нужны посторонние звуки!

Герда почти бегом направилась к умывальнику, закрыла кран и быстро вернулась.

– Можно начинать, – сказала она.

– Спасибо, – кивнул Брегер и взмахнул рукой.

Мужчина в жреческом наряде шагнул к распростёртому человеку, и тот истошно закричал:

– Нет! Нет!

«Жрец» упёрся левой рукой в грудь жертве, неторопливо примерившись, нанёс острым обсидиановым ножом мощный удар в солнечное сплетение. По обнажённому телу, освещённому сверху ослепительными фонарями, яркими красными струями хлынула кровь. Голый человек опять закричал и забился, насколько позволяла крепкая хватка палачей, задёргал бёдрами, но «жрец» уже проник вглубь его тела. Острое лезвие легко рассекало ткани, и через минуту кисти рук «жреца» целиком скрылись внутри. Кровь била ключом, забрызгивая фартуки ассистентов и фигуру в огромном головном уборе.

– Есть! – воскликнул «жрец» и рывком извлёк наружу пульсирующее сердце.

Сидевшие за столом сотрудники лаборатории внимательно смотрели на приборы.

Вырезанное сердце, издав мокрый резиновый звук, шлёпнулось на металлический стол и скользнуло по его блестящей поверхности к краю, где возле высокого алюминиевого бортика лежали пять других сердец, уже успевших подсохнуть и похожих на комочки глины.

В эту минуту лязгнула входная дверь, и в лабораторию решительным шагом вошёл Карл Рейтер, штандартенфюрер СС и начальник Отдела исторических реконструкций Института древностей. При его появлении все резко вскочили, выпрямились и вскинули в приветствии правые руки.

– Хайль-айль-ль… – разнеслось по залу.

– Вы могли бы и не отдавать сейчас честь, Генрих, – усмехнулся штандартенфюрер Рейтер, глядя на стоящего навытяжку человека в жреческом облачении, и шагнул к Людвигу. – Как продвигаются дела, Брегер? Что нового? Я давно не заглядывал к вам.

– Штандартенфюрер, мы выяснили, что раньше наши лаборанты не должным образом вскрывали грудь.

– Вот как? И в чём же была ошибка?

– Мы не успевали вырвать сердце за то короткое время, о котором сообщают реляции испанцев. При старом подходе, когда резали грудь прямо над соском, очень долго не удавалось добраться до сердца. Когда его извлекали, оно уже не билось. Если, конечно, резать старинным обсидиановым ножом, как требуют условия эксперимента. С помощью современных инструментов это сделать просто.

– Но если сердце не бьётся, то оно не выделяет никакой энергии, – заметил Рейтер, оглядывая стоявших перед ним сотрудников, и его глаза задержались на Герде.

– Да. Поэтому мы нашли способ, как добираться до него скорее, – продолжал Людвиг.

– Какая здесь всё-таки ужасная акустика. – Рейтер поморщился. – Итак, что вам удалось выяснить?

– Мы укладываем жертву на алтарь таким образом, чтобы верхняя часть туловища была запрокинута как можно дальше. Грудина выгибается, и надрез делается под рёбрами. Через такое отверстие легко достать сердце. Хотите взглянуть, штандартенфюрер?

– Мне сегодня не до зрелищ. – Карл Рейтер чуть дёрнул щекой. – А что с излучениями? Какие результаты?

– Штандартенфюрер, у нас нет подходящей аппаратуры, – неуверенно сказал Брегер. – Боюсь, наши приборы не способны обнаружить энергию, которую мы пытаемся зафиксировать. Это слишком тонкая материя. Мы ничего не добьёмся, если будем продолжать в том же духе.

– Приборы, приборы… Всё бы вам на приборы валить.

Рейтер медленно прошёл к центру зала и остановился перед металлическим столиком на колёсиках, где лежали вырезанные сердца. Его брови выразительно поднялись.

– Это что такое, гауптштурмфюрер?

– Простите, штандартенфюрер, я не понимаю, о чём речь, – растерялся Людвиг Брегер.

– Что за преступная расточительность? Вы просто выбрасываете материал! Почему не заспиртовываете? Это всё может пригодиться для самых разных нужд, Брегер! Что вы позволяете себе, гауптштурмфюрер! О несовершенстве нашего оснащения можно говорить без конца, для этого не требуется большого ума! А вот о деле подумать у вас, как я вижу, не хватает ума! Разве вы не видите, что у вас зазря пропадает материал? – Рейтер снова указал пальцем на столик с вырезанными сердцами.

– Но я не получал никаких распоряжений на этот счёт, штандартенфюрер! – Людвиг вытянулся в струнку, глаза его заметались.

– А собственной головы у вас нет? Вы уже третью неделю проводите эксперименты. Страшно подумать, сколько ценного материала отправлено по вашей милости в мусор! О чём вы думаете?

– Простите, штандартенфюрер. Ничего подобного больше не повторится.

Карл Рейтер посмотрел на гауптштурмфюрера и едва уловимо шевельнул ноздрями, уловив запах коньяка. Он хмыкнул, повернулся и прошёл мимо лаборантов к алтарю. Внимательным взглядом он долго смотрел на лица убитых, чуть склонившись над ними. Высокая чёрная фуражка блеснула серебряным орлом и черепом, козырёк отбросил густую тень на глаза штандартенфюрера. Он оглянулся на лаборантов и опять нагнулся к трупам.

– Они боятся, – проговорил он негромко, но все услышали его слова. – Они боятся! – повторил он, удивлённо повысив голос, и медленно отошёл от алтаря. – Вы понимаете, о чём я говорю? Фройляйн Хольман!

Герда быстрым шагом приблизилась к Рейтеру.

– Слушаю вас.

– Сделайте пометку, что надо подумать о душевном состоянии жертв. Они не должны бояться. Вы меня понимаете?

– Нет, штандартенфюрер. – Герда отрицательно качнула головой. – Они не могут не бояться. Их же ведут на казнь.

– Да, да, – кивнул Рейтер, – на казнь. А должны вести к дверям будущей жизни! Чёрт возьми, это ведь совсем другое дело! Я сегодня же переговорю об этом с обершурмбанфюрером Дитрихом, дам ему соответствующие указания. А вы, фройляйн Хольман, составьте заявку на предоставление нам дополнительно другого материала. Нам нужны люди нордической расы, а не второсортные виды. Вы меня понимаете?

– Приносить в жертву арийцев? – не сдержался изумлённый Людвиг.

– Именно! Пока, разумеется, будем продолжать работать с человеческой массой низшего сорта, чтобы добиться главного – зафиксировать эманации смерти. Но как только добьёмся первых результатов, сразу перейдём на более качественный материал.

– Но для чего, штандартенфюрер? Да и кто нам позволит?

– Для чего? Я объясню. – Он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом своих синих глаз. – Никто из вас ещё не догадался? Что ж… Истинный ариец должен умирать с гордостью и радостью, потому что для него не существует смерти. Члены СС живут не для себя, а для Германии, для Великого Рейха! Отдавая свою жизнь, они должны быть в экстазе и выделять энергию энтузиазма! Задумайтесь, какая сила окажется в наших руках, когда мы научимся аккумулировать эту энергию и направлять её в нужное русло… А что до разрешения, то, уверяю вас, мы его получим. Доктор Хирт уже проводит опыты по глубокой заморозке людей. Поначалу он работал только с неполноценными экземплярами, но теперь, когда накопились первичные результаты, он приступил к экспериментам с представителями арийской расы. Это естественно, закономерно. Сначала мы занимаемся крысами, затем берёмся за обезьян, а потом апробируем наши достижения на людях…

Рейтер помолчал, повернулся и зашагал к двери. Затем он остановился и посмотрел через плечо на Людвига.

– Да, я забыл сказать: мы получили указание отделять головы у отработанных экземпляров от туловища и отправлять их в Страсбург в Анатомический институт доктору Августу Хирту. На днях нам должны прислать формулу консервирующего состава, куда следует помещать головы. Для этого я и зашёл к вам. Так что, гауптштурмфюрер, позаботьтесь о том, чтобы использованный материал не пропадал зря. – Рейтер улыбнулся, его взгляд смягчился. – Я распоряжусь, чтобы вашей лаборатории выделили две холодильные камеры. Чёрт его знает, что и кому ещё может потребоваться.

Он постоял ещё несколько мгновений, обдумывая что-то, и посмотрел на Герду.

– Фройляйн Хольман, – он сделал по направлению к ней два шага, громко скрипнув сапогами, – чем вы заняты завтра вечером?

– Ничем, штандартенфюрер. – Герда выпрямилась и подняла подбородок. Её невысокая, исключительно пропорционально сложенная фигурка будто напружинилась. – Завтра суббота, и я абсолютно свободна.

Рейтер заметил, как лицо Людвига заострилось.

– Я приглашён в чилийское посольство. Мне нужна спутница на завтрашний вечер, приятной наружности и политически грамотная. Не согласитесь ли вы сопровождать меня?

– С удовольствием! – Её серые глаза смотрели с откровенной расчётливостью. – Как мне одеться?

– Не слишком вызывающе. – Он приблизился к Герде ещё на шаг. – Напишите мне ваш адрес, я заеду за вами в пять часов.

Она быстро написала несколько слов в раскрытой тетради и, согнув листок и тщательно прогладив место сгиба, оторвала ровную полоску бумаги. Протягивая адрес, она впервые взглянула на Карла Рейтера как на мужчину. Он обладал идеальной эсэсовской внешностью: аккуратный овал лица, прямой нос, выразительные синие глаза, красивые тонкие губы. Чёрная форма сидела на его атлетической фигуре безукоризненно, подчёркивая узкие бёдра и широкие плечи.

– Что ж, до завтра.

Едва он скрылся за дверью, Людвиг Брегер быстро приблизился к Герде и вцепился ей в локоть.

– Что это значит? – сурово спросил он, понизив голос до едва слышного. – Почему ты сказала, что свободна завтра?

– А что?

– Мы же собирались отпраздновать мой день рождения.

– Прости, у меня просто вылетело из головы. Не побегу же я за Рейтером отказываться. И вообще… – Она не докончила и отвернулась, недовольно наморщив носик.

– Ты просто сучка! – прошипел Людвиг ей в самое ухо.

На следующее утро Герда Хольман записала в своём дневнике: «6 января 1940 года. Сегодня иду со штандартенфюрером Рейтером на бал в чилийское посольство. Сгораю от любопытства, не терпится узнать, что представляет собой пресловутый высший свет и чем же все эти “благородные господа” отличаются от нас».

Уже за час до приезда Рейтера она была готова и ждала, потягивая чёрный кофе из миниатюрной фарфоровой чашки. Из включённого радиоприёмника, стоявшего в углу комнаты возле серванта, доносился чеканный голос диктора: «Мы, немцы, требуем от самих себя того, чего никто не ожидает – мы хотим большего! Мы хотим всего! Если ныне мы видим молодёжь, с энтузиазмом марширующую под знамёнами, на которых изображена свастика, мы радуемся, что новое поколение не стоит в стороне, как это было вначале, и выражаем надежду, что нынешнее государство вполне открыто для молодёжи. А когда кричим, обращаясь к ней: “Хайль Гитлер!” – мы одновременно славим Ницше, учившего нас чувствовать гордость за свои деяния и не делать ничего с сожалением…»

Услышав рокот подъехавшего «мерседеса», Герда быстро поднялась, огладила тёмно-синее платье с высоко поднятыми плечиками, проверяя, нет ли где неаккуратных складок, бросила беглый взгляд в зеркало, в порядке ли волосы, и твёрдым шагом прошла в коридор.

Как только раздался стук в дверь, она отперла замок.

– Здравствуйте. Вы чудесно выглядите, фройляйн Хольман, – сказал Карл, не успев войти внутрь. На плечах его длинного серого плаща темнели следы нескольких упавших только что дождевых капель. На его голове не было фуражки, и Герда решила, что начальник был одет в штатское, а не в привычную форму.

– Благодарю за комплимент, штандартенфюрер.

– Это не комплимент, а констатация факта.

Он прошёл в комнату и повернулся к Герде. Она стояла в двух шагах от него.

– У вас великолепное тело, фройляйн. – Его голос звучал официально. – Насколько я помню, вам двадцать три года. Вы когда-нибудь рожали?

– Да, два года назад.

– По вашей фигуре не скажешь.

Он оглядел комнату, но не увидел ни малейшего намёка на присутствие малыша.

– Не похоже, что здесь есть ребёнок.

– Он на воспитании у государства. Я родила его в «Лебенсборне».[1]

– В «Лебенсборне»? Похвально. Вы стараетесь всюду внести свою лепту.

– Мне радостно сознавать, что я вношу реальный вклад в развитие Германии, штандартенфюрер! – громко ответила она.

– Ну-ну. – Он небрежно махнул рукой. – Мы с вами не на собрании, Герда. Вы позволите называть вас по имени?

– Разумеется. Буду польщена.

– Скажите, Герда, а гауптшурмфюрер Брегер часто балуется коньяком в рабочее время?

– Случается. Он плохо переносит наши эксперименты. – Она смотрела прямо в глаза Рейтеру.

– Да, – кивнул Карл, – многие наши товарищи страдают недостатком мужества. Все мы воспитаны излишне чувствительными. Надо подумать… Может, ввести официальную норму шнапса для тех, кто участвует в экспериментах такого рода? Знаете, в лагерях, где из числа заключённых производится отбор близнецов для Института расовой гигиены, эсэсовцам выдают в качестве поощрения по сто граммов колбасы и двести пятьдесят граммов шнапса.

– Неужели? – изобразила удивление Герда.

– Значит, вы утверждаете, что Брегер близок к нервному расстройству?

– Я ничего такого не говорила, штандартенфюрер. Я лишь заметила, что руководитель лаборатории нелегко переносит наши эксперименты. Но никаких выводов я не делаю. Людвиг Брегер – честный член партии и предан делу национал-социализма…

– Он ваш любовник? Жених?

– Мы встречаемся иногда.

– У него хорошая внешность. Но характер слабоват, вы не находите? – Рейтер взглянул на часы. – Я освободился раньше, чем предполагал, – сказал он и прошёл в комнату, расстёгивая плащ. – У нас с вами почти час в запасе. Вижу, вы пили кофе. Угостите?

– Сию минуту.

– Обождите.

Карл поманил её пальцем. Она приблизилась, и он взял её за руку.

– Хочу ещё полюбоваться вами. Мне на редкость повезло, что я заполучил такую привлекательную спутницу. Повернитесь-ка кругом.

Она повиновалась. Тяжёлая ткань платья лениво колыхнулась, подол плавно приподнялся и опустился.

На губах Герды застыло подобие улыбки, за которым легко угадывались и удовлетворённое тщеславие, и рабская готовность услужить.

Карл Рейтер придержал женщину ладонью за плечо. Внезапно он оказался вплотную к ней и привлёк её к себе. Она увидела прямо перед собой его синие глаза.

– Я хочу вас, – властно произнёс он. – Надеюсь, вы не сочтёте моё желание неприличным.

– Женщины Германии не вправе отказывать воинам СС. – Улыбка на её лице стала шире, обнажились ровные белые зубы, между раскрывшимися губами блеснула тонкая нить слюны.

Карл прикоснулся ртом к её губам, скользнул по ним языком. Она мгновенно ответила ему так же, затем отстранилась слегка и сказала:

– Вам нужно раздеться.

Он ухмыльнулся и снял плащ. Как Герда и ожидала, Рейтер был в костюме. На сером лацкане ядовито выделялась пуговка красного значка СС с золотистой свастикой. Никаких других значков не было.

Герда помогла ему раздеться.

Штандартенфюрер был великолепно сложён и напоминал одно из тех символизировавших мощь Рейха мраморных изваяний, которые в последние годы появились в культурных центрах по всей Германии. В первую очередь в глаза бросались рельефные мышцы живота и груди. И конечно, половой орган Рейтера – крупный, твёрдый, готовый к беспощадной атаке на женскую плоть.

Герда невольно сглотнула при виде налитого силой члена. В её постели побывало немало мужчин, но такого – выразительной анатомической формы – ей не доводилось видеть. Обычно высокопоставленные партийные чиновники и офицеры, с которыми она сходилась, не имели ничего общего с провозглашаемыми ими идеалами арийской расы. Они были вялые, дряблые, спившиеся, их приходилось подолгу разогревать, перед тем как они приобретали способность к соитию.

– Вы всегда так быстро включаетесь в дело, штандартенфюрер?

– Есть вещи, которые заряжают меня мгновенно.

– Похоже, я отношусь к этой категории. – В её глазах зажёгся циничный огонёк.

Герда провела пальцами по направленной на неё мужской тверди, сначала сверху от основания до блестящей круглой головки, затем обратно. Её глаза закрылись, она стиснула руку, и ей почудилось, что она сжимала камень. Её колени подкосились от нахлынувших эмоций, и она едва не упала. Рейтер подхватил её, перевернул, прижав спиной к своей груди, и принялся расстёгивать застёжку платья.

– Я долго укладывала волосы. Мне бы не хотелось испортить причёску, снимая платье через голову, штандартенфюрер, – прошептала Герда.

– Карл, зови меня просто Карл.

Он на руках донёс её до постели.

– Если не снимешь платье, то я тебя не увижу… – начал было он.

