А.Ю. Ветер, В.А. Стрелецкий

Во власти мракобесия

Когда в горах нет хорошего тигра, и мартышка сойдёт за правителя. Древняя китайская мудрость

ПРОЛОГ

Полковник Смеляков тщательно раздавил окурок в массивной стеклянной пепельнице, покрытой изнутри чёрным слоем окаменевшего пепла, и сказал вслух:

– Это была последняя. С сигаретами покончено.

Он как будто давал кому-то обещание, но в комнате никого не было. Он сидел за своим столом и вслушивался в тишину. Рабочий день давно закончился, из коридора не доносилось ни звука. Виктору Смелякову нравилось, когда огромное здание МУРа погружалось в дремотное состояние. В последнее время шум утомлял его, мешал думать. Должно быть, сказывалась общая усталость. Дух опустошённости, неуверенности, а в последнее время и злобы окутал всю страну.

Виктор отодвинул пепельницу и поднялся, громко скрипнув стулом. За окном сгущался синий сентябрьский вечер.

Всё чаще Смеляков возвращался мыслями к событиям, произошедшим в стране в последние годы. Он пришёл работать в милицию в 1975 году, а в уголовный розыск попал в конце 1979-го. Много воды утекло с тех пор, немало несправедливости и чужого горя повидал, будучи сыщиком, не раз горечь и отчаянье становились его спутниками, но никогда он не испытывал такой безысходности, как в последнее время.

Как только Михаил Горбачёв в 1985 году возглавил Советский Союз, в государстве начались необратимые процессы, вошедшие в историю как перестройка и гласность. Поначалу народ смотрел на Горбачёва с надеждой: после долгих десятилетий жёсткого идеологического давления стало можно говорить вслух о недостатках, не боясь понести за это неоправданно тяжёлое наказание. Впервые за многие годы руководитель страны стал выходить на улицу и общаться с простыми людьми. Казалось, наступили светлые времена…

Поверил в перемены и Виктор Смеляков.

Однако перестройка не спешила созидать, она лишь расшатывала, сотрясала и клеймила, шаг за шагом ввергая Советский Союз в пучину хаоса. Всё, что за семьдесят лет советской власти справедливо или несправедливо попало под запрет и было предано забвению, теперь хлынуло на страницы газет и журналов и затопило страну нескончаемым потоком чёрной информации. Перестройка привела к тому, что из тёмных углов повылезали, как тараканы, обиженные и неудачники всех мастей и бросились рвать зубами вчерашний день. Новая экономическая политика Горбачёва породила в торговле частный сектор, который сразу предложил широкий выбор товаров, оставив государственные предприятия далеко позади. Коммунистическая партия Советского Союза, прежде управлявшая всеми процессами, с каждым днём теряла почву под ногами. Старая партийная номенклатура почувствовала, что власть стремительно уплывает из её рук: слишком часто звучали свободолюбивые речи, чересчур много публиковалось статей с критикой существующего строя, у многих редакторов вошло в привычку кивать, когда на них смотрели строго, в сторону Запада: мол, там всё видят, так что не вздумайте поступить с нами, как во времена Сталина. О сталинских репрессиях говорили открыто, и мало-помалу вся история СССР свелась только к террору ЧК-ГПУ-НКВД-КГБ. Советский Союз превратился в «империю зла», словно не было в этой стране ничего хорошего – не было выдающихся учёных, художников, писателей, актёров. Идея «самого справедливого и непобедимого социалистического государства» настойчиво развенчивалась в прессе изо дня в день, прилавки же в магазинах катастрофически пустели. Всё больше в моду входили мистика и оккультизм: с телевизионных экранов вещали экстрасенсы, обещая излечить всех от всего, а вылупившиеся невесть откуда бесчисленные астрологи и угрюмые пророки наперебой грозили близкой катастрофой, ссылаясь на какие-то таинственные древние тексты. Атмосфера пропиталась слухами о том, что в Библии или каком-то ином священном писании будто бы сказано, что последним царём России будет Михаил и что после него наступит конец света. И страна вчерашних воинствующих атеистов разом поверила в грядущий конец света и стала смотреть на Михаила Горбачёва по-новому, даже в багровом родимом пятне на его почти лысой голове многие видели недобрый знак. А когда в Москве пропал хлеб и перед булочными выстроились многочасовые очереди, то разнеслись слухи о каком-то военном заговоре и о стягивающихся к столице войсках.

Тем не менее за пределами Советского Союза о Горбачёве отзывались только в самых светлых тонах. Его ласково называли Горби и видели в этом выходце из Ставрополья залог перемен к лучшему. Руководители всех держав радостно принимали Горбачёва у себя. Майки и нагрудные эмблемы с его портретом превратились в самый ходовой товар, и, конечно, в каждой стране мира знали слово «perestroika». На это слово молились, на нём делали политику. Впервые генеральный секретарь ЦК КПСС[1] был избран президентом СССР. Поначалу народ воспринял это как шутку, ведь понятие «президент» было чуждо Советскому Союзу. Вскоре после этого президенты появились в каждой республике Советского Союза. Россию возглавил Борис Ельцин.

Маховик дестабилизации государства крутился в полную силу. Деньги стремительно обесценивались, накопления граждан, хранившиеся в государственных сберегательных кассах, таяли на глазах и в считанные месяцы превратились в ничто. На Кавказе один за другим разгорались межнациональные и религиозные конфликты, мусульмане восстали против христиан. Всё, что совсем недавно казалось незыблемым, вдруг рассыпалось. Великая держава рушилась на глазах.

Утром 19 августа 1991 года была предпринята попытка отстранить Горбачёва от власти. Он был объявлен больным, хотя в действительности находился в запланированном летнем отпуске в Форосе. Документ, заявивший о недееспособности Горбачёва, назывался «Заявление советского руководства» и гласил, что, «в связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачёвым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР», в соответствии со статьей 127 Конституции СССР полномочия Президента Союза ССР переходят к вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу. Сообщалось о необходимости преодолеть глубокий и всесторонний кризис, политическую, межнациональную и гражданскую конфронтацию, хаос и анархию, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости Отечества. В состав ГКЧП вошли, помимо прочих, председатель КГБ СССР, министр внутренних дел и министр обороны.

В тот день Смеляков выехал утром с опергруппой на задержание известного в воровском мире авторитета и не смотрел экстренного выпуска новостей. Все мысли были заняты последними согласованиями деталей предстоящей операции. Преступник отказался выйти из квартиры, забаррикадировался и дважды выстрелил из пистолета. Пришлось вызывать дополнительные силы. И тут кто-то из сыщиков, глядя из окна подъезда, воскликнул со смешком: «А вон и подмога! На танках прикатили!»

По проспекту и впрямь двигались танки. Но никакого отношения к проводимой группой Смелякова операции они, разумеется, не имели. С громким рёвом и устрашающим лязганьем гусениц тяжёлая техника ползла к центру столицы.

– Что за бред? На парад они едут, что ли? – изумились оперативники.

Связавшись с МУРом, они узнали об отстранении Горбачёва от власти.

– Вот тебе и ёлки-палки! А танки-то зачем? Военный переворот?

Телевизионные программы были свёрнуты, никакой информации, кроме как о пресс-конференции ГКЧП, не поступало, центральный телевизионный канал транслировал только балет «Лебединое озеро». Столица в одночасье погрузилась в атмосферу самых мрачных предчувствий. На улицах и в домах говорили о фашистском перевороте. Предсказывалось возвращение худших времён советской инквизиции.

Уже в полдень на Манежной площади в Москве начался стихийный митинг, люди всё прибывали и прибывали. Вскоре к Манежной площади со стороны Большого театра двинулась колонна БТРов, однако несколько тысяч человек, взявшись за руки, остановили их перед площадью. Народ стал пробираться на Краснопресненскую набережную к Белому дому. К ночи там собралась огромная масса людей. Они, выходцы из самых разных слоёв общества, сооружали баррикады из скамеек, всевозможных труб, заборов, спиленных деревьев. Там были старики и молодёжь, и все они ждали наступления танков и готовились умереть под гусеницами и от автоматных пуль, и никто из них не соглашался опуститься на колени перед ГКЧП. Не только в Москве, но по всей стране прокатилась волна протестов, всюду на улицах виднелись наскоро написанные плакаты: «Фашизм не пройдёт! Долой путчистов!», но именно Москва в те дни стала символом сопротивления, во главе которого стоял Борис Ельцин.

Люди не желали возвращаться в прошлое. Внезапно стало абсолютно ясно, что начавшиеся в стране перемены, несмотря на опустевшие магазины и неясное будущее, были желаннее хорошо знакомой советской действительности. Право говорить вслух и открыто выражать собственное мнение без боязни «получить срок» за антисоветскую агитацию оказалось важнее мифического «светлого будущего»…

На третий день противостояния члены ГКЧП помчались в Форос к Михаилу Горбачёву. Следом вылетели соратники Ельцина, и зачинщики переворота были арестованы. Страну захлестнуло продолжительное ликование. День за днём перед Белым домом собирались многотысячные толпы, с балкона не переставали звучать речи о свободе и независимости, аплодисменты раскатывались, как шум моря. И с каждым днём в трезвых умах рождался один и тот же вопрос: «Как долго будет продолжаться этот праздник победы? Когда же вы займётесь делом?..»

Год 1991-й от Рождества Христова принёс России новых правителей. Им нравилось обличать свергнутую власть, хотя сами они были ею вскормлены и взращены. Но как всякий подлец без колебаний отрекается от своей матери, так и они с лёгкостью отреклись от прежней страны. Они обожали покрасоваться перед журналистами, страстно любили взбираться на революционную трибуну, слушать восторженные вопли толпы и в угоду этой толпе сбрасывать прежних идолов с пьедесталов.

В декабре 1991 года руководители России, Украины и Белоруссии встретились в Беловежской пуще и подписали соглашение о создании так называемого содружества независимых государств и об упразднении союзных органов, что фактически означало конец СССР. Через два дня Верховные Советы республик в спешном порядке ратифицировали Беловежское соглашение. Руководители союзных республик торопились стать верховными правителями своих новоявленных королевств, где с торжествующим злорадством зазвучали речи о «долгожданном освобождении от власти русских оккупантов». Как по мановению волшебной палочки, во всех бывших республиках СССР началась травля русского населения.

Россия же занималась собой. Предательский шаг по отношению к Отечеству, разваливший великую державу, был преподнесён народу как очередное революционное завоевание. Начался стремительный передел собственности. Реформаторы всех мастей стаями кружили вокруг Ельцина, спеша урвать при разделе добычи куски пожирнее. Приватизацию в народе называли не иначе как «при-хватизация» – такого невероятного по наглости и размаху воровства Россия ещё не знала. Страна кубарем летела в пропасть нищеты, разрухи и преступности. А политики продолжали драться за власть. Битва за президентский трон велась беспощадно. С телевизионных экранов хлынули потоки компрометирующих материалов, депутаты всех возрастов и рангов поливали грязью окружение Ельцина, а из Кремля ожесточённо и жёлчно клеймили своих оппонентов. Недавние соратники быстро превратились в заклятых врагов. Верховный Совет, недавно с готовностью ратифицировавший Беловежское соглашение, теперь выступил против Бориса Ельцина…

Потерявший терпение Ельцин подписал указ о роспуске парламента, в Белом доме были отключены вода, отопление и электричество, вокруг появились колючая проволока и милицейское оцепление. Милиционеры не были вооружены, но всё-таки это был кордон. Затем по Москве прокатились митинги, тут и там происходили столкновения с милицией. В конце концов оцепление вокруг Белого дома было сметено натиском толпы. Из здания высыпали какие-то вооружённые люди в камуфлированной форме, взметнулись алые знамёна, откуда-то повылезали ораторы, все истерично кричали, призывали, требовали сейчас же идти штурмом на мэрию. Над толпой полоснули автоматные очереди, пули защёлкали по асфальту и стенам ближайших домов. С улюлюканьем и воем толпа, увлекаемая вооружёнными мужчинами, ринулась к зданию мэрии. Милиция спешно отступила.

Если до этого дня у многих была надежда на мирное разрешение политического кризиса, то теперь, когда загремели выстрелы и озверевшие люди принялись мордовать попавших к ним в руки милиционеров, стало ясно, что крови не избежать. Президент Ельцин сделал всё, чтобы его противники, загнанные в угол, пошли на насилие. Теперь у него были развязаны руки…

ГЛАВА ПЕРВАЯ. 4 ОКТЯБРЯ 1993

Всю ночь напролёт в радиоэфире открыто переговаривались омоновцы, грубо распаляя друг друга речами о предстоявшем штурме и обещая жестоко расправиться со всеми, кто укрылся в Доме Советов. Их слова пробуждали в Борисе животный страх. Он никогда не слышал таких голосов: они словно выдавливались из удушающей мути кошмарного сна, вот-вот готовые вылепиться из тьмы в человеческом обличье и ринуться вперёд, сея вокруг ужас: «Что-то усатый таракан молчит. Сухари, что ли, сушит? Так мёртвым сухари не нужны… Запомните, никого живым не брать… Когда штурм будет? Руки чешутся…» Эти голоса были заряжены смертью.

Но вот ночь отступила, мрачный хрип пьяных голосов в радиоэфире внезапно смолк. Наступила тишина – такая желанная и такая пронзительная. Сидевший на корточках Борис не заметил, как провалился в глубокий сон, из которого его вырвало какое-то тарахтение…

Утро выдалось необыкновенно солнечным, и первая мысль Бориса была о том, что теперь всё обойдётся.

«Какое яркое солнце… Такое солнце приходит только для жизни… И прозрачное небо… В такой день никто не может погибнуть…»

Он с трудом поднялся и, медленно переставляя затёкшие ноги, направился к окну. Перед Домом Советов ездил по кругу бронетранспортер. Чуть поодаль Борис заметил несколько притаившихся фигур в военной форме.

«Они всё ещё здесь… Или уже здесь? Сколько же их собралось? Неужели начнут стрелять?..»

Внезапно раздался громкий и резкий голос, потребовавший сложить оружие.

«Кто это? Откуда?..» – Борис не сразу понял, что голос нёсся из громкоговорителя, закреплённого на бронемашине.

В следующее мгновение бойко застучал пулемёт, и с улицы в здание метнулись перепуганные люди, до этого наблюдавшие за приближением БМП. Мешая друг другу, они проталкивались сквозь двери, но не могли все сразу прорваться в здание, началась паника, давка. Едва оказавшись внутри, люди бросались на пол, прячась от жужжавших пуль и закрывая голову руками. Бронемашины неторопливо катили к Белому дому, за ними вырисовывались в синьке выхлопных газов фигуры в кожаных куртках и с автоматами.

За спиной Бориса кто-то тихонько запричитал. Он оглянулся и увидел на лестничной клетке нескольких человек. Они осторожно, крадучись, сходили вниз, и на их бледных осунувшихся лицах был написан беспредельный страх.

– Вы куда?.. – начал было Борис, но осёкся, заметив слабый жест утомлённой женской руки.

Стук каблуков и шарканье подошв гулко отдавались в подъезде. Кто-то кашлял. Издали доносилось чьё-то громкое дыхание. Кое-где пыльная утренняя мгла, мутно заполнявшая пространство всего этажа, была прорезана косыми лучами раннего солнца, на высвеченных кусках пола белыми пятнами сияли листы разбросанной бумаги. У входной двери застыл небритый молодой парень с автоматом в руках. Он с неохотой посторонился, освобождая путь группе испуганных людей.

– Решились всё же свалить? – глухо спросил он, едва шевельнув пересохшими губами.

Они не ответили и гуськом, робко подталкивая друг друга в спину, выбрались наружу. Подняв руки вверх, засеменили прочь от здания.

– Не ходите, – прошептал Борис, внезапно потеряв голос.

Он даже кинулся вниз, чтобы остановить их, но они уже вышли из подъезда на залитое солнцем пространство. Он взглянул на угрюмое лицо парня с автоматом. «Какие у него отсутствующие глаза… Пустые… Зачем он здесь? Разве он верит во что-то? Нет, он появился здесь, чтобы воевать. Больше ему ничего не нужно…»

Борис остановился у двери.

– Жрать охота, – произнёс парень и пошарил в карманах. – Курить тоже хочется… У тебя есть?

Он смотрел не на Бориса – на удалявшуюся группу. Кто-то высунулся из-за угла и замахал им рукой. Кто-то в каске…

– Может, так лучше? – почти не слыша себя, пробормотал Борис. – Ведь что мы можем? Ничего.

– Но уж постреляю я сполна. Душу отведу. Сейчас начнётся… А этим только бы зенки пялить!

Парень мотнул головой в сторону Калининского моста, на котором разлилась тёмная масса людей. Тысячи любопытных собрались посмотреть, как будут разворачиваться события.

– Что это за звук? – насторожился Борис, напрягая слух.

– Танки…

Густая толпа, запрудившая мост, послушно расступилась, пропуская танки.

– Сейчас начнут утюжить нас. Теперь держись!

У Бориса засосало в животе и сразу заложило уши. Окружающий мир онемел. «Нервы…»

– У тебя семья есть? – спросил парень.

– Жена… Родители…

– У меня никого. Никто плакать не будет… А тебя жаль…

– Вчера я отца видел здесь… Перед домом…

– Он на нашей стороне?

Борис пожал плечами и побрёл к лестнице. Под ногами что-то хрустело. Собравшиеся в фойе люди понемногу вставали, отряхивались, едва слышно переговаривались. Откуда-то издалека слышался тоскливый голос, читавший молитву. Борис вдруг сорвался с места и побежал вверх по лестнице, тяжело дыша. Сердце бешено колотилось, кровь шумела в голове, а Борис продолжал бежать, готовый загнать себя насмерть, лишь бы не оставаться бездейственным в эти жуткие минуты ожидания.

«Папа… Вот бы сейчас поспорить с тобой, как всегда… Что бы ты сказал мне?..»

Вчера он видел отца возле входа в Дом Советов. Сначала Борис усомнился, отец ли это, настолько сосредоточенным и непохожим на себя было лицо Николая Константиновича.

«Что он тут делал? По службе или как я? Где он сейчас? Если здесь, то надо его отыскать… Вчера был здесь…»

Борис измождённо упал на колени перед окном на пятом этаже. Отсюда пространство перед зданием казалось вымершим. Вдалеке виднелись теснившиеся милиционеры, вытянулась цепочка десантников, два танка на Калининском мосту лихо, как на учениях, развернулись и подняли орудия.

«Что дальше?»

Борис немного отдышался и попытался встать. В ту же минуту над головой звонко застрекотали о стену пули. Они сыпались, как град, обильно, безостановочно. Борис распластался, обхватив голову обеими руками. Воином он себя не считал и в Белый дом пришёл не воевать, а требовательно стучать кулаком, спорить, отстаивать. И вот здесь началась война, маленькая гражданская война в столице, в пределах Садового кольца, но всё же настоящая война.

* * *

Николай Константинович Жуков нырнул во двор и остановился. Пройти сквозь кордон милиции он смог, благодаря своему удостоверению полковника контрразведки. В нескольких шагах перед собой он увидел пятерых мужчин в штатском. Двое были вооружены автоматами, остальные держали пистолеты.

– Вадим! – воскликнул Жуков, узнав в одном из мужчин бывшего коллегу. Почти десять лет они проработали в одном отделе Пятого управления КГБ, но года три назад Вадим Тихомиров подал рапорт и перешёл работать в службу безопасности группы «Мост». Вадим был лет на семь моложе Николая Константиновича, но они всегда общались на «ты».

– Николай? – удивился Тихомиров. – Ты что тут?

– От Белого дома иду… Мне надо срочно на Лубянку.

– Ты всё ещё там? – спросил Вадим, подойдя вплотную к Жукову. Николай Константинович кивнул.

Где-то совсем близко громыхнула автоматная очередь.

– А ты-то что тут? – в свою очередь спросил Жуков. – С оружием!

– Нам велено держать оцепление.

– Кем велено? Вы же частная структура!

– Зато у нас много людей, несколько тысяч. Милиция ведь бездействует, да и чекисты тоже. Вот Гусинский[2] и решил оказать помощь Ельцину.

– Гусинский?

– Да… Послушай, Николай, не задавай лишних вопросов… Времена нынче не похожи на прежние, не в Советском Союзе живём. Теперь всё иначе делается.

Жуков пристально посмотрел на решительное лицо Тихомирова. В глазах бывшего товарища горел огонь, от которого у Николая Константиновича сжалось сердце. Чуть в стороне сухо треснули одиночные выстрелы, затем коротко ударила пулемётная очередь.

– Это твои люди? – Он кивнул на стоявших за спиной Тихомирова мужчин.

– Да.

– Ладно, делайте что вам велено, – пробормотал он. – Мне надо идти.

– Коля, прости, но я не могу пропустить тебя.

– Что? – Жуков опешил.

– У нас приказ… Никого не пропускать к Белому дому и не выпускать оттуда за оцепление. – Тихомиров крепко взял Николая Константиновича за локоть.

– Ты рехнулся! – Жуков рванулся вперёд.

Помощники Тихомирова мгновенно подскочили к нему и грубо оттеснили к кирпичной стене. В грудь ему упёрся автоматный ствол.

– Спокойно, ребята, спокойно! – крикнул Вадим. – Николай, не надо резких движений! Будь благоразумен!

– Благоразумен?! – Жуков яростно выругался, почувствовав полное бессилие.

С противоположного конца двора послышались громкие возгласы, и Николай Константинович увидел пятерых запыхавшихся молодых людей. Тихомиров резко обернулся.

– Всем стоять! – скомандовал он.

Те застыли в нелепых позах. На их пылающих азартом лицах появилось замешательство.

– Да мы туда! – самый молодой махнул рукой в сторону Белого дома. – Мы же на помощь!

– На помощь? – мрачно уточнил один из помощников Тихомирова и шагнул к молодым людям. – В геройство захотелось поиграть?

Юноша, ничего не понимая, неопределённо развёл руками и растерянно обвёл глазами вооружённых людей.

В следующее мгновение он получил сильный удар пистолетом по лицу.

– Вы что?! – взревел Жуков.

Он увидел, как люди Тихомирова набросились на молодёжь, сбили всех с ног и принялись молотить их сначала ногами, затем и оружием.

– Не дёргайся, Коля! Не вынуждай меня! – глухо пророкотал Вадим, вдавив ствол автомата в живот Жукову.

– Ах ты мразь! Это же пацаны! Совсем ещё дети!

– Так надо, Коля! Так надо!

– Они же прибьют их!

– Остынь, Коля! Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь!

Жуков с неожиданной для самого себя силой ударил головой Тихомирова в нос и освободился. Однако Вадим не разжал рук и не выпустил автомат. Наоборот, падая, он надавил на спусковой крючок, и пули застучали по кирпичной стене, веером хлестнув снизу вверх. Посыпалась труха, брызнуло стекло в каком-то окне. Николай Константинович без оглядки бросился со двора, но споткнулся…

От обрушившихся на него ударов в глазах потемнело.

– Нет… Не надо его мудохать… – донеслось до Николая Константиновича сквозь наплывающую чёрную пелену.

Тихомиров, отплёвываясь от лившейся из ноздрей крови и пытаясь свободной рукой вправить свёрнутый нос, подошёл к скорчившемуся Жукову и направил на него ствол «калашникова».

– Зря ты так, Коля…

Автомат в его руке загрохотал и затрясся, изрыгая пламя. Тонко звякнули об асфальт гильзы. Резкий звук выстрелов заметался в узком дворике, словно испугавшись сам себя, стремительно взбираясь вверх, колотясь о стены и спеша вырваться на простор холодного октябрьского неба, чтобы смешаться там с гулом броневиков, выстроившихся на соседних улицах.

– Ну раз так случилось, то и этих теперь тоже, – Тихомиров мотнул головой в сторону избитых юношей, обезумевшими глазами наблюдавших за происходящим. – Свидетели не нужны.

* * *

Танк дрогнул и окутался белёсым дымом. Тяжёлый свист гулко вспорол холодный утренний воздух, и на верхних этажах здания оглушительно жахнуло. Белый дом тряхнуло.

Борис вжался в стену. Ноги подгибались. Ему нестерпимо хотелось выглянуть в окно и посмотреть, что там происходит, но при одной мысли, что придётся выбраться из-за стены, голова его заныла. Он рухнул на усыпанный битым стеклом пол, не в силах держаться прямо. В животе разлился холод.

Поодаль лежало несколько неподвижных тел. На противоположной от Бориса стене при каждом новом выстреле кусок за куском отскакивала облицовка. Пахло пылью, туалетом и чем-то ещё очень едким, какой-то химией.

– Дайте мне автомат! Дайте мне автома-а-а-ат! – истошно вопил кто-то.

«Что же дальше?» – пульсировала единственная мысль.

Страх парализовал Бориса. Никогда прежде он не испытывал такого изнурительного страха.

«Что же мне делать? Так и лежать в этом проклятом углу? Зачем я тут нужен? Какой от меня прок? Какой вообще от всех нас прок?»

Откуда-то сверху короткими очередями бил автомат.

Борис заставил себя подняться и, прижимаясь к стене, пробрался в коридор. Две молодые женщины в пальто сидели посреди ковровой дорожки, обнимая друг друга, а позади них ходил туда-сюда пожилой седовласый мужчина, то и дело приседавший, словно уклонявшийся от чего-то пролетавшего над ним. Из ближайшего кабинета на четвереньках выползла крупная женщина, с растрёпанными волосами, в длинном полосатом свитере, обмотанная вокруг поясницы красным пуховым платком.

– Девочки, девочки, тихо, не надо паниковать, – бормотала она.

По зданию снова прокатилась грохочущая волна, стены затряслись.

– Это конец, – убеждённо проговорил пожилой мужчина, подойдя на полусогнутых ногах к Борису. – Всему конец…

Он пригладил рукой волосы и поёжился. С лестничной клетки пригнувшись в коридор вбежали человек десять молодых парней, одетых в камуфляж.

– Куда вы?

– В подвал надо! Иначе сюда через коммуникации пройдут! Тогда уж точно перебьют всех!

– А так разве не перебьют? – бесцветно спросил седовласый.

Переждав несколько минут, они бросились по лестнице вниз. Возле лифта о стену вжикнуло несколько пуль, одна с визгом отрикошетила и вгрызлась в ковровую дорожку у самых ног Бориса. Обнявшиеся женщины ахнули и, вскочив на ноги, попятились в глубь коридора. В ярких солнечных лучах клубилась пыль. И снова зажужжал рой пуль, всклокочивая воздух, загрохотали снаряды. Из распахнувшейся от взрыва двери ближайшего кабинета вылетели листы бумаги, полыхнуло пламя, взвихрились чёрные клочки.

Женщина с красным платком на пояснице с рыданием бросилась прочь.

С верхних этажей группами торопливо, подталкивая друг друга, спускались люди.

– Там всё горит… – оборонил кто-то из них, словно отвечая на вопросительный взгляд Бориса Жукова. – Убитых – страх сколько…

– Куда вы?..

– Подальше от огня… В противоположном конце коридора огнём вскипел воздух, ахнуло, зашипело, с треском посыпались ошмётки штукатурки, пахнуло гарью и порохом.

– Аня! – завизжал женский голос. – Анечка! Господи! На куски!.. Как же это?! На куски разорвало!

Жуков побежал к лестнице, пригибаясь и отплёвываясь от набившейся в рот пыли…

* * *

Кажется, совсем недавно он покинул первый этаж, но теперь не узнал его. На полу лежало множество трупов, всюду темнела кровь – где-то застыли лужи, где-то тянулись густые полосы от волоком протащенных тел. Из-под развороченных дверей туалетов текла зловонная жижа. Тут и там валялась скомканная одежда. В воздухе плавал густой запах гари.

– Всем вывернуть карманы!

Борис Жуков двигался в толпе пленных. Время тянулось томительно долго.

– Всё сюда! В кучу! Документы, ключи! Ты, сними куртку, теперь рубаху, раздевайся дальше!

Воздух гудел от учащённого дыхания и стонов. Ноги подкашивались от пережитого и от ожидания неведомого.

– Кто чистый, валяй в ту дверь!

При выходе из подъезда омоновцы время от времени вскидывали автоматы и били наугад:

– Против власти попёрли, суки!

В глубине этажа кого-то лупили ногами и прикладами, встряхивали и опять били.

– Что, говно собачье, повоевать захотелось? За Хасбулатовым[3] попёр, выродок?!

Борис видел, как трёх человек, одетых в камуфляж, вырвали из толпы и отогнали в сторону, под лестницу.

– Этих не выпускать!

– Куда вы их?! – запричитал женский голос.

– Назад, сволочь! Всех вас надо к стенке, коммунис тов красножопых!

Громыхнули три короткие автоматные очереди. Почти в ту же секунду откуда-то снизу донеслись выстрелы, взорвалась граната.

– Вот падлы! Опять начали! – проревел ближайший к Борису омоновец, дыша перегаром. – А ну вы все! Бегом из здания! – И махнул кому-то рукой: – Вниз! В подвал! Там наши на кого-то напоролись!

Борис услышал, как боевая группа, громко топая сапогами, быстро побежала через фойе. Чуть скосив глаза, он увидел под лестницей трёх только что расстрелянных парней.

– Не верти башкой! – Могучий удар в спину прикладом едва не сшиб его с ног.

– Всех в отделение! – приказал хмурый голос. – Там разбираться будем.

Борис заставил себя подняться…

Кого-то загоняли в автобус, кого-то направляли вверх по улице в отделение. Всюду стояли омоновцы, некоторые опирались на огромные щиты – мрачные рыцари в огромных касках и тяжёлых бронежилетах. Поигрывая дубинками и автоматами, они выбирали иногда из толпы жертву и обрушивали на неё остервенелые удары, стуча по рукам и ногам…

«Зачем нас в милицию?.. В милиции забьют до смерти… Могли бы уж тут… Зачем тянуть?» – Борис ощутил, как боль от удара в спину начала разрастаться, жгучая пена поднялась к плечам и тяжело стекла к пояснице. Тело стало неметь.

– Стоять! Всем остановиться! – прогремела внезапно команда.

– Почему? – едва слышно поинтересовался кто-то из пленных.

– Обстрел начался… Сворачивайте во двор! Живо!

– Какой обстрел?..

Упрямец тут же получил сокрушительный удар прикладом в лицо. Хрустнул хрящ, лопнула бровь, человек мешком рухнул на тротуар.

– Всем во двор! Через этот подъезд!

Борис безучастно посмотрел на упавшего, и ничто в его душе не шевельнулось. Ни кровь, ни боль больше не вызывали эмоций. Всё вдруг перестало иметь какое-либо значение. Даже сама жизнь. В душе образовалась глыба льда, чувства омертвели, осталась только мучительная тяжесть. Хотелось спать.

Едва он сделал шаг в густую тень подъезда, как получил сзади удар по голове. Борис тут же упал, увидел перед собой кованые сапоги. Кто-то схватил его за волосы и протащил дальше.

– Вставай, падла, вали во двор. Кончать будем вас…

Во дворе у стены застыло на земле несколько мёртвых тел, одетых в куртки военного образца. На бетонной стене зияли бесчисленные следы от пуль. Бориса пинком вытолкнули из подъезда, и он не нашёл в себе сил подняться. Щебёнка впилась в залитое кровью лицо.

«Теперь всё равно… Пусть так…»

ГЛАВА ВТОРАЯ. НОЯБРЬ 1994

Серое ноябрьское небо низко плыло над Кремлём, цепляясь рыхлым брюхом гигантской тучи за тусклые рубиновые звёзды на башнях. Виктор Смеляков задумчиво смотрел на кремлёвскую стену, потемневшую от бесконечных осенних дождей. Там, за красной крепостной стеной, лежал недосягаемый мир российских правителей, там они решали судьбы страны, казнили и миловали. Там, в четырнадцатом корпусе Кремля, Смелякову предстояла аудиенция у Александра Коржакова, начальника Службы безопасности президента Ельцина.

Впервые Смеляков соприкоснулся с СБП в начале года. Он возглавлял в МУРе отдел по борьбе с мошенничеством и кражами автотранспорта. В начале года у главаря захваченной бандитской группировки были обнаружены удостоверения сотрудника МУРа и Службы безопасности президента. Пришлось связаться с СБП. Проверка показала, что удостоверения фальшивые. С начальником отдела кадров СБП, Медынцевым, люди которого приезжали за удостоверениями, у Смелякова установились полуприятельские отношения – оба играли в теннис и иногда встречались на корте. Поэтому, когда Медынцев попросил Смелякова приехать в Кремль, Виктор не очень удивился. Кадровик начал издалека расспрашивать о жизни, о планах на будущее… Смеляков честно признался, что хочет уходить из МУРа: уже после ГКЧП работать на Петровке стало нестерпимо трудно, в работу активно вторгалась политика, новые веяния только осложняли обстановку, профессионалы высочайшего класса покидали МУР, прежнее руководство, принципиально отстаивавшее интересы уголовного розыска, сменилось, а с новым начальством у Смелякова отношения не складывались. И тогда Медынцев спросил: «А нет ли у тебя желания попробовать силы в СБП?» Предложение прозвучало неожиданно, и хотя ни о какой конкретной должности речь не шла, Виктор размышлял недолго. Лишь во время четвёртой встречи Медынцев сказал, что Смелякову предстояло возглавить отдел «П».

– Что это такое? – поинтересовался Виктор.

– Мы создаём два новых подразделения в нашей службе – отделы «К» и «П», то есть «Кремль» и «Правительство». Кроме функции контрразведки, на них возлагается борьба с коррупцией и прочими должностными преступлениями в администрации президента и в правительстве.

– Неужто назрела такая необходимость?

Медынцев кивнул и сказал:

– Теперь ты в общих чертах знаешь, чем предстоит заниматься. Руководство считает, что отдел «П» должен возглавить человек, прошедший милицейскую школу. Тем более что, по нашим данным, и в Белом доме, и вокруг него сейчас много ваших клиентов. А теперь пойдём – я представлю тебя Александру Васильевичу.

– Коржакову? – Виктор заметно заволновался, и это не ускользнуло от кадровика. Медынцев понял чувства Смелякова. Начальника СБП Виктор видел только по телевизору и только рядом с президентом. С такими высокопоставленными людьми ему никогда не приходилось встречаться лицом к лицу. На телеэкране Коржаков всегда выглядел надменным, хитрым, жестоким и опасным. Казалось, начальник СБП был лишён обычной человеческой теплоты. Виктору вспомнилось, как во время августовских событий 1991 года он, проезжая мимо здания СЭВ,[4] впервые увидел Коржакова, о котором тогда широкая общественность ничего ещё не знала. Александр Васильевич, глядя исподлобья, жёстко говорил о чём-то с военными, окружившими здание Верховного Совета РСФСР.

– Не робей. Он мужик что надо. – Медынцев улыбнулся. Смеляков кивнул. – Ну пойдём…

Коржаков встал из-за стола, когда Медынцев и Сме-ляков вошли в его кабинет, и пошёл им навстречу. Он был в белой рубахе, под мышкой виднелась кобура с пистолетом ПСМ. В сравнении с огромным начальником СБП пистолет выглядел невинной детской игрушкой. Медынцев представил обоих друг другу, Коржаков протянул руку для пожатия и улыбнулся. В ту же секунду все сомнения Смелякова рассеялись. «Так улыбаться могут только хорошие русские мужики», – мелькнуло в голове.

– Ну что, Виктор Андреевич, ты в общих чертах уже понимаешь, о чём речь идёт?

– Только в общих.

– Ты когда-нибудь имел дело с чиновниками правительства? – спросил Коржаков.

– Кто ж меня в правительство пустит?

– Ничего, не боги горшки обжигают. – Коржаков хитро улыбнулся.

И вот Виктору опять предстояла встреча с Коржаковым. Только теперь все документы были уже готовы, все кадровые вопросы решены. Смеляков шёл вступать в должность.

В кабинете Коржакова находился незнакомый Виктору лобастый мужчина с плотно сдвинутыми бровями.

– Михаил Иванович Барсуков, – указал Коржаков на лобастого и уточнил: – Руководитель Главного управления охраны и комендант Кремля.

Виктор мысленно присвистнул: «Ничего себе! Впрочем, тут маленьких людишек, пожалуй, и не встретишь. Фигуры только государственного масштаба. Всё-таки Кремль…»

– Ну а это Виктор Смеляков, начальник отдела «П». – После этого Коржаков поздравил Виктора и добавил, улыбаясь: – Извини, что без торжеств, но нынче нам не до церемоний. Возьмёшься за дело, сам увидишь, что творится.

Барсуков и Смеляков обменялись рукопожатиями, и комендант Кремля сказал, не меняя сурового выражения лица:

– Работа предстоит тяжёлая. Неподъёмный груз, – он покачал головой. – Погляди, что в стране творится. Чиновники вконец обнаглели, взятки берут без стеснения, открыто лоббируют интересы коммерческих структур, об интересах государства думать забыли. Твоя задача – навести порядок в аппарате правительства. Но помни, – Барсуков предупредительно поднял палец, – действовать следует осторожно. В правительстве работают не одни жулики. Есть и уважаемые люди. Нельзя, чтобы ты в каждом видел вора. Будь осторожен. С наскоку не прыгай. Прежде чем что-то предпринять, всё хорошенько взвесь. – Михаил Иванович подумал и добавил: – Лучше сначала посоветуйся. И заруби: осторожность превыше всего! Оплошностей ты допускать не имеешь права!

Неожиданно Коржаков приподнялся и глыбой навис над столом.

– А я не согласен, – резко произнёс он. – Миндальничать нельзя… Рубить надо это жульё под корень! В общем, так. Идём, я представлю тебя премьер-министру. Черномырдин сейчас как раз в кабинете у Бориса Николаевича. Хоть всё уже решено, я не могу не представить тебя Черномырдину. Всё-таки тебе у него в Белом доме предстоит работать… Ты подожди у меня в приёмной пару минут.

Смеляков вышел и сел на мягкий диван.

«Сейчас познакомлюсь с председателем правительства. Как странно… Отныне это всё будет моей работой. Эти стены, эту мебель, этих людей я буду видеть каждый день… – Внезапно в его сердце вспыхнули искры тоски. Он вспомнил Петровку. – Тут, конечно, шикарно, но в МУРе всё по-настоящему родное, там мне каждая выбо-инка на ступеньках лестницы знакома. Там проверенные товарищи, настоящие друзья. А что здесь? Чёрт его знает, как всё сложится…»

Минут через десять дверь кабинета распахнулась, появился Коржаков и кивнул на ходу. Смеляков быстро поднялся и последовал за начальником.

В приёмной президента они остановились. Виктор внимательно осмотрелся. Ничего необычного он не увидел. Это были чиновничьи апартаменты: стол секретаря, кресла для посетителей, свежие газеты. Но ещё большее разочарование Виктор испытал при появлении Черномырдина. Премьер-министр был почти на голову ниже Смелякова. Вместе с Черномырдиным находился начальник его охраны Александр Сонин, высокий, плотный, непринуждённый, с добродушным лицом и благородной сединой на висках.

– Виктор Степанович, – проговорил Коржаков. – Познакомьтесь. Это начальник отдела «П» Смеляков Виктор Андреевич.

– Тёзка? – весело спросил Черномырдин. – Рад, очень рад. Я сам просил Александра Васильевича, чтобы мне в Белый дом определили такой отдел. Здесь, в Кремле, хоть рамки металлоискателя при входе имеются. А у нас там ничего нет! Можно кому угодно входить и брать нас тёпленькими, как куропаток. В общем, давай приступай к работе. Будут какие проблемы – обращайся прямо ко мне. Всё решим… Ну вот и с моим начальником охраны познакомьтесь. – Черномырдин указал на Сонина. – Наверняка придётся не раз соприкоснуться по рабочим делам. Это, так сказать, мой Коржаков, – и премьер-министр рассмеялся, довольный таким сравнением, – и тоже Александр. Ха-ха!

Смеляков обменялся рукопожатием с Сониным, и тот дружелюбно буркнул:

– Приветствую…

Черномырдин покрутился на месте, словно хотел увидеть что-то новое в хорошо знакомом ему помещении, прогундосил что-то невнятное, ещё раз пожал Смеляко-ву руку и вышел из приёмной. Коржаков хитро улыбнулся вслед премьеру, но не произнёс ни слова.

* * *

Со своими сотрудниками Смеляков встретился в здании на Ильинке, так как в Белом доме отделу «П» пока не выделили помещений. В отделе числилось пока только четыре человека: Волошин, Игнатьев, Трошин, Никитин. Все четверо были чекистами и смотрели на Виктора изучающе. Ещё в советские времена между милиционерами и сотрудниками Комитета государственной безопасности «пробежала кошка», поэтому подозрительность по отношению друг к другу вошла, как говорится, в их кровь. Тот факт, что начальник СБП твёрдо решил поставить во главе отдела «П» сыщика, не радовал ни одного из сидевших сейчас в комнате мужчин. Двое из них пришли в СБП из контрразведки, а двое до этого служили во внешней разведке, и никто из них не считал решение Коржакова правильным. Они видели в Смелякове не просто чужака, но даже, пожалуй, потенциального врага, от которого можно было ожидать каких угодно глупостей и самодурства. Медынцев, который представлял Виктора, сказал по этому поводу, что Мюллер[5] тоже из уголовки пришел в контрразведку и стал асом своего дела.

Виктор обвёл собравшихся долгим взглядом. Ему во что бы то ни стало надо было с первой же минуты наладить отношения со своими сотрудниками, показать им, что он не враг и не дуролом с примитивной ментовской психологией.

– Я вам коротко расскажу о себе, – начал он, – чем занимался, на каких участках работал. Хотя вы наверняка всё знаете, верно?.. Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете по отношению ко мне. Вот, мол, пришёл милиционер, сейчас начнёт тут всех строить, наводить свои порядки, ломать через колено. Сразу скажу вам, что ничего подобного не будет. Я прекрасно помню собственные чувства, когда Федорчук поставил чекистов руководить оперативной частью милиции. Я воспринял это в штыки. Так что для меня не секрет, что творится у вас в душе… Но должен вам сказать, что по прошествии времени, поработав с вашими коллегами, я очень многому у них научился и понял, что обмен опытом – полезная штука. Я благодарен по сей день Алексею Прохоровичу Бугаеву,[6] который пришёл к нам из Московского управления КГБ и которого вы наверняка знаете. Он очень много сделал для уголовного розыска и для ОБХСС… Да и самого Федор-чука нельзя воспринимать так однозначно, как его воспринимали тогда. Он, конечно, не знал специфики МВД и совершил немало ошибок, но он ведь и много полезного сделал… И мне бы не хотелось, чтобы вы воспринимали моё появление в СБП как своего рода месть милиционера за обиды, которые пришлось испытать в прошлом со стороны чекистов. Ни в коем случае!

– Да уж был похожий случай, – не удержался Игнатьев. – Приходил ваш к нам. Попытались однажды поставить милиционера над спецслужбами.

– Вы имеете в виду Бакатина? – Смеляков сразу понял, о чём речь. – Да, Бакатин успел наломать немало дров.[7] Но он вовсе не наш, он всюду был чужой, так что натерпелись от него все. Что касается меня, то я пришёл не переделывать и не ломать, а работать. Мне хотелось бы работать в профессиональном коллективе и в тесном контакте с каждым из вас. Для этого нужно присмотреться друг к другу, но вряд ли нам дадут на это время. Никакой разминки и подготовки, к сожалению, у нас не получится, за дело надо браться немедленно, поэтому присматриваться и притираться будем уже во время работы. Уверен, что многому придётся поучиться у вас, и надеюсь, что вы мне поможете в этом.

– Поможем, – серьёзно ответил Волошин.

– В прошлом мне приходилось много и очень тесно сотрудничать с чекистами. В общих чертах я представляю, как построена работа в контрразведке, прекрасно знаю, как всё происходит в МВД, отдалённо догадываюсь, как работают в СВР. Но думаю, что вы со мной согласитесь: если нам удастся создать отдел, в котором бок о бок будут работать и контрразведчики, и разведчики, и сыщики, то у нас есть все шансы создать монстра, а не просто спецслужбу. Насколько могу судить, контрразведчики – непревзойдённые мастера по сбору информации. Равных им в этом не найти. Они работают долго, кропотливо, тщательно подбирают материал. Так сложилось в результате самой специфики работы – их никто никогда особенно не подгоняет, редко ставятся конкретные сроки. Разведчики – прекрасные аналитики. Чаще всего они черпают информацию из открытых источников, затем сопоставляют её, анализируют, выдают свои заключения. Но лучше, чем опер из МВД, до настоящего времени никто не научился реализовывать материал. Крайне важно добыть информацию и проанализировать её, но она останется мёртвым грузом на нашей шее, если мы не сумеем распорядиться ею. Опер из МВД всегда знает, как ею воспользоваться: какую статью уголовного кодекса можно натянуть, так сказать, приделать ноги к делу. Вы меня понимаете?

– Разумеется.

– Вот и постараемся использовать в работе все наши лучшие стороны. Таково моё видение. Кстати, Коржаков так мне и сказал: нам в первую очередь нужна милицейская школа, потому что сейчас на самые верха вскарабкались ваши клиенты – жулики и мошенники. И я, бегло познакомившись с некоторыми документами, сразу увидел несколько известных мне фамилий. – Смеляков сделал паузу и вздохнул. – Возьмите, например, Мироши-на, дважды отсидевшего по статье 147 за мошенничество, состоит на учёте в картотеке МУРа как мошенник, но при этом он смог вовремя втереться в доверие к вице-президенту и стать его советником. Представляете его нынешний размах! И таких проходимцев в высших эшелонах власти теперь пруд пруди! Знаете Сивашова?

– Из окружения Черномырдина?

– Он самый, – кивнул Смеляков. – Это профессиональный карточный шулер. Ничем другим в жизни не занимался. И вот он сидит в секретариате правительства! Представьте только: страна в руках мошенников и карточных шулеров! Но мало знать, что они мошенники. Надо доказать их противоправную деятельность и очистить верховную власть от этих сволочей. В этом и будет состоять задача нашего отдела.

– Маловато нас для такой серьёзной работы.

– Найдём людей. Кого-то я из МВД приглашу… Кто понадёжнее. Кого-то вы порекомендуете со своей бывшей службы. Но ждать некогда, работать надо начинать уже сейчас. Так что давайте приступать засучив рукава. Если вам покажется, что я упускаю что-то из виду, то приходите ко мне и подсказывайте. Я всегда готов выслушать дельный совет.

* * *

Первый рабочий день закончился рано. Служебный автомобиль Смелякову ещё не успели выделить, и он решил прогуляться по городу пешком. О многом хотелось подумать.

Виктор не заметил, как дошёл до Калининского проспекта, который теперь все именовали не иначе как Новый Арбат. Проспект и впрямь обновился, только не в лучшую сторону. Ничто в его нынешнем облике на напоминало прежнюю широкую улицу с просторными тротуарами. За последние несколько месяцев Новый Арбат будто сузился и почернел. Проезжая часть была наполовину занята припаркованными автомобилями, а пространство, отведённое для пешеходов, плотно заставили торговыми киосками, каждый из которых изрыгал свою музыку, стараясь перекрыть по громкости музыку соседей, отчего стоял нестерпимый шум. Под ногами хлюпал грязный снег, валялись раскисшие газеты, груды пивных банок, растоптанные сигаретные пачки. Сквозь запотевшие и заляпанные грязью стёкла торговых палаток виднелись укутанные продавцы, пившие горячий чай из пластиковых стаканчиков. Почти во всех киосках горели свечи, но к некоторым тянулись провода от фонарных столбов, низко провисая над улицей.

Возле киосков толпились не только покупатели, но и какие-то тёмные личности со звериным оскалом, одним только взглядом своим пробуждавшие в нормальном человеке ощущение опасности. Несмотря на оживлённость, многоголосицу, музыку и обилие товаров – от копчёной колбасы до порнографических кассет – в каждой торговой точке, бывший Калининский проспект навевал тоску.

Виктор остановился перед универсамом «Новоарбатский». Падал мокрый снег, на Москву опустилась вечерняя тьма, но многочисленные рекламные огни хорошо освещали улицу. На витринах переливались названия иноземных, до недавнего времени неведомых товаров, в бесчисленных пунктах обмена валют подмигивали цифры, указывавшие на бесконечный рост курса доллара.

«Неужели это и есть тот город, где я столько лет жил и работал? Разве возможно, чтобы мир сделался таким неузнаваемым. Всё вокруг новое, дьявольски переменившееся. Да, дьявольски… Тут если и не хочешь, всё равно поверишь в дьявола… В дьявола перестройки… Неужели людям нужно именно это? Может ли кто-нибудь считать, что это и есть счастливое будущее?»

– Витя? – услышал он.

Рядом стояла молодая женщина в коротенькой норковой шубке и с непокрытой головой.

– Лена? – Смеляков не ожидал встретить супругу своего давнего приятеля. – Давно не видел тебя.

– Взаимно. Как Верочка? – спросила Лена про жену Виктора.

– В полном порядке. Вы бы с Борисом как-нибудь заглянули к нам, что ли. Или заняты очень?

– У меня своё дело теперь, – сообщила Лена. – Модельное агентство!

– Поздравляю… А я, знаешь, давненько пешком тут не бродил и просто в шоке нахожусь от увиденного. Здесь же муравейник настоящий! Сутолока… Вроде торгуют, а ощущение такое, будто на свалку попал или в притон…

– Не скажи, Витенька! – засмеялась она. – Тут и нормальных мест полно. Киоски – это для быдла.

Она указала глазами на вывеску «Irish House», светившуюся изящными зелёными буквами.

– Хочешь, сюда зайдём? – предложила Лена. – Угощу тебя хорошим кофе.

– Спасибо.

– Пойдём, – настаивала Лена. – У меня там встреча с одним телевизионщиком. Толковый парень. Журналист и оператор в одном лице. Может, ты слышал про него – Алексей Нагибин… Ну так идём?

– Нет.

– Ты что, стесняешься? Или тебе честь милиционера не позволяет? Кстати, ты сейчас где? Всё ещё в МУРе?

– Нет, недавно ушёл.

– И правильно! Давно пора. Я всегда Борьке говорила, что ты не для уголовного розыска создан, что тебе там тесно…

Виктор промолчал. Ему не хотелось углубляться в эту тему. День был переполнен впечатлениями, и Смелякову внезапно нестерпимо захотелось оказаться дома, в обществе жены и дочери. Он поёжился. Лена уловила нетерпение в его движениях и не стала задерживать.

– Я к вам как-нибудь приеду, – пообещала она и чмокнула его в щёку. – Передавай Верочке привет!

– Одна, что ли, приедешь? А Борис?

Лена неопределённо махнула рукой и скрылась в гудящей толпе.

«Она ещё похорошела, – подумал ей вслед Виктор. – Всегда была очаровательна, а теперь просто обворожительна… Надо же – свой бизнес. Интересно, как у них с Борисом? Разладилось, что ли? Не понял я её жеста».

С Борисом Жуковым он познакомился в 1975 году, когда только начинал службу в милиции, в Отделе по охране дипломатических представительств. Именно благодаря Борису взгляд Виктора на многие явления сделался более широким. Борис и Лена были красивой и благополучной парой. Впрочем, в последние годы всё могло измениться. С тех пор как три года назад Смеляков перевёз семью с Ленинского проспекта из коммуналки в новую квартиру на Новослободской улице, он виделся с Жуковыми только один раз, когда у Смеляковых собралось на новоселье такое множество гостей, что негде было разместиться.

«У каждого своя жизнь. Раньше мне казалось, что всё будет длиться вечно. Ну, конечно, не вечно, но до конца жизни. И что друзья не исчезнут. А вот оглядываюсь и вижу, что люди отпадают друг от друга, как осенние листья от дерева. Не ссорятся, не враждуют, а просто отпадают, исчезают, растворяются в житейском море…»

* * *

Ельцин постучал вилкой по хрустальному бокалу и с раздражением бросил её на стол. Сидевшие напротив Барсуков и Коржаков молчали. С самого начала встречи с главой государства они чувствовали наэлектризованность атмосферы.

– Борис Николаевич… – произнёс после долгой паузы Барсуков, но президент прервал его нетерпеливым жестом.

– Этот бардак начинает мне надоедать, – напористо заговорил Ельцин. – Я хочу понять, что в конце концов происходит. Что, понимаешь, за чехарда? Мы что, в бирюльки какие-то играем, что ли? Объясните мне, наконец, почему какой-то Гусинский ведёт себя так, словно он в Москве царь и бог. Для него перекрывают движение, как для президента! У него, быть может, вся московская милиция на службе? Сколько раз случалось, что Таня и Наина не могли проехать из-за этого Гусинского! Их не пускают, а он запросто разъезжает, когда и куда ему надо. Моя дочь! Моя жена! Они не могут проехать из-за этого, понимаешь, фрукта! Кто он вообще такой? Банкир или кто?

– Крупный банкир, – уточнил Коржаков.

– Крупный или не крупный, – громко возразил Ельцин, – но всё-таки он всего лишь банкир, а не глава правительства. Что это за барство такое? Движение, видишь ли, для его удобства перекрывают! Чёрт знает что! Никакого порядка! Вы мне, Александр Васильевич, – президент метнул злой взгляд на Коржакова, – скажите: разве не можете на банкира управу найти? А это его НТВ вообще распоясалось, понимаешь, грязью меня вымазали так, что отмыться сил никаких не хватит. Это уже не свобода слова, а просто унитаз, куда ходит каждый, у кого язык хорошо подвешен! Забывается Гусинский… Разберитесь с ним!

Коржаков прищурился.

– Как разобраться? У нас ничего нет против него. На законном основании мы не можем подкопаться к НТВ. Если что-то искать, то надо вгрызаться глубоко, в самые истоки приватизации – там всё на крови, куда ни ткни. Но если туда сунуться и дёрнуть хотя бы за одну ниточку, то повалится вся нынешняя система власти и всё вообще в стране. И тогда, Борис Николаевич, вас обвинят в том, что вы уничтожаете демократию и рыночную экономику…

– Вы что, Александр Васильевич, пугаете меня?

– Нет, Борис Николаевич. Просто говорю, что Гусинского нужно брать на чём-то свежем. А у нас против него ничего нет… Пока ничего нет.

– Ничего нет… – Ельцин недовольно дёрнул губами и нахмурился. – Неважно. Зацепитесь за что-нибудь, это ваша работа. – Он дотянулся до столового ножа, повертел его в руке, затем поочерёдно указал его сверкающим кончиком на своих собеседников. – Да, это ваша работа. Сядьте Гусинскому на шею, не давайте ему прохода. Создайте ему такую атмосферу, чтобы у него земля под ногами горела. Отыщите что-нибудь!

Коржаков кивнул, лицо его ничего не выражало.

– Хорошо, Борис Николаевич. Мы подумаем.

– Подумайте. И думайте быстрее, а то распустились все вокруг…

Барсуков и Коржаков вышли от президента в подавленном настроении.

– Вот, значит, как дело обстоит, – хмыкнул Коржаков после долгого молчания. – Жена и дочка выражают недовольство, Гусинский мешает им кататься на авто… Кхм, кхм… – Коржаков прочистил горло. – Это Березовский постарался.

– В каком смысле? – не понял Барсуков.

– Березовский копает под Гусинского, торопится вытеснить его. У него ловко получается нашёптывать Татьяне. Через дочку президента он всё, что угодно, донесёт до Бориса Николаевича. Березовский на Таню оказывает колоссальное влияние, и она ему полностью доверяет, что бы он ни сказал. Он будто околдовал её.

– А что мы можем поделать?

– Михаил Иванович, мы с тобой люди государственные, подневольные, а потому выполняем приказы, даже если они не нравятся нам. Надо было Белый дом штурмовать – мы штурмовали. А сказали бы мне тогда, в начале заварухи, подать в отставку – я бы тотчас выполнил приказ. Я колебаться не привык. Солдаты и генералы обязаны подчиняться, для того они присягу давали.

– Мне многое не нравится, не только отдельные приказы…

При выходе из дома они молча надели пальто. Барсуков обернулся, устремив взгляд в ту сторону, откуда они только что пришли, и задумчиво произнёс:

– Да…

У выхода ждала чёрная машина. В жёлтом свете фонарей на её крыше блестели застывшие дождевые капли.

– Да… – удручённо повторил Барсуков и сел в машину.

Коржаков устроился возле него и сказал:

– Так работать нельзя, такое ощущение, что у меня связаны руки. И ещё меня не покидает чувство, что шеф иногда просто насмехается над нами.

Барсуков внимательно посмотрел на собеседника и кивнул:

– Он боится. И чем дальше, тем он боится сильнее. Народ уже давно не поддерживает его, не хочет его. На род устал. Сначала одни танки, затем другие, потом сумасшедший рост цен, а впереди никакого просвета. Люди обессилели от разрухи и беспорядков. А Гусинский ловко пользуется этой ситуацией. С помощью своего НТВ он может любую идею протащить в общество, в какой угодно цвет выкрасит своего врага. Да, телевидение превратилось в силищу непобедимую. У кого телевидение – у того власть над умами. И как это ему пришла мысль создать свой телевизионный канал?

– Советники у него очень хорошие, – ответил Коржаков.

– Но что будем делать? Гусинскому надо дать понять, что не он всё-таки в стране хозяин.

– Попробуем припугнуть его, – сказал Коржаков. – А как ещё быть? Придумаем что-нибудь не очень хитрое. Заодно посмотрим, кого из силовиков он держит на поводке, кто под его дудку танцует…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. 1–15 ДЕКАБРЯ 1994

Григорий Модестович Машковский любил поигрывать тростью, поглаживая костяной набалдашник в виде головы льва, любил постукивать тростью о пол, легонько отбивая ритм какой-нибудь навязавшейся песенки. Но сегодня Григорий Модестович, этот крупный шестидесятилетний мужчина с властным взглядом и богатой седой шевелюрой, не мурлыкал под нос никакой мелодии, а его пухлые пальцы барабанили по костяной голове льва не весело, а угрожающе. Глаза Машковского неотрывно смотрели на стол, на краю которого лежали два тонких шприца и резиновый жгут.

Дверь в комнату отворилась, и на пороге появился Степан, «тридцатилетний оболтус», как называл своего сына Григорий Модестович. Увидев шприцы, Степан остановился, затаив дыхание.

Машковский даже не повернул головы в сторону сына.

– Вот это дерьмо, – глухо проговорил Григорий Модестович, – Николай нашёл в туалете на первом этаже. Будь добр, объяснись.

– Пап, это не моё… Я даже не знал, что кто-то…

– Покажи руки! – Слова прозвучали хлёстко, повелительно, угрожающе.

– Я же говорю, что не моё. Я этим не занимаюсь.

– Покажи! – повторил отец и медленно поднял глаза на сына.

– Пап, да что ты, в самом деле! Что за чушь.

– Вот это, – старший Машковский вдруг с внезапной яростью ткнул набалдашником трости в шприцы, – это не чушь, идиот! Это – топор над твоей головой. Подойди, я сказал тебе, покажи руки.

Степан с раздосадованным видом закатал рукава и с опаской приблизился к отцу.

– Если когда-нибудь увижу у тебя следы уколов – застрелю, собственной рукой! – холодно сказал Григорий Модестович. – Ты понял меня? Теперь скажи, кто из твоих практикует это говно.

– Не знаю. Может… нет, пожалуй, не знаю. Кто угодно может быть, сейчас многие балуются…

– Балуются! – мрачно передразнил Машковский. – О своих знакомых нужно знать всё! А ты – «кто угодно может быть»… Эти, с которыми ты вчера тут развлекался, – чтоб больше сюда ни ногой! И вообще никого из «своих» сюда больше не приводи. Не пущу. А если по делу кого притащишь, так запомни, что охрана будет обыскивать твоих дружков.

– Пап, ты что? – Степан изобразил негодование на лице.

Старший Машковский ткнул тростью сына в грудь, и тот вздрогнул от боли.

– Я тебя предупредил, Стёпа. Если у кого-то из «твоих» найдут шприц или вообще наркоту, пусть траву или таблетки какие, я лично сдам этих людей ментам. Так и знай. И ты будешь выпутываться сам. Я пальцем не пошевельну, чтобы помочь тебе. Пора бы уже головой начать думать, а не только крутить ею в сторону девок…

– Пап, ты со мной как с пацаном говоришь.

– А ты и есть пацан! Сопляк!

– Я, между прочим, давно не школьник. Я директор торговой фирмы.

– Ты с кем разговариваешь, Стёпа? Ноль ты без палочки, а не директор! Ты перед своими приятелями и потаскушками малолетними можешь хвост распушать, а мне не надо рассказывать детские сказки. Ишь, директор выискался… Шмакодявка! Я тебя раздавлю, как клопа, если ты передо мной будешь губы раздувать. И не посмотрю, что ты плоть от плоти моей! Запомнил мои слова?

– Да, папа, – ответил Степан, едва слышно.

– А теперь уйди.

Сын неуверенно помялся, будто не решаясь спросить о чём-то очень нужном, но промолчал и вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

Машковский поднялся из-за стола и подошёл к огромному окну. Снаружи стояли заснеженные ели, густо росшие на участке вокруг дома. Григорий Модестович почти не жил в городе, Москва утомляла его суетой. В столицу он выбирался только для деловых встреч.

– Как здесь хорошо, – прошептал он, обводя неторопливым взглядом пышные еловые ветви. – Какой покой!

Опираясь на трость, он медленно двинулся в сторону камина, где потрескивали охваченные огнём поленья.

– Николай! – Машковский остановился, уставившись на пламя.

За его спиной бесшумно появился секретарь.

– Уничтожь это, – Машковский указал глазами на шприцы. – Да не сейчас, после… Ты что, курил? Табаком пахнет.

– Курил, Григорий Модестович, что-то захотелось. Два года ни-ни, а сегодня вдруг снова соблазнился.

– Брось. Неумно это. – И с внезапным раздражением добавил: – Не бросишь курить – урежу зарплату. Понял?

– Понял.

– Молодец. Мне бы такого сына понятливого… Ты в Белом доме был сегодня?

– Да, Григорий Модестович, был. Сказали, что бумаги ещё не готовы.

– Не готовы… – Он устало опустился на стул и несколько раз стукнул тростью о пол. – Ладно, я подожду. Ну а что там вообще?

– Народ поджал хвосты, – доложил Николай. – В Белом доме ведь теперь СБП обосновалась.

– Служба безопасности президента? Сам Коржаков?

– Нет, отдел «П», начальником поставлен какой-то Смеляков.

– Надо узнать, кто такой, откуда пришёл, что собой представляет… СБП, говоришь? Наверное, чинуши разом обделались? Что ж, понимаю их. Зато воровать станут умнее, пусть и меньше… Ты всё-таки соедини меня с Петли-ным. Перемолвлюсь с ним парой слов.

– Сейчас свяжусь с ним…

* * *

Утро 2 декабря началось для владельца Мост-банка с неприятностей. Уже на выезде из своего загородного дома Владимир Гусинский заметил, что следом за ним по Рублёво-Успенскому шоссе двинулись две незнакомые машины «вольво». Одна из них легко вклинилась между бронированным «мерседесом» Гусинского и сопровождавшим его джипом охраны.

– Это наши, Толя? – обратился Гусинский к сидевшему рядом с водителем начальнику охраны.

– Чужие, – ответил тот, внимательно глядя через окно на «вольво».

– Так пусть отстанут! Чего они прилипли к нам? Толя, ты слышишь меня? – Гусинский беспокойно оглядывался на двигавшуюся вплотную к ним «вольво». – А если это хвост? Или ещё хуже?

– Владимир Александрович, сейчас оторвёмся, – попытался успокоить Толя. – Не бойтесь.

– Как это «не бойтесь»? У меня нервы ни к чёрту! Меня малейшая мелочь выводит из себя! Где наш джип?

– Сзади едет, позади этой чёртовой «вольвочки», я его вижу… Сейчас свяжусь с ними.

Охранник нажал кнопку переговорного устройства:

– Мужики, вы что, спите там, что ли? Что за дела? Почему отстаёте?

– Толя, мы не можем к вам подобраться. Сигналим, но «вольво» к вам крепко прилила. И за нами ещё одна увязалась, внаглую прилепились. Не пойму, чего им надо. Поднажмите чуток, мы попытаемся обогнать их…

Гусинский напряжённо вслушивался в переговоры охраны.

«Кто это? Чего им надо? А если начнут стрелять? Мало ли что машина бронированная, всякое может быть. В стране каждый день убивают банкиров прямо на улице! Никакой жизни! Или они хотят похитить меня? Тогда ведь может быть и впереди засада! Господи, что происходит! Скорее въехать в город! Скорее к людям!»

В считанные минуты он успел убедить себя, что на него устроена охота, и от этой мысли, завладевшей всем его существом, банкира начало трясти. По лицу побежали струйки пота.

Он увидел, как охранник приготовил пистолет.

– Чёрт знает что! – вырвалось у Гусинского, и он постучал кулаком по плечу водителя. – Жми! Давай в офис, быстро. Это просто бред какой-то!

«Мерседес» Владимира Гусинского на огромной скорости влетел в Москву, но «вольво» не отставала, уверенно повторяя все манёвры «мерседеса», держась в каких-нибудь полутора метрах от него, словно приклеенная. Толя прижал к уху мобильный телефон и отдавал кому-то распоряжения негромким голосом.

– Кто же это? – прошептал банкир, глядя в заднее стекло.

– На Кутузовский выскочим, там просторнее! – крикнул водитель, напряжённо глядя на дорогу сквозь бешено работавшие «дворники», с трудом справлявшиеся с налипавшей на лобовом стекле грязью.

– И что?

– Тогда наши смогут подобраться к этим козлам сбо-к у, – пояснил водитель.

– Владимир Александрович, – охранник повернулся к Гусинскому и уверенно улыбнулся. – Ребята вызвали банковский броневичок. Сейчас надёжная бригада выручит нас.

Через несколько минут машины выехали на Кутузовский проспект, затянутый клубившейся над автострадой бурой мокрой пылью.

Внезапно, громко сигналя, справа вырулил банковский бронированный автомобиль для перевозки денег. Лихо объехав мчавшуюся процессию, броневик пристроился слева от первой «вольво». Из открытого окошка высунулась чья-то рука с пистолетом и сделала знак водителю «вольво», – мол, хватит дурить, убирайтесь.

– Вы что, пальбу хотите устроить? – выдохнул Гусинский.

– Если придётся, Владимир Александрович, – усмехнулся охранник.

– С ума все посходили! – Банкир побледнел.

В ту же секунду у «вольво» опустилось окно задней дверцы, и находившийся на заднем сиденье человек поднял на уровень лица спецназовский автомат с таким расчётом, чтобы его увидели люди в броневике.

– Отваливайте! – крикнул он, но его голос растаял в шуме двигателей и колёс.

В ответ на это открылась боковая дверь броневика, и оттуда показались несколько фигур в камуфляже, все с автоматами. Машины продолжали мчаться на прежней скорости, пронзительно гудя и моргая фарами, пугая всех и заставляя уступать дорогу.

– Что там у них происходит? – Гусинский вертелся на месте, пытаясь разглядеть, что делалось сзади. – Толя, они, кажется, автоматы приготовили!

– Точно…

Прошло ещё несколько мгновений, и из окна «вольво» высунулся кончик гранотомёта «муха» и чья-то рука.

– Что они показывают нашим? – выдавил из себя банкир, чувствуя, как у него похолодели ноги. – Это что такое торчит? Что там в этой «вольво»?

– Гранатомёт, – упавшим голосом откликнулся водитель, поглядывая в боковое зеркальце. – Мать их, у них гранатомёт… И ещё что-то показывают… Наши-то отваливают…

Банковский броневик резко сбавил скорость и отстал, сразу затерявшись в автомобильном потоке.

– Что стряслось, парни? Вы чего?.. – Начальник охраны встревоженно затараторил по радиостанции. – Что у них? Ксивы? Так они менты? СБП?..

Банкир жадно вглядывался в затылок охранника.

– Что там, Толя? Что они говорят?

– Владимир Александрович, – повернулся к нему Анатолий, – там то ли гэбэшники, то ли эсбэпэшники! Я толком не разобрался…

– При чём тут СБП?! – Гусинский сорвал с носа очки и принялся зачем-то шарить по карманам. Его мозг судорожно работал, но никак не мог сфокусироваться на происходящем. – Чего им от нас надо?

– Не знаю. – Охранник совсем растерялся.

Банкир обхватил голову руками и зажмурился.

– Да никакие это не менты! – воскликнул он вдруг. – Мало ли сейчас липовых документов. У тебя вон тоже ксива ментовская есть, но ты же не мент! Бандиты это! Не посмеют люди Коржакова на меня наезжать! Я для Ельцина столько сделал!.. Да если б не я… Нет, это не гэбэшники, кишка у них тонка наезжать на меня!

Гусинский торопливо достал свой мобильный телефон и дрожащими пальцами набрал номер.

– В РУОП? – догадался охранник.

– Да, хочу с Рушайло переговорить… Только бы он у себя был… Алло! Володя, тут у меня что-то страшное происходит! Помогай! Меня кто-то преследует! Две неизвестные машины!.. Не волноваться? Как же не волноваться, когда они нагло прилипли к нам… Они вооружены до зубов! Я же не знаю, кто это… А если бандюки?.. Похоже, хотят убивать! Гранатомётами угрожают! Идут прямо на хвосте у меня! Сделай что-нибудь! Скорее! Я уже к мэрии подъезжаю… Как же не беспокоиться?! Я воевать не умею, я не бандит какой-нибудь!.. Хорошо, надеюсь, что скоро твои люди будут на месте… – Гусинский выключил телефон, но не убрал его, а зажал в руке, словно чувствовал себя так надёжнее, словно держал за руку Рушайло.

– Ну что? – спросил с надеждой охранник.

– Обещал людей выслать, разобраться… А если с нами разберутся раньше, чем менты приедут? Вот же дерьмо! Надо ж так вляпаться!..

Автомобили въехали на стоянку перед зданием мэрии, и «мерседес» лихо затормозил. Банкир выпрыгнул почти на ходу и с удивительной прытью побежал к стеклянным дверям, поднимая брызги из грязных луж.

Из обеих «вольво» стремительно выбежали люди в чёрных одеждах, держа автоматы наперевес и окружили «мерседес» и джип сопровождения.

– Служба безопасности президента! – закричали они. – Всем выйти! Приготовить документы!

Поднявшись к себе в кабинет, Гусинский прежде всего бросился к окну. Сверху было видно, как его охранники распластались в мокром снегу.

– Кто ж на меня так наехал? – пробормотал банкир. – Кому это надо? Ну где же Рушайло?

Через несколько минут он увидел две милицейские машины с сиренами. Из них высыпали облачённые в камуфляж и бронежилеты милиционеры с автоматами. Но, к удивлению банкира, приехавшие не бросились в бой, а мирно переговорили с неизвестными людьми в чёрных одеждах, спросили их документы, покивали и спокойно уехали.

– И это всё? – возмутился банкир. – Значит, можно меня вот так, среди бела дня, брать голыми руками? Прямо в центре Москвы?

Он припал к стеклу, и оно быстро запотело, мешая ему наблюдать за разворачивавшимися внизу событиями.

– Кого позвать? Кто выручит? Кто защитит от произвола? – бормотал он. – Сволочи! Менты бестолковые…

Банкир порывисто повернулся и двинулся к столу. Нависнув над телефонным аппаратом, он яростно потыкал пальцем в кнопки, набирая номер.

– Алло! Женя, ты? Женя, выручай! За мной бандюки какие-то увязались, приехали менты по моему вызову, ничего с ними не сделали, умотали. Надежда только на тебя! Они оружием угрожают! Всех моих людей мордой в снег уложили! Чёрт знает что происходит! Беспредел! И ведь прямо перед зданием СЭВ, ну да, прямо на площадке возле мэрии… Вышли кого-нибудь срочно!

Человека на противоположном конце провода звали Евгений Савостьянов. Он был начальником управления ФСК[8] по Москве и Московской области. С изумлением вслушиваясь в бурную речь, лившуюся из телефонной трубки, Савостьянов пытался понять, что случилось.

– Владимир Александрович, – сказал он наконец. – Я не очень понимаю. Какие бандюки? Откуда вы звоните?

– Я из мэрии, твою мать! Из моего кабинета! Сделай же что-нибудь! Там внизу чёрт знает что! Меня чуть не убили!

Савостьянов помолчал, размышляя.

– Там что, стрельба?

– Нет, но вот-вот начнётся! И тогда уж крови прольётся – мало не покажется! – В голосе банкира слышались истеричные нотки.

– Не паникуйте! Почему же милиция не вмешалась?

– Да струсили они! Хвосты поджали, сукины дети! Ты же их знаешь, на ментов разве можно положиться? Нельзя! Женя, выручай! Отправь сюда ребят, иначе моих просто перестреляют!

– Ладно, сейчас вышлю группу…

Савостьянов опустил трубку на рычаг и нахмурился.

«Бандиты перед мэрией? Нападение на Гусинского? Вот так, нагло? Не может быть! Да и зачем? Если бы ограбление или, скажем, похитить хотели, то уж не стали бы тянуть резину… Ничего не понимаю. Он же ничего внятно сказать сейчас не может, трясётся от страха. Что там происходит-то?»

Пока Савостьянов, поглаживая коротенькую бородку, размышлял, как ему поступить, сотрудники СБП успели извлечь из джипа несколько пистолетов и помповых ружей, но вытащить наружу водителя «мерседеса» им не удалось.

– Выходи! – кричали они водителю.

– А пососать не хотите? – отвечал тот затравленно.

– Кончай бузить!

– Да пошли бы вы все!

– Ладно, – сплюнул один из офицеров. – Надоела мне эта свинячья возня.

Он с силой ударил прикладом автомата по лобовому стеклу. Водитель сжался, но дверь не открыл. Тогда офицер недобро улыбнулся водителю и решительно пошёл прочь. Через минуту он возвратился и показал водителю гранату. Многозначительно постучав ею по лобовому стеклу, он крикнул:

– Слышь, придурок, можешь не вылезать из своего тарантаса. Сиди, наслаждайся.

Он выдернул из гранаты чеку, положил её на крышу машины и быстро отбежал.

В следующую секунду водитель «мерседеса» распахнул дверь и стремглав вылетел наружу. Поскользнувшись в груде мокрого снега, он упал и тут же получил увесистый удар автоматным прикладом между лопаток.

– Нет! Нет! Уходите все! – кричал он, пытаясь отползти подальше. – Она сейчас взорвётся!

Тяжёлый башмак грубо прижал его голову к асфальту.

– Лежи, сука!

– Она взорвётся!

Кто-то сунул ему под нос гранату:

– Не трясись, говнюк, а то штаны испачкаешь. Граната не взорвётся, она без запала. Классно мы над тобой пошутили?

Водитель закрыл глаза и мелко затрясся, плача.

В следующее мгновение засвистели тормоза автомобилей, из подъехавших машин выпрыгнули вооружённые люди, некоторые из них – в чёрных масках. Раздались громкие голоса: «Не двигаться!», тут же прозвучала автоматная очередь. Собравшиеся зеваки бросились врассыпную, кто-то поскользнулся и растянулся на скользких гранитных ступеньках.

– Всем лежать! – кричали приехавшие. – Здесь «Альфа»!

Гусинский напряжённо смотрел сквозь замутневшее стекло на происходившее внизу. После первых же выстрелов преследовавшие его люди спрятались за машины и приготовились к бою. «Альфа» стремительно двигалась вперёд, раздалось ещё несколько коротких автоматных очередей, пули ударились в борт автомобиля.

– Что за хрень! – выпалил кто-то из сотрудников СБП. – Тут же полно людей!

– Вот! Началось! – выкрикнул нервно Гусинский. – Ну разве нельзя было вовремя остановить их?! Сейчас же начнётся бойня!

Внизу всё смешалось. Задержанные люди Гусинского попытались было подняться, но просвистевшие пули заставили их вновь распластаться. Альфовцы быстро подобрались к ближайшим сотрудникам СБП и, оглушив рукояткой пистолета одного из них, скрутили его.

– Эй! Образцов! Димка! Ты что?! – закричал во всю глотку другой офицер СБП и выпрямился, размахивая над головой автоматом.

Кто-то из альфовцев остановился и оторопело уставился на кричавшего.

– Серёга, ты, что ли?

– Я… Какого хрена вы стреляете, мать твою!

– Ребята! – рявкнул альфовец. – Отставить! Тут свои! Не стрелять!

– Чего вы накинулись на нас?

– Савостьянов распорядился!

– Сукин сын! Ещё бы минута, и мы друг друга в сито превратили бы…

– Нам сказали, что здесь бандиты.

– Бандиты! Вот они, бандиты, под ногами у нас, – надсадно отозвался кто-то из группы СБП. – Мы тут торчим уже больше часа, как последние идиоты… Оружие не зарегистрированное нашли, фальшивые удостоверения сотрудников милиции, незарегистрированные радиостанции, сканирующие устройства… Одним словом, тут полный набор… Этих мордоворотов можно прямым ходом в камеру… Но никто за ними не едет. Милиция словно попряталась. Похоже, они все на крючке у Гусинского… Ну ничего, разберёмся…

* * *

Смеляков остановился перед дверью своего кабинета. В щели под дверью виднелся белый конверт.

«Ещё один», – ухмыльнулся Виктор и открыл дверь.

– Здравствуйте, Виктор Андреевич, – сидевшая за столом худенькая секретарша улыбнулась Смелякову.

– Здравствуйте, Таня. Нам почта поступила, а вы и не заметили, – сказал Виктор.

– Ой, не видела. Тихонько подсунули.

Нагнувшись, Виктор подобрал конверт и осмотрел его.

На тщательно заклеенном конверте не было никакой надписи, но Смеляков твёрдо знал, что послание адресовалось ему.

Смеляков прошёл в свой кабинет.

– Таня, сделайте мне чаю…

Он сел за стол и вскрыл конверт. Быстро пробежав глазами по письму, он поцокал языком и вздохнул.

– Любопытно…

Едва отдел обустроился в Белом доме, почти сразу, как по мановению волшебной палочки, отовсюду посыпались анонимки. Вот и сегодня кто-то подсунул очередную бумажку. Анонимка – не документ, но нередко она содержит полезную информацию.

Смеляков остановился перед своим столом и услышал голос секретарши из переговорного устройства:

– Виктор Андреевич, к вам Трошин.

– Хорошо.

Дверь беззвучно отворилась, и Смеляков увидел молодого человека с бодрой улыбкой на лице. Сергей Тро-шин пришёл в СБП из Службы внешней разведки. Год назад он вернулся из пятилетней командировки во Францию. Эта была его первая долгосрочная поездка, и Тро-шин сумел в полном объёме проявить свои профессиональные качества. О разведке с ним завели речь, когда он учился на последнем курсе МВТУ им. Баумана. Сергей согласился, поэтому за одной учёбой сразу последовала другая, затем два года кабинетной работы, парочка двухнедельных командировок в Бельгию и Швейцарию, а затем пять лет в Париже. Он легко сходился с людьми, быстро обрастал связями, любил вникнуть в суть поручаемых ему вопросов.

Смеляков сел за стол. Трошин устроился напротив и начал докладывать. Речь шла о полученной на прошлой неделе информации о том, что кто-то из аппарата правительства пролоббировал квоту на нефть одной малоизвестной фирме, причём деньги, причитавшиеся государству от этой сделки, в казну не попали. Кто лоббировал и с какой целью, источник информации не знал. Указал только фирму – АО «Проминформкооперация». Трошин уточнил:

– Президентом «Проминформкооперации» является некий Родионов. Он не раз бывал в Белом доме. Пропуск ему заказывали из секретариата премьер-министра.

– Любопытно.

– Как известно, руководитель секретариата – Геннадий Петлин. Пропуск заказывала его личный секретарь, скорее всего, по указанию самого Петлина. Но это надо проверить.

– Что ещё? – спросил Смеляков.

– Мы выяснили, что «Проминформкооперация» – фирма очень маленькая и никогда прежде нефтью не занималась.

– Не занималась нефтью? А получила право на экспорт… сколько там было?

– Два с половиной миллиона тонн нефти.

– Это серьёзно. Это солидная часть российского экспорта нефти.

– Официально дело выглядело так, – начал рассказывать Трошин. – В мае этого года президент «Промин-формкооперации» Родионов обратился с письмом к премьер-министру с просьбой дать ему право на реализацию двух с половиной миллионов тонн нефти и полностью освободить от уплаты налогов. Почти сразу, в том же месяце, Комиссия по оперативным вопросам правительства постановила: поддержать просьбу и освободить фирму от уплаты таможенных пошлин, так как нефть выделяется для государственных нужд.

Трошин многозначительно замолчал.

Смеляков долго смотрел перед собой, затем проговорил:

– Значит, всё решилось в считанные дни. Никаких проволочек. И это здесь, в Белом-то доме, где размах бюрократии не поддаётся никакому описанию, а они такое дело провернули на раз… Выходит, эта сделка была кому-то очень выгода… А что у нас по Родионову?

– Родионов Александр Петрович, генерал-майор Советской армии. В 1989–1992 годах возглавлял Московский радиотехнический НИИ. Параллельно с этим принимал участие в создании коммерческого банка. На счёт этого банка он перечислил крупную сумму денег, предназначенную для осуществления научно-исследовательских проектов. В результате оборонные разработки были сорваны, а Родионов получил с этой операции кругленькую сумму. Хотя специальная комиссия Минобороны вскрыла финансовые злоупотребления, никакого наказания Родионов не понёс.

– А в прокуратуру дела ушли? – спросил Смеляков.

– Да. Военная прокуратура провела проверку, но в возбуждении уголовного дела отказала.

– Естественно. Пока им не прикажут, они палец о палец не стукнут.

– Это ещё не всё.

– Излагай дальше.

– В материалах проверки обнаружено письмо на имя замминистра обороны Кобеца. В нём Родионов просил оказать ему содействие в поставках вооружения и боевой техники за рубеж. Прилагающийся список «искомого» просто огромен. По оперативной информации, это оружие Родионов намеревался переправить в Ливию. В начале 90-х он тайно встречался с ливийскими представителями. Помимо этого, в деле есть документы, где подробно излагаются механизмы прокачки шести миллиардов долларов США через один из коммерческих банков. 300 миллионов «зелёных» должны были достаться непосредственно лидерам Революционной ливийской джамахирии – Каддафи и Джеллуду.

Смеляков поднялся из-за стола и, сунув руки в карманы брюк, сделал несколько шагов по кабинету. Остановившись за спиной Трошина, он сказал:

– Это приобретает уже совершенно другой запах. Я могу, конечно, допустить, что Петлин не знает всех тонкостей столь богатой биографии господина Родионова, всё-таки правая рука премьер-министра не так любопытен, как мы, но выделение квоты на нефть прошло. Что ж, будем работать дальше… – Он горько ухмыльнулся и добавил: – Ну вообще, размах у них!

– Вот список фирм… Это пока предварительно. Фирмы, связанные с нефтяным бизнесом, которые особенно часто «ныряли» в Белый дом.

Смеляков взглянул на список:

– Так, так… «Балкан-Трейд». Смотри-ка, эти ребята в Белый дом, как на работу… Вот трудяги-то… Так… Хорошо… Разберёмся, со всеми разберёмся…

* * *

На заснеженной улице лежали груды мусора. Грязная газета, подгоняемая студёным дыханием зимнего ветра, лениво проползла вдоль тротуара несколько метров и зацепилась за ногу Сергея Трошина. Он не обратил внимания на истерзанный множеством башмаков лист бумаги и продолжал стоять, высматривая на витрине табачного киоска нужные ему сигареты.

– Дайте «Кент», – он просунул деньги в приоткрытое окошко. – Спасибо.

Сергей достал сигарету из пачки и попытался закурить, но ветер задул пламя зажигалки. Трошин повернулся к ветру спиной и увидел перед собой молоденькую девчушку в коротенькой шубке.

– Эй, сигареткой не угостишь? – поинтересовалась она.

Трошин оглядел её. Волосы растрёпаны ветром. На стройных ногах – тонкие ажурные чулки. Очень хорошенькая. Только вокруг красивых глаз лежали тёмные круги усталости и безнадёжности – печать времени. Тро-шин протянул девушке сигареты.

– Тебя как звать?

– Лариса.

– Здоровье не загубишь, Лариса?

– Никотин – не самое страшное в жизни. – Лариса ловко прикрыла ладошками пламя зажигалки и жадно затянулась.

– Да я не про сигареты. – Трошин указал рукой на её почти голые ноги. – Окочуришься ты в такой одёжке, отморозишь много полезного. Не по сезону чулочки, работяга.

– Зато клиент лучше идёт. Сам-то не хочешь погреться со мной? У меня квартирка вот тут, за углом.

– Спасибо. Но меня греет только жена.

– Жаль. Ты видный. Приятный.

– Тебе сколько лет-то?

– А тебе на что? В моём деле годы – не главное. Я такое могу, чего тебе и не снилось.

– Тебе это нравится?

– «Нравится – не нравится, соси, моя красавица»… —

Она отвернулась. – Деньги получаю, а остальное мне по барабану. Всё труха, как говаривал Спиноза.

– Так ты философ?

Лариса выпустила сигаретный дым через ноздри и втянула голову в поднятый воротник.

– Философом я стану, когда свободным временем обзаведусь, а обзаведусь, когда деньжат вдоволь будет, – хмыкнула она.

– Вдоволь это сколько?

– Столько, чтобы жить по-человечески, трахаться только по желанию, а не по обязаловке. – Она поморщилась, словно прожевала лимон. – Что ты глупости спрашиваешь? Деньги – это удобно. Будь у меня бабки, разве я сейчас торчала бы в этих чулках на морозе? – Лариса с вызовом посмотрела Трошину в глаза. – Вот ты вроде нормальный мужик, а не идёшь со мной. Тебе трудно, что ли?

– Меняй профессию, иначе копыта отбросишь.

– Не учи, – поёживаясь, она отступила на пару шагов. – Думаешь, мало у меня учителей было? Во нажралась поучениями. – Девушка выразительно провела пальцем по горлу. – Слушай, а может, так просто деньжат подкинешь?

– Просто так – это подачка. Тебя подачка не спасёт.

– Да у меня каждый клиент – подачка. До зарезу нужна стабильная работа. И вообще…

Она обречённо махнула рукой и пошла прочь, притопывая ножками.

– Эй! Погоди!

Лариса остановилась, обернулась; на лице было написано ожидание:

– Чего?

– А если я помогу тебе пристроиться на нормальную работу?

– Чего-чего?

– Ты что делать умеешь?

– Трахаться…

– А ещё?

– Да пошёл ты…

Он пожал плечами и направился к своему подъезду.

Сказав Ларисе, что его греет жена, Трошин слукавил. Он не был женат. Женечка Веселова частенько задерживалась у него дома на день-другой, а однажды случилось, что прожила с ним целую неделю. Но она никак не соглашалась стать женой Трошина. Впрочем, однажды Женя на своём дне рождения, представляя его какому-то пожилому мужчине, сказала: «Это мой муж». Сердце Трошина радостно забилось.

– Значит, – с надеждой спросил он у неё, – ты наконец-то решилась?

– Нет, Серёженька. Просто для этого старого обормота я хочу быть мужней женой.

– А он кто?

– Профессор и ужасно занудный приставала…

Вспомнив эту сцену, Сергей горько вздохнул. С каждым днём он всё острее чувствовал боль разлуки с любимой женщиной.

«Милая моя Женечка…»

На ходу развязывая галстук, Сергей зашёл на кухню и воткнул в розетку чёрный шнур электрического чайника. Из кармана пиджака вынул конверт и достал из него фотографии. По большей части на них была изображена Женя. Тро-шин горько вздохнул и быстрым шагом двинулся в комнату. Плюхнувшись на диван, он поставил себе на колени старенький телефонный аппарат и покрутил диск, набирая номер.

– Алло, Женя, здравствуй… Да, это я… Где пропадал? Работы много… Собственно, я и не пропадал. Каждый день названиваю тебе, а ты всё занята и занята. Ужасно соскучился, хочу тебя увидеть. Может, приедешь? – Он метнул взгляд на настенные часы. – Или поздно уже?

Он представил, как Женя сидит в своей тесной комнатке за столом, обложенная кипами книг с торчащими из них закладками. На её рабочем столе всегда лежало много книг.

– Дело не в поздно, – отозвался женский голос из трубки. – Просто я занята, Серёж.

– Ты не одна?

– Сразу «ты не одна»! Ну разве так можно? – По голосу Жени Трошин понял, что она улыбнулась. – Я работаю! Мне за два дня нужно доклад подготовить для конференции. Понимаешь? И ещё статья висит на мне…

– Хочешь, я через часок заеду за тобой? А ты пока доделаешь свою работу, ладно?

– Серёж, я на самом деле не могу. Мне правда некогда, просто зашиваюсь. Вдобавок мама захворала, простыла. Так что я на несколько дней привязана крепко.

…Женя откинулась на спинку кресла и провела тонкими пальцами по лбу. Она хорошо знала, насколько Тро-шин привязан к ней. Никто не любил её так пылко и преданно. Ей всегда было хорошо с Сергеем, даже слишком хорошо, и это пугало. Женя любила свою работу, пожалуй, больше всего остального. Этнография была её единственной страстью. В комнате со стен взирали страшные туземные маски и деревянные куклы, висели ожерелья, погремушки и связки перьев, над дверью красовался овальный кожаный щит – о каждом из этих предметов Женя могла вдохновенно говорить целыми сутками…

– Серёжа, – нежно проворковала она в трубку. – Не обижайся. Через пару дней я освобожусь и буду вся твоя. Ты мне веришь, милый?

– Верю. Только тебе и верю, Женечка…

– Целую тебя.

– Я тоже.

Он положил трубку на рычаг. «Что ж, буду пялиться в телевизор. И водки жахну… Ну почему она так привязана к своей работе? Что она нашла в этой проклятой этнографии?»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. 1–10 ЯНВАРЯ 1995

Смеляков посмотрел на жену и осторожно провёл тыльной стороной ладони по её щеке.

– Что-то не так? – спросила Вера.

– Всё, как всегда, прекрасно. Просто иногда на меня накатывает нестерпимая нежность и хочется расцеловать и удушить тебя в объятиях.

– Расцелуй…

Они стояли на лестничной клетке перед дверью в квартиру Жуковых. Виктор привлёк Веру к себе и прижался губами к её лицу. В тот же момент замок громко щёлкнул, дверь распахнулась.

– Ага! – воскликнул возникшая на пороге Лена. – Вот я и застукала голубков. Столько лет женаты, а всё целуетесь.

– Долго не открываешь, подруга, – улыбнулась в ответ Вера, – вот нам и приходится развлекать себя.

– Проходите.

– С Новым годом! – Виктор протянул Лене шампанское и коробку шоколадных конфет.

В коридоре появился Борис, как всегда, подтянутый, однако во взгляде его сквозила печаль, от былого боевого духа ничего не осталось.

– Привет, ребята. Сто лет не виделись, – проговорил он. – Рад, что вы заехали.

– С Новым годом, Боречка! – Вера поцеловала его в щёку.

В комнате они увидели незнакомого человека чуть старше тридцати.

– Это Алексей Нагибин, – представил его Борис.

Смеляков пожал Нагибину руку. Лицо Алексея показалось ему знакомым.

– Мы раньше не встречались?

– Не припоминаю, – признался Нагибин.

– Он на телевидении работает, – пояснил Борис. – Может, ты репортаж какой-нибудь на Петровке снимал? – подсказал Жуков. – Виктор до недавнего времени в МУРе трудился.

– Я там не раз бывал, – сказал Нагибин. – Могли и пересечься где-то…

– Да, где-то я вас видел.

Нагибин был знаком с семьёй Жуковых давно. Его отец служил в КГБ с Николаем Константиновичем, отцом Бориса, но нелепо погиб, когда Алексей ещё учился в школе. Николай Константинович считал своим долгом оказать Алексею протекцию и помог при поступлении на факультет журналистики МГУ, затем пристроил его в газету «Московский комсомолец». Там Нагибин мог бы просидеть до конца жизни, пописывая незатейливые статейки, но после августовского путча 1991 года произошли такие крутые перемены в жизни страны, что они затронули всех от мала до велика. Президент России объявил о создании нового телевизионного канала «Россия», и Алексея пригласили в объединение «Республика» в программу Александра Радова «Nota Bene», он стал много ездить по стране. Программа рассказывала обо всём: язычниках, политиках, экстрасенсах, наркоманах, ночных клубах, однако, несмотря на почти полную вседозволенность, «Nota Bene» потихоньку загнулась. Впрочем, Алексей не удивился произошедшему: он видел, что на Российский канал отовсюду хлынули не профессиональные журналисты и режиссёры, а все, кому по той или иной причине хотелось сменить обстановку и сделать карьеру на новом месте, пробившись на телевизионный экран. И если Алексею нравилось осваивать премудрости новой специальности, проводить ночи напролёт за монтажным столом, учиться операторскому искусству, чтобы стать настоящим мастером своего дела, то иные его коллеги чувствовали себя вполне удовлетворёнными, стряпая скороспелые «жареные» сюжеты. Алексея направили на новый проект, называвшийся «Будни». Нагибин рассказывал о повседневном труде рабочих, художников, милиционеров, крестьян, побывал и в кабинетах Лубянки, и на подмостках эротических театров. Всюду ему было интересно. Не вдохновляли только одни люди – политики. Алексею выпало брать интервью почти у всех молодых политиков, но ни Григорий Явлинский, постоянно оглядывавшийся на своего советника, ни Анатолий Чубайс, говоривший с вдохновенной убеждённостью о сказочных перспективах приватизации, ни Борис Немцов, взахлёб рассуждавший об открывшихся перед ним политических горизонтах, ни все остальные не внушили Алексею доверия. Наоборот, от них разило нестерпимо знакомым комсомольским пустословием, правда, их речи звучали в основном энергичнее, чем выступления партийных вождей советских времён, но обещания были столь же сладкими и огромными. И это отталкивало.

– Где-то я вас определённо видел, – убеждённо повторил Смеляков, глядя на Алексея. – Но никаких интервью я вам не давал…

Нагибин пожал плечами.

– Давайте-ка все за стол, – позвала Лена. – Я всего накупила… До чего ж удобно стало: всё в магазине есть. В любом киоске можно и ветчину купить, и вино, и торт.

– Да, – согласилась Вера, – пять лет назад о таком красивом столе можно было только мечтать…

– За встречу, – предложил Борис, когда все собрались за столом.

– И после этой рюмки перейдём на «ты», – добавил Нагибин, обращаясь к Виктору и Вере.

– Интересно было бы знать: чем дышит телевизионный мир? – спросил Виктор. – Мне эта область совершенно незнакома.

– Телевидение? Купается в страстях, – сказал Нагибин. – Жаждет денег. Но знаете, наше объединение «Республика» на сегодняшний день единственное, где нет рекламы.

– Скоро и вам впихнут её, – мрачно хмыкнул Борис.

– Пока держимся.

– Реклама приносит бешеные деньги. А сейчас деньги – единственная цель для подавляющего большинства. Мир сошёл с ума…

– Согласен, – кивнул Алексей. – Сейчас очень много мелких частных фирм появилось, которые делают рекламные клипы и всякую прочую заказную продукцию. А так как телевизионная аппаратура стоит очень дорого, то бандиты просто начали охоту за телевизионщиками.

– То есть?

– Нападают на съёмочные группы, отнимают телекамеры, – сообщил Алексей. – Знаете, сколько стоит «бетакам»?[9] Примерно двадцать пять тысяч долларов. Четыре удачных нападения – вот тебе и сэкономленные сто тысяч «зелёных». Как нам защитить себя? Моего приятеля исколотили так сильно, что он в больницу попал… Многие отказываются выезжать на съёмку без охраны. Но ведь мы не инкассаторы. Кто нас охранять будет?

– Вот вам и законы капитализма, – произнёс Борис.

– Не сваливай, пожалуйста, в одну кучу капитализм и бандитизм, – сказала Лена.

Борис проигнорировал слова жены и посмотрел на Виктора.

– Знаешь, раньше были хоть какие-то нормы морали. Люди спорили о том, что такое хорошо и что такое плохо. Сейчас такого вопроса в нашей стране просто не существует. Вопрос ставится иначе: выгодно или невыгодно. Этим определяется каждый шаг. Разговоры о нравственности – чушь. Если безнравственность приносит выгоду, то все без колебания ведут себя безнравственно.

– Тут ты перегибаешь, – не согласился Виктор. – Есть ещё нормальные люди.

– Назови…

– Совесть и честь для меня многое значат.

– Ты же понимаешь, о чём я… Один или два человека во всей стране или даже в одной Москве – не в счёт. Ну пусть даже десяток или даже несколько сотен… Нет, мораль умерла.

– К сожалению, у нас сейчас ненормальная экономика, – вставил Алексей. – Отсюда проистекает большинство проблем. Сейчас выгодно воровать и быть жуликом. Иначе не выжить.

– Да при чём тут экономика! Экономика вторична! – Борис вдруг взвился и громыхнул кулаком по столу. – У нас нет гражданского общества! Сейчас каждый живёт и борется только за себя. А в Советском Союзе было гражданское общество!

– Что-то раньше я от тебя такого не слышал, – удивился Виктор. – Не ты ли клеймил позором нашу социалистическую державу?

– Критиковать недостатки и хотеть изменить жизнь к лучшему – вовсе не жажда революции. Нет, Витя, я никогда не был революционером, потому что всякая революция несёт разруху. Но когда случился путч, этот проклятый ГКЧП… Я пошёл к Белому дому и стоял там всю ночь… Я дал себя обмануть. Поверил, что Ельцин сможет трепотню Горбачёва превратить в настоящее дело. Я ждал, что «свободный рынок» принесёт нам процветание… Святая наивность! Прав был отец, когда говорил, что частная собственность приведёт страну только к бешеному обогащению одних и к абсолютному обнищанию других. Ты ведь помнишь, Витя, с какой убеждённостью я стоял на своём. И вот мы получили «процветание». Сплошное узаконенное воровство. Ельцин развалил всё, что можно было развалить… Когда в октябре девяносто третьего я снова пошёл к Белому дому, опять на что-то надеялся… И уж никак не ожидал, что Ельцин посмеет стрелять в людей. Из автоматов, из пулемётов, из танков!

– А я рада, что Ельцин тогда разогнал депутатов, – жёстко сказала Лена. – Мне было страшно смотреть на озверевшую толпу под красными флагами… Прекрасно помню перекошенное от злости лицо Хасбулатова, когда он кричал с трибуны и весь сотрясался от ненависти к Ельцину. А Руцкой? Тоже мне герой! И ведь как рвался к власти! При законном президенте не постеснялся провозгласить себя президентом. За народ они, видите ли, радели, за спокойствие в стране… А чего ж тогда Руцкой орал в рацию, чтобы лётчики всюду поднимали самолёты и летели бомбить Кремль, а это значит бомбить Москву? Нет, они получили по заслугам. Ещё не известно, что бы они со всеми нами сделали, случись им стать победителями. Один Макашов чего стоит! И Баркашов тоже! А мой дорогой муженёк вдруг полез защищать этих ублюдков…

– Я не Хасбулатова и не Руцкого пришёл защищать, – погасшим голосом отозвался Борис. – Я выступал против Ельцина и его шайки!

– Но ведь поначалу ты был на его стороне… Собрались там, цирк устроили… Вот теперь и пожинаете плоды своего коллективного «демократического» творчества.

– Замолчи! – Борис подался вперёд, словно намеревался дотянуться до жены через стол.

– Лена, – проговорил Смеляков, – но ведь там невинные люди погибли. Много людей.

– Нечего было на стороне сволочей выступать.

– Мы лишь требовали соблюдать законность! Ельцин всех нас в грязь втоптал! – воскликнул Жуков.

– Милый мой… – На лице Лены появилась злая улыбка. – Ты этому Ельцину сам власть в руки вложил. Сам за него голосовал.

– И обманулся…

– Что ж, такое бывает, – закончила Лена и с агрессивной иронией добавила: – Только не надо было людей к оружию призывать.

– Я никого не призывал! – возмутился Жуков.

– Но ведь началась стрельба!

– Это потому, что в Белый дом понаехал всякий сброд! – Борис потупился. – Какие-то боевики из Приднестровья, баркашовцы всякие и прочие…

– А что же вы не погнали их в шею? Да разве только они имели оружие? Личная охрана Хасбулатова была вооружена до зубов! Да вы там ещё какие-то ополчения сколотили! Вот и получили своё!

– Лена, остынь, – сказала Вера. – Борис-то ни в кого не стрелял. Что ты набрасываешься на него?

– Я набрасываюсь? Да мне вообще плевать на всю эту дребедень!

– Дребедень? – Жуков резко поднялся и опрокинул стул. – Там людей расстреливали! Во дворе соседнего дома! В подвале! На стадионе! По-твоему, это дребедень? Моего отца в спину застрелили! В упор!

Смеляков вздрогнул при этих словах. Он не был близко знаком с Николаем Константиновичем, всего лишь несколько раз беседовал с этим умным человеком. Но отец Бориса успел завоевать уважение Смелякова. И вот, оказывается, его убили, расстреляли в упор, как утверждал Борис…

– Никого там не расстреливали, – убеждённо ответила Лена. – Это всё враки. Не верю!

– Да я собственными глазами видел! Меня самого к стенке поставили!

– Тебя отлупили хорошенько, вот ты и присочинил для красивого словца о расстрелах, чтобы стыдно не было с синяками возвращаться.

– Ты просто дура! – крикнул Борис.

– Хватит вам! – не выдержал Смеляков и посмотрел на молчавшего Нагибина. Тот поднял на Виктора глаза.

– Да, хватит. – Алексей покачал головой. – Криком ничего не добьётесь, только глотки сорвёте.

– А тебя не спрашивают, – сурово отозвалась Лена и грозно свела брови.

«Какая она стала властная, – подумал Смеляков. – Раньше казалась ласковым котёнком, а теперь, похоже, готова голову отгрызть».

– Лен, возможно, ты в ближайшем будущем станешь моей хозяйкой… – заговорил Нагибин после напряжённой паузы.

– Не хозяйкой, а начальником, – строго поправила она.

– Как тебе больше нравится, – кивнул Алексей. – Ты станешь моей начальницей, только это не означает, что я не имею права на собственное мнение. И уж тем более это не означает, что я должен вычеркнуть из памяти то, что я видел собственными глазами… Я снимал из окна пятого этажа, как в соседнем дворе расстреливали людей. Били прикладами по голове, били в лицо, по рукам и ногам колотили, а потом стреляли в них…

– Это он меня подобрал на улице, – сказал Борис, кивнув на Алексея. – Иначе мы тут не сидели бы сейчас.

– Я думаю, что надо эту тему закрыть. – Нагибин взял бутылку.

– Согласна. – Вера подставила рюмку.

– Теперь мы живём в заявленных обстоятельствах, а что к ним привело – уже не имеет значения, – сказал Алексей.

– Имеет! – возразил Борис.

– Хватит, Боря. – Алексей взял его за руку.

– Давно пора прекратить этот бессмысленный разговор, – подхватила Лена.

Чуть позже, когда Жуков и Смеляков вышли на лестничную клетку, Борис сказал с грустью:

– Мы с ней совсем чужие стали. Ничего общего. Она пользуется жизнью вовсю, а во мне что-то сломалось. Не хочу ничего… Наверное, мы на развод подадим…

– Вы были потрясающей парой.

– И мы жили в потрясающей стране. Только не понимали этого… Нет, не думай, что я идеализирую СССР. Я помню обо всех его недостатках и ничуть не отказываюсь от прежней критики в его адрес… Но теперь-то ещё хуже. Только говорить и можно, даже на площадь можно выйти и покритиковать верховную власть. Всё остальное простым людям не разрешается, их лишили даже права на жизнь. Право на жизнь имеют только бандиты, члены организованных преступных группировок. Разве можно согласиться с этим?

– Скажи, а тебя на самом деле чуть не убили в Белом доме? Кто?

– Омоновцы. Дали по башке прикладом, загнали во двор… Они же в жопу пьяные были, озверели… Впрочем, чего от них ждать? Их натаскивают на убийство. Рефлекс вырабатывают. Команда «фас!» – и они несутся вперёд. Ничего другого они не умеют…

– Ты сказал, что Алексей подобрал тебя…

– Редкая удача. Мы же давно знакомы. Его отец служил вместе с моим в КГБ. Но он погиб, машиной сшибло насмерть… Когда создавалось Российское телевидение и туда стали набирать людей, Лёшка решил попробовать себя на новом поприще… Он снимал на камеру из окна жилого дома и случайно увидел меня, когда я выполз на улицу. Сделал наезд трансфокатором и на крупном плане разглядел мою рожу. Кинулся вниз, приволок в подъезд, проторчали там до утра, потом он поймал такси и отвёз меня домой… Мы с ним тогда по бутылке водки высосали, никак не могли в себя прийти…

– А что он говорил про Лену? Почему она будет его начальником?

– Она переманивает его с телевидения к себе в агентство. Деньги у них там крутятся шальные, а ему сейчас нужно много денег. – Борис посмотрел на Виктора и пояснил: – У Лёшки жена тяжело болеет. Он хочет её в Германию отправить на лечение…

* * *

К начальнику отдела охраны Белого дома Смеляков пришёл в начале рабочего дня. Вениамин Хромов радушно улыбнулся и вышел навстречу.

– Здравствуйте, Виктор Андреевич. Как служба? – Он широким жестом указал на кресло.

Обращаясь к Хромову, Смеляков, привыкший на прежнем месте работы доверять своим товарищам по службе и рассчитывать на их помощь в случае необходимости, полагал, что начальник охраны Белого дома отнесётся с должным пониманием к нуждам коллеги. По оперативной необходимости Смелякову требовалось попасть в кабинет Пет-лина. Беспрепятственно и не вызывая ненужных вопросов провести его туда мог, конечно, начальник отдела охраны.

– Осмотреть кабинет Петлина? – Хромов насторожился. – Обыск?

– При чём тут обыск, Вениамин Петрович?! – Сме-ляков изобразил искреннее возмущение. – Просто посмотреть, что у него за помещение. Есть такая оперативная необходимость.

– Обычный кабинет. Комната отдыха есть. Всё как у всех. Не понимаю, зачем вам это, Виктор Андреевич.

– Таковы мои обязанности. Но не хочется, чтобы у кого-либо, и в первую очередь у самого Петлина, возникали ненужные подозрения. Вот мы с вами коллеги, а вы уже косо смотрите на меня, хотя понимаете, что я не ради корыстных интересов к вам пришёл.

– Вовсе не косо. – Хромов нахмурился. – Просто можно взять схему, изучить план всех помещений на бумаге…

Смеляков укоризненно покачал головой.

– Вениамин Петрович!

Хромов долго молчал, постукивая пальцами по зеркальной поверхности стола.

– Ладно, – согласился он наконец и поднялся с видимой неохотой.

Смеляков тоже встал. Он уже понял свою ошибку: Хромову доверять было нельзя.

– У вас какие-то подозрения, Виктор Андреевич? – Хромов доверительно понизил голос и подошёл вплотную к Смелякову.

– Вениамин Петрович, мы же с вами каждый в своём деле специалист. Вы же должны понимать, что, будь у меня подозрения, я ни в коем случае не обратился бы к вам…

Начальник охраны Белого дома чуть заметно покивал:

– Да, да, правильно… Вы уж поймите меня… Просто подозрителен я не в меру. Профессиональная болезнь…

– Мне ли этого не понимать. – Смеляков дружески коснулся локтя Хромова.

– Что ж, пойдёмте…

Петлина они повстречали в коридоре, и Хромов шепнул Смелякову на ухо:

– Это и есть Петлин.

Руководитель секретариата премьер-министра поприветствовал Хромова. Петлин был приземистый, гладко причёсанный, с прозрачными глазами, безучастно взиравшими на мир из-за толстых стёкол очков. Он приятельски похлопал Хромова по плечу и перевёл взгляд на Смелякова. Хромов поспешил представить Виктора.

– Значит, отдел «П»? – Петлин наморщил лоб и уставился на Смелякова, в уголках рта обозначились резкие складки. – Да, Черномырдин что-то говорил об этом. Только я думаю, что Коржаков перестраховывается. Ничто нам не угрожает. А если в каждом посетителе видеть шпиона, то уж я не знаю.

Руководитель секретариата театрально развёл руками.

– Совершенно с вами согласен, Геннадий Васильевич. Было бы непростительно глупо, даже опасно подозревать каждого, кто приезжает сюда по делам, – заверил Смеляков.

– Может, заглянете ко мне? – предложил Петлин. – У меня есть немного свободного времени. С удовольствием поболтаю с вами за чашкой чаю.

Виктор не мог упустить такого случая и принял приглашение. Попрощавшись с Хромовом и пообещав зайти к нему, Смеляков последовал за Петлиным. Тот уверенно шагал по коридору, непринуждённо рассказывал всякую чепуху. Во всём его облике чувствовалась хозяйская твёрдость. Про Петлина говорили, что он обладает феноменальной памятью, без труда может вспомнить содержание любого документа, который когда-либо подписывал Черномырдин. Все единодушно утверждали, что голова Петлина наполнена всякого рода ценнейшей информацией. Неудивительно, что премьер столь высоко ценил его. Главе правительства был нужен именно такой помощник – незаметный, исполнительный, расторопный, с глубокой памятью. Он был правой рукой премьера. Он знал о премьере всё. Или почти всё.

С таким противником надо держать ухо востро.

Войдя в приёмную, Петлин велел секретарше подать чай.

– Или вы предпочитаете кофе, Виктор Андреевич?

– Лучше чай, – попросил Смеляков.

– Наташа, сделайте нам два чая… Проходите в мой кабинет, Виктор Андреевич… Погода сегодня мерзопакостная. – Он уставился на мокрый снег, залепивший огромное окно. Казалось, кишевшая за окном серая муть заворожила его на несколько секунд. Затем Петлин встрепенулся и обратил взор к Смелякову. – Располагайтесь. Обитель у меня скромная, обыкновенная чиновничья, но посидеть тут можно уютно и в спокойствии.

Виктор кивнул, однако садиться не спешил, осмотрелся, цепким взглядом схватывая все детали помещения: где расположен стол, стулья, шкафы, картины.

Петлин всё ещё стоял у окна.

– Я как-то надеялся, что после Нового года наступит нормальная зима, с морозцем, хорошим скрипучим снегом, солнцем. Нет, ну вы только взгляните на это безобразие, Виктор Андреевич. Тут ведь даже не снег валит, а просто грязь!.. Кстати, вам календарь на этот год не нужен? У меня есть отменный календарик! Приходили ко мне ребята, забросили несколько упаковок. Шикарные календари.

– Календарь? Спасибо. Красивый календарь всегда пригодится.

– Сейчас найду.

Петлин шмыгнул в соседнюю комнату, предназначавшуюся для отдыха, и начал рыться на полке шкафчика. Смеляков неспешно проследовал за руководителем секретариата, сунув руки в карманы, и оглядел помещение. Диван, столик, шкаф, два кресла, музыкальный центр…

Геннадий Васильевич повернулся на каблуках.

– А, вы тут, Виктор Андреевич. Вот календарь, уверен, что вам понравится. Бумага прелестная, краски! И женщины тоже чудесные. Вы только взгляните на них! Роскошные тела, изумительные лица. А позы! Позы-то как выбраны! Восхитительная работа… Пойдёмте, теперь угощу вас чаем. Или вам чего-нибудь покрепче?

Смеляков пролистнул огромные глянцевые страницы, на которых причудливо изогнулись обнажённые красавицы, и бросил озабоченный взгляд на часы.

– Спешите? – спросил Петлин.

– Да, пожалуй, мне пора идти. Время поджимает. А уж в другой раз загляну и с удовольствием посижу подольше.

– Жаль, познакомились бы поближе.

– Не обижайтесь… Как-нибудь в другой раз.

* * *

На улице горели костры. Тёмные фигуры, укутанные в обтрёпанную одежду, теснились возле огня, усевшись на сложенные в несколько раз картонки. Отблески пламени падали на грязные лица, руки, сальные волосы.

Сквозь забрызганное мокрым снегом боковое окно «жигулёнка» Трошин с тоской смотрел на скучившихся бродяг. Каждый раз, когда Сергей видел этих нищих вокруг костров, он содрогался. Он отказывался верить, что это – его страна, что на дворе – конец двадцатого века. Больше всего это было похоже на средневековье, время тяжелейшей смуты, разрухи, разбоев, отчаянья. Народ смотрел на власть как на главного врага. Может, так и было в действительности. Власть не могла навести порядок, защитить, обеспечить… Власть проворовалась…

Он надавил на педаль, и «жигулёнок» лихо сорвался с места…

«Нечего время терять, скорее домой, – подгонял он себя. – Надо ещё в магазин заскочить…»

Сегодня он ждал Женю. Она обещала приехать к восьми, так что в запасе у Сергея оставался час.

Но когда он готов был уже переступить порог своей квартиры, соседняя дверь распахнулась и оттуда ударила шумная волна голосов и музыки.

– Ой, Серёжа! Здравствуйте!

Он увидел соседку. Вытирая руки о фартук, та пыталась сдуть упавшую на лицо прядь седых волос. Анастасии Никитичне было лишь сорок пять лет, выглядела она очень молодо, но когда месяц назад узнала о тяжёлом ранении сына, поседела за одну ночь.

– Добрый вечер, Анастасия Никитична.

– Серёжа, как хорошо, что увидела вас. У меня Ни-китка вернулся! Пойдёмте к нам, пойдёмте. У нас гости собрались…

– Спасибо, Анастасия Никитична. Я очень рад за вас, большое спасибо, только я устал очень… – Он выразительно приложил руку к груди. – Да и ко мне сейчас приедут…

– На минуточку… Я так счастлива… Давайте, пожалуйста… Радость-то какая! Хотите, сюда рюмочку вынесу…

– Ну что вы! Что вы! Ни к чему такое. Я зайду к вам, но только на минуточку…

Он поставил пакет с продуктами на пол и снова запер дверь.

– Знаете, какое это счастье… – Соседка вдруг заплакала. – Хоть он и с покалеченной ногой, зато живой…

Официально власти России не признавали, что в Чечне велась война, но все знали, что в этой северокавказской республике горели танки, рвались авиационные бомбы, гибли люди. Телевидение, будто наслаждаясь видом настоящего горя, в подробностях показывало, как умирали солдаты, как истязали пленных, как разрушались города и сёла. Чечня, как и все другие республики, избрала своего президента, но Джохар Дудаев не смог дать чеченскому народу ничего. При Дудаеве Чечня провалилась в удушающий мрак средневековья. По всей республике рыскали вооружённые отряды бандитов, всюду похищали людей и торговали ими, открыто существовало рабство, набирал силу религиозный фанатизм. Ельцин долго заигрывал с Дудаевым, но в конце концов ввёл в Чечню войска…

– Хоть и покалеченный, но живой, – повторила Анастасия Никитична, прижимая руки к груди.

За её спиной появился лохматый парень. Она смахнула слёзы и спросила:

– Вовка, а ты чего тут один?

– Так… постоять захотелось… Наедине с собой…

– Хватит уединяться. Иди ко всем… Ишь хмурый какой. Никогда не улыбнётся… Сегодня у нас праздник, все должны радоваться…

В комнате густо плавал сигаретный дым.

Во главе стола, облепленного молодыми людьми, сидел Никита. На его совсем ещё юном лице лежала печать холодной злобы, выразительно играли желваки. Возле Никиты сидела, прильнув к его плечу, девушка, в которой Тро-шин сразу узнал Ларису, ту самую уличную проститутку, с которой разговорился на днях возле табачного киоска.

– Наша авиация перепахала бомбами весь Грозный, – рассказывал Никита, часто моргая и подёргивая щекой, – а над Старопромысловским районом ни разу не прошла. Вот суки!.. Соображаешь?.. И нам запретили там тяжёлую технику применять. А всё потому, что там чей-то нефтеперегонный завод. И принадлежит этот заводик тому, кто может даже на министра обороны гаркнуть: «Цыц, падла! Моё, мол, добро не трогать!..»

Трошин остановился в дверях, но Анастасия Никитична подхватила его под локоть и потянула к столу.

– Проходите, Серёжа, проходите.

Трошин придвинулся к её уху и шёпотом спросил, указывая глазами на Ларису:

– А вон та барышня кто?

– Ларисонька? Они с Никитой со школы дружат. Трудно ей, дома мать больная да отчим каждый день пьяный…

– Мне кажется, я видел её как-то раз.

– Так она тут за углом живёт.

– Сволота поганая! – воскликнул чей-то пьяный голос. – И они хотят, чтобы мы там костьми легли…

– Обычные бандитские разборки, просто покруче, – жёстко произнёс Никита. – Один пахан «кинул» другого, тот взъерепенился и послал свою «братву» разбираться, благо есть кого послать – целая армия под рукой… А тот, чеченский пахан, сразу о независимости завизжал. И понеслось… А народ как стадо… Му-му…

Анастасия Никитична посмотрела на Трошина и сказала:

– Целый день сидят, никак не наговорятся.

– Они ещё долго не наговорятся. Это всю жизнь болеть будет. Потом ещё ребята вернутся, ещё… Долгое возвращение, долгая память. Новое военное поколение…

– Господи, помилуй! – Она протиснулась к столу. – Никита, посмотри, вот Сергей зашёл поздравить тебя с возвращением.

– Спасибо. – Молодой человек холодно взглянул на Трошина. – Выпьете с нами?

– Мальчики, налейте, – засуетилась хозяйка.

Дзынькнула бутылка о край стакана, булькнула водка. Лариса подняла глаза на Трошина, но не узнала его и, пьяно-ласково улыбаясь, смотрела сквозь него. За столом наступила какая-то напряжённая тишина.

– Сволочи… – едва слышно проворчал всё тот же пьяный голос из дальнего угла.

– Вот, Серёжа, выпейте…

Трошин поднёс стакан ко рту и сказал:

– Давайте за всех, кто ещё там. И пусть им посчастливится.

Все дружно загудели. Трошин залпом влил в себя содержимое стакана и медленно выдохнул.

«Чёрт, теперь разить от меня будет… У меня ведь Женька…»

Кто-то подёргал его за рукав, предлагая присесть. На диване стали тесниться.

– Спасибо, не нужно, – остановил их Сергей. – Я буквально на минутку… Анастасия Никитична, поздравляю с возвращением сына, но, вы уж извините, я всё-таки пойду.

– Может, ещё…

– Честное слово, я пойду. Устал сегодня. Да и у ребят тут своя компания.

– Ну… Что ж… Спасибо, что заглянули, Серёжа. Уважили… Спасибо… – Соседка опять начала плакать. – Не обращайте внимания, Серёжа… Я теперь так рада, что никак не могу совладать с собой…

Трошин поспешно вышел из комнаты. Позади возобновился прерванный разговор.

– Они, наверное, думают, что народ не понимает, что происходит? Подонки… Все эти Чубайсы, Грачёвы, Березовские… Стрелять таких надо…

– А Ельцин твой, что ли, лучше? Продался с потрохами. Срать он на нас хотел с кремлёвской стены…

Одинокий парень всё еще стоял на лестничной клетке, погружённый в свои мысли, и задумчиво смотрел в потолок. Трошин звякнул связкой ключей и отпер дверь. Подобрав оставленный на полу пакет с продуктами, он поспешил на кухню, на ходу сбрасывая куртку и поглядывая на часы.

«Ничего приготовить не успею. И шампанское не охладится…»

ГЛАВА ПЯТАЯ. 16–31 ЯНВАРЯ 1995

Утро выдалось ясное.

Сергей, обернув бёдра махровым полотенцем, выбежал из ванной.

– Женечка?

Из кухни вышла стройная девушка, одетая только в вязаную шерстяную кофту, и отхлебнула кофе из кружки.

– Я здесь.

Женя повернула голову, демонстрируя Трошину вдетые в уши длинные серьги, сделанные из мелких ракушек. Её густые золотистые волосы соскользнули, открыв мягкий изгиб шеи.

– Что это у тебя? – Сергей коснулся ракушек.

– Каури. Речные раковинки.

– Что-то туземное.

– Угадал. Это индейские подвески. Сюзан Блэктэйл подарила. Этнолог из Оклахомского университета. Она к нам в институт с лекциями приехала.

– И что – ты вот с такими штуковинами на улицу выйдешь?

Женя повернулась к нему и коснулась губами его рта.

– К сожалению, не выйду – одежды у меня соответствующей нет. А так бы продефилировала с большим удовольствием.

– Никогда не видел, чтобы ты носила серьги.

– Ну, это не серьги, это совсем другое. Ты же знаешь, я к золоту равнодушна, к бриллиантам и вообще к драгоценностям… А вот ракушки, костяшки – это по мне… Ты уж извини, что я у тебя такая… – Она нежно погладила его по обнажённому плечу.

– Какая?

– Этнограф я, и этим сказано всё… – Она отстранилась от него, повернулась спиной и пошла в комнату, демонстративно покачивая бёдрами. – Люблю первозданность… и первобытность… От этого, так сказать, не отмыться. Это образ жизни, образ мыслей… Придётся тебе мириться с моими странностями. Люблю дым костра и шитьё бисером, а не рестораны с золотыми канделябрами…

– Это хорошо. На канделябры у меня денег нет…

Женя снова повернулась к нему и игриво приподняла подол кофты.

– Я дикая сердцем и необузданная в желаниях. – Она театрально вздохнула и развела руками. – Меня навек околдовала культура древних племён…

– Слушай, дикарка, ты оденься, не то у меня всё… бр-р-р…

– Что у тебя «бр-р-р»? – невинно улыбнулась девушка и потрясла подолом кофты.

– Женька, я завожусь от одного взгляда на твои ноги. Не маячь, пожалуйста, передо мной.

– А может, нам, дикарям, нравится маячить, – улыбнулась она. – Туда помаячу, сюда помаячу… Я профессиональная маячница…

– Женечка, я на работу опаздываю.

– Лично у меня сегодня библиотечный день. А завтра я уезжаю на конференцию, на целых три дня, между прочим. – Она подошла к нему, пристально глядя ему в глаза, и поцеловала в плечо. – Мне, конечно, там будет очень интересно, однако кое-чего будет недоставать.

– Женька, я обожаю тебя. Выходи за меня замуж.

– Зачем? Ты ревновать меня станешь.

– Не стану.

– Так-таки не станешь? Ты же правильный, почти зануда. А если тебе скажут, что я провожу время в объятиях другого мужчины?

– Почему это?

– Ну вдруг… – проговорила она тоном избалованной девочки. – Мало ли что у меня в голове. – Она нежно провела ладонью по его щеке. – И «доброжелателей» вокруг полно. У красивых людей всегда много «доброжелателей». Я ведь красивая?

– Давай поженимся.

– Зачем? – Её голос сделался серьёзным. – Какой ты занудный. Разве тебя не устраивает так?

– Не устраивает. Я хочу, чтобы ты всегда была здесь.

Она мягко отступила от него.

– Как собачка на поводочке? Дёрнул – и я тут как тут. По твоему хотению, так? А если я хочу тоже дёргать за поводок? Если я хочу сейчас потянуть? – Она пятилась к кровати. – Я хочу сейчас! Иди ко мне!

Трошин улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Женька, ты так не должна. Меня время поджимает…

– Имею право. Сегодня первый день весны.

Трошин шагнул к ней, и она сдёрнула обёрнутое вокруг него банное полотенце.

– Женя, мне пора на службу…

– Глупый… Ты даже не догадываешься, от чего отказываешься. Я сегодня в необычном настроении…

– И всё же…

Она легонько оттолкнула Сергея.

– Ладно. Одевайся. – И добавила великодушно: – Не стану тебя насиловать.

* * *

Остановив машину, Трошин чмокнул Женю в щёку.

– Жень, я сегодня допоздна на службе. Не смогу подхватить тебя.

– А я к тебе сегодня и не собиралась. Костя Синицын пригласил меня и Риту на фортепьянный концерт. А потом я домой, к маме. – Девушка распахнула дверцу, и в салон ворвался холодный воздух.

– Жень…

– Ой, только не надо говорить, что ты в следующий раз тоже в консерваторию пойдёшь. Я же знаю, что это не так. Всё, я помчалась.

– Женя! – Трошин нахмурился. – Ты специально про Синицына мне говоришь? Чтобы я ревновал?

– Ты же не умеешь, ты не ревнивый. А я так тебе поверила, милый! – Она театрально всплеснула руками.

– Разве ты всё ещё встречаешься с Костей?

– Кажется, ты всё-таки ревнуешь… – Девушка погрустнела, теперь уже по-настоящему. – Не понимаю, почему. Не забывай, что с Костей мы работаем в одном институте, видимся каждый день и, кстати сказать, очень дружим. А то, что между ним и мной было когда-то… куда же от этого деться? Или ты считаешь, что женщина не имеет права встречаться по-дружески с мужчиной, который однажды делил с ней постель?

– Я не имел в виду ничего такого…

– Костя пригласил меня на концерт. Ты меня не приглашаешь никогда. Почему же я должна отказываться, когда хочу послушать Шопена? Серёжа, ты умный человек. Не позволяй себе обижаться, и у нас всё будет прекрасно. Всё, я побежала…

– Когда увидимся?

– Теперь уж только после конференции… Я тебе от туда позвоню. Обещаю.

* * *

Александр Иванович Сонин, начальник личной охраны премьер-министра, заглянул к Смелякову утром. Виктор обсуждал со своим заместителем Волошиным планы на день.

– Привет! – громко сказал Сонин. – Не отрываю?

– Нет, нет, присаживайся, – отозвался Смеляков. – Мы как раз собирались чайком побаловаться. – Он нажал кнопку селектора: – Таня, ещё чашечку чая… Или тебе кофе?

– Давай кофе. – Сонин уселся поудобней. Как всегда, он вёл себя очень непринуждённо. – Я слышал, ты с Хромовым к Петлину заходил, – начал он. – Познакомился? Давно пора, да, давно пора.

– Пора или не пора, только всего сразу не успеешь.

– А чего ж ты обидел его?

– Я? – удивился Виктор.

– Даже чаю не попил. Смеляков пожал плечами:

– Дела поджимали. Да ведь и Геннадий Васильевич тоже занят. К тому же кто я ему? Не кум и не сват, просто познакомился. У них там, в верхних эшелонах, своя компания.

– Да, у них там… своё… Все знакомы с давних времён, свой круг интересов. Все, кстати, дорожат друг другом. Очень дорожат… Я, конечно, тоже знаю кой-кого, не без этого… Но с Петлиным не накоротке, хотя он с Виктором Степановичем тесно общается и вижу я его постоянно. Виктор Степанович о нём прекрасного мнения, очень дорожит им. – Сонин для выразительности выставил руку вперёд и покачал ею так, будто у него на ладони лежало что-то очень тяжёлое. – Отнять у него Петлина – всё равно что отрезать руку.

– Разве кто-то покушается на Петлина? По-моему, он сидит достаточно крепко, – ответил Смеляков, – и вполне успешно справляется с возложенными на него обязанностями. Черномырдин ведь доволен им?

– Очень доволен. Виктор Степанович серьёзно относится к кадрам, – продолжил Сонин. – Эта практика выработана годами. Он считает: пусть лучше человек украдёт на десять процентов, но на девяносто сделает как надо.

Вошла Таня и поставила перед Сониным кофе.

– Украдёт? – негромко переспросил Смеляков, переглянувшись со своим заместителем.

– Это я так… фигурально… Жизнь-то у нас непростая, очень уж всё переплетено, в этакий клубок стянуто, – подвёл итог начальник охраны Черномырдина и в два глотка опорожнил чашку. Крякнув, он сказал: – Хороший кофе, но у Петлина кофе и чай вкуснее. Ты бы зашёл к нему как-нибудь ещё. Тут всем надо на короткой ноге быть. – Сонин поелозил ладонями по подлокотникам и поднялся. – Ну, спасибо, я пошёл.

Пожав всем руки, он скрылся за дверью.

– Видал фокусника? – усмехнулся Смеляков и посмотрел на Волошина. – Твоё мнение?

– Может, Сонин и неплохой охранник, но опер он никудышный. Грубо работает, примитивно. Пришёл, слил что ему велели и умотал… Я считаю, что Хромов нас сдал, наверняка настучал Сонину, что мы интересуемся Петли-ным. Убеждён в этом.

– Да, – кивнул Виктор, – нам ясно дали понять, что Петлин живёт под крылом премьера и что трогать его не следует.

– Может, оно и к лучшему. Они почуяли, что мы копаем под них, начнут нервничать. Значит, будут суетиться, делать ошибки.

– Так или иначе, но это урок мне. В следующий раз буду умнее. Никому из этих доверять нельзя, – с нескрываемой досадой проговорил Смеляков. – Они друг за друга горой стоят.

– Сонин из охранника давно превратился в члена семьи Черномырдина. Какие уж тут государственные интересы! Тут натуральное шкурничество. Кстати, Черномырдин ему сделал госдачу на Рублёвке, хотя, по закону, Со-нину она не полагается. Надо ли после этого напоминать ему, кому он обязан служить?

Из селектора послышался голос секретарши:

– Виктор Андреевич, к вам Игнатьев.

– Пусть войдёт.

Вадиму Игнатьеву только что исполнилось двадцать семь. Он был симпатичный, атлетического сложения, почти красавчик с обложки глянцевого журнала. Окончив в двадцать два года Институт стран Азии и Африки, Игнатьев попал по распределению в Министерство внешней торговли, а через год его пригласили в отдел кадров КГБ СССР, в один из неприметных московских особнячков, затерявшихся в многочисленных замусоренных двориках столицы. «Мы к вам давно приглядываемся, Вадим Петрович, – сказал ему строгий мужчина, многозначительно улыбнувшись из-под седеющих усов. – Хотим предложить вам работать у нас, во Втором главке Комитета государственной безопасности». Так Вадим Игнатьев попал в контрразведку. Через полтора года случился августовский путч, после которого на чекистов обрушился такой вал критики, что многие офицеры уволились. У каждого были свои причины, каждый делал свой личный выбор. Вадим не захотел уходить из контрразведки, ему нравилась работа, хотя на сердце лежал горький осадок обиды за проявленную страной неблагодарность к тем, кто честно служил Родине, защищая её от посягательств извне. В декабре 1994 года его вызвали к руководству, начальник управления объяснил, что к ним обратились из отдела кадров СБП с просьбой представить несколько кандидатур. «Зачем?» – спросил Вадим. Вопрос был нелепый. «Им нужны толковые люди, – последовал ответ. – Мы предложили десяток офицеров нашего управления. Они остановили свой выбор на вас. Теперь решение за вами, Вадим Петрович. Я настаивать не имею права… Заниматься там, думаю, придётся тем же, чем и теперь. Так что нового для вас особенно ничего не будет, та же контрразведка. Просто другой участок…»

– Добрый день, Виктор Андреевич, – поздоровался Вадим, входя в кабинет Смелякова. – Вызывали?

– Дело к тебе.

– Слушаю.

– Нужно к девочкам из петлинского секретариата ключики подобрать. Ты, как самый обаятельный из нас, околдуй их, прощупай.

– На предмет?

– На предмет: кто, кому и по чьей просьбе заказывал или будет заказывать коммерческим фирмам пропуск в Белый дом. Особенно обрати внимание вот на эти фирмы. – Смеляков протянул Вадиму лист бумаги с названиями фирм. – А теперь мне пора на Лубянку.

* * *

Николай Ковалёв, заместитель директора ФСК, внимательно прочитал бумаги, подготовленные отделом «П», и взвешенно произнёс:

– Что ж, материалы серьёзные. У моих ребят тоже материалы на них имеются.

– Николай Дмитриевич, надо двигать. Надо получать санкцию на «прослушку» Петлина и Родионова.

– Ну-у-у…

– У вас какие-то сомнения?

– Виктор Андреевич, вы же сами понимаете. Петлин – фигура крупная, ошибка в таких случаях недопустима.

Как всякий чекист, Ковалёв был очень осторожен, иначе вряд ли ему удалось бы без всякой протекции пройти путь от младшего оперативника до столь высокого поста. Но он не желал взваливать ответственность на свои плечи. Дабы подстраховаться, Николай Дмитриевич перезвонил Коржакову, уточнил все детали и только тогда согласился.

Смеляков внимательно следил за выражением лица Ковалёва, но оно оставалось бесстрастным.

– Хорошо, Александр Васильевич. Я подключусь к этому делу. – Ковалёв положил телефонную трубку и посмотрел на Смелякова. – Ну что ж, Виктор Андреевич, я всё уточнил. Завтра же пойдём к Ильюшенко, попробуем получить его «добро» на прослушивание. Как только всё будет решено, я дам соответствующее распоряжение.

* * *

Григорий Модестович Машковский слушал музыку, прикрыв глаза ладонью. Лишь иногда он поглядывал на сцену, где пианистка с какой-то почти яростью била по клавишам. Казалось невероятным, что тонкие пальцы исполнительницы обладали столь огромной, чуть ли не разрушительной энергией.

«Нет, Шопена так нельзя играть. Это просто вколачивание клавиш, а не музыка… Впрочем, предыдущий ноктюрн она исполнила изумительно. Я просто растворился в музыке. Один человек – и какие непохожие, противоречивые характеры».

Машковский отнял руку от лица и перевёл взгляд на сидевших во втором ряду партера двух молодых женщин. Едва заняв своё место в ложе, Машковский сразу обратил внимание на них. Сидя рядышком, они выглядели удивительно эффектно – одна с пышной золотистой шевелюрой, другая – с короткой стрижкой гладких чёрных волос.

«Чёрненькая, пожалуй, строже, хотя взгляд почти детский… И она скромнее… Может, стеснительнее», – размышлял Григорий Модестович, с удовольствием разглядывая женщин.

Когда зал всколыхнулся аплодисментами, Машковс-кий повернулся к сидевшему рядом секретарю.

– Коля, ты видишь тех дам?

– Да, Григорий Модестович.

– Слетай-ка шустренько за цветами.

– Два букета?

– Разумеется. Два одинаковых.

– Сию минуту всё организую.

Николай бесшумно скрылся, и Машковский присоединился к овациям.

Затем он откинулся в кресле, положил обе руки на набалдашник трости и теперь до конца отделения наслаждался музыкой, не отрывая глаз от заинтересовавшей его черноволосой женщины.

«Пожалуй, она похожа на мою покойную жену. Та была именно такой в начале нашей семейной жизни. А потом быстро потеряла форму, стала рыхлой внешне и внутренне. Ничего удивительного, что она рано умерла… Да, эта дама несомненно напоминает мне Маргариту в лучшие её годы…»

Во время антракта Николай юркнул между рядами и перехватил молодых женщин едва они поднялись со своих мест.

– Простите, я не знаю ваших имён, но господин Маш-ковский просит вас принять эти цветы.

– Вы не ошибаетесь? – спросила светловолосая, с сомнением глядя на Николая.

– Я никогда не ошибаюсь.

– Вы уверены? – Светловолосая кокетливо склонила голову.

– Извините, а кто такой этот Машковский? – Черноволосая поправила висевшую на руке сумочку. – Мы ведь не знакомы с ним?

– Григорий Модестович – тонкий ценитель красоты, – ответил Николай, продолжая держать букеты на вытянутых руках.

– Вообще-то всё это очень странно, – внезапно к разговору присоединился стоявший возле женщин худой мужчина лет тридцати. – Какой-то Модестович… посылает цветы… Надо же! И сегодня, оказывается, встречаются тайные поклонники.

– Никакой тайны. Он сейчас в ложе, вон там. – Николай указал глазами на Машковского, внимательно следившего со своего места за происходящим в партере. – Если вы не возражаете, Григорий Модестович подойдёт к вам после концерта…

– Женя, – с явным недовольством произнёс худой мужчина, – по-моему, это не совсем прилично.

Женя тряхнула головой, откидывая упавшую на глаза золотистую прядь, и взяла предложенный ей букет.

– Всё очень даже прилично, – решительно сказала она. – Не перевелись ещё рыцари на этом свете.

Приняв букет, она повернулась в сторону Машковс-кого и слегка кивнула. Григорий Модестович привстал и поклонился.

– Передайте вашему… – Черноволосая замялась в поисках нужного слова.

– Шефу, – подсказал Николай.

– Да, передайте вашему шефу, что мы очень тронуты таким вниманием. Это весьма необычно.

– Григорий Модестович тем и отличается – необычностью. Не могли бы вы сказать, как вас зовут?

– Евгения, – блондинка указала на себя, затем на свою подругу, – и Маргарита. А это наш коллега Константин. – Она мотнула головой на недовольного спутника…

Едва Николай удалился, Константин вспыхнул:

– Вы что, девочки?! Принимать такие шикарные цветы от незнакомого человека, да ещё старика!

– А что тут такого? По-моему, он настоящий обаяшка, – возразила Женя.

– Но ведь это… – Константин запыхтел, но больше ничего не произнёс.

– Синицын, не ревнуй. У тебя нет такого права, – улыбнулась Рита.

– Почему? Вы всё-таки пришли сюда со мной.

– Во-первых, мы пришли не с тобой, а на концерт, – деликатно уточнила Рита. – А во-вторых, мы ведь просто коллеги. Наконец, в-третьих, ревность – признак примитивного ума. Ты же не примитивен, Костя?..

Всё второе отделение Женя, Рита и Константин то и дело посматривали на Машковского.

«Что за тип? Богач какой-нибудь из новорусских. Нынче их пруд пруди. Старикашка, а всё на молодых заглядывается. Тоже мне граф Монте-Кристо выискался… А после концерта небось ещё в ресторан зазовёт. Разумеется, я откажусь, но девочки могут клюнуть… Ох и падки они на внимание… А я-то что? Ни разу Жене цветы не подарил, даже когда ухаживал за нею… Нет, один разок было. Один разок купил розы, чертовски дорогие, помнится, были розы. А этому богатею букетище поднести – что плюнуть…» – мысленно ворчал Константин Си-ницын. Он уже не слушал Шопена, вечер был испорчен бесповоротно, благодушное состояние растоптано бесцеремонным вторжением седовласого незнакомца. Константин с нетерпением ждал окончания концерта. Он сгорал от желания увидеть Машковского вблизи, заглянуть ему в глаза, сказать какую-нибудь резкость прямо в лицо. Он чувствовал себя мальчишкой, обуреваемым неудержимыми страстями, но никак не мог совладать с собой. Однако к концу вечера сник, воинственное настроение истаяло, и Константин вдруг показался себе недопустимо смешным и жалким.

Машковскому тоже было не до концерта – он теперь уже не отводил взгляда от молодой женщины с короткими волосами, буквально пожирал её глазами и досадовал, что видел её недостаточно ясно из-за приглушённого освещения и заметно ослабшего зрения.

«Её зовут Маргарита… Какое удивительное совпадение…»

– Коля, – он поманил секретаря, тот нагнулся, – ты точно расслышал? Рита?

– Да, брюнетку зовут Рита, а блондинку – Женя.

– Мою покойную жену звали Маргарита. Ты представляешь? И у этой такое же имя… И лицом похожа. Ты не находишь? Я же показывал тебе старые фотографии! Неужели не помнишь?

Николай с удивлением наблюдал за шефом. Никогда прежде Григорий Модестович не выглядел так беспомощно взволнованным. Машковский мог кричать, колотить тростью о стол, мог шипеть по-змеиному и рычать, как тигр, готовый разорвать жертву на куски, но быть слабым и нежным он не умел, потому что это противоречило его натуре. И вот вдруг этот матёрый волчище предстал перед своим секретарём растерянным и почти испуганным, тщетно стараясь спрятать охватившие его противоречивые чувства за маской сосредоточенности. «Вот уж поистине жизнь полна неожиданностей. Хозяину, оказывается, не чужды простые человеческие чувства. Это означает, что он уязвим. А я-то был абсолютно уверен, что шеф сделан из кремня и что его интересует только большая закулисная игра…»

Машковский покинул ложу, едва прозвучал заключительный аккорд, – не стал дожидаться оваций. К шумевшим, как море, аплодисментам он прислушивался уже снаружи, ходя туда-сюда по фойе и нетерпеливо поглядывая на двери, ведущие в партер.

– Ты ступай, – обратился он к Николаю. – Жди в машине…

Секретарь кивнул.

«Вот она!» – Машковский увидел Риту в хлынувшей из зала толпе. Он решительно двинулся навстречу, тяжело опираясь на трость.

– Добрый вечер, позвольте представиться – Машковский Григорий Модестович.

– Спасибо за чудесные цветы, – ответила Женя.

– А вам, похоже, букет пришёлся не по вкусу? – Маш-ковский перевёл взгляд на Риту.

– Что вы! – воскликнула Рита. – Я безумно люблю цветы! Просто это так необычно! Как в романах. Или как в кино.

– В прежних романах и прежних фильмах, – вяло добавил Константин. – Теперь-то всё больше бандиты и грабежи в почёте. Сейчас старые нравы не в моде.

– А я и есть человек старого времени, – сказал Маш-ковский и закивал. – И не стесняюсь быть старомодным. Вы позволите пригласить вас куда-нибудь на чашку кофе?

«Так я и знал», – подумал Константин.

– Наверное, уже поздно. – Рита неуверенно пожала плечами.

– У меня машина, – сказал Машковский. – После я развезу всех по домам.

– Спасибо, но я не могу! – отказался Константин, решительно рубанув рукой по воздуху. – Мне уже пора.

Григорий Модестович кивнул. Спутник Маргариты его не интересовал вовсе.

– Но мы в разных концах Москвы живём, – вежливо заметила Женя.

– Ничего страшного! – Машковский улыбнулся. – Мне будет приятно провести остаток вечера в таком чудесном обществе. – Он пристально посмотрел на Риту. – Вы доставите мне огромную радость. Поверьте, у стариков не так много радостей.

– Вы рано записываете себя в старики, – робко проговорила Рита.

– А вот этого не надо! Я знаю, сколько мне лет и на что я способен. И я знаю себе цену… Ну так что? Едем?

– А что у вас за машина, Григорий Модестович? – полюбопытствовала Женя.

– «Мерседес». Думаю, мы разместимся.

– Я никогда не ездила в «мерседесе», – мечтательно произнесла Женя, заметив неуверенность подруги.

– Итак? – Машковский чуть наклонился и выставил одну руку вперёд в пригласительном жесте.

– По чашечке кофе? – улыбнулась Рита.

– И по какому-нибудь большому пирожному, – сладко добавил старик.

– Кофе, пирожные, «мерседес», ночная Москва… Пожалуй, отказываться грешно, – вынесла свой вердикт Женя. – Мне завтра лететь в Ханты-Мансийск на конференцию. Будет о чём вспомнить во время скучных докладов…

* * *

К середине 90-х годов в Словакии, маленькой бедной стране, сложилась своеобразная ситуация. Там сосредоточились интересы Чечни, России и Азербайджана. Полным ходом в Словакии шла «отмывка» нефтяных и газовых денег, ковались состояния российских магнатов. Миллионы и миллиарды твёрдой валюты бесследно исчезали из России, чтобы всплыть в Братиславе или где-нибудь ещё подальше. Только за один 1994 год в Россию в срок не вернулось 1 миллиард 600 миллионов долларов, вырученных от экспорта сырья.

– На эти деньги можно было накормить всю страну досыта, – сказал Смеляков, выслушав доклад Трошина.

– Виктор Андреевич, от нашего источника поступил сигнал, что в Словакии замешаны интересы некоего высокопоставленного российского чиновника, скорее всего из правительства.

– Имя не называется?

– Нет.

Виктор посмотрел на заместителя. Тот чиркнул что-то в блокноте.

– Надо активизировать работу в этом направлении. Если понадобится – организовать работу на месте. Жду от вас предложений… Все свободны.

* * *

В полупустом зале ресторана, украшенном головами медведей, кабанов и оленей, негромко играла музыка. Машковский и Родионов сидели за столиком возле окна, и на их лица то и дело падали вспышки моргавшей снаружи неоновой рекламы. Николай, всюду следовавший за Григорием Модестовичем и готовый к выполнению самого неожиданного поручения, находился тут же, но в беседе участия не принимал. Казалось, он был полностью поглощён завёртыванием оливок в тонкие ломтики ветчины, с аппетитом пережёвывал их и не слышал, о чём шла речь, но в действительности мог в любой момент присоединиться к разговору, дать точную справку, связаться с нужным человеком по телефону. Машковский высоко ценил своего секретаря и считал, что равных Николаю нет.

Родионов нахмурился и подался вперёд. Весь его облик выражал неукротимую напористость.

– Речь идёт о выживании, Григорий Модестович. Это не какие-нибудь шуры-муры. Побеждает только самый приспособленный. И победителю достаётся всё!

Подошедший официант составил с подноса два блюда с тушёной олениной в красной сочной приправе.

– Желаете чего-нибудь ещё? – спросил он.

– Не сейчас. – Родионов резко отмахнулся.

– Чтобы досталось всё, нужно сначала победить, – проговорил Машковский, откидываясь на стуле.

– Об этом я и веду речь.

– Ставки слишком высоки. Если вы проиграете, вас ждёт… настоящий ад… И не где-нибудь, а здесь, на земле…

– Довольно этих интеллигентских философий, давайте о деле…

– Я и толкую о деле. Мне кажется, что вам следует быть осторожнее. Вы уж слишком, как бы это сказать, гоните… Финансовые дела надо вести быстро, но без торопливости. Вы же знаете, что в СБП организован отдел «П» и что его сотрудники находятся в Белом доме, то есть там, где мы получаем «добро» на все нужные нам дела… Поймите: одно неосторожное движение – и вы окажетесь на плахе, под топором… Ваши аргументы, что всё, мол, «схвачено», тут ничего не гарантируют. Деньги это деньги, но есть и кое-что посильнее… повыше…

– О чём вы? О ком?

– О тех, кто ставит на кон не только деньги, но и власть.

– Политики?.. Бросьте, Григорий Модестович, бросьте! Кто нынче всерьёз занимается политикой? Всем плевать на страну. И Коржакову со всей его гэбэшной сворой тоже плевать. То есть глотку-то они перегрызть могут, но не ради страны, а ради, как вы верно заметили, власти. Только уверяю вас, Григорий Модестович, что я справлюсь с ситуацией.

– Мне кажется, вы страдаете близорукостью, господин Родионов. – Машковский тонко-насмешливо улыбнулся, отрезал кусочек дымящегося мяса и неторопливо положил его на язык. – Очень вкусно. Здесь умеют готовить.

– Что? Про какую близорукость вы говорите?

– Вы полагаете, что ваши телодвижения никого не заинтересовали? Ошибаетесь. У меня есть информация, что вы под колпаком. Не удивлюсь, если и сейчас нас кто-нибудь с интересом разглядывает.

– Да знаю я об этом! Мне Петлин сообщил.

– О чём?

– Да что его на «прослушку» поставили.

– Он знает об этом? – Машковский безнадёжно махнул рукой.

– Ему из службы охраны Белого дома сообщили, что товарищи из СБП недавно ночью навестили его кабинет. Зачем, спрашивается? Дураку понятно, что ставили «жучки». А если «жучки», то и «наружка»… Только Петлину наплевать.

– За вами ведётся наблюдение, но вы продолжаете… продолжаете вести себя по-прежнему?

– По-прежнему?

– Продолжаете воровать и даже не считаете нужным сбавить обороты? Невероятно!

– Позвольте, Григорий Модестович, я протестую против таких выражений! При чём тут воровство? У меня официальный документ за подписью Черномырдина, где ясно сказано, что мне предоставляется полное освобождение от уплаты налоговых пошлин. Я действую легально! А этих щенков из СБП надо приструнить! Пусть не суются не в свои дела, – запальчиво ответил Родионов.

– Да вы, как я погляжу, записали себя в неприкасаемые? – Машковский обвёл глазами зал, словно хотел определить, кто из немногих присутствовавших имел отношение к спецслужбам. – Ну-ну…

Он поднял бокал и, сделав небольшой глоток вина, посмотрел на молчаливого Николая. «Похоже, пора уходить?» – спросил тот глазами.

– Ну-ну, – повторил Машковский и промокнул салфеткой губы. – Что ж, мне пора.

– Куда ж вы торопитесь? – Родионов обиженно надул сальные губы. – Ещё сёмгу должны принести.

– Да уж насытился… Спасибо за встречу… – Григорий Модестович хотел добавить, что благодарен и за информацию, но сдержался. Нахальная самоуверенность Родионова ошеломила его.

Николай помог хозяину встать, отодвинув его стул. Машковский кивнул Родионову и молча двинулся через зал, постукивая тростью о сияющий паркет.

– Этот кретин ничего не понимает, – проворчал он, обращаясь к шагавшему рядом секретарю. – У него и всех остальных шальные деньги начисто выдули из мозгов остатки рассудка.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. 1–20 ФЕВРАЛЯ 1995

Первого февраля Геннадий Воронин и Сергей Трошин прилетели в Братиславу в составе большой туристической группы.

– Не отставайте, господа! Следите за мной! – Молоденькая конопатая девица подняла закреплённую на тро сточке табличку с названием туристической фирмы. – Не теряйтесь, пожалуйста, следите за мной. Обратите вни мание, что на нашем автобусе крупными жёлтыми буква ми написано «Gold Group».

– Хорошо-то как, – произнёс Воронин, потягиваясь.

– Да, впечатление такое, будто здесь всё тихо и гладко. Просто другой мир. У нас грязища и прямо-таки дух от всего прёт бандитский, даже от киоска сигарет, – ответил Трошин.

– Это потому, что ты точно знаешь: всюду кто-нибудь кого-нибудь «крышует».

– А здесь улицы чистые. Ты глянь, Ген, гулять можно чуть ли не в летних штиблетах. И атмосфера какая-то лёгкая, как бы праздничная. Согласен?

– Ничего, в России тоже будет так чисто, – тихо, но убеждённо сказал Воронин. – Чисто и безопасно.

– Ты в это веришь?

– Иначе я давно сменил бы работу, – твёрдо ответил Геннадий.

Автобус почти незаметно тронулся и мягко покатил по шоссе. Туристы защёлкали фотоаппаратами.

– Завидую тебе. А вот у меня нет такой уверенности, – признался Трошин. – Раньше была, а теперь нет. Работать я люблю, но в душе что-то меняется… Не в лучшую сторону. Знаешь, рыхлость внутренняя появилась, стержень исчез.

Весело гомоня, туристы столпились перед автобусом.

– Машенька, – Воронин протиснулся к руководителю группы и подхватил её под локоть, – будьте так добры, когда в отель приедем, разместите Трошина и Воронина вместе.

– Я не знаю, – заворковала девушка, хлопая длинными ресницами. – Там, может, уже всё расписано.

– Машенька, пожалуйста! – Голос Воронина сделался бархатистым, улыбка обворожительной. – Наша благодарность, как говорится, не будет знать границ. Тем более что мы уже за границей…

– Да, да, конечно, я попытаюсь.

* * *

Номер оказался крохотным, но очень аккуратным и уютным. Трошин бросил сумку на пол и улегся на кровать.

– Ох, до чего ж приятно поваляться… – Он с наслаждением потянулся.

– Сергей, давай проверим часы.

– На моих пятнадцать минут.

– Мои на минуту отстают. Сейчас поправлю.

Воронин исчез в ванной, оттуда донёсся шум воды, затем раздалось довольное фырканье.

– В четыре надо позвонить нашим. – Геннадий появился в двери, вытирая лицо розовым полотенцем.

– Может, пока кофейку дёрнем где-нибудь? – предложил Трошин.

– Предложение принято. У нас есть полчасика. А после свяжемся с резидентурой.

Снаружи сквозь приоткрытое окно лилась далёкая музыка, цокали каблуки, шуршали по асфальту колёса автомобилей.

– Как тихо и спокойно. – Трошин выглянул в окно.

– Это лишь видимость, – отозвался Воронин. – Нигде в бывших соцстранах нет спокойствия, всюду клокочут страсти, всюду происходит передел собственности, всюду можно потерять голову.

– Так-то оно так, только у нас на улицах даже воздух наэлектризован, словно все ждут каждую минуту, что где-нибудь грохнет выстрел…

Спустившись вниз, они столкнулись в дверях с руководителем группы.

– Осмотреться пошли? – стараясь выглядеть солиднее, поинтересовалась девушка. – Не забудьте, что через два часа у нас будет обзорная поездка по городу.

– Ни в коем случае не забудем, Машенька, – заверил Воронин. – Мы хотели только кофейком побаловаться.

– Сразу за углом есть очень хороший и дешёвый бар, – подсказала девушка.

– Спасибо…

Они вышли из отеля и неторопливо пошли в указанную сторону. Воронин разглядывал мощёную дорогу под ногами.

– Интересно, сколько лет этим камням?

– Я читал, что Братиславу чуть ли легионеры императора Тиберия основали. Точно никто не знает. Тут и следы кельтов есть.

– Интересно.

– Я читал, что в Братиславе надо обязательно побывать в Старой ратуше, – сообщил Трошин, доставая сигареты.

– Ты, я погляжу, перед отлётом полезной литературы начитался.

Они зашли в бар, тонко звякнув висевшем на двери колокольчиком.

– Всегда стараюсь хотя бы поверхностно ознакомиться с тем местом, где предстоит побывать, – сказал Трошин.

Они заказали две чашки кофе. Пожилой краснощёкий бармен с коротко остриженными седыми волосами вежливо оскалился и на хорошем русском языке заверил, что во всём Старом городе не найти такого вкусного кофе, как в его заведении. Совсем юная девушка в белом фартучке шустро протёрла выбранный посетителями угловой столик и умчалась выполнять заказ.

– Всё-таки хорошо быть туристом, – сказал Воронин, разглядывая немногочисленных посетителей. – Я ведь впервые за границей.

– Правда? – удивился Трошин.

– А чему ты удивляешься? В советское время у милиционера не было возможности ездить за кордон. Это тебе в твоей конторе полагалась загранка, а я на родной земле вкалывал.

– Гена, а правду говорят, что ты со Смеляковым вместе служил в ООДП?[10]

– Было такое. – И Воронин улыбнулся, видно, вспомнив что-то из далёкого прошлого. – На воротах финского посольства стояли. Виктор тогда только из армии пришёл, так что я у него наставником был. Я сразу понял, что из него толк выйдет. А через год я уже наверняка знал, что на всю жизнь он постовым не останется ни за какие коврижки. Мы даже с кем-то из ребят поспорили по поводу него, долго ли прослужит в отделе. Я сказал, что он уйдёт лет через пять. Так оно и случилось. Он решил испытать себя в угрозыске, так сказать, понюхать пороху «на земле». Вскоре и я перевёлся из ООДП в службу наружного наблюдения. А где-то году в восемьдесят седьмом, если не ошибаюсь, я попал к Гурову, в Шестое управление МВД… Так что я вполне «домашний» служака. За пределы Москвы редко выбирался. Мне и не хотелось никуда ездить. Я вообще никогда не видел смысла ни в чём, что выходило за рамки моей службы. Однажды поехал в Сочи с женой, в отпуск, путёвку получил. И знаешь, на третий день начал понемногу с ума сходить от безделья. С женой на этой почве поругался. Не умею я без работы. Вот если надо по делу куда-то поехать, то я с удовольствием, хоть на край света.

– Нет, Гена, отдыхать надо.

– Так я разве спорю? Просто мне для отдыха нужна самая малость. Вздремну пару часов – вот и хорошо. А если выдастся рыбалка, даже без клёва, чтобы просто посидеть на берегу речки и чтобы костерок дымил, – вот это настоящая сказка… Нет, здесь тоже хорошо, но только если недолго.

– Я понимаю. Многих таких встречал. Но сам я люблю куда-нибудь вырваться, посмотреть. Я всю Францию объехал, когда в командировке там был, и в Швейцарию выбирался, и в Италию, и Бельгию.

– Значит, тебе это нужно. А мне – нет. У людей разные потребности. Это хорошо. Иначе мир стал бы слишком однообразен. Думаю, что человеку надо делать то, что ему хочется, и тогда наступит всеобщая гармония. Вот я бы всё время работал. Другой всё время проводил бы за книгами. Третий – строил бы дом… Ну и так далее.

– Нет, Ген, я с тобой не согласен, – покачал головой Трошин. – Если людям позволить делать только то, что они хотят, то всё рухнет.

– Почему? – Воронин отпил кофе.

– Ну кто, скажи на милость, будет, например, выносить мусор? Ты думаешь, кто-то захочет заниматься мусором, когда есть возможность заниматься чем-то другим?

– Я думаю, что человек счастлив только тогда, когда он живёт счастливо, а не изображает из себя счастливого. Понимаешь?

– Не совсем.

– Ну вот смотри. Есть люди, которые ведут себя ответственно, по-настоящему ответственно. Они ответственны по своей природе и не могут иначе. Вот, скажем, я такой. Я обязательно выполняю порученное мне дело с полной самоотдачей, не умею делать шаляй-валяй. Не получается у меня иначе. А есть другие, они изображают из себя ответственных, всюду говорят об этом, но в действительности им наплевать. Они только стремятся выглядеть. Согласен?

– Согласен.

– То же самое с добротой. Одни добры по своей природе, а другие изображают из себя добрых. Они даже совершают какие-то «добрые» дела, но в действительности они ждут благодарности за свою «доброту». Сейчас среди толстосумов стало модно заниматься «благотворительностью». Всё с помпой, с размахом, с широким освещением «пожертвований» в прессе. Но чего ради они бросились играть в «благотворительность»? Только ради создания красивого образа. Они неискренни в своих поступках. Так могут ли они быть счастливы, если они живут не в согласии со своей природой, если не получают удовлетворения от своих поступков?

– Не могут.

– Вот и я так думаю. Поэтому они изображают из себя счастливых: говорят о «любимой» работе, об «удачном» браке и так далее. Они мечтают о счастье, но они лишены его. Сколько бы человек ни говорил о счастье, он не почувствует себя счастливым. Счастье невозможно построить. Надо просто быть счастливым, вот и весь секрет. Надо наслаждаться тем, что тебе дано.

– А ты счастлив?

– Вполне! – Воронин со вкусом закурил.

– Как же тебе удаётся? При нашей-то работе?

– Я не ставлю перед собой целей. Работа – моя жизнь. Не вижу смысла мечтать о чём-то. Мне вообще кажется, что мечтают только неполноценные люди.

– Почему это?

– Ладно, я не совсем точно выразился… Несчастливые люди. Да, они мечтают о том, чего им недостаёт и чего бы им хотелось для построения счастья.

– Мне трудно поверить, что ты не мечтаешь ни о чём.

– Когда-то я мечтал о хорошей семье. Но я не определил для себя, что такое хорошая семья. Прежде всего я хотел, чтобы рядом была любимая женщина. Я женился на красавице. Она не гуляла, за тряпками особо не гонялась. Но дома сидеть не любила, обожала концерты, выставки и всякое такое. Словом, любила светскую жизнь. У нас начались трения, потом пошли скандалы, и мы разошлись… Мечта не воплотилась. То есть она воплотилась именно в том, чего я хотел, но оказалось, что не это главное и что мечтал я вообще не о том, что нужно для счастья… Как бы поточнее сформулировать это… Мне надо было принять мою Марину такой, какая она есть. Ведь я любил её, значит, мог и обязан был принять её целиком. А если же мне нужна только какая-то её часть, будь то тело или душа, то надо сразу определиться… Невоплощённые мечты и нереализованные замыслы делают человека несчастливым. Но я это совсем недавно понял.

– Но ты говоришь, что ты счастлив. Выходит, тебе удалось воплотить свои замыслы?

– Мне удалось отказаться от них. Я радуюсь тому, что жизнь подносит мне. Я ничего не жду ни от друзей, ни от женщин. Мне нравится моя жизнь. Мне нравится жить в работе. Вот если не будет у меня работы, то я, наверное, погибну.

– Могу лишь позавидовать.

– Всякий человек делает то, что выражает его сущность… Вот ты как-то сказал, что мы занимаемся «неблагодарной» работой. Если ждать наград или чего-то такого, всяких там «спасибо», то любая работа станет «неблагодарной», потому что начальство не любит никого благодарить. Иногда похвалит, такое случается, но не ради этого мы вкалываем. Мне нравится само дело, суть его… Я – делатель. И таких людей много. Уверен, что всегда найдётся кто-то, кто захочет выполнять самую «неблагодарную» работу, потому что таков его выбор, глубоко внутренний выбор. Зачастую сам человек не только не может объяснить этот выбор, но даже не догадывается о нём. Он просто делает то, что ему свойственно…

Воронин взглянул на часы.

– Нам пора в отель.

Они вышли на улицу.

– Тысячи и тысячи людей остаются безвестными, хотя честно вкалывают днями и ночами, забыв о жратве и семье, – продолжил он свои рассуждения. – Вкалывают не ради награды. И, кстати, им нравится то, что они делают.

– Тысячи и тысячи – это далеко не всё человечество.

– Согласен, не всё. Но остальные миллионы людей просто не сумели услышать свой внутренний голос, не распознали, что надо для счастья. Вот и приходится заниматься вещами, которые им не то чтобы неинтересны, а противны. Нам с тобой повезло. Мы себя нашли. Хотя, с точки зрения многих людей, мы занимаемся отвратительной работой, подглядываем в замочные скважины, подслушиваем, роемся в дерьме, причём добровольно. Это разве не тот мусор, о котором ты говорил?.. Или вот возьми какого-нибудь серьёзного писателя, хотя бы Достоевского. Он ведь тоже в дерьме копается, в дерьме человеческих душ, да не просто копается, а ещё вылепливает из него фигурки, характеры, сюжеты. И всё – ради собственного удовольствия. Поверь, Сергей, каждый человек должен найти себя, тогда он будет счастлив…

– А вот и наш таксофон, – сказал Трошин. – Ты шагай в номер, жди меня там, а я позвоню Леониду.

Он вставил карточку в телефонный аппарат.

– Алло, Леонид Викторович, здравствуйте. Привет от земляков… Спасибо…

Через несколько минут он поднялся в номер.

– Ну что? – спросил Воронин. Он лежал на кровати, сбросив башмаки на коврик.

– Завтра утром загляну в консульство. Получу адрес, пароль.

– А я что?

– Ты завтра отдыхаешь. По крайней мере, вплоть до обеда ты исполняешь роль полноценного туриста.

– Ладно. Полагаю, что они условятся о встрече на послезавтра. На квартиру, как мы уже обговаривали, пойдёшь ты. Я буду подстраховывать, думаю, что Леонид тоже организует кого-нибудь для контрнаблюдения. В общем, всё как всегда. Вообще-то здесь спокойно… Леонид будет ждать тебя сразу после встречи. Отдашь ему всё, что принесёт человек. Леонид при дипломатическом паспорте, так что ему спокойнее везти документы. Вот и всё.

– Чем займёмся теперь?

– Отправимся на обзорную экскурсию по Братиславе.

– Ты не знаешь, нас сегодня ужином кормят?

– Ужин в путёвку входит…

* * *

Агент, с которым Трошин встречался на конспиративной квартире, был слегка возбуждён, но старался держать себя в руках. Он сидел за столом напротив Сергея и пальцем двигал туда-сюда блюдце, отчего лежавшая на блюдце чайная ложечка позвякивала. Агент смотрел прямо в глаза Трошину, изредка переводя взгляд на блюдце. У него было длинное худое лицо, оттопыренные уши и неуместно крупные для такого лица губы. Он говорил по-русски, его голос звучал негромко, но внятно.

– У меня ещё в начале 1992 года люди, с которыми я работал, спрашивали: «Кто такой Черномырдин?» Тогда он был вице-премьером правительства России, ещё не успел прославиться. Я объяснил это и в свою очередь полюбопытствовал, почему они интересуются Черномырдиным. Мне ответили, что в Словакии были открыты счета на некоторых россиян, счета на очень крупные суммы. В том числе упоминался и счёт Черномырдина.

– Это не провокация? Информация точная? Всё-таки премьер-министр.

– Совсем недавно я поинтересовался, что там с этими счетами. Мне сказали, что они продолжают расти. Я пытался прозондировать, верно ли то, что говорилось о Черномырдине, но однозначно выяснить не сумел.

– Здесь не должно быть никаких сомнений.

Агент раскрыл синий брезентовый рюкзачок, стоявший возле его ног, и вытащил увесистую пачку листов. Положив бумаги на стол, он провёл по ним ладонью, словно поглаживая любимого котёнка. Чувствовалось, что мужчина был доволен добытыми материалами.

– Через Анну я достал ряд документов по банку «Австрия». Это, конечно, копии… – сказал он. – А здесь несколько подлинных справок. К вашему делу они не имеют отношения, но, думаю, пригодятся. Это из документов для внутреннего пользования. Тут подписи, печати.

Можно определить тип бумаги…

– Очень хорошо. Спасибо.

– И последнее. У меня возникают некоторые трудности.

– Какие?

– Анна увольняется. Я не смогу больше работать через неё.

– Увольняется из секретариата?

– Она выходит замуж, за англичанина. Переезжает в ближайшее время в Лондон. Предупредила, что в связи с этим больше работать со мной не будет.

– Всё понял, я извещу руководство. Ещё раз спасибо. Вот ваш пакет, там банка кофе, внутри лежат деньги… Скажите, вас что-то тревожит?

Пухлые губы агента чуть дрогнули.

– Нет.

– Мне показалось, что вы нервничаете. Вас ведь беспокоит что-то, не так ли? – с некоторым нажимом спросил Трошин.

– Это не имеет отношения к нашей встрече. Это личное…

«Иногда личное может погубить общее дело, – мысленно проговорил Сергей. – Знаю я такие случаи». Он закурил и после небольшой паузы сказал:

– Поймите, я ведь должен обо всём доложить. Если у вас возникли проблемы…

– Это проблемы с моей дочерью, – последовал быстрый ответ, и в голосе мужчины Трошин услышал горечь.

– Здоровье?

– В некотором роде… Она… Словом, связалась с компанией, где её приучили к наркотикам… Я уже больше месяца замечал за ней что-то неладное, а сегодня застал её, когда она делала себе укол… Извините, что я не сумел справиться с волнением…

Они быстро распрощались. Трошин неторопливо прибрал со стола, выбросил окурки, вымыл чашки и посмотрел на часы. «Его дочь подсела на иглу. Это может привлечь внимание полиции. Хорошо, что я сумел узнать об этом. Возможно, резидентура откажется теперь от работы с ним».

Трошин вышел из квартиры. Этажом ниже на лестничной клетке стоял Воронин.

– Идём? – спросил он.

Трошин кивнул, и Геннадий поднёс к уху мобильный телефон.

– Алло, мы освободились.

Они вышли на улицу. Моросил дождик. Вечер уже сгустился синевой, фонарные столбы и окна домов лучились жёлтым светом. Мокрый асфальт блестел, отражая огни. Метрах в двадцати от подъезда притормозил автомобиль с посольскими номерами.

– Похоже, всё сложилось как нельзя лучше, – довольно хмыкнул Воронин.

– Да, материалы мы получили убойные…

Кропотливая работа вскоре дала себя знать. Выяснилось, что счёт на имя высокопоставленного российского чиновника есть в братиславском отделении банка «Австрия». Но счёт оказался не Черномырдина, а Петлина. Лежавшая там сумма исчислялась миллионами долларов. Чтобы получить такие деньги, надо было провернуть не одну операцию. Дальнейшая проверка дала ошеломляющие результаты. Оказалось, что именно через Петлина банк «Национальный кредит» пытался стать уполномоченным банком правительства России. Более чем тесные отношения связывали его и с руководителями ряда других коммерческих структур. Стало вполне очевидно, что активная помощь коммерсантам для Петлина была не проявлением альтруизма, а средством наживы. И аппетиты его росли с каждым днём.

* * *

Московский клуб «Атиллиум» широко не рекламировал себя.

– Они только начинают работать, – сказала Лена Жукова, остановившись перед невзрачной железной дверью и нажимая на кнопку звонка.

– И вот за этими ржавыми вратами в подвал находится клуб? – удивился Алексей Нагибин.

– Да. Главный вход расположен со стороны улицы. Попадаешь сразу в бар, затем зал, где показывают стриптиз. А это служебный вход в другое помещение. Из бара тоже есть вход сюда, но охрана не всех пускает, а исключительно членов клуба. Здесь только VIP.

Дверь с лязгом отворилась, из-за неё выглянул похожий на кабана охранник в чёрной форме.

– Мы к Мите Чеботарёву.

– Ага, – буркнула чёрная фигура.

– Мы должны быть в списке.

– Ага…

Они спустились по крутой лестнице, и у второй двери охранник уткнулся в листок бумаги.

– Фамилии?

– Жукова и Нагибин. Митя нас ждёт.

Алексей услышал в голосе Лены вызов. Она интонационно подчеркнула, что их ждёт не господин Чеботарёв, а именно Митя. Далеко не все позволяли себе называть так владельца клуба.

– Проходите.

Чеботарёв оказался толстенным мужиком с оттопыренными ушами, и трудно было представить, что кто-нибудь осмелится назвать его Митей.

– Леночка! – Он с готовностью поднялся и прытко шагнул навстречу. Нагибин невольно удивился подвижности этого тяжёлого и на первый взгляд неповоротливого тела.

– Знакомься, – сказала Лена, – это Алексей. Мой очень хороший товарищ и классный оператор.

– Митя, – представился толстяк и пожал Алексею руку. – Выпьете чего-нибудь?

– Я за рулём, – отказалась Лена.

– А мы, пожалуй, за знакомство пропустим по стаканчику, да? – Дмитрий направил на Алексея большущие, словно готовые вывалиться наружу глазищи, похожие на варёные яйца. – Виски принимаешь? Или коньячку?

– Виски.

– Верно мыслишь! – Чеботарёв захохотал. – Где есть виски, найдутся и пиписьки!

Алексей заметил на лице Лены смущённую улыбку. Дмитрий достал из стола два стакана и початую бутылку «Johny Walker». Небрежно наполнив оба стакана наполовину, он громко крякнул и жадно влил виски в свой огромный рот.

– Мить, у Алексея сейчас финансовые трудности, – начала Лена. – Я обещала ему работу, но мой проект пока буксует. Н у, чисто технические проблемы…

– Ты уже рассказывала. Чем помочь-то? Деньжат подбросить?

– Нет, спасибо, я в долг никогда не беру, – сразу отказался Нагибин.

– Правильная позиция. Берёшь чужие, а возвращаешь свои. Поэтому народ и не любит долги возвращать… Ещё по глоточку?

Нагибину показалось, что Лена едва уловимо кивнула, подбадривая его.

– Немножко, – согласился Алексей.

– Так вот я и подумала, что ты можешь предложить что-нибудь Лёше.

– В смысле поснимать? – уточнил Чеботарёв, всасывая вторую порцию виски.

– Ты же говорил, что у тебя в планах были разные съёмки…

– Съёмки? Да, есть всякие задумки… Слушай, Лену-ся, ты не хочешь пока на массаж сходить? А я покажу Алексею нашу обитель, поговорим и о работе. Позвать девочек? – Дмитрий надавил на какую-то кнопку, и через несколько минут в кабинет заглянула стройная девица с намотанным на голову полотенцем. Чеботарёв поманил её толстым, похожим на сардельку пальцем и указал на Лену: – Маша, ты сейчас свободна?

– Да, Дима. Для клиентов ещё рановато.

– А что на голове накрутила?

– Только что душ приняла. Да я так уже работала. Мужикам почему-то нравится, когда у меня тюрбан на голове. – Девица пожала плечами.

– Забудь о мужиках. Обслужи Лену. Сделай полный массаж. Поняла?

– Да.

– Бесплатно.

– Ладно.

– Ленусь, – нежно прорычал Чеботарёв, – ты расслабляйся, а как закончишь, приходи сюда. Мы пока прошвырнёмся по территории…

В коридоре пахло сыростью.

– Мы до конца ещё не обустроились тут, – пояснил Чеботарёв, положив тяжёлую руку на плечо Алексею. – Пока ещё ремонтируемся, но кое-что уже работает. Там, наверху, просто бар со стриптизом. А тут у нас VIP-зона, для исключительных клиентов и для уважаемых гостей.

– То есть?

– Интимные танцы, бильярд, специальный массаж.

– Это как?

– Со стимуляцией, – хохотнул Чеботарёв, тряхнув жиром. – Девочки работают голыми по пояс, болтают над клиентом сиськами и делают массаж. Мужики, разумеется, возбуждаются, а девочки удовлетворяют их рукой. Ничего противозаконного. Здесь клуб, а не публичный дом. А если уж кто пожелает чего побольше, то пусть сам договаривается с девочками. Понимаешь?

– Понимаю… А что насчёт съёмок?

– Хочу предоставлять ещё одну услугу. Народ к нам ходит разный, у большинства на сексе мозги сдвинуты основательно, многие любят выставлять себя напоказ. Вот их-то я и хочу снимать на видео. Они мастурбируют, просто раздеваются или с кем-то вместе, а ты будешь их снимать. На самом деле им насрать на эту съёмку, им просто нужен зритель. Некоторые даже не берут отснятую кассету… Ну я-то найду как использовать материалец. У нас в стране этот бизнес пока слабо развит, но у меня с Венгрией хорошие завязки, а там это дело на широкую ногу поставлено… Так, проходи сюда, вот здесь у нас два специальных кабинета. – Чеботарёв толкнул рукой дверь. – Здесь для клиента танцуют две девчонки и изображают лесбиянок. Когда мужик доходит до кондиции, его облегчают руками. Хочу и это на плёнку снимать, если у клиентов будет желание…

Алексей вздохнул:

– Может, ещё выпьем?

– Говно вопрос. Идём ко мне, налью. Посидим, перетрём…

Нагибин шагал за Дмитирием молча.

– У Лены в агентстве делают потрясных тёлок, – заговорил Чеботарёв. – Она сумела хорошо организовать работу: тренажёрный зал, хореография и всякое прочее. Туда, кстати, не только по объявлению девчонки приходят, моя братва многих ей поставляет. Н у, знаешь, берём под своё крыло некоторых из неблагополучных семей, чтобы на улице не пропали. Не всех, конечно, но кое-кого… Даже весьма немало…

– Получается, что у вас с Леной общий бизнес? – Нагибин ощутил, что спиртное с внезапной силой шибануло ему в голову.

Чеботарёв вошёл в свой кабинет и плюхнулся в заскрипевшее под ним кресло. Он бодро плеснул виски в стаканы и посмотрел на Алексея.

– Мы сотрудничаем на взаимовыгодной основе.

– То есть? – Язык Алексея заметно отяжелел.

– Никакая женщина в наше время, пусть даже такая умненькая, как Ленка, не может сама поднять собственный бизнес. Сейчас ведь полный беспредел, все наезжают друг на друга. Вот мы и помогаем ей, берём на себя решение сложных вопросов… Она пользуется нами, мы – ею. Все довольны!

– То есть крышуете! – с показной развязностью констатировал Нагибин.

– Крышуем! – весело отозвался Чеботарёв, его жирное тело заколыхалось в приступе смеха. – В наше время на этом всё и держится… Ну как ты? Возьмёшься?

– Поснимаем…

Вечером, вернувшись домой, Алексей никак не мог избавиться от въевшегося в него подвального запаха.

– От тебя пахнет плесенью, – сказала жена, поморщившись. Она лежала в постели на подоткнутых под спину подушках.

– Сейчас приму душ… Ты что, Мила, весь день так и не вставала?

– Дремала. В сон постоянно клонит. Где ты был?

– Договаривался насчёт новой работы. – Он присел на край кровати.

– Успешно?

– Похоже, что всё в порядке. Обещают тысячу «зелёных» в месяц плюс всё, что я получу от клиентов в качестве дополнительной платы.

– Я рада. – Она протянула к нему руку. Рука была тонкой и слабой, в приглушённом свете торшера кожа казалась восковой. – Только зачем нам ещё деньги? Разве нам мало?

«Ещё похудела… – Алексей ощутил болезненный укол в сердце. – Ничего-то я не успею. Надо торопиться. Надо будет у Мити денег вперёд взять, потом отработаю».

– Хочу отвезти тебя на море, куда-нибудь в Испанию.

Сниму приличный домик месяца на три, чтобы ты смогла там хорошенько отдохнуть от здешней суеты, – ответил он, ласково улыбнувшись. – Ты сегодня заметно лучше выглядишь.

– Правда? Это хорошо… А вот ты уставший.

– Выпил лишнего, – пожаловался он и потряс головой. – Не рассчитал.

– Я чувствую… Сними поскорее всё с себя, ты весь провонял. Очень неприятный запах, затхлый какой-то, – пожаловалась Мила.

– Надо мне какие-то шмотки специально для этого места выделить, иначе всю одежду испоганю. Не понимаю, как они работают в этом подвале.

– Что за подвал?

– Закрытый клуб.

– А что делать надо?

– Потом расскажу. Пойду ополоснусь и перехвачу чего-нибудь, а то проголодался. Знаешь, виски на голодный желудок – сомнительное удовольствие.

– Лёшенька, ты что, будешь там каждый день напиваться, в клубе-то этом?

– Не буду, обещаю… Он стянул свитер через голову и направился в ванную.

– Лёша…

– Что? – Он выглянул из коридора.

– Лёшенька, скажи, а там женщин много? – Мила прекрасно знала, что Алексей любил женщин. Она была уверена, что муж никогда не позволял себе ничего на стороне, он не считал нужным делать тайну из своих время от времени возникавших увлечений, которые, впрочем, носили скорее эстетический характер. Алексей любовался миром, но не стремился попробовать мир на вкус. Наверное, это и было причиной того, что в последние годы операторская работа стала для него главной: через призму объектива Алексей Нагибин моделировал свой собственный мир, выбрасывая за границы экрана всё лишнее и фокусируя своё внимание на том, что его привлекало. Женский облик составлял немалую часть той материи, с помощью которой Нагибин украшал пространство собственной жизни. И вот он нашёл работу в каком-то клубе, где наверняка полным-полно привлекательных девчонок. «А вдруг он не устоит перед их молодым очарованием?» – тревожная мысль больно кольнула Милу.

– Не знаю, – отозвался он и опять скрылся в коридоре. – Я мало кого видел там сегодня.

«Не хочет говорить. Скрывает», – Мила почувствовала, что у неё выступила испарина.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. 21–28 ФЕВРАЛЯ 1995

Смеляков был вполне доволен своими сотрудниками. Ребята целиком отдавались работе. С каждым днём в отдел поступала информация, от которой порой Виктору становилось просто не по себе. Совсем недавно ему казалось, что о преступном мире ему известно абсолютно всё, однако знакомство с деятельностью крупнейших чиновников российского правительства заставила его быстро изменить своё мнение. Смеляков знал, что многие люди не в силах устоять перед соблазном и что многие просто умирают от жадности и от желания купаться в деньгах, но он не подозревал, что жадность человеческая может быть необъятной, а стремление утолить её заставляет некоторых людей забыть об элементарной осторожности.

Ещё в бытность своей службы на Лубянке Вадим Игнатьев соприкоснулся однажды с документами, где упоминался «Балкан-Трейд», поэтому, занимаясь теперь этой фирмой вплотную, он в первую очередь сделал запросы в ФСК и МВД. Оказалось, что оба ведомства давно вели разработку «Балкан-Трейда». Пётр Ганычев, возглавлявший эту фирму, подозревается в контрабанде, хищениях, сокрытии доходов от налогов. Каким-то образом с деятельностью «Балкан-Трейда» был связан некий Григорий Машковский, но по нему СБП пока не удалось добыть никакой внятной информации. «Я работаю в этом направлении, – заверил Игнатьев. – В ближайшее время предоставлю полный расклад по Машковскому». Однако в гораздо большей степени Смелякова заинтересовала информация о господине Ильюшенко, исполнявшем обязанности генерального прокурора. Выяснилось, что Ильюшенко поддерживал тесный контакт с Петром Ганычевым. Записи их телефонных разговоров давали чёткое представление об их отношениях. Руководство ФСК и МВД не решалось направить эти материалы в прокуратуру, прекрасно осознавая, что сам Ильюшенко не станет возбуждать на себя уголовное дело.

Встретившись с Коржаковым, Смеляков выложил перед начальником СБП все материалы. Александр Васильевич читал бумаги и мрачнел на глазах. Виктор молча ждал.

– Просто поверить не могу, – наконец выдавил из себя Коржаков. – Этого не может быть.

– Александр Васильевич, я специально принёс оригиналы документов, а не копии.

– Я вижу, но это невероятно. Чудовищно! Чертовщина какая-то! Человек, который поставлен надзирать за исполнением законов, обвиняется в коррупции… Это же театр абсурда!

– Александр Васильевич, материалов против Ильюшенко слишком много. Это уже не опасения и не подозрения.

– Вижу… Вижу…

– Сомнений быть не может. Вдобавок он ещё и крохобор, дармоед и крохобор. Из-за копейки истерики закатывает. В материалах есть запись одного разговора Ганычева и Ильюшенко… Это убийственно… Наш «главный законник» получил от Ганычева новую мебель, а мастера собрать её не смогли, так как забыли фурнитуру… Вот плёнки, а вот расшифровка…

Коржаков тяжело вздохнул, взял бумагу, сощурившись, пробежал по ней глазами.

– Нет, давай включим запись.

Смеляков протянул кассету, и Коржаков вставил её в магнитофон. Тотчас послышался раздражённый голос Ильюшенко:

– Пётр Викторович, ты сегодня в Белом доме был?

– Был, – ответил Ганычев.

– У кого?

– У Зверькова, в Департаменте экономики аппарата правительства.

– И что, пропуск у тебя в Белый дом имеется? – язвительно поинтересовался Ильюшенко.

– Ну, звоню, и мне выписывают.

– Выписывают? Славненько! Чудесная у тебя жизнь… Ладно, хорошо… Но только вот что я скажу тебе, Пётр Викторович! В последнее время… Я больше просто не хочу говорить на эти темы… У меня просто пропадает желание говорить на любые темы…

– Да что стряслось-то? – Ганычев недоумевал.

– То ты забываешь сделать одно, то не соизволишь сделать другое, то вдруг говоришь… – Голос и.о. генерального прокурора делался визгливее и капризнее.

– Подожди, Лёш… Я не понимаю… Во-первых…

– Подожди минуточку…

– Во-первых, что я не соизволил сделать?

– Ты мне… – Ильюшенко едва не задохнулся от гнева. – Ты мне эту дерьмовую мебельную компанию посоветовал? Посоветовал! Значит, ты за всё отвечаешь! Если ты, чёрт возьми, посоветовал… У нас так не делается… У нас, понимаешь, в нашей команде, так не делается!

– Да что стряслось-то? – У Ганычева от обиды сорвался голос.

– Я бы хотел всё-таки узнать, узнать по поводу того, заберут всё это завтра или нет?.. Заберут эту мебель или нет?.. Или ты всё-таки привезёшь фурнитуру?.. Я хотел бы знать в конце концов! Ты мне скажи…

– Во-первых, я не привожу фурнитуру, Алексей Николаевич, поймите! Не изготавливаю…

– Не изготавливаете, так…

– Во-вторых, значит, её привозит тот, кто поставляет это хозяйство…

– Так, – нетерпеливо подгонял Ильюшенко.

– И то, что она, значит, была принята на склад, это не говорит о том, что я её поставил… И вообще… Сегодня суббота. Искать фурнитуру, значит… Так это…

– Пётр Викторович, значит, давай так. Если ты этот вопрос не решишь, на этом всё закончится. Я имею в виду все твои посещения Белого дома и всё остальное. Никаких встреч больше не будет, ни со мной, ни с кем ещё! – Голос Ильюшенко стал ледяным. – Вот это я тебе гарантирую! Так, знаешь, нельзя мне нервы портить!..

Коржаков нажал на кнопку и выключил магнитофон.

– Хватит, – сказал он устало и после долгой паузы повторил последнюю фразу, прозвучавшую на плёнке: – «Нельзя мне нервы портить»… Чертовски нервный парень, оказывается, этот наш «законник»… Ладно, решим так… Я встречусь с Барсуковым, обмозгуем это…

* * *

Машковский вышел из «мерседеса» и разгладил пальто. В дверях дома появился Николай.

– А, Коля, ты уже здесь? – Казалось, Машковский несказанно обрадовался своему секретарю.

– Здравствуйте, Григорий Модестович. Как дела?

Медленно поднявшись по ступенькам, Машковский приятельски похлопал секретаря по плечу и покивал, думая о чём-то своём. Пройдя в дом, он остановился. Николай снял с него пальто и повесил на вешалку, сделанную в виде торчавших из стены человеческих пальцев.

– Виделся сегодня с одним человеком с Лубянки, – заговорил Машковский после долгой и угрожающей паузы. – Узнал от него, что на Ильюшенко заготовлен убийственный материал. Очень вероятно, что будет возбуждено уголовное дело. Неаккуратно, ох неаккуратно ведёт себя Алексей Николаевич, заносит его на поворотах… Ты, Коля, распорядись, чтобы крепенького кофе мне приготовили.

– Уже готовится.

– Как бы наш Алексей Николаевич не потянул за собой других людей… нужных людей, – продолжил Машковский. – Да, ты ещё коньяку принеси. Я пойду кое-какие бумаги посмотрю, а когда вернёшься, соедини меня с Солдатовым.

– С Солдатовым?

– Ну да, с начальником Управления по экономическим преступлениям Москвы… Или нет. Пожалуй, не стоит сейчас. Я позже займусь этим…

Григорий Модестович поднялся на второй этаж, но не принялся за работу сию же минуту. Он долго стоял перед столом, чуть покачиваясь, навалившись всем своим мощным туловищем на трость. Принесённый ему через несколько минут кофе он выпил молча и не садясь. Он поднёс опустевшую чашку к самому лицу и поболтал ею, вглядываясь в осадок на дне.

«Ведь кто-то гадает на этой гуще, видит там что-то. Только всё это, конечно, чушь… Вот получилась какая-то голова… И торчат из неё вроде рога. Что бы это могло значить? Чья башка? Моя? Снятая с плеч? Или что?.. Глупости… Если начать верить в такую ерунду, то можно легко спятить…»

Машковский злобно фыркнул, поставил чашку на стол, брякнув ею о блюдце, и уставился на бокал с коньяком.

– Ладно, – громко сказал он, – надо работать…

Он неторопливо выпил коньяк, медленно выдохнул через нос, пошамкал губами и зевнул. Ему не хотелось браться ни за какие дела.

– Пожалуй, позволю себе расслабиться сегодня.

Он подошёл к книжному шкафу и, поводив пальцами по корешкам, выбрал томик стихов…

* * *

Григорий Машковский проснулся от внезапного и громкого лязга. Приподнявшись на локтях, он повертел большой головой, вслушиваясь в тишину. Лязг не повторялся. Машковский сел и свесил ноги с кровати.

– Приснилось чёрт знает что… Тюрьма…

Он тяжело поднялся и, прихрамывая, проковылял к окну.

– Что-то часто сны стали беспокойные приходить, – прошептал он.

Он стоял у окна, вглядываясь в ночь, затем вздохнул, повернулся и пошёл к массивному старинному глобусу, в чреве которого находились бутылки. Откинув верхнее полушарие, разрисованное морскими чудовищами и всевозможными животными на неправильных очертаниях континентов, Григорий Модестович дзынькнул увесистой бутылкой коньяка, извлекая её из недр глобуса, и наполнил рюмку до краёв.

– Чем дольше живу, тем больше накапливается страха. Странно… Мне всегда казалось, что должно быть наоборот…

Он доковылял до кресла и, плюхнувшись в него, сделал небольшой глоток. Спиртное приятно обожгло горло.

– Сейчас бы поговорить с кем-нибудь… Только ведь никого нет. Дожил до старости, окружён всякими знакомыми, связей полно, а близких людей нет… Чем же я лучше бездомной собаки, если даже голову не к кому на плечо преклонить? Живу в конуре, увешанной картинами Айвазовского…

* * *

Вечером 24 февраля, когда Смеляков уже собирался уходить с работы, зазвенел телефон.

– Виктор Андреевич, ты чем занят? – раздался в трубке строгий голос Коржакова.

– Домой собираюсь. Конец дня уже.

– Домой? Это хорошее дело, приятное. Ты уж извини, что отрываю от семейных забот, но хочу увидеть тебя.

– Когда? – Виктор посмотрел на часы.

– Давай встречаться прямо сейчас. Мне нужны эти материалы по Ильюшенко. Медлить нельзя. Я возвращаюсь из Внукова, по дороге тебя подхвачу.

– Где?

– Подходи минут через двадцать к гостинице «Мир»…

В назначенное время Смеляков ждал возле входа в гостиницу. Он сразу заметил «Волгу» с затемнёнными стёклами. Внутри на задних креслах сидели Коржаков и Барсуков.

– Прыгай к нам.

Барсуков и Смеляков поздоровались за руку.

– Давай документы, Виктор Андреевич, – велел начальник СБП.

Смеляков протянул материалы.

– Поехали, – сказал Коржаков водителю.

За окнами плыла вечерняя Москва, залитая огнями ярко освещённых витрин, сновали прохожие, возле бесчисленных киосков толпились покупатели.

Барсуков вдумчиво читал справки и «сводки», на лице его не отражалось никаких эмоций. Затем вдруг он вспыхнул:

– Нет, ну надо же! Смотрите-ка, что он Ганычеву по телефону: «Я у тебя пылесос на складе видел, ты мне его привези!» Сволочь! Крохобор!

– Это ты ещё до сцены с фурнитурой не добрался, – ухмыльнулся Коржаков, и в его глазах Смеляков увидел знакомую хитринку. – Сейчас почитаешь, обхохочешься. Или разрыдаешься. Зависит от того, как у тебя с нервишками.

– Натянуты, – сквозь зубы ответил Барсуков.

– Что будем делать, Миша? – спросил Александр Васильевич, когда начальник ГУО[11] закончил читать. – Надо к президенту идти.

– А что к нему ходить? Помнишь, мы с тобой принесли ему материалы по тому делу … – Барсуков не уточнил, по какой причине они ходили к Ельцину, но Коржаков понял его. – И что? Как отреагировал шеф? Почитал-почитал, взял что-то со стола, повертел в руках и вышел. Ни слова не сказал! Вышел и всё, будто мы к нему не материалы государственной важности принесли, а незваными гостями впёрлись водки хлебнуть на халяву.

Коржаков многозначительно похлопал ладонью по папке с бумагами:

– Но и так оставлять тоже нельзя.

Барсуков долго смотрел в окно и наконец ответил:

– Ладно, давай пойдём… В очередной раз… Только я не верю, что у нас что-то получится…

Смелякова высадили недалеко от дома. С улицы он увидел, что свет в окнах квартиры потушен, стало быть, все уже спят. Если работать в таком режиме, то семья вовсе забудет, как он выглядит. Кто-то однажды сказал Виктору, что надо уметь не только хорошо работать, но и хорошо отдыхать. «Ну хожу я на теннисный корт, сбрасываю там напряжение, только ведь хочешь или не хочешь, но там тоже постоянные служебные разговоры. Обстановка меняется, но голова не освобождается от служебных дел».

Он отпер дверь и осторожно вошёл в квартиру. Да, все уже спали. Виктор сел, не раздеваясь, на стул и задумался. За окном покачивались освещённые фонарём голые ветви деревьев, тени от них расплывались на стенах, рисуя мутные причудливые картины…

На следующий день Смеляков узнал, что Коржаков и Барсуков так и не пошли к президенту. Слишком сильна была уверенность в том, что глава государства, как обычно, спрячет все материалы «под сукно». Для начала Коржаков решил поговорить с самим Ильюшенко и, вызвав его к себе, сказал ему прямо: «На тебя есть серьёзные компрометирующие материалы. Мой добрый совет: пиши заявление „по собственному“. Не уйдёшь – покажем документы президенту. Тебе же хуже будет». Ильюшенко обещал подумать. Однако время показало, что исполняющий обязанности генерального прокурора даже не собирался расставаться со своим креслом.

* * *

Когда Трошин быстрым шагом вошёл в кабинет начальника отдела, там уже находилось несколько человек.

– Сергей, – Смеляков многозначительно постучал пальцем по наручным часам, – тебя ждём.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания