Дмитрий Лекух

Башни и сады Вавилона

Моему дурацкому поколению

Пролог

На улице – опять дождь.

Мелкий, злой, северный.

Даже в квартире промозгло.

И ничего не остается, кроме как включить посильнее кондишн на обогрев и разглядывать скользящие по стеклу ледяные и даже на неподготовленный взгляд колючие, словно металлическая стружка, стылые струйки воды.

Но у меня-то как раз – взгляд подготовленный.

Знаю, о чем говорю.

Рыбак.

Попадал под такое в местах, где негде укрыться от льющейся прямо с самого неба мерзости.

Невеселая, надо сказать, там получалась история…

Кажется, еще чуть-чуть, и они потекут мне прямо за шиворот.

Бр-р-р…

…Осень и депрессия в Москве всегда наваливаются неожиданно.

А зимы у нас в последние годы почему-то просто не бывает.

Вообще.

Холодная, дождливая осень медленно переходящая в такую же холодную и дождливую весну.

С коротким окном в виде удивительно душного, влажного и потного лета.

И – снова осень.

Из дома в такие времена выходить ну совершенно не хочется.

Особенно когда глядишь на этот растворившийся в дожде город сверху, из застекленной твердыни несущейся сквозь низкие облака башни, из окна сравнительно теплой и уютной комнаты с вечнозеленым зимним садом.

Сквозняки, конечно, и тут имеют место быть, квартира-то не маленькая.

Окон много, только балконов аж целых «два штука».

А там, где есть окна, там всегда просочится в помещение, – как вода сквозь рыхлый серый снег межсезонья, – немного стылого, промозглого воздуха.

Но все-таки, все-таки…

…Плотная желтовато-серая пелена скрывает землю внизу, и нырять туда, в глубину другого, неимоверно-далекого дождливого осеннего мира, наполненного маленькими, бегущими по своим делам человечками, именно сейчас почему-то становится особенно неприятно и, честно говоря, даже слегка страшновато.

Или – стремновато.

Тут уж каждый сам выбирает… г-к-х-м… эпитеты…

Я бросаю долгий, исполненный самой, наверное, искренней и неподдельной в моей жизни тоски, взгляд на теплый, мохнатый плед, на уютно расположившуюся на журнальном столике пузатую бутылку виски, потрепанный томик стихов Омара Хайяма, чайник с горячим зеленым чаем и тарелку с белым козьим сыром вперемешку с жирными греческими маслинами.

Жена постаралась, сервировала старательно, перед тем как сбежать к своему компьютеру.

И это – при том, что она терпеть не может, когда я выпиваю.

Видимо, и вправду, на моем лице было написано в момент пробуждения что-то такое.

Особенное.

А у нее завтра программа на ящике, надо успеть сценарий добить. Некогда в моих осенних депресняках разбираться.

Я ее очень хорошо понимаю, увы.

Еще раз вздыхаю и, глянув на себя в зеркало – сипец твои щщи, стос! – через силу волоку свое тело в сторону кабинета.

Ася сидит в своей комнате, у компьютера.

Рядом с монитором стойким оловянным солдатиком караулит покой ее работы кот. Кошка наверняка тоже где-то здесь.

Скорее всего, свернулась в клубок на Аськиных коленках, – ей, кошке, в последнее время почему-то постоянно холодно.

Кот тоже, в принципе, мерзнет, но никогда в этом не признается.

Мужик.

– Что, все-таки решил ехать? – спрашивает, не оборачиваясь.

– Надо, – бурчу сквозь зубы, потом вздыхаю, подхожу к ней и аккуратно касаюсь губами ее макушки.

Она все так же, не поворачиваясь, поднимает руки вверх, тянется и обнимает меня за плечи.

Маленькие упругие груди, кажется, еще мгновение, и проколют тонкую белую шерсть легкого домашнего свитера.

– Бедолага, – вздыхает. – Жалко тебя. Давно уж пора изменить главное слово своей жизни с «надо» на «мне так хочется»…

– Если это произойдет, – усмехаюсь, – то нам нечем будет выплачивать кредит за новую «Бэху». И, совершенно точно, не удастся смотаться за шмотками в Италию в ноябре. Не на что будет покупать тебе цветы, а котам – свежее мясо и этот чертов «Вискас», будь он, блин, неладен. И еще – нечем будет платить домработнице. А я, золото мое, – эгоист. И предпочитаю, чтобы в постели меня трогали вот такими нежными ручками, а не шершавой наждачкой, образующейся, как мне говорили, у некоторых женщин после ежедневных стирок.

– Да я все понимаю, Егор, – опять вздыхает, – но все равно тебя жалко…

Снова касаюсь губами ее щеки, потом иду к себе в кабинет и решительно вгоняю в каждую ноздрю по дорожке «первого».

Как там в этой телерекламе?

Некогда болеть?!

Ну у каждого свои средства выздоровления…

Глава 1

Чем этот день бесплодный, и дней ненастья – нет.Омар Хайям (перевод Л. Некора)

…Аська у меня – умница. Но это – моя жизнь, мой личный, годами непрестанного труда взлелееваемый геморрой. И она мне тут – ну совершенно ничем не поможет. Тем более жалостью. Но, черт возьми, что тут не говори, а все равно приятно… Кокаин врывается в мозг, я задыхаюсь, потом трясу башкой и кривлю губы в злой ехидной улыбке. Если б Аська догадалась, какой именно ценой я сейчас заставляю себя ехать на службу, она б меня точно никуда не пустила.

И типа хрен с ней, с этой домработницей.

Засаживаю еще две, отсыпаю пару граммов в целлофановый пакетик, сую его в карман джинсов, выбираю свитер потолще, накидываю поверх него на плечи куртку и решительно выхожу на улицу.

Ну как на улицу.

Сначала – в подъезд, разумеется.

А уж потом – на улицу.

Зябнущие тропические растения в вестибюле первого этажа, кажется, сочувственно смотрят мне вслед.

Вместе с квадратными, ничем в этой жизни не пробиваемыми охранниками.

Хорошо еще, что моя профессия не предусматривает стандартного офисного дресс-кода. Некоторые преимущества у работы в рекламе все-таки, как ни крути, имеются.

А то бы уже, наверное, повесился.

Прямо на собственном галстуке.

Я их просто – терпеть ненавижу.

А Аська говорит – идут.

Да я и сам, в принципе, знаю.

Просто не люблю, да и все дела…

…Садясь в машину, запрокидываю голову вверх, где в мутной пелене осеннего московского дождя торжественно проплывает ядовитым зеленым цветком наша башня, несчастный больной ребенок из стекла, бетона и больной фантазии сумасшедшего французского архитектора, чьи шизоидные идеи почему-то так и остались невостребованными на исторической родине.

А вот в Москве – сгодились, причем в полный рост.

И даже, как это ни странно, не выглядят такими уж совершенно безумными.

Наоборот.

Где-то – даже и к месту.

Такой город, видимо.

За шиворот льются холодные струйки воды, и я быстренько прыгаю на переднее сиденье. Служба безопасности, кстати, постоянно ругается на эту тему, но сзади в машине я сидеть просто-напросто не могу.

Фобия какая-то.

С моей точки зрения – достаточно безобидная.

И если моя охрана думает иначе, что ж: тем хуже для охраны.

Их проблемы.

Водитель Володя блокирует двери и включает музыку, охранники Андрей и Дима садятся сзади, я привычно закуриваю. Я всегда закуриваю, садясь в машину. Почему-то только совсем недавно это в себе разглядел.

И вот результат: раньше просто закуривал, а теперь как бы еще и наблюдаю этот процесс со стороны.

Может, думаю, я просто постепенно схожу с ума: вслед за этим безумным дождливым городом, вольготно раскинувшимся за тонированными стеклами черного, пахнущего отлично выделанной кожей и дорогим кубинским табаком, салона моей нынешней машины?

А Бог его знает.

Может, и так.

Некогда размышлять на эту тему, позже додумаю.

Если время будет.

А пока что – поехали.

А то дел, блин, сегодня столько, что лучше сразу повесится.

Не оттягивая.

И вправду – зачем множить неопределенности?

Б-р-р…

Мысли сегодня что-то с самого утреца.

Г-к-х-м…

Скажем так, – не сильно веселые…

…Выезжаем с охраняемой территории, и под колеса тут же пытается броситься какой-то придурок в черной мокрой бейсболке и синей ветровке с облепившим козырек капюшоном.

Вовка резко бросает машину в сторону, нас мотает по лужам, мы все дружно материмся, чуть не выпрыгиваем на тротуар, чудом минуем столб, но потом, через некоторое время, все-таки благополучно выскакиваем на шоссе.

Облитый с ног до головы водой из-под колес псих что-то орет и машет нам вслед кулаками.

Вот ведь идиот, думаю, прости меня господи.

Вовка же ему только что жизнь спас, козлу недоделанному.

Впрочем, рассчитывать на человеческую благодарность…

…Я прикуриваю следующую сигарету, ищу в сиди-чейнджере нарезку из лучших хитов «Cure».

Или сегодня лучше что-нибудь другое послушать?

О, кстати!

Где-то, на шестой, кажется, кнопке новый альбом «Сплина» должен быть, очень красивый и депрессивный.

«Раздвоение личности», кажется.

Как раз под настроение.

Нахожу, откидываюсь в кресле, забираю протянутую знающим мои привычки охранником фляжку с виски, делаю глоток и потихонечку успокаиваюсь. Даже иногда с интересом посматриваю за окно на пробегающих сквозь серую рябь дождя таких же серых, бессмысленных пешеходов.

Они выглядят несчастными, как запятая в середине никому не нужного предложения.

Нет, нужно все-таки забить на все и слетать на пару недель куда-нибудь в тропики, причем лучше всего – на острова.

Таиланд, Куба, Доминикана.

Да куда угодно!

Хоть в тот же Гоа, не к ночи, что называется, будь помянут.

Только чтобы вокруг были белый песок, зеленое спокойное море, яркое желтое солнце и безразмерная синева небес, и не было бы этого вечного дождя и мутной, холодной, вязкой и бессмысленной бестолковщины.

Б-р-р…

Холодно.

Мы проскакиваем очень неприятный, с точки зрения вечных столичных пробок, участок Третьего кольца и медленно, солидно заезжаем – даже, можно сказать, заплываем – на VIP-стоянку у главного здания офиса.

Эта башня, кстати, еще выше, чем та, где я сейчас живу.

Та – только упирается в облака, а эта, такое ощущение, что по ночам занимается с ними сексом.

Чтобы никто не видел.

И – в извращенной форме, разумеется.

А каким еще может быть секс у стеклянного здания с набухшими от дождя низколетящими облаками?

Блин, что-то у меня фантазия сегодня какая-то…

Нездоровая.

Еще несколько секунд пробежки по осени, дождю и Москве, и я уже стряхиваю капли с плаща прямо на мраморный пол вестибюля, толкаюсь у лифта, потом следует стремительный подъем на нужный этаж.

Все, приехали.

Глава 2

Теперь там находится государство Ирак. «Мифы народов мира», Москва, 2007

По курилке перед входом в офис с важным видом разгуливает порядком в последнее время раздобревший Котяра.

Рожа – как будто банку сметаны только что захомячил.

Только не мурлычет от удовольствия.

– Здорово, – говорю, – животное. Что такой довольный?

– Да я, – хвастается, – только что у турок еще два «лимона» бюджета выгрыз. На PR. Здорово, кстати, начальник.

– Оп-па! – удивляюсь. – Так мы что, тендер выиграли?

– Не, – смущается, – так договорился. Под столом. На уровне «двухходовочки» расписали. А что, есть какая-то разница?

– Есть, конечно. Сколько тебе из этих двух назад-то откатить придется, а? А то знаю я этих турок. Вредный народ. И жадный, что твоя бухгалтерия.

– Обижаешь, начальник! – вскидывается он. – Там общий контракт на два с половиной, вот эту половинку-то и отдадим. А два – наши! И я буду не я, если на этой сделке хотя бы сорок процентов рентабельности не натяну! Это же паблик рилейшен, ебеныть, там же живого слона можно двумя булками обвязать, посыпать солью и сказать, что это бутерброд с соленой слониной. Да и хрен они куда дернутся, после того как мы им пол-лимона грин кэшем отгрузим!

– Во! – хлопаю его по плечу. – Вот это другое дело, Серег! С меня причитается!

– Знаю я, – кривится, – это ваше «причитается». Турки-то не по моему отделу проходят. И кому какая разница, кто с ними на самом деле работает…

Тут он вообще-то прав.

Олег отдал турок на ведение Алисе.

Баба она крайне бестолковая, но он с ней время от времени трахается.

Причем, насколько я понимаю, зачастую прямо на столе или шикарном кожаном диване в его кабинете.

Не отходя слишком далеко от рабочего места.

Олег Петрович у нас мужик, блин, ответственный.

И обязательный.

В отличие от меня, кстати…

– Ладно, – морщусь, – разберусь я с этим говном, не переживай.

– А я и не переживаю, – жмет плечами, – так, прикалываюсь. Я, кстати, сегодня еще одних торгашей подобрал. Бюджет, конечно, говенненький, но их прежнее агентство так имело, что им моя комиссия в пятнадцать процентов манной небесной показалась. Плюс внутрь, в цены, столько же спрятал, так что в графе «итого» ничего так цифрочка получается.

– Это кто же их так нагло вел, что им твои тридцать процентов за счастье выглядят? Обалдеть! Не девяностые, чай, на дворе. Имя, сестра, имя! Любопытно все-таки…

– Да хрен его знает, – снова жмет плечами, – мелочовка какая-то. Там работы-то – забрать макеты да развести по редакциям. Говно вопрос. Любой дурак справится.

– Надо же, – удивляюсь я, – оказывается, и в нашей стране пока что сохраняется редкий исчезающий вид непуганых идиотов…

Жму Коту руку и иду к себе в кабинет.

Выгоняю оттуда секретаршу, поливающую вечно вянущие цветы, заодно прошу ее сварить кофе и принести свежую прессу.

Быстренько засаживаю еще одну дорожку «первого» и набираю Олега по внутрикорпоративному аппарату.

– Здоров, – говорю, – Петрович. На месте?

– И тебе не хворать, – хмыкает. – Я-то на месте. А вот твоим присутствием, признаюсь, озадачен, ненаглядный ты наш Егор Арнольдович. Потому как, судя по утреннему разговору с твоей женой, на тебя накатил очередной приступ самой что ни на есть черной меланхолии. Или Аська ошиблась?

– Аська, – хмыкаю в ответ я, – никогда не ошибается. Даже когда «корову» через «А» пишет. Потому как это уже не ошибка, а авторское видение данного типа животного. Просто есть такое слово «надо»…

– Бабки, что ли, наличные нужны? – догадывается. – Так ты бы позвонил, я б с водителем прислал.

Я соглашаюсь:

– Бабки тоже нужны, только нам с тобой сегодня еще и в «Новый журнал» ехать, по условиям на следующий год договариваться. Ты не забыл?

На той стороне провода – напряженное и даже какое-то немного стыдливое сопение.

– Блядь! – выдыхает. – Забыл, конечно. Я сейчас тогда к тебе загляну, не возражаешь?

– А какие, – удивляюсь, – у меня могут быть возражения? Коньяк только захвати по дороге. И скажи секретарше, чтобы она лимона порезала.

Партнер хмыкает в ответ.

Правда, довольно обреченно.

– А не рановато? – бурчит. – Адмиральского часа-то вроде еще не объявляли.

– Нормально, – успокаиваю я его, – ты за окно посмотри и сразу поймешь, что все нормально и абсолютно, просто до омерзения, вовремя…

Тишина.

– Сука ты все-таки, Егор, – вздыхает, – я вообще в последнее время боюсь к окнам подходить. А тут еще и ты постоянно напоминаешь…

Он зашел минут эдак через пятнадцать в сопровождении секретарши с подносом. Переламывая себя, подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу, подышал на него, поморщился.

– Двадцать седьмой этаж, – качает головой. – Просто пиздец. А сейчас, говорят, недалеко вообще какого-то монстра строить собираются. Выше Останкинской башни. Вавилон, блядь. Чистый Вавилон…

Я прикуриваю сигарету от массивной подарочной настольной зажигалки, задумчиво разгоняю ароматный сиреневый дым тыльной стороной ладони.

– Странно, – говорю.

– А что тут такого странного?

– Да вот, – вздыхаю, – странно, что именно ты о Вавилоне вдруг заговорил. Из нас двоих все-таки я востоковед по образованию…

– Да какой из тебя, на хер, востоковед? – кривится Олег. – Если только такой же, как из меня специалист по военному авиастроению. То есть никакой. Вымысел. Пшик. Мираж. Воздух в «волшебных пузырьках»…

– Кстати, о рекламе. Ты Кота за турок как поощрять собираешься?

Он опять барабанит пальцами по стеклу.

– Ну понимаешь, – мнется.

– Не понимаю! – Я беру в руки пузатый бокал с хорошим армянским коньяком. – При твоих деньгах ты и так можешь любую тварь в койку к себе уложить, если тебе это понадобится. Так какого хера ты это делаешь за счет отличного специалиста и нашего с тобой, кстати, старинного товарища, хотелось бы знать, а?!

– Да пошел ты! – скрипит зубами. – Я, может, на ней жениться собрался!

Мне, честно говоря, становится даже немного смешно.

Хотя и не мое собачье дело, конечно.

– Ты сначала с прежней своей разведись, – кривлюсь. – А то, если она про Алиску, не приведи господи, догадается, то сидеть тебе тогда, дружище, ровно без половины своего, честно заработанного имущества. Просто как пить дать. Но это, Олег, вообще-то не мое собачье дело, это я так, по-дружески. Мальчик взрослый, сам разберешься, я за тебя сильно не переживаю. А вот Серегу обижать – это уже как-то совсем не правильно. Он же безответный. Его ж у нас сколько раз на большую зарплату переманивали, а?! А почему он тогда не ушел?!

Олег некоторое время молчит, потом залпом проглатывает свою порцию коньяка.

– Потому что, – хмурится он, – считает нас с тобой своими друзьями. Идиот, прости господи. А мы этим нагло пользуемся. И не я один, кстати.

– Согласен, – вздыхаю, – не ты один. Есть и за мной грешки по этой теме. Но вот так явно, ты уж извини, брат, – ни разу не нагличал…

– Ладно, – сжимает зубы, – решу. Не переживай. Самому перед Серым неудобняк, если уж совсем честно. А вот в «Новый журнал», извини, – не поеду. Просто сил нет никаких уже на эти рожи смотреть. Так что – давай сам. А потом можешь валиться в эту свою чертову депрессию, я тут тебя с недельку подстрахую. Ну максимум две. Так что – хоть в запой, хоть куда на Канары. Только вот в «Новый журнал» – без меня, договорились?

Ого, думаю.

Эк его приперло-то, бедолагу.

Этим надо немедленно пользоваться, пока не передумал.

– Да что с тобой делать, – вздыхаю, – съезжу. И за что ты только так кормящую тебя профессию ненавидишь?

– Можно подумать, – фыркает, – ты сам от нее без ума…

И уходит, кстати, так и не выпив вторую «положняковую» рюмку со своим старинным приятелем.

Со мной, в смысле.

Ладно.

Будем предаваться этому, не самому неприятному по такой погоде процессу, в гордом и неприкаянном одиночестве.

Нам не привыкать.

Времени-то еще до запланированной встречи – вагон и маленькая тележка.

А на эти рожи – тут Олег прав – с трезвых глаз лучше не смотреть.

А то может и стошнить невзначай, особенно неподготовленного человека.

Не, у нас, конечно, народ уже вроде как попривык, что в нашей стране, что в политике вообще, что в политической журналистике в частности полно… г-к-х-м… скажем так, не гетеросексуалов.

Особенно среди тех, кто не любит появляться на свет, предпочитая дергать за ниточки из темноты.

Но не настолько же уж буквально, в конце-то концов!

А мне с ними, блин, сегодня за одним столом сидеть, кофе пить и по деньгам на следующий год договариваться.

И ведь, блядь, – никуда и не денешься…

Издание-то у них, честно говоря, вполне себе рейтинговое и эффективное. Надо дружить, хоть и противно так, что просто до омерзения.

Так что – пока по коньячку.

Чтобы потом не было мучительно противно от проведенного с пользой для бизнеса времени…

Глава 3

Послужит он крышкой потом.Омар Хайям (перевод А. Умова)

…На выходе из офиса снова встречаю Кота.

Он, по-моему, просто прописался тут, в этой курилке.

Хоть сам и не курит, кстати.

Просто – такой человек.

Общительный.

Иногда даже кажется, что не в меру.

Спрашивает:

– Ты, что ли, Петровичу мозги вправил?

– Да нет, не успел, – удивляюсь притворно. – А что, что-то случилось?

– Да нет, все нормально, – жмет плечами, – даже более чем, я почему-то так думаю. Алиска только злая, как собака, по офису бегает. Он мне турок перекинул типа в связи с последними событиями.

– Ну и молодец, – улыбаюсь, – Олег Петрович. Сам сообразил, без моего напоминания. Значит, бонус получишь в конце года дополнительный.

– Да хотелось бы, честно говоря, – мечтательно смотрит он в потолок. – А то жена давно стонет, чтобы мы из этой чертовой хрущебы переехали. Даже разводом пыталась грозить, дура крашеная. Я, в принципе, с ипотекой уже договорился, осталось только на первый взнос деньги собрать. А с турками – как раз хватит. Старую квартиру продам, перееду в такую же башню, как у тебя, зимний сад заведу…

Меня передергивает.

Котяра замечает и пытается быстренько сменить тему.

Со всей свойственной ему, блядь, тактичностью.

– Ты, кстати, – интересуется, – в Англию-то как, едешь? Ну, в смысле, на сборную, на «Уэмбли»?

– Еще не знаю, – жму плечами в ответ. – Пока не решил.

– Ты давай, решай! А то я себе уже и визы проставил, и отель забронировал. Погуляем с тобой по Паддингтону, в Гайд-парке белок покормим, пива в пабах попьем нормального. В клубешник в какой-нибудь с пьяных глаз завалимся. А потом – на «Уэмбли», на новом, глотку за наших подерем!

– Да виза-то, – вздыхаю, – у меня уже давно стоит. Вот только что-то не хочется из дождя в дождь, из тумана в туман перекочевывать…

– Ты че, дурак?! – удивляется Кот. – Это же Лондон! Лучший город на свете! После Москвы, разумеется.

– Ага, – кривлюсь, – и после Вавилона…

– Это ты про эту новую башню, что ль? Ну, про которую в последнее время по всем новостям трут. А что? Гордый проект…

– В Вавилоне, – морщусь, – тоже гордый проект был. Просто пиздец, какой гордый. Помнишь хоть, чем закончилось-то?

…Так и ухожу, оставляя несчастного Котяру на мегасложных и слегка подраззявленных щщах.

Он меня пока что, увы, не понимает.

Может – и не поймет никогда.

Как многие.

Ему от этого только лучше будет, я так думаю.

На полпути к лифтам, правда, неожиданно для самого себя останавливаюсь и говорю:

– Вот только не нужно только тебе никаких зимних садов, Серег. Лучше зверя себе какого-нибудь заведи. Кошку там. Или собаку. Они хоть, по крайней мере, теплые…

…Я уже сажусь в машину, когда меня неожиданно окликают от подъезда.

Кот.

Аж на улицу выскочил, бедолага.

Несчастный какой-то, взъерошенный.

Неужели что-то забыл?

– Не могу я зверей заводить, Егор, – чуть не плачет он. – Понимаешь? Хочу, но не могу. И никогда не мог. Аллергия у меня на шерсть животных, понимаешь?! Да ни хрена ты не понимаешь…

И – уходит, почти убегает обратно в гулкий мраморный вестибюль.

Почему-то глубоко втянув голову в плечи.

Дела…

– Рыбок тогда, блядь, заведи себе, придурок! – кричу ему вслед, но он, по-моему, уже ничего не слышит сквозь стену падающей на землю воды.

Или – не хочет слышать.

Да какая, в принципе, разница.

Глава 4

В виду необъятной обширности той роли, какую в истории человечества играли духи зла под их всевозможными названиями, считаем нелишним предварительно указать, какие именно стороны сношений человека с нечистой силой, мы намерены разработать в этой монографии. М.А. Орлов. «История сношений человека с дьяволом»

…Дождь продолжает морщить лужи, я вздыхаю и обреченно лезу в машину.

Пора.

Нас, граф, к сожалению, ждут не великие дела, а обычные пидорасы из «Нового журнала».

А что делать?

У меня хоть нет аллергии ни на что, в том числе и на этих представителей рода человеческого.

Привык, наверное.

А это уже хорошо, я почему-то так думаю…

…И снова – Третье кольцо – Ленинградка, бегущие куда-то под дождем прохожие.

Вот и вся моя жизнь: от башни до башни, от офиса и до офиса.

По дороге звоню жене:

– Привет, золотой. Чем занимаешься?

– Работаю, – хмурится в трубку, – а ты меня, между прочим, отвлекаешь.

– Ну, извини, что помешал, просто почему-то захотелось сказать, что я тебя люблю.

– Егор, отстань, а?

– И тебе тоже не хворать, – хмыкаю и отключаюсь.

Вот, блин, и поговорили…

…На пересечении Третьего и Ленинградки жуткая пробка.

Очередной псих на пассажирской «Газели» вошел под фуру. Вместе со всем своим ни в чем не повинным содержимым.

Мясо такое, что даже мой водила, привыкший ко всему на свете, старательно отворачивается.

Менты, «скорые».

Трасса еле ползет, любопытные соплеменники пытаются разглядеть детали соскребаемых с асфальта фрагментов человеческих тел.

Цивилизация, привыкшая смотреть на кровь сквозь уютно, по-домашнему светящийся экран телевизора.

Меня немного подташнивает.

Через некоторое время движение вообще замирает, я вздыхаю, смотрю на часы и достаю из сумки мерцающий прямоугольник угольно-черного мобильного телефона.

Роюсь в памяти, потом набираю номер и откидываюсь на подголовник.

– Объединенная редакция издательского дома «Новый журнал», слушаю вас, – секретарша пытается вылить на мой усталый мозг всю невостребованную в стенах родной редакции сексуальность.

Ни для кого не секрет, что там предпочитают мальчиков.

– Это Егор Налскис, генеральный директор «ПульсПро». Соедините меня с кем-нибудь из вашего руководства.

– Секундочку, – испуганно пищат в трубке, после чего мне в ухо начинает литься какая-то тягучая медленная вода красивой восточной мелодии, непривычной для европейского уха.

– Приветик, Егор, – вторгается в эту экзотику не менее экзотичный голос руководства. Нечто среднее между очень низким контральто и высоким тенором. – Опаздываешь, шалун, мы тебя тут уже все заждались, скучаем…

– А это кто, – осторожненько интересуюсь я, – Матвей или Роберт?

– Не узнал, противный, – радостно кокетничают в трубке, – значит, заработаю. Это Матвей. Роберт с Киром пошли кофе пить, я пока один тут остался. Вот, хожу, цветы в кабинете поливаю, с тобой разговариваю…

– Тогда прекрати манерничать, я тебе, в конце концов, деньги зарабатывать помогаю. А те, с кем ты кокетничаешь, только высасывают. Вместе со всем остальным твоим содержимым, но это уже не мое собачье дело.

– Фу, – огорчаются в трубке, – мог бы и не напоминать, насколько жесток этот грубый мир, гомофоб проклятый. Что звонишь-то, что-то случилось, не иначе? А то ты уже, по идее, должен подниматься на наш этаж на лифте.

– Да ничего особенного, по московским меркам, разумеется. Авария на съезде с Третьего в вашем направлении. Пробка такая, что я тут уже больше получаса торчу и еще минут сорок простою, это как минимум. Дорогие россияне чересчур внимательно разглядывают бренные останки своих бывших соплеменников…

В трубке на секунду замолкают.

Как бы – в некоторой растерянности.

Встреча-то – да, назначена.

Но и причина неявки – более чем уважительная.

Потом раздается хмыкание.

– Вот поэтому, – голос у Матвея на этот раз почти что мужской, – я и предпочитаю трахаться с мужиками. Они, по крайней мере, не рожают. И что предлагаешь?

– Я? Я ничего, представь себе, не предлагаю. Просто констатирую. А предлагать предлагаю тебе. Как и решать что-то по нашей сегодняшней встрече, в принципе.

– Так-так-так, – Матвей вздыхает, и я почти вижу, как он, забывшись, морщит свой высокий, ухоженный дорогущими кремами и тщательно уберегаемый от всяческих складочек лоб, постукивает остро заточенным кончиком простого черного карандаша по обрезу толстого кожаного ежедневника с золотым тиснением.

Он, кстати, в свое время был отличным пишущим журналистом, пусть и слегка манерным.

Мы с ним когда-то даже вместе работали, еще в «Коммерсанте».

Он – в «Дейли», ну а я – в рекламе, разумеется.

В «Знаке».

У меня тогда только-только ребенок родился от первого брака.

А востоковедением, как и прочими гуманитарными дисциплинами, молодую семью в начале девяностых прокормить было просто нереально.

Как и сейчас, в принципе.

Вот знакомые и пристроили…

А потом он встретил Роберта, Кира и прочую свою голубую пиздобратию.

Вот теперь и пытается доказать всему миру, что слова «журналист» и «пидорас» – фактические синонимы.

Иногда я даже думаю, что он прав.

По крайней мере, – отчасти.

– Ладно, – вздыхает он наконец, – сегодня тогда, увы, точно не получится. Разговор-то тяжелый будет, часом не обойдемся. А у нас сразу вслед за тобой еще одно интересное свидание намечено. Из самого Кремля визитеры собираются.

– А они-то что в вашем притоне забыли? – удивляюсь искренне.

– Так ведь выборы, – он хихикает. – А в этот период всем все равно, кто голубые, а кто фиолетовые. Всех больше зеленые интересуют. И что еще характерно, на них портрет не нашего президента нарисован. А совсем даже наоборот, мертвого главы враждебного государства. Торжество демократии, либерализма и всех прочих человеческих прав. Включая право на прибыль.

– Ну ладно, их проблемы. Я, к счастью, к политике ни-ни. Как и к вашему гей-сообществу…

– А это фактически одно и то же, – хихикает он еще мерзостнее.

– Да плевать! – повышаю голос. – Ты мне лучше скажи, почему разговор тяжелым ожидается. У нас же вроде все решено?

– Ну, понимаешь, – он мнется, – ситуация изменилась слегка. Мы вынуждены повысить тарифы и уменьшить скидки…

– Да?! А то, что я уже под обещанные тобой цифры договора назаключал, это как, нормально?!

– Ну, – юлит, – мы же еще ничего не подписывали…

Я вздыхаю и прикладываю трубку к разгоряченному лбу.

Ну, пидорас…

Теперь держись.

Снова прикладываю трубку к уху.

Оттуда – ничего, кроме сопения.

– А теперь слушай сюда, малыш, – говорю я, и сопение резко усиливается.

Чует кошка, чье мясо съела.

– Ты мне и на конвертах подписи не ставил, когда бонусы от моего агентства получал. Или хочешь сказать, что это заведенная практика?! Скажите, какое новое слово на медиарынке появилось! Везде издания посредникам откаты платят, чтоб, значит, больше рекламы заносили, а у вас, оказывается, все с точностью до наоборот?! Или ты мне хочешь сказать, что ты эти мои конвертики по-честному в редакционную кассу сдавал, крыса пробитая?! Как думаешь, твои приятели искренне обрадуются, когда узнают, что ты не просто «голубой», а еще и воришка?

– Ну, Егор, – мямлит, – это же не по правилам…

– А на деньги меня выставлять, это как, по правилам, да?! Бабки взял – изволь отрабатывать, шлюха с яйцами! И тебя, кстати, должны были предупредить: я по чужим правилам не играю. Только по своим собственным. Не хочешь – отваливай…

Он молчит.

Я почему-то думаю, что он внутренне даже был готов к такому повороту событий.

Он все-таки – пидор, а не идиот, в конце-то концов.

Это вообще-то разные диагнозы.

Хотя и одинаково, лично для меня… г-к-х-м… неприятные.

– Ладно, – он вздыхает, – попробую придумать что-нибудь. В виде какого-нибудь очередного страшного исключения. Хотя на этот раз положение у меня почти что безвыходное. Решение, видишь ли, уже фактически принято. Причем на самом высоком у нас уровне. Ты приезжай к нам завтра к одиннадцати в редакцию, хорошо? Посидим вместе, подумаем…

– Приехать, – усмехаюсь в трубку, – я, конечно, приеду. Только думать ни о чем вместе с тобой не буду. С моей стороны я вопрос решил. Теперь – решай ты со своей. Это уже не мои, это уже твои проблемы, понял, пидореныш?!

И – отключаюсь.

Меня трясет.

Вот ведь выблядок, прости меня господи…

И как таких только земля носит!

Я б на ее месте – точно провалился.

Насквозь.

Куда-нибудь прям в Австралию.

Или в Антарктиду, к пингвинам.

Ничего.

Никуда он, сука, не денется.

Отработает.

Как миленький отработает.

Иначе, знает ведь, сука, – я ему такое устрою…

Мало не покажется…

Глава 5

«Что – роза, если весь пожертвовал я сад!»Руми, «Четверостишия» (перевод Ф. Корша)

…Протягиваю руку назад, и охранник привычным движением вкладывает в нее фляжку с виски.

Я, воровато оглянувшись по сторонам, сую палец в пакетик с «первым», втираю себе солидную порцию в десны, потом делаю большой глоток дерущей горло пафосной шотландской самогонки.

Так.

Теперь, пожалуй, можно и жене позвонить…

Хотя она меня совсем недавно и отшила, причем в грубой и извращенной форме.

Но – теперь-то уж точно надо.

К тому же и повод есть.

Набираю номер.

– Ну что тебе еще? – устало вздыхает в трубку любимая.

– Знаешь, Ась, – дергаюсь в ответ, – ты на меня так не вздыхай, хорошо? Особенно в таком тоне агрессивном. А то я тоже сейчас на взводе приличном. А звоню – по делу, так, между прочим.

– Ну, – удивляется, – если по делу, то излагай. Деловой ты наш. Прям, как Клава какая. А я пока перекурю заодно, а то уже глаза от монитора болят. Уже два раза визин закапывала, а все равно больно…

– Ты давай поосторожней там, береги себя, телезвезда хренова! – командую я, тоже прикуривая очередную сигарету. – Если еще и тебя прихватит, то у нас с тобой точно будет союз двух инвалидов против всего остального больного на голову человечества. А дело у меня к тебе вот какое. Я тут с Олегом договорился только что. Сейчас довожу до ума один переговорный процесс, которым он не может и не хочет заниматься, а потом он готов мне на две-три недели прикрыть задницу, пока я ее буду греть где-нибудь на Канарах. Ты не против погреть наши задницы вместе? А то я уже не могу в этом вечном дожде жить. Еще немного и – растворюсь к ебеням…

– Ох, Егор, – снова вздыхает Аська, – не грузи. Можно подумать, я сама в нем не растворяюсь. Уже и забыла, как солнышко выглядит, если оно не по телевизору. Только кто меня с телека-то отпустит? Да еще на две-три недели. Да еще – перед выборами. Так что лети сам, один. Тебе и вправду надо.

И – отключается.

Ну вот, думаю.

Еще и Аську обидел.

Вернее, не обидел, конечно.

Заставил себе завидовать.

Но все равно не хорошо.

И в этот самый момент мои мысли прерывает заливистый телефонный звонок.

Это я сам такой сигнал на мобилу выбирал.

Чтобы попротивнее…

Аська.

Я как-то пару раз ее звонки пропустил, так потом та-а-акое огреб, что лучше бы сразу застрелился.

Вот и выбрал музычку, чтоб уж точно не пропускать никогда.

Ни при каких обстоятельствах.

Ну не фига себе, удивляюсь.

Неужели передумала?!

Да нет, так хорошо не бывает…

И даже не обольщайтесь, Егор-блин-свет-Арнольдович…

– Слушай, – сопит, – я тут в окно посмотрела, потом прикинула. А ведь может и получиться! Не на две-три недели, конечно, но дней на десять у меня точно отгулов наберется, это если с выходными…

– Ну вот, – радуюсь я, – уже кое-что.

– Только одно условие, – никаких Канар! Едем в Таиланд, на Самуи. Помнишь, Катьке обещал над ее предложением подумать? Вот заодно и посмотрим наши возможные будущие владения.

Я про себя чертыхаюсь.

Конечно, помню.

Катька – Аськина подруга еще по журфаку.

Они вместе с мужем уехали на Самуи на ПМЖ, продали большую родительскую квартиру на Кутузовском проспекте, добавили другие сбережения и построили в этом райском местечке небольшую гостиницу на окраине Чавенга.

Нельзя сказать, чтоб как-то очень сильно на этом деле разбогатели, но и не бедствуют, совсем не бедствуют.

Управляют всем сами.

Юрка, Катькин муж, проявив удивительные для русского гуманитария деловые качества, открыл там маленькое, но уютное кафе с русским караоке и небольшое экскурсионное бюро, специально для русских туристов.

Теперь появилась возможность расширить дело, пристроив на приписанной к гостинице земле еще два-три ресторана, один – обязательно с русской кухней и водкой. На острове сейчас полно соотечественников, и за время отдыха их почти всегда охватывает жуткая ностальгия, выражающаяся в потреблении национального напитка в смертельных для косоглазых инородцев количествах.

И для этого у Юры с Катькой есть все: документы, идеи, даже специально обученный персонал из местных.

Разумеется, кроме денег.

Ну это, извините, как водится.

…Над такими предложениями, в принципе, не думают.

Ребята они оба очень порядочные, хотя, по московским меркам, немного придурковатые.

Я посмотрел присланные ими по мылу документы, в том числе на удивление здраво составленный бизнес-план и бумаги, подтверждающие собственность на вполне приличный по размерам участок земли. И сразу понял, что эти идиоты с таким железом под жопой могли просто тупо пойти в первый попавшийся тайский банк и получить там совершенно любой кредит под весьма и весьма умеренные проценты.

Но – русские гуманитарии есть русские гуманитарии.

Им куда легче обратиться за деньгами к знакомым и предложить этим самым знакомым ровно половину своей личной собственности.

Особенно если они этим самым знакомым доверяют.

Словом, над такими предложениями и вправду не думают.

С ними, не глядя, с ходу соглашаются.

Есть только одно «но».

И это самое «но» я Аське немедленно и озвучиваю:

– Ась, ты знаешь, я бы хотел туда вложиться. Правда. Но – полтора миллиона долларов, это все, что у нас есть свободного на сегодняшний день. Не у меня, у нас, понимаешь?!

– Понимаю, – вздыхает, – а у тебя что, есть варианты получше?

– В смысле, лучшие варианты вложений? Есть, разумеется. Только они куда более рискованные.

Аська смеется.

Типа, – откровение.

– В твой порошок, – спрашивает, – что, вкладываться безопаснее?

– Знаешь, золото, – я уже злюсь, – я им, между прочим, не торгую.

– Зато потребляешь, – вздыхает она, – во вполне себе оптовых количествах. Ладно, в общем, давай, думай. И если надумаешь, то полетели. Только не послезавтра, само собой. Мне еще начальство обрадовать нужно.

– Хорошо, – вздыхаю в ответ, – с этой чертовой гостиницей все равно надо быстрее решать, или в одну, или, хотя бы в другую сторону. Сейчас Игорю позвоню, финансисту нашему. Договорюсь с ним пообедать, заодно и посоветуемся.

– Отлично! Игорь твой – парень вполне разумный. Мне не только ты о нем рассказывал, с многих сторон информация идет. Только на пиво там свое любимое слишком сильно не налегай. А то опять живот вылезет, а мне с тобой скоро по пляжу ходить.

– А ты тогда давай, в солярий вали! – ржу в ответ. – А то сгоришь там, на фиг, в первый же день. Поганка бледная, московская, обыкновенная…

– Я – не обыкновенная! Хоть и вполне себе ядовитая, между прочим. А в солярий и вправду заскочить надо пару раз. Вот сегодня прямо и начну. Сразу, перед этим треклятым Останкино…

– Это ты к тому, что вечером тебя рано опять лучше не ждать?

– Ага, – вздыхает она в бессчетный раз, – съемки у меня, сам понимаешь. Сначала свои, потом ток-шоу еще это дурацкое. Ужин будет на плите, домработница твои любимые сырники приготовила.

– Ладно, я уже почти что привык. А ток-шоу это, хоть оно, согласен, и дурацкое, полстраны смотрит, между прочим. Давай, пока, я Гарри звонить буду, насчет обеда договариваться.

– Договаривайся, а я дальше работать пошла. Пока.

И отключается.

Вот, блин, и поговорили.

Хотя на этот раз вроде как довольно продуктивно.

Командую водителю, чтобы разворачивался, прямо через сплошные, потому как легче заплатить любой штраф, чем в этой пробке толкаться, и ищу в записной книжке мобильника телефон Игоря.

Глава 6

Твой разум тебе.Старшая Эдда, «Речи Высокого» (перевод А. Корсуна)

– Привет, старина. Чем занимаешься?

– А чем я могу заниматься? – удивляется Игорь. – Деньги считаю, разумеется. Вот только не свои, к моему величайшему сожалению. Привет, кстати…

– Ну, – смеюсь, – тебя к этому никто под пистолетом не принуждал, сам выбрал. Не желаешь ли пообедать в моей приличной компании?

– Желание клиента – закон. Где, когда?

– Г-к-х-м. А давай на Багратионовском мосту, в этом кафе, на третьем ярусе? Я минут за сорок-сорок пять туда точно доберусь, даже с запасом.

– А, это где по вечерам тетки с арфами упражняются? Давай, конечно. Там гуляш классный. И пиво вроде как неплохое. Где-то в течение минут тридцати – сорока тоже готов подтянуться.

– Ну тогда до встречи.

И, откидываясь на кресле, снова смотрю в окно.

Дождь-то усиливается, то чуть затихает.

Но не прекращается.

Мокрые машины, мокрые пешеходы.

Мокрые нахохлившиеся вороны на мокрых ветках.

Мокрая трава какого-то непонятного цвета.

Вечером это безобразие хоть неоном подсвечивается, пестрая толпа отражается в ярких от огней лужах.

А днем – все совсем неприглядно.

Скорее бы в Таиланд.

Да, кстати…

Снова достаю из сумки мобильный, набираю номер еще одного своего старинного приятеля.

Есть у меня и такие, большей частью, еще с тех суматошных времен, когда я ходил на футбол и не пропускал ни одной игры своего любимого «Спартака», что в Москве, что на выезде.

Приятель такой у меня не один, кстати.

Но этот – особенный.

Он тоже из бывших фанатов, и у него есть свое небольшое турагентство.

И еще – он очень хороший человек, что, конечно, непозволительная роскошь по нашим нынешним не самым простым временам.

– Здорово, – говорю, – Володь. Я тебя там ни от чего не отвлекаю?

– Да нет, – радуется он, – все окей. Как сам, как Аська?

– Да вот, – усмехаюсь в трубку, – как раз по этому поводу и звоню. Устал как собака. И Аська точно так же, если не еще больше. Как считаешь, имеет смысл в это время года в Тай смотаться, на Самуи?

– Ну, в принципе там, конечно, сейчас сезон дождей. Но разве это дожди, по сравнению с нашими-то?! Так, прольется что-нибудь ночью, да и все дела. Тебе что нужно: билеты, гостиницу?

– Гостиница есть, – хмыкаю я, – причем ты с ней даже, по-моему, работаешь. Так что билетами вполне обойдусь. Бизнес-класс, дня через два-три. Как Аська с начальством договорится, перезвоню, уточню.

– А! Так вы, что ли, намылились к Кате с Юркой? Завидую. И место хорошее, и ребята отличные. Пива там за меня попей. И креветок пожри, самые вкусные королевские креветки в моей жизни жарят именно на Чавенге. В местном масле и с чесноком. М-м-м…

– В моей тоже. Самые вкусные креветки, в смысле. Билеты-то как, сделаешь?

– Да говно вопрос, сейчас все-таки не высокий сезон, чтобы с перелетом до Бангкока проблемы были. И стыки на Самуи пробьем, и трансфер, если надо, обеспечим. Хотя о чем это я? Какой такой трансфер? Вас же ребята встретят, по-любому…

– Ну и отлично, – улыбаюсь я в трубку, – значит, жизнь удалась! Я тогда перезвоню, хорошо?

– Звони, конечно, – усмехается, – можешь и не только по делу. Хотя, в принципе, я уже привык. Пока.

– Пока, – вздыхаю я в ответ и кладу трубку.

И правда, что это я в последнее время никому не звоню?

Футбол забросил, с приятелями почти не встречаюсь.

На рыбалку и то уже год, наверное, не ездил.

Есть только одно объяснение.

Осень.

И дождь.

Тьфу, бля…

Самому-то как, не смешно?!

Протягиваю руку назад, беру, сталкиваясь с крепкой рукой охранника, бутылку, отвинчиваю крышку, делаю глоток.

Все – как всегда.

Едем дальше…

…Перед тем как входить в гулкую пустоту кафе, залитого светом ламп с дневным освещением, ныряю в блистающий коричневой кафельной чистотой сортир. Споласкиваю руки, потом захожу в кабинку, раскатываю пару жирных дорог прямо на небольшой металлической полочке держателя туалетной бумаги.

Потом с полминуты трясу башкой, пытаясь восстановить дыхание.

А вот теперь – можно и пивка пойти попить.

Хотя – какое пиво, при таком-то дожде на улице?

Пожалуй, обойдусь вискариком.

У них тут, помню, приличная коллекция сингл молтов на выбор всегда предлагалась.

Вот и воспользуюсь.

Охранники ждут у входа, я им киваю на столик поблизости от того, что приглядел для себя, любимого.

Показываю знаками, что они могут, если хотят, заказать себе еду.

Ребята кивают.

Это вечная тема для подколок в сторону парней от шофера Володи, жующего сейчас сухпаек в салоне машины.

Типа мы-то не баре, всухомятку вот тут питаемся.

Ничего, отработают свое, если что.

Не приведи, конечно, господи.

Заказываю виски и кофе, после чего начинаю тупо разглядывать меню.

Жрать после кокса, если честно, ну совершенно не хочется.

Надо себя заставлять, говорят.

Ага.

Прям как в том анекдоте про зажравшегося нового русского.

Господи, что же это со мной происходит-то?!

Я же все-таки востоковед по образованию.

ИСАА заканчивал.

Диссертацию начал уже было писать, материал собирал вовсю.

И тут – грянуло, понимаешь…

…Мои размышления прерывают сначала миловидная официантка с дымящейся чашечкой восхитительного местного эспрессо и толстостенным стаканом с виски, потом мой личный финансист Игорь, стряхивающий крупные капли воды с плаща и немного запыхавшийся.

Не только мой финансист, разумеется, ему очень и очень многие доверяют.

Мне его в свое время один очень хороший в прошлом товарищ посоветовал.

Надежнее не бывает.

С тех пор и не жалуюсь.

Гарри морщится, аккуратно развешивает и расправляет плащ на массивной деревянной вешалке, смотрит на залитое дождем стекло, на вечнозеленые растения в кадках по углам, его передергивает, и он просит у официантки сразу двойную порцию виски.

– Пиздец, бля, какой-то, – говорит, – на улице в последние месяцы происходит. Я пока от машины добежал, все туфли на хер убил. А они, между прочим, почти по пятьсот евро каждая. Хоть калоши надевай…

– И не говори, – соглашаюсь. – Я, кстати, тебя и вызвал почти по этому поводу.

– О погоде, что ли, поговорить? Извини, не верю. Это не к брокеру вопрос, это – скорей к священнику…

– Почему это к священнику?

– А кто еще может нам рассказать, за какие такие грехи нам его шеф такое наказание выписал? Это ж – не обычный дождь, я так понимаю, это ж – просто охуеть можно, что в мире творится…

– Ты сам-то, – ухмыляюсь, – что тоже в эту лабуду церковную веришь? Ну типа в грехи и наказание за них?

– Нет вообще-то. Но в последнее время уже начинаю задумываться…

– Ну так брось, – морщусь. – Если б Он нас реально наказать хотел, Он бы не дождичком поливал, хоть и премерзким, согласен. А просто срыл бы этот Новый Вавилон с лица земли, прям сразу и – к ебене матери.

– Тут, – вздыхает он, – и не поспоришь. Эту мразоту ни один дождь, похоже, не возьмет. Только дустом. Или, на худой конец, дихлофосом. Причем, сцуко, страшен даже не сам город, а люди почему-то в нем проживающие. Такие экземпляры иной раз попадаются… А почему Вавилон-то, кстати? Да еще и «новый». Там, помнится мне, са-а-авсем другая история случилась, ни с каким потопом никаким боком не связанная…

– Ты так думаешь? – Улыбка у меня выходит недобрая. – А может, это все как раз и есть звенья одной цепи?! Вот, к примеру, там он просто языки смешал, чтобы строители Вавилонской башни перестали друг другу понимать. А у нас, в Москве, вроде все по-русски говорят, на одном, понимаешь, великом и могучем, а все равно никто никого ни хрена не понимает! А башни – строят, да, согласен, чего уж там. Только вот ведь в чем хрень: до неба-то все одно никакая из них не дотянется. Видно, повыше от нас оно поднялось, это небо-то. Может быть, кстати, как раз от брезгливости. Или мы сами пониже стали, но результат-то – один: хоть башни строй, хоть бабло заколачивай, хоть просто так усирайся, по своей старой профессии…

Он смотрит на меня как-то очень внимательно, потом качает головой и закуривает.

– Че-то, – говорит, – ты, похоже, гонишь, Егор. Какой-то тухляк конкретный. Может, тебе просто отдохнуть надо?

Я глубоко вздыхаю и медленно выпускаю воздух, успокаиваясь:

– Согласен, что-то меня не туда немного понесло. Сейчас виски еще принесут, нервы подлечить, а потом уж и по делам немного поговорим. Ты, кстати, как, не хочешь разнюхаться?

Он отрицательно мотает головой:

– Я уже года полтора, как «на чистом». Онли «синька». Кокаин опасен, как говаривал один наш с тобой старинный приятель, прежде всего своей кажущейся безопасностью. Так что на фиг, на фиг, извините…

Я усмехаюсь.

Если б еще этот наш с ним приятель сам «первым» в свое время так не убивался, тогда я, может быть, ему и поверил бы.

А так…

– Ну а я, – поднимаюсь, – ты извини…

Иду в сортир (один из охранников с недовольным видом двигает следом), запираюсь в кабинке и проворачиваю всю ту же нехитрую операцию с металлическим бумагодержателем.

Потом мою руки и возвращаюсь к нашему столику.

– Значит так, – говорю, усаживаясь, – Гарри. Мне будут в самое ближайшее время нужны деньги. Чтобы не было лишних вопросов: все, которыми ты сейчас управляешь. Все, до последнего цента, и не надо мне рассказывать, как тяжело их сейчас вынуть оттуда, куда ты их с моего согласия вложил. Проценты за последние месяцы можешь оставить себе, так сказать, в качестве компенсации.

Игорь хмыкает, дергает головой.

Потом залпом выпивает остатки виски и снова закуривает.

– А ты, – спрашивает, – Егор, точно не перегрелся?

Я тоже допиваю свой стакан и тоже закуриваю.

– Вообще-то это мои деньги, Игорек, не находишь? Ты ими только управляешь, причем не за бесплатно. И я что хочу, то с ними и делаю, why not?

Он молчит, долго смотрит мне в глаза, потом куда-то в сторону, потом решительно тушит окурок в пепельнице, бросает на стол тысячерублевую купюру и, демонстративно не спеша, поднимается.

Качает головой, потом, криво улыбаясь, снова пристально смотрит мне в глаза.

– Хорошо, – говорит он, надевая не просохший до конца плащ, – я, разумеется, что-нибудь придумаю. Хотя и должен тебе напоследок сказать, что так дела не делаются. Никогда. В принципе.

И – уходит.

Также, – подчеркнуто, – не прощаясь.

А я остаюсь, заказываю себе еще двойную порцию, и долго смотрю на то, как за стеклянными окнами-витринами дождь уныло морщит серую мутную гладь закованной в камень грязной реки, протекающей через город, который я еще совсем недавно с гордостью называл своей родиной.

Не большой, не малой.

Просто – родиной.

Местом, где я хотел бы жить всегда…

А сейчас – даже как-то и не знаю…

…Я встаю, расплачиваюсь, надеваю плащ и, покидая стеклянную галерею, направляюсь в машину, которая должна отвезти меня в мою башню.

Думаю, я только что потерял очень хорошего финансиста и отличного товарища.

И дело не только в этом.

Гарри вообще-то человек довольно тревожный и опасный.

У него даже в футболе главным развлечением был мордобой. Как, кстати, и у того моего друга, который нас с ним когда-то познакомил.

У Глеба.

Он тоже, я думаю, это мое выступление по достоинству, блин, оценит.

Гарри молчать точно не будет.

А смысл?

Охрана идет следом, а я боковым зрением замечаю, что на маленькой эстраде уже начинают раскладывать свои ноты эти, так запомнившиеся Игорю в прошлые наши с ним посиделки «тетки с арфами».

Глава 7

До порога кабака.Омар Хайям (перевод П. Порфирова)

…Дома я с огромным трудом затолкал в себя несколько действительно очень вкусных сырников, выпил еще полбутылки виски, переоделся в домашние джинсы и майку и так и заснул прямо со стаканом в руке перед гигантским, бормочущим что-то свое жидкокристаллическим экраном недавно привезенного Аськой с «Горбушки» телевизора.

Она давно такой хотела, причем именно ж/к, а не плазму.

Плазма, говорит, плохо передает цвет.

Я не знаю.

Мне, в принципе, – по фигу…

…Когда я проснулся, в гостиной было темно и холодно, а в окно, не переставая, лупил изо всех сил, подсвеченный ядовито-зеленым цветом, исходящим от нашей башни, колючий и очень недобрый осенний московский дождь.

Телевизор был выключен, стакан убран, а я заботливо прикрыт теплым шерстяным пледом.

Любимая, похоже, постаралась.

Не побрезговала, значит, бухим в говно одиноким чмом, заснувшим – по образцу обрюзгших и напрочь не следящих за собой обывателей всего мира, – перед включенным телевизором, несущим всяческую пургу.

Ай, как стыдно…

Я еще немного поворочался, выкурил сигарету, повернулся к стенке, вздохнул и снова погрузился в спасительную темноту, где не было никакого дождя и, слава богу, совсем никаких сновидений…

…Утром же меня встретили и радостно приняли в свои дружеские объятия лютый алкогольный бодун и совершенно уж какой-то нереальный даже по этой бестолковой и бессмысленной жизни кокаиновый депресняк.

Открыл глаза и понял, что лучше бы этого не делал.

Причем – никогда.

С самого своего момента рождения.

Просто пиздец какой-то.

Доплелся до сортира, засунул голову в раковину, включил ледяную воду. Постоял так минут пять, потом тщательно, хоть и с некоторым трудом, вытерся. Пересиливая неистовое желание проблеваться, почистил зубы. Зашел в свой кабинет, где, воровато оглядываясь, – чтобы проснувшаяся Аська часом не запалила, – вбил себе в ноздри две утренние дороги.

А потом, уже ни от кого не скрываясь, поплелся на кухню, насыпал себе в толстостенный зеленого стекла стакан побольше льда из холодильника, налил пополам рома с колой, и – заблаженствовал…

Оторвался я от этого кайфа я только на втором стакане после раздавшегося за спиной демонстративного покашливания любимой женщины.

– Нормально, – говорит, – я гляжу, ты новый рабочий день начинаешь…

– Как могу, – жму плечами, – так и начинаю. По-другому что-то уже давненько не получается.

Любимая досадливо жует губу, морщится.

– Вот и я о том же, Егор, – вздыхает она. – Ты что, не понимаешь, что ли, что просто разваливаешься прямо у меня на глазах?

– Понимаю, – вздыхаю, – только я не разваливаюсь. Растворяюсь. В этом дожде чертовом.

И машу свободной от стакана рукой в сторону оконного стекла, где нам показывают очередную занудную серию вечного фильма про непроходящую туманную и промозглую московскую осень.

Аська морщится.

– Ну и? Это что, повод, чтобы каждое утро с ром-колы начинать? Причем кола, я так понимаю, в этом стакане только так, для блезиру. Чтобы первую рюмку было легче в пасть опрокидывать.

Я снова вздыхаю.

– Ладно, золото. Не гунди. Сам понимаю, что не прав. Просто устал как собака. Надо срочно отдыхать лететь. Да еще и с Игорем поругался.

– А это-то еще зачем? – удивляется она.

– А как ты думаешь, ему должно было понравиться то, что я у него свои счета обнуляю? Да еще вот так, без предупреждения? В серьезных кругах, сама понимаешь, так дела не делаются…

– Значит, все-таки решился, – улыбается она.

Я подхожу к окну, барабаню пальцами по стеклу, за которым идет вечный осенний дождь, снова отхлебываю из стакана.

– Да я уже давно решился, – говорю, – делов-то. Просто воплотить в жизнь эту решимость все руки как-то не доходили. Вялость какая-то вечная. И депресняк конкретный. Ничего делать не хочется.

– А нужно? – поднимает левую бровь.

– Нужно, очень нужно. Сейчас с этими пидорасами из «Нового журнала» поеду ругаться, чтоб их раскудрить и налево. Опять пытаются условия контракта на следующий год изменить. А у меня «Новый» – ключевой носитель по основным рекламным кампаниям. Так что, надо дожимать.

– Дожмешь?

– А куда они денутся?! Нет у них аргументов еще пока против Кости Сапрыкина!

Аська подходит и трется щекой о мой небритый подбородок.

– Вот таким ты мне куда больше нравишься, господин Налскис, Егор-свет-Арнольдович. И для того чтобы и дальше нравиться, оставайся таким же, а не растекайся липким студнем по паркету в прихожей. Мне студень не то чтобы не нравится, я его просто терпеть не могу, понимаешь?! Неужели так трудно собраться, ведь до отпуска-то совсем ничего осталось? Ты давай, держись, Егор, скоро все это закончится, и мы, наконец, отдохнем.

Я хмыкаю, целую ее в щеку и ухожу в кабинет взбодрить себя очередной дорожкой кокаина.

А то заряд заканчивается уже.

Как у той батарейки из тупого рекламного ролика.

Неправильно все это.

А что делать, если по-другому просто не получается?

…После четвертой дороги и третьего стакана ром-колы я наконец-то смог себя заставить побриться.

После шестой и четвертого – одеться и вылезти на улицу, выкурить там, прямо у подъезда, стремительно мокнущую сигарету и юркнуть, как мышка, в теплое уютное чрево «Бэхи», скрываясь от мелкого, настырно лезущего во все швы и складки одежды холодного и склизкого, как губы покойника, октябрьского московского дождя.

Пора было ехать в редакцию «Нового журнала», там меня ждали ровно к одиннадцати.

Опоздать – дать повод.

И заодно еще один, хоть и маленький, аргумент.

И зачем тогда это делать, спрашивается?

…Когда мы запарковались на стоянке перед помпезным зданием-башней издательского дома «Новый журнал», мне почему-то очень долго не хотелось выходить из машины.

Да так сильно, что смог себя заставить только после – и при помощи – солидного глотка виски из фляжки.

Глотнул, выдохнул, открыл дверь и пошел.

И – тут же – оказался припечатанным мордой в асфальт, наглухо закрытым от постороннего мира надежными телами охранников. Причем тело одного из них как-то странно, резко и неестественно вздрагивало, и я почему-то не сразу понял, что это оттого, что в него прямо сейчас попадают тяжелые пистолетные пули, предназначенные лично мне.

Понял, удивился, успел обратить внимание на то, что асфальт отвратительно воняет бензином, а через одну из трещин в нем каким-то образом умудрилась пробиться упрямая зеленая травинка.

Потом получил чем-то тяжелым по башке и просто тупо потерял сознание.

И – все.

Глава 8

Дарий, чтобы скрыть от скифов свой уход, оставил в лагере собак и ослов. Слыша их лай и рев, неприятель думал, что Дарий остается на месте. Секст Юлий Фронтин, «Стратегмы»

…Пришел в себя уже в палате, как потом узнал – в Склифосовского…

Причем, что самое поганое, – от дикой головной боли.

В голове будто колокол бьет.

Несильно, конечно, вроде бы.

Но один хрен, неприятно.

И язык распух настолько, что кажется, будто заполнил всю полость рта и сейчас вывалится наружу.

Вместе с шатающимися зубами, ага.

С трудом сфокусировал зрение и обнаружил недалеко от себя какое-то странное существо в зеленоватом балахоне с гладкой кожей, аккуратной прической на «прямой пробор» и в круглых «ленноновских» очках.

Это еще, блядь, что здесь за Гарри Поттер, думаю?

Я вообще где?!

Сделал над собой еще одно усилие, сосредоточился и – успокоился.

Доктор.

Причем даже мужского пола, судя по небольшой русой бороденке.

Субтилен, правда, что твои народовольцы конца позапрошлого века.

Но вроде – мужик.

По возрасту – где-то лет сорока, плюс-минус.

То есть – почти мой ровесник.

Нет, ну ни фига же себе.

Это вообще как, нормально?!

– Извините, – еле шевелю я распухшими и потрескавшимися губами, – а можно нескромный вопрос? Я вообще-то где?

– Вы вообще-то, – отвечает существо неожиданно густым басом, – в больнице. В институте имени Склифосовского. А я ваш лечащий врач, если вам интересно. Зовут меня Викентий Андреевич.

– Нет, – выдох у меня получается со свистом, – вообще-то, конечно, интересно. И даже очень приятно. Только что-то башка слишком сильно болит, поэтому воспринимаю все слабо. Как сквозь ватное одеяло вроде. А что со мной, кстати, не подскажете?

На какие-то мгновения на меня снова наваливается мучительная тишина.

Потом сквозь нее пробивается осторожное, чуть прерывистое дыхание.

– Да в принципе, – басит доктор Викентий Андреевич, максимально приблизив свои губы к моему уху, и без всякого моего на то разрешения неожиданно переходя на фамильярное «ты», – ничего страшного. Все пули, которые тебе предназначались, словил охранник. Только одна попала, в голову. Да и та по касательной. Царапина плюс сильное сотрясение, вот и все дела. Можешь благодарить Господа Бога, парня-охранника и крепкие кости собственного черепа. Кожу мы тебе уже зашили, теперь полежишь тут у нас дней пять и можешь спокойно себе выписываться…

Я делаю несколько осторожных вдохов-выдохов.

Вроде как – ничего.

Только башка почему-то болит все сильнее и сильнее.

– Вот так, – шепчу, – значит. А кто стрелял?

– А мне-то откуда знать? – удивляется он. – Я тебе что, следователь?

Мы оба опять на некоторое время замолкаем, и я слышу, как стучит по оконному стеклу палаты все тот же бесконечный осенний дождь.

Вот ведь, блин.

Даже и в таких ситуациях, оказывается, ничего в этом мире не меняется.

А я-то думал…

Говорить что-то совсем не хочется.

Совсем.

Меня крепко подташнивает, если честно.

И – башка уже просто разламывается.

– Хорошие у тебя парни, – помедлив, басит врач. – Спецназ какой, наверное?

– Спецназ, – соглашаюсь одними губами. – Бывший. Что с ними, кстати?

Викентий Андреевич хмыкает.

Как-то эдак, не по-доброму.

– Вспомнил, значит, – кривится он. – Не прошло и полгода. Один в холодной, пять пуль за тебя словил, из них три смертельные. Другой внизу, в палате для простых смертных. Недавно из реанимации перевели. Состояние средней тяжести. Жить, скорее всего, будет. Но инвалидом без соответствующего ухода и медикаментов останется почти наверняка.

У входной двери кто-то неожиданно громко и демонстративно прокашливается, Викентий Андреевич вздрагивает.

А у меня – даже на это сил нет, перед глазами плывут и пляшут фиолетовые круги, а в черепе звонит вся звонница храма Христа Спасителя.

И всех окрестных монастырей в придачу.

Очень хочется сдохнуть.

Но к сожалению, – так просто не получается.

А жаль.

– А вот это ты зря, Викентий, – вздыхает вошедший.

Я его, кстати, совсем не вижу.

Как же больно-то, бля.

Я даже и не знал, что так бывает…

– Зря-зря, – снова говорит невидимый посетитель, – потому что, как только господин Налскис придет в себя окончательно, можешь быть уверен, первым делом он озаботится именно делами семьи погибшего парня. И здоровьем выжившего.

Доктор в ответ только фыркает.

Причем, судя по всему, – совсем презрительно.

У меня так дома кот иногда фыркает, когда я ему вместо свежего мяса пытаюсь вареную курицу подсовывать.

Мне – по фигу.

Я сконцентрирован исключительно на том, чтобы прямо здесь и сейчас не заорать от дикой головной боли.

Я бы и заорал, если честно.

Просто, во-первых, элементарно нет сил.

А во-вторых, не уверен, что поможет…

– Эх, Викентий, – снова вздыхает невидимый посетитель. – Не любишь ты людей, а еще врач.

– Таких, – басит доктор, – действительно не люблю. Зажравшихся да заигравшихся. Из-за их сомнительных делишек гибнут настоящие парни, такие как этот несчастный спецназовец в мертвецкой. Просто терпеть не могу. Но лечить их мне это совершенно не мешает. Увы. Профессия такая, мать ее. А так, кое-кого бы собственными руками удавил, а ты меня за это потом в тюрьму упрятал бы.

– И упрятал бы, – соглашается невидимый. – Ты меня давно знаешь. А за этого господина ты бы еще и сам себя удавил потом. Прямо в той самой камере, куда я бы тебя усадил. На собственных шнурках. У тебя же и так с совестью нелады, лепила, а тут еще такой казус. Он же не всегда бизнесменом был, Викентий, ты еще не догнал разве? Когда-то он, между прочим, служил там же, где служил и ты. То есть за речкой. Был офицером. И в некотором роде даже орденоносцем…

– Да каким там в пизде офицером, – шепчу немеющими от боли губами. – Обычный военный переводяга. Да к тому же еще и «пиджак», прости господи. У нас весь четвертый курс в ИСАА забрили, тех, у которых фарси-дари. Повесили по звездочке младшелейтенантской – и вперед, воюй, переводи, что ни попадя. Тоже мне, блядь, офицеры…

В палате неожиданно воцаряется полная тишина.

Только дождь стучит по стеклу.

И звенят, звенят в голове проклятые колокола.

Блядь, интересно, это когда-нибудь кончится?!

– А ну-ка вон! – неожиданно ревет бас врача. – Вон отсюда, следак, ты что, не понял?! Не видишь, у меня пациент отъезжает, курва, мать твою?! Потом придешь, и только с моего разрешения, понял?

…На этот раз я уже никуда не проваливался.

Ни в темноту, ни в какую другую бездну.

Просто боль почему-то перестала ощущаться как боль, как чувство, а оказалась цветом, и совершенно неожиданно сначала перешла из плотно-серого в белизну с оттенками красного, а потом просто стала выглядеть как какая-то безумная цветовая гамма.

Это было так странно, что я чуть не задохнулся.

При этом я продолжал достаточно ясно мыслить, мне по-прежнему было очень и очень херово и совершенно дико хотелось элементарно сдохнуть.

Просто, чтобы все это поскорее закончилось.

Хоть как-то, но прекратилось.

И – даже безразлично, какой ценой.

Тем не менее я почти физически почувствовал сначала хруст вводимой в вену иглы, а потом, через какой-то бесконечный промежуток времени, накрывающее прохладной волной тихое, призрачное облегчение.

И только после этого окончательно потерял сознание.

…Когда я в следующий раз пришел в себя, на улице было темно, в палате горел яркий электрический свет, а колокола в голове уже почти не звенели.

И даже взгляд относительно легко фокусировался.

Голова тем не менее слегка побаливала.

И немного подташнивало, но это уже так, мелочи.

Я поморщился и медленно обвел взглядом палату в поисках какого-нибудь стакана с водой.

Нашел, прямо на прикроватной тумбочке.

Потянулся.

И – замер, услышав осторожное, предостерегающее покашливание.

– Можно, можно, – кашляет знакомый докторский бас, – только постарайся не больше одного, максимум двух глотков, переводяга. Ну а лучше всего просто рот прополоскай как следует. А то опять давление скакнуть может.

– Спасибо, – хриплю, – тебе, Викентий. Ты мне что вколол-то, что я так вот сразу и выключился?

– А морфин, – хмыкает он. – Пару кубиков на тебя извел, на идиота. Ты не волнуйся, все законно, при таких болях, как у тебя, так даже и рекомендуется. Ты мне лучше вот что скажи, травмы головы раньше были?

– Были, – я делаю осторожный глоток из стакана.

Я уже и забыл, что обычная вода, оказывается, может быть такой восхитительно-вкусной…

– Были, – повторяю снова, откидываясь на подушки, – там, за речкой. Контузия, мать ее. Ничего, в принципе, страшного, но пару недель в госпитале отвалялся. Даже «Звезду» по этому поводу дали, как за ранение…

Доктор снова хмыкает и, вздохнув, лезет в карман своего зеленого балахона за сигаретами.

Оказывается, есть люди, которые могут даже хмыкать вот таким густым басом.

Ни разу раньше не сталкивался…

– Что ж ты мне, лишенец, сразу о контузии не сказал? – говорит он, прикуривая. – Ведь отъехать мог просто от боли, за здорово, блин, живешь. И кстати, кокаин после серьезных травм головы тоже вещь врачами не сильно рекомендуемая…

Я завистливо наблюдаю за сиреневой струйкой дыма от его сигареты, он ухмыляется и дает мне пару раз затянуться.

А я тем временем слежу за его расширенными зрачками и вижу там, в их глубине, – очень и очень хорошо, увы, знакомое тихо притаившееся безумие.

Снова откидываюсь на подушки, блаженствуя после пары запретных глотков драгоценного в моей ситуации табачного дыма.

– Кто бы говорил, – кривлюсь я, – Викентий. Но только не ты. Мне-то ты, как говоришь, пару кубов морфина вкатил. А себе сколько?

– И себе парочку, – он неожиданно легко соглашается. – А то переволновался тут с тобой, понимаешь. Ты ж реально чуть не отъехал прям у меня на глазах, между прочим. А я все-таки врач, а не коновал. Потом еще к санитарам бегал, чтобы пакетик с порошком из твоего шмотья аккуратно изъять и опись не менее аккуратно исправить. Пока то, пока се. А то еще не хватало, своего же братка-афганца, которого потерпевшим в «склиф» привезли, чуть ли не своими же руками в наручниках в тюрягу отправить. У тебя там, в пакете, между нами девочками говоря, лет пять лежало, так, навскидку. Вот и решил потом немного расслабиться. Да и воспоминания, честно говоря, нахлынули. Опять-таки твоими же, брат, молитвами. Но ты не волнуйся, я врач, так что меру знаю…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.