– Мы вернёмся после бала. Вы увидите меня всю. А сейчас…

Она непослушными руками подняла подол и обнажила ноги. На ней были чёрные чулки с плотной полосой кружев наверху. Рейтер без труда стащил с Герды широкие шёлковые штанишки и сразу погрузил пальцы в её густо заросшую промежность. Его лицо приобрело сосредоточенное выражение, будто он проводил какое-то исследование, что-то искал, осмысливая малейшее движение своей настойчивой руки.

– Что? – выдохнула Герда, открыв зажмурившиеся на несколько мгновений глаза.

Он поднёс к своим ноздрям пальцы и жадно потянул носом.

– Ты восхитительна!

Он заставил её встать коленями на кровать и неторопливо, смакуя каждый миллиметр своего продвижения в женские недра, стал вторгаться в горячую топь.

Из угла комнаты по-прежнему металлическим голосом диктора вещал радиоприёмник: «Человеческий род требует вымирания людей, плохо приспособленных к окружающим условиям, слабаков и дегенератов. Христианство же старается их поддерживать. Если и есть истинно германское выражение, то оно звучит так: либо человек стремится к тому, чтобы стать сильным, либо он не должен существовать вообще…»

Минут через пятнадцать Карл Рейтер отпустил Герду, и она без сил вытянулась на смятом покрывале.

Карл прошлёпал босыми пятками по полу и скрылся в ванной. Тяжело дыша, женщина медленно перевернулась на спину и приподняла голову, пытаясь разглядеть себя в зеркале.

– Проклятие, – запыхавшись, проговорила она. – Всё равно растрепалась.

Она продолжала неотрывно смотреть на отражение, не узнавая своего возбуждённого лица, и вздрогнула от неожиданности, когда Карл Рейтер вернулся в комнату.

– Прости, – громко сказал он, – я поторопился. Вероятно, ты не удовлетворена, однако я должен был оставить нам минут тридцать на то, чтобы привести себя в порядок.

Она встала и опустила платье.

– Мне надо переодеться?

– Пожалуй. Подол теперь совсем мятый. Впрочем, тебе очень к лицу этот наряд.

– Тогда я выглажу это платье.

Герда опять остановила взгляд на зеркале и провела рукой по волосам. Встретившись глазами с мужчиной, она широко улыбнулась:

– Я в восторге, штандартенфюрер.

– От чего?

– От вашего вкуса… И от вас лично, штандартенфюрер.

А-213 – штандартенфюреру Клейсту

Совершенно секретно.

Напечатано в одном экземпляре.

6 января в 12.00 я заступил на пост и вёл наблюдение за домом № 10 по Литценбургерштрассе, где проживает Герда Хольман. С 12 часов она не покидала квартиру ни разу, не появлялась на улице, но после 15.00 трижды выглядывала в окно, высматривая что-то. В 16.00 возле её подъезда остановился автомобиль «мерседес-бенц» чёрного цвета с номером СС 952659. Из автомобиля вышел мужчина – высокий, русый, крепкого телосложения, одетый в серый плащ. Спустя две минуты я увидел его в окне квартиры Хольман. Несмотря на наступавшую темноту, окна не были зашторены, как того требуют правила затемнения. Правда, в комнате горела только настольная лампа, и её свет почти не был виден с улицы.

Мне удалось увидеть немного сквозь окно. В течение нескольких минут Хольман спокойно разговаривала с гостем. Когда он снял плащ, мне удалось разглядеть на лацкане его пиджака значок СС. Затем они скрылись из поля моего зрения, и появились в пространстве окна двадцать минут спустя.

За это время в подъезд вошло два человека – оба проживают в этом доме. Возле дома ненадолго останавливался велосипедист, что-то проверял в наброшенной через плечо сумке. Шофёр «мерседеса» ждал, не покидая машины.

Когда я снова увидел в окне Герду Хольман, она была заметно растрёпанная. Почти сразу она задёрнула плотные шторы.

Ещё через двадцать минут они вдвоём вышли из дома и сели в машину с указанным выше номером. Я передал информацию об их отъезде на пункт № 4.

Хельдорф – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

Согласно полученной информации, Герда Хольман выехала из своего дома с штандартенфюрером Рейтером примерно в 17.15 на его служебном автомобиле СС 952659. Они вывернули на параллельную Курфюрстендам, остановились и прогуливались в течение почти тридцати минут, спокойно беседуя о чём-то. Агентам не удалось зафиксировать, о чём шёл разговор. Затем они снова сели в машину и поехали в чилийское посольство.

В посольстве штандартенфюрер Рейтер представил Хольман самым разным людям, но ни около кого не задерживался с нею долго. По всему было видно, что она исполняла формальную роль его спутницы. Среди гостей было много молодых людей – курсантов Крампница, офицеров танкового училища под Берлином, но Рейтер даже не взглянул на них. Он общался только с высшими чинами СС и дипломатами.

Герда Хольман долго беседовала с сёстрами Вельчек, дочерьми последнего германского посла в Париже, и пыталась флиртовать с их братом Ханзи, который пришёл на бал со своей невестой Зиги фон Лаферт. Она не получила от него ответа на свои заигрывания. Зато на неё обратил внимание барон фон Феффер, он четырежды приглашал её на танец, и она с явным удовольствием танцевала с ним.

Рейтер представил Герду Хольман Росите Серрано, популярной чилийской певице, которая исполнила во время бала несколько песен.

Достойна особого внимания беседа, в которой Хольман принимала участие. Разговор записан не с самого начала, так как агент не сумел подойти к участникам сразу.

Картье (бельгийский дипломат): Здесь совсем как в довоенные времена!

Неустановленное лицо: Бросьте! В довоенные времена все чувствовали спокойствие. Сейчас каждый сжимается от страха, даже нащупывая в своём кармане дипломатический паспорт.

Хольман: Вы преувеличиваете.

Неустановленное лицо: Фройляйн, вы слишком наивны. Или же вы живёте в тепличных условиях, если позволяете себе думать так.

Хольман: Я думаю так, как вижу. Германия строит новое общество и делает это без детского сюсюканья.

Картье: Простите, фройляйн, вы – член НСДАП?[2]

Хольман: Да, и горжусь этим!

Картье: Что ж, вы сами дали себе характеристику. В вас говорит не разум, а партийный фанатизм.

Хольман: А в вас говорит обыкновенная враждебность к идеям, которые вы не в силах понять!

В ту минуту подошёл штандартенфюрер Рейтер. Он взял под руку Хольман и отвёл её в сторону.

Рейтер: Держи себя в руках, Герда. Мы не на партийном собрании и не в кругу соратников по СС. Мы находимся фактически на территории чужой страны. Здесь люди могут иметь право выражать другие мысли.

Хольман: Разве я не имею права говорить то, что думаю? Разве идеи Рейха следует скрывать перед иностранцами?

Рейтер: В дипломатической среде не принято говорить то, что думаешь.

Хольман: Жалкие лгуны! Шуты в смокингах!

Рейтер: Герда, я буду вынужден выдворить тебя отсюда, если ты не возьмёшь себя в руки. Займись-ка лучше вон тем молодым американцем. Это Джейк Робинс, помощник атташе по культуре. Мне нужно наладить с ним контакт. Подготовь для меня почву, если это тебе по силам.

Хольман кивнула и отправилась было к Робинсу, но Рейтер задержал её.

Рейтер: Герда, я очень ценю тебя как сотрудника Института и внимательно изучаю все твои докладные записки и предложения по углублению экспериментов. Ты умеешь работать со вкусом и зришь в корень дела. Но сейчас мы не на работе. Постарайся не ляпнуть лишнего.

Хольман: Что значит «лишнее»?

Рейтер: То, что не вписывается в рамки их (Рейтер указал головой на дипломатов) морали.

Хольман: Выходит, мы должны потакать им, прикидываться не такими, какие мы в действительности?

Рейтер: Мы должны быть аккуратными…

Когда Хольман подошла к Джейку Робинсу, он спорил с Клаусом Харпрехтом о книгах Ницше.

Харпрехт: Ницше писал, что для обеспечения верховенства моральных ценностей необходимо учитывать все виды аморальных сил и страстей. Рост моральных ценностей является результатом действия аморальных соображений.

Робинс: Вы хотите сказать, что мораль производна от аморальности?

Харпрехт: Разумеется. Это два конца одной палки. Когда люди не хотят добровольно принимать моральные ценности, их приходится навязывать, насаждать силой. Но разве не аморально пытаться насильственно утвердить мораль?

Хольман: Простите мою категоричность, господа, но мне кажется, что вы занимаетесь пустословием. Любой человек отдаёт себя в чьё-то распоряжение, на чью-то волю, служит какой-то идее. Людям свойственно повиноваться. И мораль не имеет к ним никакого отношения. Человек заводит речь о морали лишь для того, чтобы создать оправдание своим поступкам, когда у него нет убеждённости в своей правоте.

Робинс (с огромным удивлением): Так вы считаете мораль пустым звуком, фройляйн?

Хольман: Именно.

Робинс: Не хотел бы я попасть к вам в руки, если дело дойдёт до драки.

Он поклонился и ушёл.

Хольман (озадаченно): Я обидела его?

Харпрехт: Пожалуй, его напугал ваш напор, фройляйн. Я видел, вы пришли со штандартенфюрером Рейтером.

Хольман: Так точно.

Харпрехт: Вы служите вместе с ним?

Хольман: Он возглавляет отдел, в котором я работаю.

Харпрехт: Стало быть, вы из Института древностей?

Хольман: Да.

Харпрехт: А верно ли говорят, что вы там казните людей, прикрываясь научными исследованиями?

Хольман: Я не имею права распространяться на эту тему.

Она тут же отошла от Харпрехта и хотела вернуться к Рейтеру, но штандартенфюрер общался в ту минуту с Марией фон Фюрстернберг, эмигранткой из России, в последнее время проживающей в Берлине. Карл Рейтер успел дважды поговорить с нею за время бала, танцевал с ней один раз. Их беседы зафиксировать не удалось. Хольман покинула посольство в сопровождении Рейтера. Уже на улице она поблагодарила его за чудесную ночь.

Рейтер: Ночь ещё не закончилась, Герда. Кстати, я заметил, что тебе нравится танцевать.

Хольман: Да, но мне давно не выпадало случая. Жаль, что Геббельс запретил танцы в общественных местах.

Рейтер: Ничего страшного. У нас с тобой всегда будет возможность посещать посольские балы.

Хольман: Должна сказать вам, штандартенфюрер, что вы заставили меня испытать большую неловкость.

Рейтер: Неужели?

Хольман: Вы не предупредили, что женщины будут одеты в бальные платья, в эти удивительные платья до пола! Я чувствовала себя настоящей простушкой в моём наряде.

Рейтер: Зато мужчины пялились на твои ноги. Тебе есть чем гордиться. А что касается одежды, то я обеспечу тебя любыми тряпкам, можешь не волноваться.

Рейтер усадил её в машину. В два часа ночи они приехали на квартиру к Хольман. Штандартенфюрер остался там до утра.

Здание, в которое зашла Мария фон Фюрстернберг, дышало холодом. У дверей стояли два эсэсовца, их чёрные неподвижные фигуры, застывшие лица, стеклянный взгляд прозрачных глаз – всё это пробуждало в Марии почти суеверный ужас: казалось, эти стражники лишены всего человеческого. Мария жила в Германии всего пятый месяц и никак не могла свыкнуться с обликом «чёрных рыцарей», как она невольно окрестила членов организации СС. Она ничего не знала о них, как и подавляющее число жителей Германии, кроме того, что они были военной организацией партии национал-социалистов, пользовались множеством привилегий и для вступления в СС предоставляли документы, свидетельствовавшие, что никто из их прямых родственников не имел с 1750 года примесей неарийской крови.

Войдя, Мария вздрогнула, обнаружив выросшего перед ней как из-под земли офицера в чёрной форме.

– Мария фон Фюрстернберг? – бесцветно, но отчётливо спросил он.

– Да. – Она почти испуганно протянула сложенную вдвое бумагу. Она никогда не приставляла «фон» к своей фамилии, несмотря на то что имела на это полное право. «Никакого баронства не осталось у нашей семьи! Один только пустой звук». Ей казалось, что после панического бегства из революционной России, после потери всего имущества и гибели отца она потеряла вместе со всем этим и право пользоваться приставкой «фон» и скромно опускала её. – Я получила письмо с просьбой к двенадцати часам явиться в кабинет номер четыре.

– Я в курсе, фройляйн. Вас ждут. На второй этаж, по коридору направо.

Она медленно поднялась по мраморным ступеням, вслушиваясь в стук своих каблуков. В здании стояла глубокая тишина. Казалось, там царило полное безлюдье. В конце лестницы на стене висело огромное красное полотно с белым кругом посредине, внутри которого гигантская нацистская свастика растопырила свои паучьи лапы.

Мария остановилась и осторожно обернулась, но встретивший её на входе офицер уже скрылся. Она вздохнула и двинулась дальше. Навстречу ей прошёл мужчина в длинном чёрном плаще, блестевшем так, будто его только что покрыли лаком. Мужчина не удостоил Марию даже беглым взглядом, сосредоточенно размышляя над чем-то. Как только за ним громко захлопнулась тяжёлая дверь, плеснув вязким эхом, опять наступила тишина.

Дойдя до нужного кабинета, Мария опять помедлила, достала письмо, напечатанное на официальном бланке Института древностей, и в который раз перечитала его: «Вас просят явиться 19 января к 12 часам в здание Института древностей, находящегося по адресу…» Она сглотнула и снова остановила взгляд на слове «просят».

«Всё-таки просят, а не требуют. Такая формулировка вселяет надежду, хотя ничего и не гарантирует. Тут всюду эсэсовцы». Она оторвала взгляд от бумаги и посмотрела на номер кабинета. Висевшая рядом с дверью золотистая табличка гласила: «Начальник отдела реконструкций Рейтер».

– Рейтер? Что-то знакомое. Кто он? – Мария не заметила, что произнесла эти слова вслух.

Надавив на старомодную бронзовую ручку, она отворила дверь и вошла в довольно тесное помещение. Сидевший за небольшим столом адъютант поднял голову:

– Фройляйн Фюрстернберг?

– Да.

– Штандартенфюрер ждёт вас.

«Штандартенфюрер? – переспросила она мысленно. – Куда же я попала? Что это за учреждение? Что за таинственный Институт? Почему здесь такая многочисленная охрана?»

Адъютант быстро встал, обогнул стол и распахнул перед Марией следующую дверь. Она послушно прошла дальше, внутренне сжавшись.

В просторном кабинете за массивным дубовым столом сидел человек в форме СС, на правом его плече сверкал погон, играла серебром окантовка петлиц, угрожающе чернела свастика на красной нарукавной повязке. Мария узнала его сразу. Это был Карл Рейтер, с которым она познакомилась месяц назад на коктейле у барона фон Штрассена, а позже встречалась в чилийском посольстве. Но как сильно отличался тот Карл Рейтер, с которым она виделась раньше и которого запомнила как очаровательного и светского человека, от этого – строгого, холодного, пугающего.

Он поднял голову и отложил бумаги, на которых делал какие-то пометки.

– Мария! Рад вас видеть.

– Неужели это вы? – Она была растеряна.

– Вас что-то смущает? – Он ободряюще улыбнулся, указывая на кресло, и широкая улыбка вернула его лицу знакомое Марии обаяние. – Присаживайтесь.

Она огляделась. Возле стены стояли четыре античные скульптуры – обнажённые атлеты, высеченные из белого мрамора. Справа от стола Рейтера виднелся бюст Адольфа Гитлера из чёрного камня на гранитной подставке в виде небольшой дорической колонны. По стенам были развешаны картины кисти голландских живописцев в массивных золочёных багетах.

– Теперь нет, не смущает, – отозвалась Мария.

– По вашим глазам я вижу, что вы озадачены.

– Меня… насторожило это здание. Всё так помпезно и… жутковато.

– Жутковато? По-моему, здесь всё очень красиво, элегантно.

– Не спорю. Но холодно.

– Строгость всегда холодна. Вы же работаете в Бюро радиовещания. Разве там по-другому?

– Да, там всё совсем иначе. Здание простенькое, да и сама обстановка суетливая, напоминает сумасшедший дом, всё делается в спешке, надо уложиться в расписание радиопередач… Постойте, откуда вы знаете, где я работаю?

– Мы должны знать то, что должны, – спокойно ответил Рейтер.

– Вы навели справки обо мне? – Она почувствовала себя уязвлённой.

– У меня есть исчерпывающая информация о вас. Вы родились в 1910 году в Санкт-Петербурге, покинули Россию в 1919 году. Ваша семья происходит из старинного германского рода Фюрстернбергов, что меня очень радует. После большевистского переворота в России ваш отец служил в Добровольческой армии, попал в плен и был расстрелян чекистами. Долгое время вы с матерью жили в Варшаве, затем перебрались в Париж. Последний год провели в Голландии, а четыре месяца назад приехали в Германию. Вам только что исполнилось тридцать лет, некоторое время вы были замужем, но разошлись, он остался в Париже. В настоящее время вы почти не имеете средств к существованию. Приехав в Берлин, вы хотели было устроиться на работу в американское посольство, но ваши друзья отсоветовали, сказав, что тогда вы попадёте под «колпак» гестапо.[3] Вы испугались и отказались от своей первоначальной затеи. По рекомендации госпожи фон Дирксен вы получили место в Бюро радиовещания. Вы знаете несколько языков: немецкий, английский, французский и, разумеется, русский, прекрасно печатаете на машинке…

– Вы даже знаете, кто меня рекомендовал! И вы в курсе того, что мне говорили о гестапо!..

– Мне известно гораздо больше.

– Почему за мной следят? – Мария чувствовала себя подавленной. Воздух вокруг неё сгустился, сделался душным.

– Не только за вами. За всеми. Так положено. Так устроен полицейский аппарат. Государство должно знать всё обо всех. Рейх опирается на абсолютное знание.

– На тотальную слежку, вы хотите сказать?

– Это вопрос терминологии. Уверяю вас, Мария, что человеку нечего бояться, если у него нет дурных замыслов… Хотите чаю или кофе? Может быть, коньяку?

– Чего-нибудь. – Она растерянно пожала плечами.

Карл открыл дверцы старинного шкафчика и достал пузатые бокалы.

– Зачем вы хотели видеть меня? – спросила Мария тихо. – Это военное ведомство? Здесь всюду люди в форме СС.

– Нам нужно поговорить. – Он звякнул бутылкой, наливая коньяк. – Хочу предложить вам перейти работать ко мне. Вы получаете какие-то жалкие триста марок, сидите за машинкой с семи утра до пяти вечера. Так? Это скучно и бесперспективно.

– А у вас?

– Экспедиции, раскопки, древние рукописи, эксперименты. – Рейтер остановился перед ней и протянул бокал.

– Звучит заманчиво… Но почему я? Мы виделись всего дважды, и вы ничего не знаете обо мне, герр Рейтер. Я говорю не об анкетных данных, а о моих склонностях, пристрастиях, слабостях. Или вы осведомлены обо всём?

– У меня есть веская причина.

В его глазах Мария уловила что-то такое, чему она не могла подобрать определения, но что она отнесла на счёт мужского интереса к женщине.

– Вам нужна именно я?

– Да.

– Зачем? Вы хотите затащить меня в постель?

– Фройляйн, поверьте, что у меня с этим нет трудностей. Любая женщина Рейха с радостью ляжет со мной, – произнёс он насмешливо. – Я не думал, что вы такого плохого мнения обо мне. Вдобавок не забывайте, что в вас есть примесь неарийской крови. Такие связи не одобряются, а иногда за них можно и пострадать.[4]

– Ваши службы отслеживают даже личную жизнь членов партии?

– Что поделать! – Карл пожал плечами и глотнул коньяка. – Таковы реалии. Некоторые особенности нашего общества меня огорчают, но с ними приходится мириться. Я принимаю обстоятельства такими, какие они есть, и это даёт мне возможность заниматься любимым делом. Вы необходимы мне для моей работы.

– Но я ничего не смыслю в археологии. И я не историк.

– Вы нужны мне по другой причине, Мария. Мой астролог сказал, что мы с вами связаны мистически.

– Астролог? Какая жуткая мешанина: древние рукописи, раскопки и астрология… Похоже, в Германии все просто помешались на астрологии. – Она слабо улыбнулась.

– На приёме у фон Штрассена я сразу обратил на вас внимание. Внутреннее чутьё. Это вам знакомо? Астролог лишь подогрел мой интерес.

– Любопытно. Что же он поведал вам?

– Об этом позже. Давайте я для начала покажу вам мои владения.

Она поставила на стол пустой бокал.

– Спасибо за коньяк. На редкость хороший.

Он подал ей руку, и она поднялась из кресла.

– Что это за эмблема? – спросила она, указывая на небольшой золотой значок на груди Рейтера, напоминающий перевёрнутую букву «Т» и украшенный вязью тонких рунических узоров.

– «Аненэрбе», – ответил он и уточнил, увидев, что собеседница не удовлетворена ответом: – Общество «Наследие предков». Мы восстанавливаем древнюю культуру Германии, опираясь на опыт мировой дохристианской истории. Мы работаем под личным контролем рейхсфюрера СС. Надеюсь, вы понимаете теперь, насколько серьёзна эта работа и насколько обширны наши полномочия. В «Аненэрбе» входит более пятидесяти научных институтов…

Он провёл её по пустынным коридорам в подвальные помещения.

– Здесь хранилище? – поинтересовалась Мария.

– Тут можно найти уникальнейшие предметы старины.

Возле дверей стояли два охранника. При появлении штандартенфюрера они синхронно щёлкнули каблуками и выбросили вверх правые руки, отдавая нацистский салют.

– Входите. – Карл пригласил спутницу внутрь.

Сразу за дверью находился письменный стол, заваленный стопками бумаги. Сидевший за ним худощавый писарь стремительно вскочил и тоже отдал честь. Рейтер небрежно махнул ему рукой, позволяя сесть.

Склад был уставлен деревянными и металлическими ящиками. Всюду меж ними стояли большие и малые статуи, вазы, сосуды всевозможных форм и расцветок.

– Полюбопытствуйте, – сказал Карл, подходя к одному из деревянных коробов.

Он поднял крышку, едва не поцарапав руку торчавшими из досок гвоздями, и вытащил из соломы предмет, напоминавший небольшой щит. Золотой ободок был сделан в виде плетения, середина инкрустирована бирюзой разных оттенков и несколькими небольшими золотыми пластинами, выложенными в виде какого-то угловатого знака.

– Нагрудное украшение Ацтеков, – пояснил он. – Взгляните, какая дивная работа.

Он обеими руками приложил украшение к её груди.

– Чувствуете прикосновение времени? – спросил он тихо.

Десять золотых конусов, подвешенных по нижнему краю щита, тонко звякнули, заколыхавшись.

– Жаль, я не понимаю смысла этого знака. – На лице Карла появилась досада.

– Вы убеждены, что все нанесённые орнаменты несут какой-то тайный смысл? – спросила Мария, поглаживая украшение.

– Без сомнения. Те, о ком принято говорить как о дикарях, были гораздо ближе к истинным знаниям, чем нынешние цивилизации.

– Странно слышать это от представителя СС. Насколько я понимаю, вы бьётесь за чистоту арийской расы и считаете всех, кроме немцев, людьми неполноценными.

– Видите ли, Мария, – он доверительно понизил голос, – наши руководители сильно запутались. Они смешали всё в одну кучу. Я вынужден пользоваться термином «арийцы», хотя не считаю его верным. Никаких арийцев нет и в помине. Но есть другое… Человечество стоит перед серьёзной проблемой. Оно деградирует на глазах. Пришло время перетрясти планету и очистить её от мусора. И в этом я согласен с политикой партии. Многое следует разрушить до основания. И прежде всего я говорю о людях. А вот знания мы будем хранить и оберегать. В этом я вижу мою главную задачу. Истинные знания придётся собирать по крупицам.

– Вы сказали «разрушить до основания». Так нынче выражаются в советской России. Там это делают с помощью расстрелов.

– Нам тоже придётся совершить много неблаговидных, с точки зрения большинства людей, поступков. Германия рискнула возложить на свои плечи огромную ответственность, хотя уже сейчас я вижу массу глубочайших ошибок, которые приведут к краху.

– Вы говорите о войне?

– Я говорю о создании нового человека. Гитлер и Геббельс сделали ставку на идеологию, как все политики. Но идеологическая муштра превращает людей в солдафонов. Строительство нового мира надо осуществлять не с помощью идеологической пропаганды, которую я, конечно, не отвергаю полностью, а лишь отодвигаю на второй план. Строить надо, опираясь на науку, на знания, на самые разнообразные знания. Науки должно быть много. И она обязана быть всеобъемлющей.

– Что вы хотите этим сказать?

– Лишь то, что нельзя опираться на одну-единственную школу. Пусть будет Дарвин, но пусть будут и Розенкрейцеры! Одно не исключает другое. Да, будет много нестыковок, начнётся противостояние. Но без этого не бывает движения вперёд. Сейчас мы получили некоторые возможности. Но я боюсь, что скоро мы лишимся того, что имеем. Поэтому я тороплюсь. Нашему Институту приходится немного форсировать события. И мы вынуждены слишком глубоко вгрызаться в природу человека и, как сказали бы моралисты, прибегать к жестоким методам.

– Вы проводите опыты над людьми? – Мария содрогнулась, и голос выдал её.

– По всему миру наука экспериментирует в лабораториях над подопытными животными, не считая это преступлением. Но себе подобных люди почему-то боятся убивать.

– Мы не вправе лишать жизни тех, кому её не давали. Мы не имеем права ставить себя на одну ступень с Богом. Только он решает…

– Но ведь и крысам жизнь дали не мы. И всяким кроликам, и собакам тоже. Однако учёные мужи кромсают их, пускают им кровь, разглядывают их мозги под микроскопом, извлекают из них клетки для своих научных работ, утыкивают электрическими датчиками. Разве люди вправе делать это? Бог не давал нам такого права… Или давал?

– Но всё-таки есть мораль.

– Мария, люди признают мораль лишь до тех пор, пока она не мешает им. Затем они перешагивают через неё, совершают преступления и объявляют во всеуслышание, что их поступки были продиктованы крайней необходимостью. Я же считаю, что лучше отправить человека в качестве подопытной крысы в лабораторию, чем уничтожить его ради собственного обогащения.

– Вы говорите страшные вещи!

– Не пугайтесь. – Он посмотрел на неё внимательно и взял за руку. – Не настолько я страшен, как вам сейчас показалось. Просто я несколько сгущаю краски, чтобы вы могли понять меня.

– Никогда не сталкивалась ни с чем подобным! – растерянно отозвалась она. – Сгущать краски, чтобы донести мысль?

Мария не понимала, говорил ли Рейтер правду или же жестоко шутил, преследуя какую-то свою неведомую цель.

– Вы хотите, чтобы я участвовала в опытах над людьми?

– Хочу привлечь вас к исследованиям. Надеюсь, что, приступив к работе в Институте, вы откроете в себе некоторые способности.

– Какие способности?

– Не знаю, там видно будет. Пойдёмте, я вам кое-что покажу. Это моя гордость.

Он подвёл Марию к дубовому шкафу и отворил дверцу. Внутри лежал полупрозрачный череп.

– Какое чудо! – выдохнула Мария, испытав прилив какого-то благоговейного восторга.

– Череп из хрусталя. До сих пор никто не знает, для какой цели создавались такие предметы. Я уверен, что они имели оккультное значение.

– Вы всё сводите к оккультизму, герр Рейтер.

– Потрогайте. – Он бережно взял предмет в руки. – Вы сразу поймёте, что эта вещь никогда не предназначалась просто для любования ею… От него исходит сила. Только вот что это за сила? – В глазах Рейтера вспыхнул незнакомый Марии огонёк. – Как определить её? Как зафиксировать?

– Этим вы и занимаетесь?

Он улыбнулся, и в его улыбке Мария прочла нескрываемую гордость.

– Да, мой отдел реконструирует древние ритуалы. Мы воссоздаём атмосферу, чтобы выявить присущую ей энергетику. Мне посчастливилось заниматься тем, о чём я мечтал с детства. Я бредил древностью, бредил магией. И вот в моём распоряжении есть все доступные на сегодняшний день технические средства, я задаю направление исследований, определяю задачи…

– Вы интригуете меня.

– Наконец-то вы проявили какой-то интерес, – искренне обрадовался Карл.

Он повёл её дальше.

– На днях это пришло из США.

Они остановились перед большим деревянным ящиком. Рейтер протянул руку и достал из соломы объёмистый свёрток из мягкой белой замши, украшенный длинной бахромой.

– Смотрите! Это священный колчан, сделанный из шкуры белой выдры. В нём никогда не хранились ни лук, ни стрелы, потому что он был священной связкой, а не частью военной или охотничьей амуниции. Видите, он завязан с обоих концов шнурами? Этому колчану индейцы дали имя.

– Какое?

– Белый Дух. Этот священный свёрток – хранитель силы. Им пользовались во время церемоний, обращались к нему за помощью. Внутри лежат всевозможные камешки, раковины, птичьи лапки.

– Священный свёрток? Можно потрогать его?

– Я хотел просить вас об этом, – ответил Рейтер очень серьёзно. – Возьмите его. Подержите. Почувствуйте.

Мария провела рукой по свёртку.

«Надо же! Этот странный колчан, не знавший лука и стрел, считался священным. Возможно, глядя на него, дикари испытывали такой же трепет и восторг, какой приходит ко мне, когда я стою перед иконой Богоматери. И если его почитали, значит, он и впрямь обладал какой-то силой. А что же я? Сумею ли я проникнуть в его тайну? Коснётся ли меня его таинственная сила?» – думала она, ведя ладонью по шершавой поверхности замши.

В некоторых местах колчан был испачкан жирными пятнами, кое-где виднелась въевшаяся в него сажа, на самом краешке, где свёрток был туго оплетён ремешком, темнело бурое пятно.

– Это кровь? – спросила Мария. – Вы думаете, это кровь?

– Похоже. За этот колчан многие отдали свою жизнь.

Мария взяла свёрток в обе руки, пальцы нащупали сквозь замшу какие-то небольшие предметы.

«Что за странное ощущение зреет во мне! Будто я вот-вот узнаю что-то важное. Будто откроется мне глубочайшая тайна. Господи, до чего же я наивна и легковерна! Вот уже я включилась в эту нелепую игру. И в каком обществе! Рядом со мной стоит штандартенфюрер СС, предлагает мне не думать о жестокостях национал-социалистов, убеждает в реальности туземной магии! Более того, я уже, кажется, поверила во всю эту чушь!»

Она ещё раз взвесила колчан в ладонях, с каким-то необъяснимым удовольствием наблюдая за колышущейся бахромой. От свёртка пахнуло костром и разнотравьем. Она протянула его Рейтеру.

– Ну что? – спросил он, пристально глядя на неё.

– Мне кажется, вы увлечены Америкой.

– Я возлагаю гораздо больше надежд на Тибет и Египет. Хотя в детстве я, как и все мои сверстники, обожал читать Карла Мая.[5] Вы не поверите, но Винниту был моим кумиром. Такого вождя Апачей никогда не существовало, он не имел ничего общего с настоящими краснокожими, но он был великолепен. Столь высокой идеи человеческого благородства и дружбы, как в книгах о Винниту, мне не встречалось больше нигде. Меня подкупила романтика Карла Мая. Вам доводилось читать его романы?

– Я не знакома с произведениями этого автора. Я воспитана на других книгах.

– Тогда вам не понять мои юношеские восторги. Ах, молодость!.. Впрочем, в настоящее время индейцы меня интересуют совсем по другой причине.

– По какой же, если не секрет?

– В связи с вашей личностью.

– Вы продолжаете интриговать меня. – На её губах заиграла скупая улыбка.

– Я уже сказал вам, что мой астролог высчитал нашу с вами кармическую связь.

– Ах, вы опять об этом…

– Мы с вами встречались в прошлых жизнях.

– Вы думаете? – Мария иронично усмехнулась.

– Разве ничто не шелохнулось у вас в душе, когда вы взяли этот свёрток? Совсем ничего? – Рейтер нахмурился. – Вы не помните ничего?

– Я не помню даже жизнь до прихода большевиков, хотя в 1917 году мне было уже семь лет. Всё стёрлось из моей головы. Я предпочитаю не думать о прошлом, герр Рейтер.

– Мне кажется, вы лукавите. Я видел выражение вашего лица. Вы были полны ожидания. Вы жаждали почувствовать что-то, пусть даже и не почувствовали ничего. Хочу надеяться, что кое-что всё-таки всплывёт в вашей памяти. Вы не откажетесь поучаствовать в сеансе гипноза?

– Я не поддаюсь гипнозу. – Она покачала головой и изобразила на лице нечто похожее на презрение.

– Всё же уступите мне, Мария. Если вы ничего не вспомните, я обещаю никогда больше не беспокоить вас просьбами.

– Что ж…

Она равнодушно пожала плечами.

– Спасибо. – Карл удовлетворённо улыбнулся. – Я убеждён в положительном результате…

Пять минут спустя они вошли в небольшой кабинет, где горел приглушённый свет. На тёмно-синих стенах не было ничего. В дальнем углу стояли небольшой холодильник и стеклянный шкаф с какими-то металлическими посудинами.

– Присаживайтесь, – Рейтер указал на высокое кожаное кресло, похожее на зубоврачебное, – вот этим рычагом выберите удобное положение.

В двери появился высокий мужчина в белом халате. На его длинном худом лице блестели толстые стёкла очков.

– Густав, фройляйн согласилась на сеанс гипноза, – сказал Рейтер.

Человек в халате молча кивнул и нажал на чёрную кнопку справа от входной двери. Секунд через десять откуда-то сверху послышались звонкие удары бубна. Мария от неожиданности вздрогнула.

– Это что? – спросила она напряжённо.

– Индейцы, магнитофонная запись, – ответил Рейтер. – Для усиления эффекта.

К звукам бубна присоединился хриплый старческий голос, напевавший на непонятном языке.

Человек в халате взял Марию за руку. Она увидела перед собой шприц.

– Зачем? Что это? – испугалась она.

– Не беспокойтесь, фройляйн, – проговорил он густым баритоном, совсем не соответствовавшим его невзрачной наружности. – Это нужно, чтобы ускорить ваше погружение в гипноз.

Она не успела ответить. Её парализовал страх. Игла воткнулась в руку. Рядом что-то громко щёлкнуло, и над головой вспыхнул узкий конус яркого света.

– Теперь начнём работать.

Мужчина в халате отступил на шаг. За его спиной Мария с трудом разглядела фигуру Карла Рейтера. Падавший сверху свет заливал только её саму – руки, ноги, а всё пространство кабинета утонуло теперь во тьме.

На кромке цивилизации

В последнее воскресенье мая 1813 года на кривенькой улочке Сен-Августина появились два всадника и три вьючные лошади. На всадниках были длиннополые замшевые куртки, сильно заношенные, засаленные и источавшие стойкий запах дыма, жира, пота; на потёртых штанах из оленьей кожи, потемневших от бессменной носки, виднелись бурые пятна впитавшейся крови: в этих штанах они разделывали дичь, в них же спали у костра. Оба держали тяжёлые длинноствольные ружья, уперев их прикладом в бедро.

Перед добротным двухэтажным бревенчатым зданием трактира, из распахнутой двери которого доносился ленивый звук скрипки и звяканье бутылки о стакан, стоял, попыхивая трубкой, коренастый человек в строгой чёрной одежде. На его голове была мягкая синяя фуражка, по которой можно было безошибочно определить клерка Северо-Западной Пушной Компании.

– Привет, Саймон, – сказал человек в фуражке, вытащив трубку изо рта и кивнув первому всаднику.

Саймон буркнул что-то себе под нос и посмотрел на клерка хитро и злобно. У него были длинные спутанные волосы и густая рыжая борода. Второй всадник, тоже бородатый и длинноволосый, никак не отреагировал на приветствие. Он молча осматривал улицу.

– Мы привезли товар. – Саймон спрыгнул с седла. – Кто-нибудь есть на складе?

– Вообще-то сегодня воскресенье, – сказал клерк и пыхнул трубкой. – Все отдыхают. Но ты же знаешь Дюпона: он всегда готов отпереть двери, чтобы принять пушнину.

– Надо сходить за ним. – Саймон положил ружьё себе на плечо. – Для начала не мешало бы смочить чем-нибудь горло, только у меня нет ни пенни. Может, ссудишь, Леонард? – спросил он клерка. – Я верну сразу, как только мы сдадим бобров.

В эту минуту из дверей вышел высокий мужчина в красной шерстяной шапочке, натянутой чуть ли не на самые глаза. Внешне он ничем не отличался от приехавших только что всадников – такая же прокопчённая и засаленная замшевая куртка, мятые штаны, мокасины, борода и ниспадавшие на плечи грязные волосы. Это был Жерар, один из самых известных трапперов в округе.

– Эй! – воскликнул он, глядя на вьючных лошадей. – Эй, Саймон! Откуда у тебя эта пегая кобыла?

– Выменял у дикарей.

Сказав это, Саймон нахмурился и отвернулся. Его молчаливый спутник бросил на Жерара угрюмый взгляд и отвёл глаза.

– Выменял? Когда ж ты успел? – Жерар мягко сошёл по скрипнувшим ступеням и остановился перед Саймоном. – Эта кобыла принадлежала Клетчатому Джейку! А когда мы нашли его нашпигованный свинцом труп возле Малого Изгиба, ни одной его лошади не было. И пушнина исчезла. – Жерар выразительно кивнул в сторону больших тюков, прикрученных к сёдлам вьючных лошадей.

– Ты хочешь сказать, что Клетчатого Джейка убил я? – глухо проговорил Саймон, не поворачивая к Жерару головы.

Клерк Леонард с интересом наблюдал за ними. Он незаметно сделал шаг к Саймону и расстегнул сюртук, открыв висевшие на поясе широкие ножны, из которых торчала огромная рукоять охотничьего тесака. В дверях трактира появились ещё трое мужчин.

– Разрази меня гром! – рявкнул один из них.

– Ты что? – не понял другой.

– Это кобыла Джейка! И его карабин! Эй, Мерль, тёмная душа, откуда у тебя ружьё Клетчатого Джейка?

Молчаливый спутник Саймона хищно оскалился и негромко засмеялся.

– Теперь у меня нет сомнений, куда подевалось всё добро Джейка, – сказал Жерар, нахмурившись.

– Не вздумайте приблизиться, – проурчал Мерль, и его ружьё быстро опустилось, едва не ткнувшись в грудь Жерара, – иначе я продырявлю его.

На несколько секунд наступила тишина.

– Вот дьявол, – выругался Саймон и повернулся, чтобы взобраться в седло.

В следующее мгновение клерк Леонард вцепился ему в плечи и попытался повалить. Жерар ловким движением отвёл направленный на него ствол карабина и прыгнул в сторону. Мерль нажал на спусковой крючок. Грянувший выстрел окутал всех едким белым дымом, пуля громко щёлкнула о придорожный камень.

– Вали его! – закричало одновременно несколько голосов.

Мерль ударил своего коня пятками и пустил его вскачь.

Леонарду удалось сбить с ног Саймона, вырвать у него тяжёлый карабин и перебросить Жерару. Траппер щёлкнул затвором, прижал приклад к плечу и, быстро прицелившись в удалявшегося Мерля, потянул спусковой крючок. Однако выстрела не последовало: оружие не было заряжено.

– Сукин сын! – зарычал Жерар. – Ушёл!

– Зато этот у нас, – засмеялся Леонард, придавливая коленом голову Саймона.

– Так это твоих рук дело?! – прокричали чуть ли не разом охотники, поспешно спускаясь с веранды и собираясь вокруг Саймона.

– Я не убивал Джейка, – прошипел он, пытаясь освободиться из-под сильной ноги клерка.

– Не убивал? – Жерар тут же наградил его коротким тычком приклада в спину. – Мне плевать, чья именно рука нажала на спуск! Вы с Мерлем давно спелись. Зимой в меня тоже стреляли двое. И эти двое были не индейцы! Вы решили пойти разбойничьим путём? Так получите же то, что заслуживают грабители!

Он спихнул ногу Леонарда с головы Саймона и нанёс ему могучий удар прикладом в затылок. Поверженный человек бессильно ткнулся лицом в землю и замер.

– Вздёрнуть его! – решительно произнёс Жерар.

– Если ты не прикончил его только что. В кровь рассадил…

– Нет, череп у него крепкий, – возразил траппер.

Как бы в подтверждение этих слов Саймон захрипел и шевельнул руками, пытаясь подняться.

– Надо бы Дюпона позвать, он тут главный, – предложил кто-то.

– За Дюпоном главное слово лишь в торговой конторе, – уточнил Леонард, засовывая в рот оброненную трубку. – А за Сен-Августин говорим мы все. Несите верёвку.

– Не убивал я Клетчатого, – подал голос Саймон. – Клянусь святой Анной Орейской!

Жерар рывком поднял его на ноги:

– А кто?

– Мерль…

– С ним мы разберёмся позже, – недобро ухмыльнулся Жерар. – Нельзя получить все удовольствия сразу.

И он яростно обрушил приклад на смотревшего мутным взором Саймона, прямо в лицо, в переносицу.

Из ближайших домов стали выглядывать любопытные.

– Что за пальба? Кому там руки выкручивают?

– Трёхпалый Саймон попался! Он застрелил Джейка. Он и его приятель Мерль!

– Повесить мерзавца!

Со всех сторон к месту избиения подтянулись люди. Сен-Августин был крохотным поселением, жителей здесь было мало, развлечений никаких, поэтому всякая свара воспринималась с энтузиазмом.

Саймон упирался обеими ногами, пытаясь вырваться из крепких рук, падал на землю, лягался, но ничего поделать не мог. Кто-то уже соорудил петлю и перебросил верёвку через толстый сук кряжистого дерева, росшего шагах в двадцати от трактира.

– Сюда его!

– Что происходит?

Перед Жераром выросла плотная фигура Люсьена Дюпона.

– Что тут? – снова спросил он, глядя в глаза трапперу.

– Будем вешать Трёхпалого, – объяснил кто-то торопливо и в двух словах растолковал, в чём была вина Саймона.

– Я не убивал Джейка! – хрипел Саймон; по его губам, расплывшимся от увесистого удара, текла красная слюна.

– Может, он на самом деле не виноват? – властно проговорил Дюпон. – Надо разобраться, чёрт возьми! В конце концов, я здесь главный!

– Люсьен, – хмуро проговорил Жерар, поправляя сползшую набок шерстяную шапку, – ты поставлен Компанией, чтобы заниматься торговым делом. В конторе и на складе тебе и впрямь принадлежит последнее слово. Но сейчас речь идёт не о цене на бобровые шкуры. Так что подвинься и не мешай нам делать то, что мы считаем нужным.

Охотники решительно оттолкнули Дюпона и поволокли Саймона к дереву, за которым тянулся бревенчатый частокол – жалкий остаток деревянного форта Сен-Августин.

Тесная деревянная крепостёнка была возведена в 1763 году вольными охотниками и торговцами, которые скупали у индейцев пушнину и отправляли её затем в Монреаль, но через десять лет Пушная Компания Мак-Тэвиша[6] купила этот укреплённый пост и почти все немногочисленные обитатели форта поступили на службу в Компанию, подписав соответствующие контракты. Среди них оказался и двадцатилетний Люсьен Дюпон.

Он приехал в Сен-Августин десятилетним мальчишкой вместе со своим отцом, когда после войны между Францией и Англией в Канаде установилось английское господство и многие французы, опасаясь притеснений, двинулись на запад. Сен-Августин медленно разрастался, превращаясь из небольшого бревенчатого укрепления в некое подобие пограничного городка. Сперва дома ставились хаотично, но постепенно из разномастных строений вылепилась кривенькая улица, около крепостной стены появилась дощатая церквушка, похожая на амбар…

Люсьен Дюпон повзрослел, остепенился, женился на дочери бывшего французского офицера и превратился в образцового семьянина. Начав работу в Компании в качестве мелкого служащего, занимавшегося сортировкой пушнины, он постепенно поднимался всё выше и выше и в конце концов, благодаря своей хватке и завидной рассудительности, был назначен руководителем торгового поста.

– Что ж, – Дюпон махнул рукой, – вы не младенцы, чтобы с вами нянчиться. Но вздёргивать человека вот так, без суда – грех…

Он повернулся спиной к охотникам и побрёл к своему дому. Навстречу ему вышла жена, поправляя белый чепчик.

– Что они делают? – встревоженно спросила женщина.

– Вешают Трёхпалого, – буркнул он.

– Вешают? Пресвятая Дева! – Женщина испуганно прижала руки к груди и оглянулась на дом. – Совсем озверели. Прости их, Господи, не ведают, что творят!

По лестнице бегом спустилась девушка лет шестнадцати-семнадцати. Это была младшая дочь Люсьена. Её светлые, серебристо-пепельные волосы были сплетены в косы и аккуратно уложены на затылке. Выразительные зелёные глаза впились в разбушевавшуюся толпу.

– Мари! – Дюпон нахмурился и погрозил дочери пальцем. Его большое лицо покрылось тугими мясистыми складками. – Какого чёрта ты тут делаешь? Немедленно уйди! Не следует тебе пялиться на это!

– Люсьен, – жена дёрнула его за рукав, – следи за своим языком.

Девушка шмыгнула обратно в дом и торопливо поднялась в свою комнатку на втором этаже. Там она прильнула к окну и увидела, как тело Трёхпалого Саймона, дрыгаясь, взвилось в воздух. Кто-то выстрелил в серое осеннее небо из ружья, и над шумной толпой расплылся сизый пороховой дым.

– Ой, – прошептала Мари, испуганно приложив обе руки ко рту.

Она отшатнулась от окна, попятилась и почувствовала, как в голове у неё помутилось. Она хотела сесть на стул, но не успела. В глазах почернело, и в одно мгновение на Мари навалилась глухая ночь…

Через некоторое время она очнулась на полу. Вспомнив, что случилось, она медленно поднялась. Голова её была мокрой от выступившего обильного пота.

Мари огляделась. Комната была прежней, за окном постепенно темнело, с улицы доносились возбуждённые голоса людей, все бурно обсуждали смерть Саймона. Девушка осторожно, чуть ли не крадучись, вернулась к окну. Повешенный хорошо был виден отсюда.

– Мари! – крикнула снизу мать.

Девушка не отозвалась. Она пристально вглядывалась в неподвижное тело Саймона, обмякшее, похожее на тряпичное чучело, голову которого кто-то сильно вывернул набок. Люди продолжали стоять вокруг, словно ничто не было кончено. Мари напрягла зрение. Ей очень хотелось рассмотреть лицо покойника, но дуб с повешенным находился довольно далеко от дома.

– Как это ужасно, – проговорила она.

Попятившись, она наткнулась на стол и вздрогнула. Оглянувшись, она зацепилась взглядом за небольшое зеркальце, вставленное в резную деревянную оправу, и взяла его дрожащей рукой.

– Неужели всё так? – спросила она тихонько у своего отражения. – Неужели всё так бесчувственно?

У неё за спиной что-то колыхнулось. Мари увидела это слабое, тенистое движение воздуха в зеркале и тотчас испуганно обернулась.

Но в комнате никого не было. Мари быстро шагнула к стене и прижалась к ней спиной, чувствуя твёрдость и шершавость брёвен. Зеркальце по-прежнему находилось в её руке. Она заглянула в него краем глаза и увидела лишь своё растерянное лицо.

С точки зрения жителей хорошо освоенных районов Канады и Соединённых Штатов, миниатюрный Сен-Августин находился в дремучей глуши, но здешние люди ничуть не считали себя выброшенными за борт цивилизации. Люсьен Дюпон даже выписывал книги из Парижа и Лондона, пытаясь развить в детях хороший вкус, не очень, впрочем, точно представляя, каков собой этот хороший вкус. Люсьен вырос в окружении людей, подавляющее большинство которых не умело даже читать, и это легко объясняло своеобразие его взглядов на жизнь.

Раз в месяц жители Сен-Августина устраивали бал – единственное и самое желанное развлечение в этом глухом уголке. В этот вечер все наряжались в лучшие свои костюмы. Даже трапперы, всегда ходившие в засаленных замшевых рубахах, мылись и брились перед танцами, хотя и надевали после этого всё ту же пропотевшую насквозь одежду. Бал проходил в просторном зале питейного заведения, куда жители сходились не только для праздного времяпрепровождения, но и для обсуждения насущных вопросов на общих собраниях. Именно в такое воскресенье, за пару часов до начала танцев, и был повешен Трёхпалый Саймон…

Когда из Монреаля к Дюпону от случая к случаю наезжали «важные господа», Люсьен остро чувствовал разницу между ними и собой. От гостей исходила та уверенная властность, которой недоставало самому Люсьену и о которой он жадно мечтал. Он видел в них настоящих аристократов, хотя они и не являлись таковыми; себя же ощущал рядом с ними простолюдином. Он болезненно воспринимал всякое упоминание о том, что Сен-Августин не чета Монреалю.

– Да, – удручённо кивал он, – мы всегда были дикарями. Здесь глухой край, он накладывает соответствующий отпечаток. Тем не менее мы заметно улучшаем его облик, хотя здешняя земля яростно сопротивляется. Разумеется, мы влияем друг на друга: человек – на леса и горы, они – на человека. Но неужели вы, господа, хотите сказать, что мы совсем не похожи на цивилизованных людей? Не соглашусь. Взгляните на моих дочерей! Какая грация, какой ум! Единственное, чего им здесь не хватает, так это роскошных туалетов. Впрочем, в нашем городе слишком тесно для пышных платьев… Что ж, давайте теперь выпьем за развитие Компании, и пусть оно принесёт процветание в этот божественный край!

– Может, край и божественный, но слишком уж мрачный. Не знаю, как вы умудряетесь тут жить.

Одна мысль об индейцах, рыщущих поблизости, безмерно меня угнетает. Нет, я бы не смог привыкнуть к соседству с краснокожими…

– Краснокожие, краснокожие… – ворчал в ответ Дюпон. – Мы видимся с ними только на складе, куда они сдают пушнину. Они вполне покладистые и мирные… Кхм… Да, с ними можно иметь дело… Когда крепость только появилась, тут частенько случались перестрелки, да, всякое бывало, однако теперь столкновения ушли в прошлое…

– А как же все эти холодящие душу истории о скальпах? – обязательно пытался возражать кто-нибудь.

– Это всё там, – хозяин дома махал рукой куда-то, – далеко от нас, господа. Охотники, отправляясь в горы, конечно, рискуют. Случаются у них и стычки с индейцами, но очень редко. Поверьте, для меня это всё – чуть ли не сказка. Меня больше интересует моя семья, мои дети. Я хочу, чтобы они выросли достойными людьми. И уж поверьте мне, я сделаю так, чтобы им не пришлось краснеть, когда в ответ на вопрос, где они росли и воспитывались, дети назовут с гордостью наш город…

Жена Люсьена придерживалась строгих пуританских взглядов, учила детей любить добродетель и ненавидеть пороки, утверждая, что жить можно счастливо, лишь следуя христианской морали. Всё, что выступало за пределы установленных рамок, полагалось презирать.

– Порок навлекает на нас презрение, а презрение порождает стыд и угрызения совести! – не уставала она повторять заученную когда-то фразу.

Мари Дюпон, наделённая природным обаянием, уже в раннем детстве почувствовала в себе неодолимую тягу к противоположному полу. В Европе, где женская красота давно превратилась в надёжнейшего гаранта обеспеченной жизни, девушка с внешностью Мари без труда проложила бы себе дорогу к королевскому двору. Но здесь, в далёкой провинции, в крохотном городке, единственным ярким развлечением которого были танцы в последнее воскресенье месяца, путь к роскоши и изысканным наслаждениям был закрыт. Впрочем, Мари и не подозревала о существовании какой-то иной жизни. Королевские дворы находились настолько далеко, что рассказы об усыпанных бриллиантами императорских фаворитках не доходили до Сен-Августина. Здесь шла своя жизнь, напряжённая, трудная, радости были маленькие, незамысловатые.

– Чтобы получить хорошего мужа, нужно быть настоящей хозяйкой, – наставляла мать. – Когда-нибудь у тебя будет прислуга, но сейчас ты должна уметь делать всё собственными руками. Нечего проводить время за глупыми книжками.

– Но папа требует, чтобы я читала! – отвечала Мари.

– Лучше займись вышиванием. И не забывай молиться, дочка! Если человек не находит времени для молитвы, его душа гибнет.

Несмотря на всю строгость воспитания, Мари не могла заглушить в себе властный голос женской природы, призывавший её вовсе не к регулярным вечерним молитвам. Чувственное семнадцатилетнее тело требовало мужского вторжения, но девушка всё ещё не осознавала этого. Чувственность накапливалась в ней, томила, будила неясные мечтания, но пока ещё оставалась глубоко внутри, не подталкивая ни к каким шагам.

– Мне так мучительно на душе, – призналась она однажды старшей сестре.

– Что такое? Что тебя тревожит?

– Не знаю, милая. – Мари взяла обеими ладонями руку сестры и прижала её к своей щеке. – Я всем существом чувствую, что во мне просыпается что-то, но я не знаю этому названия. Только Бог ведает, что со мной творится…

– Может, ты влюблена? – предположила сестра.

– Влюблена? Как можно? Матушка не одобрила бы такого поведения.

– Тебе, должно быть, кто-то всё-таки понравился на танцах. Я же видела, как ты разрумянилась, отплясывая с Джорджем Торнтоном на прошлых танцах.

– Да, он пригласил меня, – согласилась Мари. – Но он ведь англичанин. – Девушка грустно вздохнула. – Я принадлежу к католической вере и не посмею полюбить протестанта.

Сестра пожала плечами.

– Как знать. – Она наклонилась к самому уху Мари и шепнула: – В природе есть вещи превыше веры. Поверь мне, влюблённость переступает через любые законы и через веру.

– Как так? – не поняла Мари и, резко повернувшись, посмотрела в глаза сестре. – Что может быть выше веры?

Сестра облизнула губы, подумала и ответила:

– Страсть, которой Господь щедро одарил нас, но за которую святые отцы почему-то обещают нам вечный адский огонь.

– Страсть?

– Именно, – кивнула старшая сестра и вскинула брови, глаза её многозначительно заиграли. – Мне кажется, я догадываюсь, что с тобой происходит.

– Что?

– Похоже, в тебе пробуждается страсть…

Мари испугалась, услышав слова сестры.

С некоторых пор она обнаружила, что её телу нравилось прикосновение намыленных рук и что отдельные его части, судя по их чувствительности, сотворены из какой-то особой материи. Выяснив это, девушка стала принимать ванну ежедневно и подолгу, чем вызывала сильное раздражение матери, но не могла преодолеть жажду ласки. После, вспоминая об этих минутах, Мари испытывала жуткий стыд и клялась никогда больше не позволять себе рукоблудия. Однако, как только она запиралась в ванной и опускалась в большое корыто, её руки сами бежали вниз по телу, чтобы снова и снова гладить мягкую плоть между ног.

– Неужели это она? – спрашивала себя Мари. – Неужели это и есть та самая сила, которая зовётся словом «страсть»?

Джордж Торнтон, о котором упомянула старшая сестра, был сыном бакалейщика и в действительности очень нравился Мари, несмотря на её категорическое нежелание признавать этот факт. Она до сих пор не увязала до конца мужскую природу с теми приятными ощущениями, которые научилась доставлять себе, но смутно, с неким ужасом понимала, что Джордж пробуждал в ней «то самое», от чего она могла избавиться, только скрывшись в ванной комнате и прибегнув к помощи своих рук. Размышляя о Джордже Торнтоне, Мари признавала, что если бы юноша застал её где-нибудь на заднем дворе, и если бы она была уверена, что никто никогда не узнает об этом, и если бы она в тот момент набралась храбрости, то она бы позволила ему поцеловать себя.

В то воскресенье, когда в Сен-Августине повесили Саймона, в трактире состоялись очередные танцы. Саймона сняли с дерева незадолго до начала праздника и скоренько закопали на огороженном кладбище, располагавшемся неподалёку от церкви.

– Ты видел, что сегодня произошло? – спросила Мари, едва появился Джордж Торнтон.

– Ты про Трёхпалого Саймона? Да, видел.

– Как люди могут убивать друг друга вот так… запросто?

Джордж пожал плечами. Он не знал, что ответить. Ему недавно исполнилось семнадцать лет, но он не имел увесистых кулаков, не принимал участия в драках, не ходил на охоту. Его отец выпекал хлеб и сладкие булочки, доставлявшие всем огромную радость, и сам Джордж видел себя продолжателем семейного дела. Он был робок, улыбался всегда как-то стыдливо, не позволял себе грубостей. И он слышал, как сверстники посмеивались над ним.

– Так устроен мир, – тихо ответил юноша.

– Ужасно устроен!

– Мы ничего не можем поделать. Только смириться.

– Мне было так плохо, когда его… повесили… Он выглядел так ужасно, этот охотник! Я потеряла сознание… А потом со мной что-то случилось, внутри, в душе, в сердце, в уме… Я больше не та девочка, которой была вчера… Давай выйдем из зала. Здесь слишком шумно и стоят те, которые убили Саймона…

– Но танцы только начались, – возразил было Джордж.

– Не хочу!

Они бродили по темневшей с каждой минутой улице, но всё время возвращались к залитому светом множества масляных ламп трактиру. Вскоре небо окончательно почернело. Они долго стояли на веранде, вслушиваясь в звеневшую ночными насекомыми темноту и в доносившийся из зала топот каблуков…

– Джордж, ты не откажешься прокатить меня завтра на своей повозке? – спросила вдруг Мари, и в голосе её прозвучал вызов. – Если ты считаешь такую просьбу неприличной, то забудь…

– Нет, нет, я с удовольствием! – выпалил он.

Джордж правил умело. Он любил свою крутобокую серую кобылку, и она беспрекословно подчинялась ему, хотя её послушание и не делало езду на старой двуколке менее тряской. Это была единственная коляска в Сен-Августине, и юноша очень гордился своим экипажем, несмотря на его расхлябанность. Двуколка громыхала на ухабах, дребезжала, жалобно стонала. Временами, когда она подпрыгивала и кренилась, казалось, что колёса готовы отвалиться, однако повозка продолжала со скрипом катиться вперёд, доставляя молодым людям огромное удовольствие.

Джордж уже не стеснялся Мари и весьма непринуждённо болтал о всяких пустяках. Но иногда он перехватывал зелёный взгляд девушки и умолкал, смущённый горевшим в её глазах огнём.

– Мы слишком далеко уехали, – вдруг сказала она испуганно.

Накатанная дорога давно кончилась. Под колесами поднималась высокая зелёная трава.

– Ничего страшного, – ответил юноша, но всё же натянул вожжи.

Коляска замерла. Лошадь фыркнула, тряхнула головой и задела ушами ветви орешника. Сочные листья мягко дрогнули. С обеих сторон на склонах холмов густо рос кустарник, тянулись к небу толстые стволы кедров и тополей, над головой раскинулись ветвистые кроны, в которых шумно и многоголосо щебетали птицы. Лето едва успело вступить в свои права, и воздух был свеж, даже прохладен.

– Надо вернуться, – забеспокоилась девушка.

– Побудем немного, – неуверенно предложил Джордж. – Тут никто не потревожит нас. В городе мы не можем даже спокойно поговорить на улице.

– Воспитанной девушке неприлично разговаривать на улице.

– Чепуха! – с вызовом воскликнул молодой человек. – Это всё глупые выдумки чванливых мамаш!

– И всё-таки есть правила, – угасшим голосом отозвалась Мари.

Он взял её руки в свои, и она сразу задрожала всем телом.

– Тебе холодно? – спросил он.

– Мне страшно. – Её голос сделался почти неслышным. Она сказала правду. Ей было страшно, но причины страха она не понимала. То ли её пугала близость Джорджа, то ли враждебность окружавшего их леса.

Справа зашелестела листва. Они вздрогнули и разом повернулись на звук. В нескольких шагах от них из зарослей дикой вишни появился бородатый человек в тёмно-красной рубахе навыпуск, поверх которой была надета длинная куртка из грубой кожи. В правой руке он держал длинноствольное ружьё. Это был Мерль Падальщик, приятель Трёхпалого Саймона.

– Ой! – воскликнула Мари.

– Эй, откуда вы взялись? Не приближайтесь к нам, пожалуйста! – неуверенно выкрикнул Торнтон.

Бородач медленно подошёл к оторопевшим влюблённым, почти равнодушно скользнул прозрачными глазами по коляске, окинул взглядом кобылу и посмотрел на девушку. Только теперь Мари поняла, что такое настоящий, нестерпимый ужас. Под твёрдым взглядом Мерля она сжалась: такого хищного и тупого лица ей ещё не доводилось видеть.

Мужчина протянул руку к девушке и вцепился в её локоть. Она отшатнулась, издав чуть ли не звериное завывание, и сжалась от звука собственного голоса, настолько он был страшен.

– Сэр, оставьте нас, – промямлил Джордж, он тоже был перепуган не на шутку.

В тех краях мальчики рано начинали пробивать себе дорогу в жизни, многие, едва достигнув тринадцати лет, уходили в леса с бывалыми охотниками и быстро приобретали умение постоять за себя. Условия почти первобытного существования на охотничьих тропах прививали подросткам суровость и беспощадность. Джордж принадлежал к другой категории. Он вырос в пекарне и, хотя и не был белоручкой, всё же толком не умел ни драться на кулаках, ни стрелять из ружья.

– Уйдите, в конце концов! Что вам надо от нас?

Мужчина грубо рванул Мари на себя и стащил её с коляски. Торнтон прыгнул за девушкой.

– Пустите её! Немедленно!

Молодой человек побледнел, на его лице выступили крупные капли пота. Пересиливая страх, Джордж схватил бородача за руку и повис на ней. Мари упала на землю, подол длинного шерстяного платья вздёрнулся, показав белую нижнюю юбку и праздничные туфли с квадратными медными застёжками.

– Оставьте же её! – закричал Торнтон и со всей силы толкнул бородатого человека в грудь.

Тот отшатнулся. В глазах вспыхнуло бешенство. Он замахнулся ружьём и нанёс юноше сокрушительный удар прикладом в лицо. Джордж упал. Из его свёрнутого носа хлынула кровь, нежные розовые щёки затряслись. Бородач дважды ударил Торнтона ногой в живот, и Мари услышала, как юноша крякнул, захлебнувшись воздухом. Третий удар пришёлся по голове. Джордж издал слабый стон и замолчал, перестав двигаться.

– Что вам угодно? – пролепетала Мари. – Оставьте меня, не трогайте!

Она упиралась руками в землю и пыталась отползти от ужасного человека. Он нагнулся и оторвал её от земли без видимого усилия. Она почувствовала себя пушинкой, подхваченной ураганом.

– Пустите!

Она успела разглядеть, что у Джорджа из ушей потекла кровь.

– Вы убили его! Убили!

Мари обмякла.

«Я умру от страха», – мелькнуло у неё в голове.

Бородач сгрёб её в охапку и забросил на плечо.

«Теперь мне ничто не поможет. Теперь уж наверняка всё кончено».

В зелёных глазах Мари потемнело.

Она несколько раз приходила в себя, видела перед собой лошадиную шею, густую листву, слышала гулкий отзвук копыт у себя в голове, ощущала взбалтывающуюся в груди муть тошноты и снова теряла сознание.

Когда она в очередной раз пришла в чувство, то обнаружила себя на грубо сколоченной кровати, среди множества мягких пахучих шкур. Помещение было тёмным, и только в двух шагах от неё плохонькая масляная лампа освещала стол, за которым сидел бородатый человек. Он ковырял деревянной ложкой в стоявшем перед ним котелке и громко чавкал.

Увидев, что Мари очнулась, он задул фитиль, и комната провалилась в полную тьму.

«Сейчас он будет убивать меня», – решила девушка.

По звуку тяжёлых шагов она поняла, что мужчина направился к ней. Не проронив ни слова, он стал грубо стаскивать с неё платье.

– Что вам? Чего вы хотите? – прошептала она, пытаясь сопротивляться. – Оставьте меня…

Он сильно ударил её кулаком в рот. Разбитые губы налились горячей кровью и мгновенно распухли. Удар в лицо был для Мари откровением. Она затихла и сразу же сдалась.

Бородач, не справившись с застёжками платья, просто порвал его.

– Так-то лучше, – были первые его слова, когда он прикоснулся широкой сальной ладонью к животу Мари.

Она почувствовала, как он приподнял её, властно раздвинул ей ноги и, грубо поелозив рукой там, где она любила ласкать себя, вдруг мощным толчком ворвался в её тело, причиняя острую боль и вызывая волну бурного отвращения ко всему миру. Мари забилась под насильником, охваченная паникой, и негромко завыла. Но он лишь тяжелее задышал, придавил обеими руками её плечи, вжимая в кровать, и принялся ритмично двигать бёдрами. Когда Мари закричала громче, он заткнул ей ладонью рот и едва не свернул при этом голову девушке. Чтобы не задохнуться, Мари вцепилась в громадную ладонь насильника зубами. Он отвалился от неё, зарычав, и наградил сильным ударом в ухо.

Девушка затихла, и могучее тело снова навалилось на неё.

Мари показалось, что и без того непроглядная тьма в комнате сделалась ещё гуще. Воздух стал вязким и тошнотворным. Из всех звуков остался только один – жадное похрипывание в самое ухо.

Вскоре мужчина удовлетворённо промычал что-то, сполз с неё и вытянулся рядом.

«Я жива, он не убил меня», – пронеслось в голове у Мари.

Она неосознанно провела рукой по телу и почувствовала на ногах и бёдрах тёплую слизь…

«Какая мерзость, – почти равнодушно подумала девушка. – Неужели отныне так будет всегда?»

Перед глазами плавали яркие бесформенные пятна. В висках шумно пульсировало. Между ног жгло и ныло.

Несмотря на болезненную взбудораженность, Мари быстро провалилась в глубокий и беспокойный сон. Ни оглушительный храп мужчины, ни запах его гнилых зубов, ни жар его жилистого тела не мешали девушке. Во сне ей привиделись какие-то пещеры – узкие, извилистые, с коричневыми мокрыми стенами; она затравленно металась в тесном пространстве, задыхалась в сырой мгле, ощупывала скользкие стены, из которых сочилась густая слизь, падала лицом в грязь и ползла, ползла куда-то в мрачную неизвестность.

Она спала долго, а когда пробудилась, то не сразу сообразила, где она. Когда же события прошедшего дня восстановились в памяти, Мари охватила оглушающая тоска. С чувством такой силы ей никогда не приходилось сталкиваться – столь всеобъемлющей и острой была тоска. Сердце защемило. Окружающая действительность в одно мгновение отодвинулась на задний план. Перед глазами возникло жуткое лицо бородача, в памяти всколыхнулось пережитое унижение, стремительной волной пронёсся ужас, накатила безысходность.

Осторожно, чтобы не издать ни единого звука, девушка повернула голову. За столом сидел вчерашний насильник.

Мари долго лежала без движения, боясь обратить на себя внимание мужчины, и разглядывала его волосатые шею, плечи и спину. Он что-то чинил в замке своего ружья, иногда покашливал, при этом мышцы на спине, исполосованной глубокими шрамами, выразительно напрягались.

«Куда я попала? Что мне делать? Как быть?»

Мари всхлипнула, и бородач круто обернулся. Его колючие глаза надолго задержались на её лице. Затем он встал и подошёл к постели.

– Меня зовут Мерль, – сказал бородач, проглатывая почти все звуки, будто ему с трудом удавалось ворочать языком.

«Какая отвратительная рожа! Такие только в сказках про злых волшебников встречаются. А глаза! Ничего в них нет, кроме тупости. Только холодная непрошибаемая тупость. Ни проблеска разума. Я несколько раз видела его в городе, но издали он не казался таким ужасным».

– А ты хороша! – Мерль потрепал Мари по голове и пощупал её пепельные кудри, словно гадая, из какого материала они сотворены. Вчера он целиком был охвачен неудержимым животным желанием и толком не рассмотрел пленницу. – Я ещё не видал таких хорошеньких.

Он распустил ремень и сбросил вонючие штаны. Мари увидела то, чего не видела никогда прежде. Утопая основанием в тёмных зарослях курчавых волос, ей в лицо смотрел массивный длинный предмет с круглым блестящим концом.

«Чудовищно! – поразилась девушка. – Неужели вот этой штуковиной он вчера истязал меня? И он намерен повторить всё это?!»

В лицо Мари ударил знакомый запах его грязного рта. Она невольно отпрянула от прикосновения, но не запротестовала, прекрасно помня тяжёлый и злой кулак дикого мужчины. Мерль отшвырнул покрывало, под которым пряталась девушка, и его могучий член, явно не знакомый с правилами гигиены, ещё больше налился нетерпением.

– Давай, давай, – рыкнул Мерль.

Мари стиснула кулаки и сглотнула слюну. У неё перехватило дух от ожидания вчерашнего кошмара…

Через некоторое время мужчина выбрался из кровати и почесал своё заросшее лицо. Девушка покорно продолжала лежать на спине.

– Всё, дура, – Мерль поглядел на неё через плечо, – ноги сдвинь, не то опять захочу, а мне уходить надо. Дома жрать нечего. Пойду, может, подстрелю чего-нибудь. – Он удовлетворённо оскалился, протянул руку и больно стиснул одну из грудей Мари. – Славно, что ты мне подвернулась.

Он натянул на себя кожаные штаны и заштопанную во многих местах красную рубаху, нацепил сумку, перебросил через плечо рог с порохом, подхватил ружьё и без слов покинул дом. Дверь надсадно скрипнула.

Наступила тишина.

Мари потрогала своё лицо. Губы после вчерашнего удара сильно раздулись, казалось, что рот вывернулся наизнанку.

– Мерль, – повторила она имя бородача, – Мерль Падальщик. В чём я провинилась перед Господом, что попала к этому ужасному человеку? За что мне послано такое испытание?

Оглядев себя, она вздохнула и с удивлением отметила, что сегодняшний опыт вовсе не породил в ней прежнего отвращения.

Снаружи послышался конский топот. Бородач уехал.

Мари приоткрыла дверь и опасливо выглянула наружу. Метрах в двадцати от хижины мирно журчал прозрачный ручей. У каменистого дна лениво плавали серебристые рыбёшки. На другой стороне берег, заваленный мшистыми глыбами, круто взбирался вверх.

«Что это за место? Далеко ли до Сен-Августина? Почему он уверен, что я не сбегу? – раздумывала девушка, осматриваясь. – Видно, Мерль знает, что самостоятельно мне не выбраться из этого медвежьего угла.»

Она добрела до ручья. Холодная вода окатила голые ноги.

«Надо вымыться. Я вся пропахла… Провоняла… Как мне тошно…»

В примыкавшем к дому небольшом загоне стояло три лошади. Одна из них принадлежала Джорджу Торнтону.

«Боже! Джордж, мой милый Джордж! Где ты сейчас? Жив ли ты? Что с тобой сделал этот страшный человек?»

Джордж добрёл до Сен-Августина только к утру и рухнул без сил посреди улицы. Голова раскалывалась от полученного удара. Сломанный нос не дышал. Лицо распухло, под глазами расплылись лиловые синяки. Кровь уже запеклась, волосы слиплись чёрными комьями, спутались с приставшими к голове стеблями травы.

Как только Джорджа увидели, поднялась страшная суета.

– Скорее! Торнтон вернулся!

– Он один! Коляски нет! Лошади нет!

– Парень весь в крови!

– А где Мари? Она с ним?

Очень быстро на улице собралась толпа. Расталкивая друг друга, все норовили пробраться к обессилевшему юноше и лично выяснить, где он пропадал всю ночь и не с ним ли была Мари Дюпон. Наконец кто-то сообразил перенести его в ближайший дом. Прибежал Эндрю Торнтон, отец Джорджа, весь всклокоченный и ощетинившийся густыми серыми усами; он на ходу надевал замшевый сюртук и не успел даже полностью заправить за пояс серую холщовую рубаху.

– Мальчик мой, что стряслось? Ты цел? Почему ты в крови?

Джордж собрался с силами и попросил воды. Напившись, он долго смотрел куда-то вдаль сквозь людей, затем начал говорить, с трудом шевеля пересохшими губами. Голос срывался, но юноша всё же сумел поведать о прогулке на двуколке и о встрече с Мерлем.

Старший Торнтон задумчиво смотрел на сына.

– Вот так история! – крякнул кто-то.

В следующую минуту в комнату влетел Люсьен Дюпон.

– Где этот мальчишка?! – закричал отец девушки. Он раскраснелся, пыхтел, с губ срывалась слюна. В руке он держал ружьё и, казалось, намеревался выстрелить в любого, кто встанет у него на пути. – Дайте мне взгреть этого сосунка! И как только ему в голову взбрело такое?!

– Успокойтесь, сэр, хватит! – Эндрю Торнтон шагнул вперёд. Одна его рука лежала в кармане сюртука, другой он разглаживал усы, точно успокаивая себя. – Не время сейчас метать молнии.

Дюпон выпучил глаза.

– Что? – прокричал он по-французски. – Какого дьявола! Ты вздумал заступаться за этого слизняка? Твой сын погубил мою дочь! Опозорил! Уничтожил!

Собравшиеся в комнате отшатнулись от обоих отцов.

– Возьмите себя в руки, сэр, – строго произнёс старший Торнтон по-английски, – ведёте себя, как плаксивый мальчишка… – И добавил по-французски: – Мы с вами никогда не были близки, так что обращайтесь ко мне на «вы».

– Что?! – взревел Люсьен. На мгновение всем показалось, что он вскинет ружьё. – Что?

– Не хватало нашей семье такого позора! – послышалось шипение его жены. – И как только Мари могла сделать такое! Встречаться с каким-то бакалейщиком, да к тому же англичанином! Будто нет в Сен-Августине фамилии поприличнее, чем Торнтоны!

– Да замолчи ты! – вдруг рявкнул Дюпон на жену.

– Этот ничтожный тип… – Она почти завизжала, но Люсьен свободной рукой схватил её за плечо и сильно встряхнул.

– Не хватает сейчас только бабских соплей! – Он грозно сверкнул глазами. Ему лучше других было известно, что ни при каких обстоятельствах нельзя было допускать подобных оскорблений в тесной общине.

– Угомонитесь же! – теперь не выдержал Торнтон и неожиданно для всех вырвал ружьё из рук Дюпона.

– Сударь, – угрюмо, но без злости проговорил Люсьен, – вы правы, нам всем надо собраться с мыслями. И не обращайте внимания на мою жену.

– Не обращаю. – Отец Джорджа с подчёркнутым равнодушием отвернулся от мадам Дюпон и возвратил ружьё Люсьену. – Вот ваш карабин. Давайте же найдём лучшее применение нашей энергии. Нечего сотрясать воздух словами. Вы всегда славились рассудительностью, сэр. Возьмите же дело в свои руки.

– Надо немедленно собрать отряд. – Дюпон обвёл взглядом собравшихся. – Кто отправится со мной на поиски моей девочки?

– Едем! Едем! – дружно рявкнул в ответ десяток голосов.

– Я тоже поеду, отец, – проговорил с трудом Джордж, пытаясь разлепить заплывшие глаза.

– Куда тебе! – сурово отозвался Эндрю Торнтон.

– Это моя вина… Я должен… Я люблю Мари…

– Помогите мне перенести его домой. – Отец демонстративно не обратил внимания на слова сына. – Надо дать ему отдохнуть… Джентльмены, я прошу прийти в мою лавку тех, кто войдёт в отряд. Как только мой сын будет в состоянии подробно объяснить, где на них напал тот человек, можно будет отправляться в путь.

– Бедная девочка, – всхлипнула мадам Дюпон.

– Значит, опять Мерль?! – крякнул стоявший за спиной Люсьена Жерар и почесал голову сквозь свою красную шерстяную шапочку. – Жаль, что не удалось вздёрнуть его вместе с Саймоном…

Через пару часов на улице перед танцевальным залом собрался почти весь городок. Лошади возбуждённо всхрапывали, били копытами. Люди взбудораженно обсуждали случившееся, высказывали догадки, предлагали свои маршруты, обещали нашпиговать Мерля Падальщика свинцом и разорвать его лошадьми. В руках у всех были длинные кремнёвые ружья, на поясах – сумки с пулями, рога с порохом, ножи. Значительная часть пришедших людей была похожа на Жерара – они почти всю свою жизнь отдали лесу и горам, часто соприкасались с индейцами, привыкли ходить в такие края и попадать в такие переплёты, о которых и рассказывать страшно. Эти мужчины сразу выделялись своим обликом: суровые лица, прокопчённая замшевая одежда, никаких ненужных украшений. Пришли и такие, кто в молодости промышлял охотой или зарабатывал на пропитание наёмным солдатом, но с годами сменил бурную жизнь на ровное существование за конторкой в торговой лавке и успел позабыть, что такое ночёвка на сырой земле под открытым небом. Были и такие, которым никогда не приходилось не только спать у костра, но и пользоваться оружием; впрочем, этих последних насчитывались единицы, и они вовсе не думали заниматься поимкой Падальщика, а вышли на улицу из любопытства.

Люсьен Дюпон пришёл первым и ждал в седле, когда соберутся добровольцы.

– Едем же! – воскликнул наконец он, и конный отряд человек в десять помчался по улочке, устрашающе крича и поднимая клубы пыли.

Эндрю Торнтон устало махнул рукой вслед умчавшимся всадникам.

– Как думаешь, найдут? – спросил пробитый кашлем голос в толпе, продолжавшей топтаться перед танцевальным залом.

– Чёрт его знает, – ответил другой.

Эндрю Торнтон погладил свои усы и повернулся, чтобы уйти. В этот момент он почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянувшись, он увидел мадам Дюпон. Она смотрела на него такими печальными глазами, что у него заныло сердце. Он вздохнул, одёрнул свой замшевый сюртук и неторопливым шагом побрёл домой, к лежавшему в горячке сыну…

Час спустя отряд обнаружил брошенную коляску и одну из туфелек Мари.

– Вот следы, – сказал Жерар, указывая рукой на сорванные с кустарника листья.

– На оленью тропку двинул, – добавил другой, не меняя бесстрастного выражения лица.

– Что с Мари? – нетерпеливо спрыгнул с коня Дюпон. – Это её туфелька. Дайте мне взглянуть.

– Мерль был на лошади, прихватил и торнтоновскую кобылку, – продолжали разбираться следопыты, не обращая внимания на него. – Здесь он девчонку на кобылку усадил.

– Она жива?

– Зачем ему везти с собой мёртвое тело? – Жерар устремил на него вопросительный взгляд и перебросил ружьё в другую руку.

– Слава Богу!

– Рано славить Господа, – холодно прозвучал чей-то голос, и Люсьен Дюпон, почувствовавший было облегчение, сразу сник.

Весь день Мари провела на лежанке, свернувшись калачиком и укрывшись мягкими шкурами, источавшими сильный запах. Вечером бородач вернулся и долго возился снаружи. Войдя в дом, он вытер измазанные в крови руки о штаны. Он остановился перед кроватью и сдёрнул с девушки одеяло.

– Всё валяешься? Я антилопу приволок. Жрать-то хочешь, дура? – прогнусавил Мерль сквозь бороду, но не предложил ничего из еды, а привалился к Мари и властно раздвинул её ноги. Затолкнув два пальца в нежную мякоть, он уткнулся слюнявым ртом в ухо девушке. – Дура…

Нет, не о такой любви мечтала Мари, не о таких любовных утехах…

На рассвете что-то громыхнуло снаружи, и Мерль со звериным рыком вывалился из кровати, больно придавив девушке руку. Не одеваясь, он схватил лежавшее на столе ружьё, второе ружьё снял со стены и метнулся к двери, которую вечером забыл запереть на засов. Его голое волосатое тело прижалось к дверному косяку, и Мари увидела, как бородач весь напружинился. Всё в его позе говорило о присутствии угрозы.

«Вот что-то сейчас случится, что-нибудь очень скверное», – почти равнодушно подумала девушка.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился человек, прикрытый лишь длинной набедренной повязкой. Длинные косы и белое перо в волосах сказали Мари, что за дверью стояли индейцы. Дикарь не успел сделать ни шагу, как ружьё в руках Мерля громыхнуло и помещение наполнилось едким дымом. Человек в дверном проёме отпрянул и схватился за бок. Мерль отшвырнул разрядившееся ружьё и поднёс другое к плечу. Воспользовавшись замешательством индейцев, он направил ствол точно в лоб второму дикарю. Прогремел выстрел, пуля попала в цель и отшвырнула жертву на пару метров.

Мерль схватился за дверь, надеясь успеть запереть её, но тут появилась очередная намазанная жиром фигура и вцепилась в ружьё бородача. Мерль рванул оружие на себя, но дикарь не ослабил хватки и резким движением выволок бородача наружу. Что-то мелькнуло в руке нападавшего, и плечо Мерля окрасилось кровью.

Мари затаила дыхание и следила за дикой схваткой, боясь пропустить малейшее движение, словно от её внимания что-то зависело. Чуть поодаль Мари увидела ещё несколько индейцев. Они напряжённо наблюдали за сцепившимися, но не предпринимали попыток помочь соплеменнику. Один из них отошёл к застреленному товарищу и потрогал его развороченную свинцом голову. Другой дикарь склонился над человеком, которому Мерль Падальщик прострелил бок, и помог раненому подняться. Тот медленно встал на колени и удручённо покачал головой. Мари разглядела на его затылке чучело воронёнка, привязанное к волосам кожаным шнурком.

Дважды бородач бросался вперёд, но не сумел ухватиться за индейца. На третий раз Мерль потерял устойчивость и упал на бок. Из его стиснутых губ вырвалось невнятное ругательство. Туземцы шагнули вперёд и образовали полукруг. Упав, бородач выпустил ружьё, но индеец не кинулся за упавшим оружием. Рука с ножом сделала короткий выпад и ударила белого человека под рёбра. Мерль зарычал, но продолжал, несмотря на боль и уже очевидный исход схватки, бороться. Он видел перед собой горевшие глаза индейцев. Он слышал зловещий звук расползавшейся у себя на боку кожи, звук лившейся на землю крови. Надежды не оставалось. Он заставил себя сжаться в комок и бросился под ноги противнику, чтобы свалить его, подмять под себя и вцепиться зубами ему в горло. Но дикарь легко перепрыгнул через окровавленное тело, ловко вонзил лезвие под густую бороду Мерля и, коротким движением перерезав ему горло, отступил на шаг. Голова поверженного врага сильно завалилась назад, почти к спине.

Мари находилась в оцепенении, не в силах пошевелить даже пальцем.

«Что эти краснокожие сделают со мной? Теперь они и меня зарежут. Какие они жуткие, какие грязные», – пульсировали мысли в голове девушки.

Когда индейцы бесшумно шагнули в дверь, держа наготове дубинки, Мари осталась сидеть в той же позе, предоставив им возможность разглядывать её обнажённое тело. Дикари сбились перед ней в кучу и долго стояли, ничего не предпринимая и не говоря. Казалось, их охватили чувства не менее сильные и необъяснимые, чем белую девушку. Двое из них были вымазаны с головы до пояса чёрной краской.

«Они пришли за мной прямо из ада», – решила несчастная девушка.

Лицо индейца, убившего Мерля, было разрисовано неровными белыми полосками. Остальные четверо казались выкупанными в масле – так блестела их кожа. У всех были длинные волосы, заплетённые в косы у висков, у некоторых над лбом волосы торчали, как корявый пенёк, стянутые зачем-то в большой тугой узел.

После продолжительного молчания тот, что был ранен пулей, шагнул вперёд. По его животу и ногам текла кровь. Чучело птицы на его затылке выглядывало из-за смазанных жиром волос, совсем как живое существо. Дикарь протянул руку и поднял, словно зачерпнув ладонью воды, рассыпанные по плечам пепельные волосы Мари.

«И этот тоже изучает меня. Всем не даёт покоя цвет моих волос», – подумала она.

Запачканные пальцы дикаря ощупали тяжёлую прядь, и он что-то сказал. Остальные дружно согласились с ним. Мари громко сглотнула слюну. Осматривавший её краснокожий потрогал её груди и живот, затем помусолил двумя пальцами волосы между ног, словно ожидая чего-то особенного, после чего осторожно, почти суеверно, ощупал её влагалище и понюхал свои пальцы.

Мари зажмурилась, убеждённая в том, что индейцы тоже собирались насиловать её. Но они отступили и стали обсуждать что-то, изредка бросая на неё взгляды, полные любопытства. Лишь гораздо позже она узнала, что они впервые увидели белую женщину, что их поразил цвет её волос и глаз. Они даже подумали, что она могла быть не человеческим существом, а демоном. Убедившись, что перед ними обыкновенная женщина, они стали гадать, как с ней поступить.

– Это просто женщина, – сказал раненый индеец, обернувшись к соплеменникам, и снова понюхал свои пальцы. Его звали Крапчатый Ястреб, он был вожаком отряда.

Мари напряжённо вслушивалась в речь дикарей, пытаясь понять хоть что-нибудь. Но смысл их слов оставался скрыт от неё, а так как всякая неизвестность легко приводит человека в тревожное состояние, девушка, и без того напуганная сверх меры, чувствовала, что готова лишиться сил в любую минуту.

– Я тоже думаю, что она ничем не отличается от наших женщин и мы можем забрать её с собой, – высказался другой индеец. Волосы на его голове были туго стянуты в косы за ушами, а надо лбом стояли дыбом, густо смазанные салом. – Мы без колебаний увозим женщин Плоских Голов, женщин Вороньих Людей, женщин Полосатых Перьев. Это такая же женщина.

– Она отличается цветом волос, – возразил третий дикарь. – Мы не знаем, что означает такой цвет. Он может быть добрым знаком, но может предвещать беду. Кто знает, не таится ли в её теле страшный недуг, сделавший её волосы похожими на покрытую инеем траву?

– Волчья Рубаха, ты забываешь, что все белые люди отличаются от нас цветом волос.

– Все белые люди чем-то больны! – воскликнул с вызовом Волчья Рубаха. – Разве ты, Короткий Хвост, будешь спорить с этим?

– Белые люди кажутся мне очень странными, – согласился Короткий Хвост.

– Я потрогал её, – снова заговорил Крапчатый Ястреб, прижимая ладонь к окровавленному боку, – и я не боюсь её. Если она наш враг, то я уже покорил её, так как совершил подвиг, дотронувшись до неё. Но она не наш враг. Мы не знаем, кто она, но она не отвергла моей руки, когда я проверял у неё между ног. Вы все видели. Она согласилась с моим прикосновением. Мне понравилось, как она приняла мои пальцы. Я возьму её с собой и сделаю моей второй женой.

– Неужели тебя не пугают её волосы? Это волосы старого человека, они словно седые, хотя сама она молодая, – нахмурился Волчья Рубаха. – Среди нас нет таких. Я не спорю, она красива, но что, если она вдруг начнёт рожать детей с седыми косами, а не с чёрными, как это задумал Творец? На кого тогда станут похожи Черноногие?

– Нет, я не боюсь, – ответил Крапчатый Ястреб. – Я везу её с собой. Если я в дороге умру от полученной раны, то вы вольны поступить с ней по своему усмотрению. Но я не умру. Я чувствую, как я наполняюсь новой силой, глядя на эту молодую женщину…

– Брат мой, – Волчья Рубаха положил руку на плечо Крапчатого Ястреба, – мы отправились с тобой в поход не за белой женщиной. Ты видел во сне священный свёрток из шкуры белой выдры. Однако мы не нашли тот лагерь Вороньих Людей, где хранится свёрток. Мы заблудились. Погиб Бычья Голова, твой верный друг, и сам ты ранен. Мы убили волосатого человека, мы возьмём его лошадей, мы возьмём даже эту женщину со странными волосами. Но мы не сможем теперь продолжить наш поход, потому что ты тяжело ранен.

– Я знаю. – Крапчатый Ястреб по-прежнему держался за простреленный бок, лицо его перекосилось от боли. – Мы возвращаемся. Вам достанется всё, что вы найдёте в жилище белого человека. Я беру только женщину.

– Не помню, чтобы ты раньше когда-нибудь не прислушивался к голосу твоих сновидений, – недовольно сказал Волчья Рубаха.

– Да, такое со мной впервые, – устало согласился Крапчатый Ястреб. – Но каждый из нас когда-нибудь может сойти с выбранной тропы.

– Когда мы сходим со своей тропы, мы погибаем…

Индейцы разбрелись по хижине, копаясь в вещах Мерля. Крапчатый Ястреб накинул на Мари ярко-красное одеяло и вывел её за руку из дома. Зайдя в загон, он остановился перед крапчатой кобылкой Джорджа Торнтона и жестом приказал Мари сесть верхом.

– Мы уезжаем? – едва слышно спросила девушка.

Дикарь внимательно всмотрелся в неё, будто удивился, услышав её голос. Его испачканная кровью рука плавно поднялась, плавно махнула кистью и почти художественно скользнула по изгибам гор, указывая куда-то вдаль. Мари с тоской окинула взглядом горные склоны, поняв, что ехать придётся далеко.

«Прощайте, мои родные! Прощайте, отец и матушка! Похоже, мне уж не удастся свидеться с вами вновь! Теперь я стала рабой краснокожих варваров».

Когда дикари излазили вдоль и поперёк жилище и взяли всё, что могло заинтересовать их, они собрались перед телом своего застреленного соплеменника.

– Прощай, Бычья Голова. – Один из индейцев достал из висевшего на поясе мешочка щепотку табаку и бросил её на залитую кровью голову мертвеца.

– Нам придётся оставить его здесь, – сказал Волчья Рубаха.

Все закивали. Кто-то бросил на землю старое зелёное одеяло, взятое в доме Мерля, и два человека неторопливо завернули в него убитого индейца. Одного одеяла оказалось мало, пришлось достать второе. Затаив дыхание, Мари следила за тем, как плотно укутанного покойника перетянули сыромятными ремнями, чтобы одеяла не упали с него. После этого туземцы подтащили мертвеца к дереву и подняли его туда, где толстые ветви образовывали горизонтальную развилку. Привязав труп к ветвям, индейцы положили на тело лук и колчан со стрелами, принадлежавшие погибшему, и подвесили на ветках несколько крохотных замшевых мешочков, содержимое коих осталось для Мари неизвестным.

Когда церемония погребения завершилась, отряд молча сел на коней и отправился в путь.

Трясина

Первый же сеанс гипноза привёл Марию Константиновну Фюрстернберг в полное замешательство. Она никогда не была сторонницей мистических учений, не читала книг Гурджиева и Блаватской, не обращалась к гадалкам и предсказателям, не вызывала духов, хотя всё это было широко распространено и модно в её окружении. И вот теперь, поддавшись уговорам Карла Рейтера, она прослушала свою сбивчивую речь, записанную на магнитную ленту во время сеанса, и испытала смятение, с каким не сталкивалась никогда прежде. Если бы не её собственный голос, то Мария приняла бы всё случившееся за розыгрыш. Однако штандартенфюрер СС не имел целью пошутить над нею.

Собственно, рассказывала Мария не о себе, она говорила о ком-то другом, но почему-то говорила от первого лица. Не было сомнения, что она отождествляла себя с кем-то ещё.

– Для первого раза вполне достаточно. – Рейтер щёлкнул тугой клавишей магнитофона.

– Что это было? – спросила Мария почти испуганно, словно прикипев взглядом к катушке с магнитной лентой, на которой был записан её голос. – Откуда я могу знать эти истории? Ведь это не из книг, я ничего такого не читала!

– Это ваша память, – улыбнулся Карл.

– Но этого не может быть. Я не верю ни в какие прошлые жизни.

– От этого прошлые жизни никуда не деваются. Если вы согласитесь ещё на несколько сеансов, то увидите, насколько глубоко мы сможем проникнуть в ваши прошлые воплощения.

Она неуверенно пожала плечами.

– Не знаю. Я устала. И вообще… Мне трудно осознать… признать сам факт…

– Не торопитесь. Подумайте хорошенько. И подумайте над моим предложением перейти работать в наш Институт. Не без гордости скажу, что в моём отделе вы столкнётесь с необычайнейшими явлениями. Для пытливого ума не может быть ничего заманчивее. Это интересно. И это хорошо оплачивается. Вы будете вспоминать о своей работе в Бюро радиовещания как о противном сне… Теперь пойдёмте в мой кабинет. Я распорядился, чтобы нам подали ужин. Убеждён, что хорошей едой вам удаётся угоститься только на приёмах в посольствах. Но ведь не каждый день вас приглашают на банкеты.

Мария тяжело вздохнула. Насчёт еды Рейтер был абсолютно прав: продовольствие доставалось трудно, разносолами простые граждане себя не баловали. Почти всё в Германии продавалось не на деньги, а на карточки. Нормы были весьма скудные, хотя устанавливались, как и всё в Рейхе, на основе каких-то «научных» расчётов. Талоны действовали повсеместно, некоторые были «многофункциональными», как выражалась Мария; например, карточка, позволявшая купить десять граммов мяса, принималась также при оплате обеда в заводской столовой, её же надо было в первую очередь предъявить в вечернем кафе, иначе заказ не приняли бы. Соответствующие купоны требовались повсюду, без них можно было приобрести только газету, карандаши, бритвенное лезвие, расчёску и две-три сигареты, продававшиеся в некоторых киосках поштучно.

О покупках Мария старалась не думать: на них всегда уходило много времени, так как в магазинах были большие очереди. Но сейчас, когда речь зашла о новом месте работы и об увеличении зарплаты, её мысли невольно скользнули именно в направлении покупок. Почему-то вспомнился знакомый дипломат, который жаловался, что не смог однажды прийти на приём в новом галстуке, потому что он решил купить его в обычном магазине, но у него не оказалось при себе купона, который полагался в дополнение к деньгам при покупке галстука. Продавщица не согласилась отдать галстук даже за двойную цену. Дипломатов не обеспечивали промтоварными купонами. Для сотрудников посольств был выделен единственный на весь Берлин универмаг «Вертхайм» на Потсдамерплац, где дипломаты совершали покупки. При этом товар не выдавался им в руки, а в опечатанном виде отправлялся в посольство, где покупатель платил деньги в бухгалтерии и тогда только получал покупку. Мария знала об этом, так как несколько раз друзья из посольств покупали ей кое-какие вещи в «Вертхайме»…

После сытного ужина, поразившего Марию обилием салатов и несколькими видами мясных блюд, Рейтер вызвал служебный автомобиль.

– Я провожу вас, – сказал он.

Мария безропотно согласилась. Ей нравилось ездить в автомобиле, но теперь такое случалось нечасто, так как с началом войны почти все частные автомобили были реквизированы для нужд Рейха.

Уже темнело. На главных улицах витрины магазинов, ресторанов, кинотеатров были наглухо зашторены, рекламные огни выключены. Мария уже привыкла к затемнению в Берлине. С первого дня своего пребывания в этом городе она была вынуждена сразу повесить плотные занавеси. Город выглядел мрачно. На стенах домов, на станциях метро, на вокзалах висели плакаты с изображением настороженного человека и грозной надписью: «Тихо! Враг подслушивает!»

…Прошла неделя, и Мария согласилась на новый сеанс гипноза. За ним последовало ещё два, повергавшие её во всё большее изумление. Марию подкупал неподдельный интерес Рейтера к ней и её невероятному «прошлому», в которое она сама по-прежнему отказывалась верить. Однако записанные на магнитофон рассказы, выросшие из гипнотических снов, приоткрывали какую-то завесу, позволяли уходить от мрачной действительности в такие фантастические дали, наслаждаться тайной вечности, пусть даже эта тайна была плодом игры каких-то неведомых психических явлений. С каждым разом Мария чувствовала, что она всё больше увлекалась. В конце концов дала согласие перейти работать в Институт древностей.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Карл.

Он так счастливо улыбался, почти по-детски радовался её решению, что Мария вдруг забыла о его чёрной эсэсовской форме, о жутком черепе с костями на фуражке, о свастике на красной нарукавной повязке.

– Предлагаю отметить это событие шампанским! – засмеялся он.

– Что вы за человек, герр Рейтер? – улыбнулась она в ответ. Ей вдруг стало легко и беззаботно. Под ногами почувствовалась твёрдая почва.

– Не понимаю вашего вопроса, Мария.

– Вы искренне увлечены своей работой. Но…

– Что вас смущает? Что удивляет?

– Всё… И больше всего – ваша уверенность, твёрдость ваших убеждений. Всё, что я слышу от вас, похоже на сказку. Однако наука не может заниматься сказками. И эта мысль меня выводит из душевного равновесия.

– Душевное равновесие! – Он засмеялся, незаметно нажимая кнопку на столе. – Вскоре вас охватит лихорадка познания, негасимый огонь жажды, свойственный только первооткрывателю. Вы будете вспоминать о недавно прожитых годах, как о самых скучных, самых вялых, самых бесцветных. Только теперь вам открывается возможность соприкоснуться с настоящей жизнью. Только рядом со мной.

Дверь мягко отворилась, на пороге появился адъютант с подносом, на котором стояло серебряное ведёрко с бутылкой шампанского, засыпанной мелким льдом.

Узнав о решении дочери перейти на новое место, Ирина Николаевна забеспокоилась.

– Не нравится мне этот господин Рейтер! Есть в нём что-то очень неправильное. – Её аристократическое лицо, с чуть сморщенной возле рта кожей, дрогнуло, открытый лоб покрылся складками. Она сидела в кресле, укрытая пледом, и беспокойно перелистывала томик Лермонтова, глядя куда-то в угол комнаты.

– Почему, мама? – спросила Мария. – Знаешь, я поначалу сама боялась его. Они все пугали меня, которые в форме СС.

– Тсс! – Ирина Николаевна приложила палец к губам, в глазах появился испуг. – Об этом не надо говорить громко.

– Ты уже заразилась здешней шпиономанией, мама. – Мария горько усмехнулась, но всё же заметно понизила голос. После революции 1917 года мать всегда чего-то опасалась. Только такой и знала её Мария. Может, Ирина Николаевна и была когда-то другой, но дочь не помнила этого. Большевистский переворот застал её маленькой девочкой, в памяти осталось лишь общее смятение, переполох, ожидание чего-то ужасного, а затем – дорога, вагон поезда…

– Здесь все друг за другом следят, дорогая, – прошептала Ирина Николаевна, глядя исподлобья. – Уж я это от надёжных людей узнала. Тут даже скандал был недавно из-за того, что Гиммлер прослушивал телефон самого Гесса. А Рудольф Гесс – второе лицо в Германии после Адольфа Гитлера… Кто бы мог подумать, что Германия превратится в такую страну! Здесь каждый находится под подозрением. А мы – тем более. Не забывай, что мы с тобой всё же из России, пусть из семьи фон Фюрстернбергов, но всё же русские. Сколько раз я замечала на себе косые взгляды. И всякие подозрительные личности ходят за мной регулярно – плащи, надвинутые на глаза шляпы. Наверняка из гестапо. Я слышала столько ужасных вещей об этом учреждении. Они ничуть не лучше большевистских чекистов. У них руки по локоть в крови.

– Мама, не сгущай краски! – строго сказала Мария, но произнесла эти слова скорее для себя, чем для матери, потому что сама испытывала порой беспокойство, высасывавшее из сердца силы, как вампир – кровь.

– Будь осторожна, дочка… Ах, зачем мы перебрались сюда! Тут всё источает страх.

– Мама, – Мария присела на корточки возле баронессы и взяла её руки в свои, – в Германии у нас всё-таки есть родственники и хорошие друзья. А теперь у меня есть хороший покровитель.

– Ты про господина Рейтера? Не верю я ему. Неспроста он тебя прибирает к рукам.

– Мама! Хватит, в конце концов! Никто меня не прибирает. Я буду работать! Нам нужны деньги!

– Я чувствую скорый конец, доченька, – сказала ни с того ни с сего Ирина Николаевна, выпрямившись и глянув на Марию сверху вниз.

– Не говори глупостей!

– Старые люди умеют чувствовать будущее.

– Старая?! – улыбнулась дочь. – Мама, о какой старости ты говоришь? Тебе всего пятьдесят три!

– Я чувствую себя древней развалиной. Мне неведомы радости жизни. Меня одолевают подозрения, недоверие, всё пугает, пробуждает во мне какой-то необъяснимый протест, даже агрессию. Вот и теперь твой господин Рейтер… Он вселяет в меня животный ужас. Ничего другого я не испытываю по отношению к нему.

– Он взял меня на службу. Теперь у нас будет больше денег, не надо будет всё время жить с оглядкой.

– Но ведь он из СС! Ты тоже будешь считаться членом СС? Какой кошмар!

– Нет, мама. Я не имею отношения к этой организации.

– Что ему надо от тебя? Почему он пригласил тебя? Почему подвозит на машине? Была бы ты немка, я бы поняла, но ведь ты русская. Ох, тут что-то не так.

– Успокойся, мама. – Мария раздражённо поднялась. – Нельзя же всё одно и то же… Возьми себя в руки.

Хельдорф – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

В понедельник, 13 марта, баронесса фон Фюрстернберг ездила в кино с итальянским военным атташе Марио Гаспери на его новой машине «фиат». После сеанса баронесса отправилась с Гаспери в ресторан «Рома». Агенту, осуществлявшему наблюдение, нигде не удалось перехватить ничего из их разговора.

Вернер – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

В среду, 15 марта, квартиру фон Фюрстернбергов посетил обер-ефрейтор Бёлль, попавший под наблюдение неделю назад, когда встречался в кафе «Централь» с находящимся в оперативной разработке писателем Георгом Зитером. Бёлль пробыл в квартире фон Фюрстернбергов около получаса, затем они отправились на прогулку. Баронесса очень громко жаловалась на тромбоз ноги.

К сожалению, мой агент, переходя улицу, попал под автомобиль и сильно повредил ногу, в связи с чем не смог продолжить наблюдения.

Хельдорф – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

28 апреля Ирина фон Фюрстернберг с дочерью отмечали русскую Пасху, ездили в Потсдам в компании русских. С ними была семья Васильчиковых. В Потсдаме они повстречались с князем Оскаром, одним из сыновей бывшего кайзера. Княжна Васильчикова много рассказывала о своей работе в министерстве.

Удалось записать на плёнку следующий разговор.

Васильчикова: Наше начальство уже некоторое время жалуется на необъяснимый гигантский расход туалетной бумаги. Никто не мог взять в толк, что происходит. Время военное, всякое может быть со здоровьем. Поначалу решили, что в министерстве что-то не в порядке с обедами и что сотрудники стали страдать какой-то новой формой массового поноса. Но шли недели, а туалетная бумага продолжала исчезать. Тогда руководство наконец сообразило, что бумагу берут вдесятеро больше, чем необходимо, то есть попросту воруют.

Ирина фон Фюрстернберг: Воруют! Всё-таки немцы тоже способны на воровство. И что же ваше начальство?

Васильчикова: Теперь издано распоряжение: все сотрудники обязаны являться в центральный раздаточный пункт, где им торжественно выдают ровно столько, сколько сочтено достаточным для их однодневных нужд.

Ирина фон Фюрстернберг: Какие всё-таки они мерзкие в своей расчётливости. Всё-то бы им взвесить и разложить по полочкам. Нет в них человечности. Скупые они душой.

Мария фон Фюрстернберг: Мама, прошу тебя, не нужно так…

Ирина фон Фюрстернберг: Да, да, конечно, нас обязательно кто-нибудь услышит. Но мы тут совсем одни, я впервые за долгое время почувствовала себя легко, ушёл куда-то страх перед всеслышащими ушами.

Васильчикова: Знаете, меня так радует, что простокваша продаётся без карточек. Когда мы питаемся дома, она составляет наше главное блюдо. Не знаю, как в вашем ведомстве, а нам позволена одна банка джема в месяц на человека. Когда мы получаем этот джем, мне сразу кажется, что наступили дни изобилия. К сожалению, джема, как и масла, хватает ненадолго. Ой, забыла похвастать: я подружилась с одним голландским молочником, который время от времени придерживает для меня бутылку молока, оставшуюся от запаса для «будущих матерей». К сожалению, ему скоро надо возвращаться в Голландию. Иногда я просто прихожу в отчаяние: каждый раз после работы приходится выстаивать очередь в продовольственном магазине, а получаешь какой-нибудь жалкий кусочек сыра толщиной в палец.

Больше ничего из разговоров не удалось записать.

Ульман – Клейсту

Совершенно секретно.

Отпечатано в одном экземпляре.

Касательно вашей просьбы сообщать любую информацию, касающуюся семьи фон Фюрстернбергов.

Согласно последней агентурной сводке, 22 мая новый итальянский посол Альфьери давал приём. Среди прочих гостей присутствовали Ирина и Мария фон Фюрстернберг. На приёме неожиданно появился Макс Шаумбург-Липпе. Он долго беседовал с Марией фон Фюрстернберг, сказал, что только что вернулся из Намюра, много рассказывал ей о положении дел на фронте. В числе прочего сказал, что привёз известие о гибели Фридриха фон Штумма. Мария фон Фюрстернберг уговорила его не портить никому настроение печальным сообщением и отложить разговор с госпожой фон Штумм.

23 мая Ирина Николаевна фон Фюрстернберг не вернулась с прогулки.

Мария ждала до глубокой ночи, пытаясь дозвониться до больницы и ближайшего полицейского участка. Рано утром она помчалась в Институт и пошла к Карлу Рейтеру.

– Что стряслось, Мария? – спросил он, поднимаясь ей навстречу. – У вас такой вид, будто на ваш дом свалилась английская бомба.

– Бомба не упала, герр Рейтер, но пропала моя мама. Вчера она вышла погулять.

– И не вернулась? – Карл озабоченно свёл брови. – И вам никто не звонил?

– Я сама всех обзвонила. Её нигде нет. Больше всего меня пугает, что я слышала вдалеке звуки торопливых шагов. Я подумала: не облава ли? Что, если мама попала в облаву?

– Документы у неё в полном порядке? – уточнил штандартенфюрер.

– Да, но ведь всякое бывает. Пожалуйста, помогите мне. У вас есть друзья в гестапо. Умоляю вас, выясните хоть что-нибудь.

Карл поднял трубку телефона.

– Алло, говорит Рейтер, соедините меня с штандартенфюрером Клейстом… Фридрих? Здравствуй. Давно не слышал твоего голоса. Надо бы нам встретиться, посидеть за бутылочкой хорошего вина, повспоминать старые времена. Да, да… У меня в данную минуту совсем мало времени, поэтому я без лишних слов. Окажи мне услугу. Вчера у моей сотрудницы пропала мать. Баронесса фон Фюрстернберг. Не было ли вчера облавы в районе Гейсбергерштрассе? Спасибо, старина. Мне когда перезвонить? Что? Ах вот как… Что ж… Ладно. И всё же ты имей в виду эту фамилию. Если что-то выяснится, сообщи мне. Спасибо ещё раз.

Он положил трубку и посмотрел на Марию тем взглядом, который она терпеть не могла – холодным, бесчувственным взглядом чиновника.

– Что? – выдавила из себя Мария.

– В гестапо её нет.

– Разве он мог сразу ответить?

– Перед ним лежат списки задержанных вчера лиц. Клейст как раз занимался этим вопросом.

– Кто такой Клейст?

– Заместитель начальника отдела, который занимается… Впрочем, вам этого не нужно знать. Фридрих Клейст обладает огромной властью и большими возможностями.

– Но ведь у них там, как я понимаю, не один отдел.

– Много. Но Клейст был бы в курсе. Мария, поверьте, я знаю, что говорю.

– Как же быть? Ведь кто-то должен знать?

– Наберитесь терпения. – Он подался вперёд, наклонившись над столом. – Мы живём в трудное время, Мария. Есть вещи, о которых говорить просто нельзя.

Она сжалась, услышав его голос.

– Даже вам нельзя? – Её глаза наполнились слезами. – Даже при вашем чине?

– Мы живём в трудное время. – Он увидел, что Мария хотела спросить что-то ещё, и выразительно покачал головой. – Не нужно задавать никаких вопросов. Если мне удастся что-либо выяснить о вашей родительнице, я обязательно дам вам знать.

– Спасибо, – упавшим голосом ответила она.

– А теперь я прошу вас заняться делами.

Он долго смотрел на закрывшуюся за Марией дверь.

Он не собирался ничего выяснять о баронессе, так как знал, что она была схвачена во время облавы, проводившейся на основании приказа «Тьма и туман», стало быть, пропала окончательно. Название «Тьма и туман» родилось в кабинете Гитлера и очень точно определяло суть приказа: посеять неискоренимый страх в душах всего населения. Исчезнувшие люди как бы исчезали в тумане, не оставляя никаких следов. Их местопребывание сохранялось в строжайшей тайне. Никто не мог выяснить, живы пропавшие родственники или погибли. Арестованным не предъявляли никаких обвинений, они понятия не имели, за что брошены в застенки гестапо, предстанут ли перед судом, будут ли казнены. Зачастую гестаповцы даже не интересовались личностями тех, кто попал к ним в казематы.[7]

Ирину фон Фюрстернберг задержали агенты Карла Рейтера, по его личному указанию, чтобы передать перепуганную баронессу в гестапо. Карл не имел отношения ни к политической, ни к уголовной полиции, но всюду у него работали товарищи по партии, всюду он имел своих информаторов, всюду он поддерживал нужные связи.

Мысль о том, что от баронессы следует избавиться, посетила его после первой же поступившей к нему информации о её враждебном отношении лично к нему. Мария горячо любила матушку и готова была отказаться от многого ради её спокойствия, и Карл опасался, что его усилия по привлечению её к работе в отделе исторических реконструкций могут пойти насмарку, по крайней мере одно из направлений, которому Рейтер придавал особое значение и в котором был лично заинтересован.

Каждую неделю его агенты, работавшие в гестапо, приносили ему копии сводок наружного наблюдения об интересовавших Рейтера лицах. И с каждым разом он всё укреплялся в своём решении разделаться с «проклятой крысой», как он окрестил баронессу.

И вот Ирина фон Фюрстернберг сгинула без следа.

Карл продолжал смотреть на дверь, за которой скрылась Мария.

«Теперь она почувствует себя совсем одинокой. Мне останется лишь подставить ей плечо, поддержать крепкой рукой, – размышлял Карл. – Мало-помалу она свыкнется с тем, что я – её единственная опора».

Он улыбнулся, довольный собой.

Нажав на кнопку, он вызвал адъютанта.

– Слушаю, штандартенфюрер. – В двери вытянулась чёрная фигура.

– Вызовите ко мне фройляйн Хольман.

Адъютант скрылся, а через десять минут в кабинет вошла Герда. Как всегда, её глаза излучали готовность выполнить любой приказ шефа.

– Герда, что там с Брегером? Вчера мне показалось, что он совсем подавлен.

– Похоже, что это так.

– Почему ты не докладываешь мне?

– Я думала, эта информация вам не интересна. – Она так и не решилась перейти на «ты», хотя и позволяла себе называть штандартенфюрера по имени, когда они оставались наедине.

– Мне интересно всё, что происходит в моём отделе и что происходит вокруг него! – отчеканил он. – Как твои отношения с Людвигом? Ты продолжаешь встречаться с ним?

– Нет.

– Почему?

– После того как я стала видеться с вами, Людвиг кажется мне малопривлекательным.

– При чём тут привлекательность! – Рейтер внезапно рассвирепел. – Он совершенно раскис. Мне нужно, чтобы руководитель лаборатории был подтянут и в бодром настроении. Возьми это на себя. Это приказ. Наполни его силой.

– Я должна вернуться к нему в постель? – Она криво усмехнулась.

– Когда вы были вместе, у Брегера не наблюдалось депрессии… Пожалуй, надо найти ему замену, он загубит работу. Но пока он возглавляет лабораторию, заставь его быть энергичным. Расшевели его своей задницей.

– Простите, штандартенфюрер, – Герда замялась, – означает ли это, что наши с вами отношения кончились?

Он долго смотрел на неё, затем медленно встал, неторопливо обошёл стол и приблизился к женщине. Погладив её тыльной стороной ладони по щеке, он сказал почти нежно:

– Наши отношения никогда не кончатся. Я не встречал женщины, которую хотел бы так сильно и постоянно. Ты – моя самая большая страсть. Это признание успокоит тебя?

Герда вытянулась, на её лице появилась победная улыбка.

– Вы всегда можете рассчитывать на меня, штандартенфюрер! – почти выкрикнула она.

– Вот и чудесно. Теперь займись моим поручением. Разрешаю вам с Брегером свернуть работу сразу после обеда.

Герда вздёрнула подбородок и выбросила правую руку вперёд. У неё очень красиво получалось нацистское приветствие.

– Если бы ты была мужчиной, я поставил бы тебя руководителем лаборатории… Всё, ступай. Попроси адъютанта сюда…

Она ещё раз щёлкнула каблуками и скрылась за дверью, окрылённая надеждой. Карл улыбнулся. «Надо поговорить с Эрнстом, – подумал он о своём астрологе. – Пусть займётся Гердой. Мне бы хотелось знать, что за связь существует между мной и этой женщиной. Здесь кроется что-то глубинное. Надо нащупать узелок, а затем подобраться к нему с помощью гипноза». Вошедший адъютант прервал его размышления.

– Штандартенфюрер, просмотровый зал готов.

– Как обстоят дела с мумиями? – спросил Рейтер.

– Образцы тканей отосланы на экспертизу три недели назад.

– Результаты есть?

– Пока нет.

Рейтер кивнул.

– Ладно, Юрген, идите. Пусть меня никто не беспокоит во время просмотра. Сколько там плёнки?

Адъютант заглянул в папку, зажатую в руке.

– Четыре коробки, то есть сорок минут, штандартенфюрер.

– Хорошо.

Адъютант ушёл.

Рейтер вернулся к своему столу, просмотрел какую-то бумагу, покачал головой, затем закрыл глаза и в течение нескольких минут стоял неподвижно, стараясь сосредоточиться. Он обладал редкой работоспособностью, трудился всюду и беспрерывно. В поездках – в поезде, самолёте или автомобиле – он был погружён в своё дело. Поступавшие к нему документы он читал очень внимательно, делая пометки остро отточенным карандашом. Работоспособность была его тараном, он шёл напролом, убеждая начальство и подчинённых, никакие трудности не останавливали его. Лишь одна вещь мешала Рейтеру – отсутствие внутреннего зрения, как он называл это.

Прошлые свои воплощения он чувствовал очень остро, но не видел ничего. К нему не приходили сны, из которых он мог черпать подсказки, не случались озарения. Его тянуло к определённым историческим событиям и временным пластам, как продрогшего человека тянет к источнику тепла. Но он не мог с уверенностью сказать, кем был он сам в интересовавшем его времени, какую роль исполнял в конкретном событии минувших веков. Он злился на то, что ему приходилось двигаться на ощупь, называл себя слепцом, но не мог ничего поделать с этим.

Стремясь преодолеть свою «слепоту», Рейтер даже разработал собственную систему поиска во времени. Поначалу, чувствуя притягательность той или иной личности, он запускал в действие механизм всех своих знакомств, включая аппарат гестапо, чтобы получить исчерпывающую информацию об интересовавшем его лице. Ему было важно знать всё – чем увлекается человек, чего боится, через какие трудности пришлось пройти в жизни и так далее. Затем он обращался к своему астрологу, которому доверял безмерно, и тот рисовал для Рейтера астрологический портрет человека, давая возможные ситуационные ориентиры в истории. Лишь после этого Карл пробовал вгрызаться в объект своих исследований с помощью гипноза и наркотических инъекций. Далее, если завеса таинственности хотя бы слегка приоткрывалась, Рейтер начинал лично работать с человеком, погружая его в пучину исторических документов, отправляя на раскопки, сводя со специалистами и сметая с пути всё, что могло помешать в работе…

– Что ж, надо идти на просмотр, – проговорил он.

В зале он был один. Как только погас свет и на экране появилось чёрно-белое изображение, Карл ощутил, как к горлу его подкатил приятный спазм. Рейтер любил кино, любил безумно. Оно пробуждало в нём состояние, близкое к трансу. Киноэкран был для него окном в другое измерение. Сколько ни смотрел он фильмов, всякий раз его до глубины души удивляло, что на экране жили бесплотной жизнью тени, в реальность которых зритель верил безоговорочно. Игра света и теней завораживала Карла и давала бесконечную почву для размышлений над материальной стороной бытия. Кино свидетельствовало о том, что реальные люди могли быть и не реальными, а лишь бестелесной формой, за похождениями которых зрители следили с абсолютной верой в то, что тени были вовсе не тенями. Киноэкран был доказательством, что жизнь не так однозначна, как о ней думало подавляющее большинство людей. Однако в кино продолжали видеть лишь развлечение…

Именно киноэкран навёл Рейтера однажды на мысль, что после каждого события в пространстве остаются своего рода «киноплёнки», с которых можно считывать любую информацию. Эта мысль не давала Рейтеру покоя. Он был убеждён, что, научившись считывать зафиксированную в пространстве информацию, наука найдёт ключ к управлению любыми явлениями – психическими и физическими. Но он понятия не имел, каким образом добраться до этой нематериальной «киноплёнки». В отделе исторических реконструкций работали не только историки и этнографы, но также физики, химики, врачи всех специальностей; ничто не казалось Карлу Рейтеру лишним. В ближайшее время он намеревался нанять хорошего кинорежиссёра, чтобы инсценировать во всей полноте различные церемонии древнего мира. Он был убеждён, что хорошая инсценировка способна пробудить в зрителях те самые переживания, которые испытывают зрители подлинных ритуальных действий, и тогда можно будет лишь прокручивать киноплёнку снова и снова, не заставляя людей делать то, чего они делать по-настоящему не умеют. Если говорить честно, то какой из мясника Генриха жрец? Смех, и только. Да, реальную обстановку древнего майянского, египетского или шумерского храмов было воссоздать невозможно, но иллюзию этого храма без труда давал киноэкран.

Штандартенфюрер Рейтер делал большую ставку на кино. Кино заставляло людей верить в любой вымысел. Кино обладало волшебным свойством убеждать, погружая в самую невероятную атмосферу. Кино было скромным воплощением одного из сильнейших магических действий…

Сейчас, утонув в пространстве тёмного зала, Карл смотрел, как на экране плясали чернокожие дикари. Эту плёнку привезли несколько дней назад участники экспедиции в Центральную Африку. Рейтер велел им зафиксировать всё, что было связано с шаманскими действиями. Экспедиция закончилась почти провалом: четверо из семерых участников погибли в столкновении с аборигенами, один умер от малярии. Но те двое, которым удалось вернуться, привезли в Германию большое количество всевозможных ритуальных артефактов и несколько коробок отснятой киноплёнки.

Отснятый материал заворожил Рейтера. Давно ничто не производило на Карла такого сильного впечатления. Чёрные фигуры голых танцоров казались ожившими эбонитовыми скульптурками. Их движения были одновременно вульгарны и пластичны, разнузданны и строги. От плясавших на экране темнокожих людей исходила такая мощная энергия, что Рейтер несколько раз вскакивал и останавливал просмотр, дабы перевести дух и справиться с охватившими его переживаниями.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания