Ирина Кисельгоф

Журавлик по небу летит

Лиза

Я сижу и смотрю в окно своей комнаты. Прямо на торцевую стену соседнего здания, прячущую от меня небо. Стена совсем близко, метрах в двух от меня. Она сложена плитами, спрессованными из мелких терракотовых камней, похожих на гречку. В солнечных лучах гречка светится лакированными яблочными семечками и кедровым орехом, а при луне мерцает колотым рафинадом. Стена всегда казалась мне красивой. Думаю, я увлеклась самодельными куклами из-за нее. Или из-за маминых бисерных бус. Не знаю. А может, я научилась делать тряпичных кукол оттого, что у меня не было ни брата, ни сестры. Мне просто не с кем было играть, а мама с утра до вечера пропадала на службе. Она работала в двух шагах от меня, в доме со стеной из прессованной каменной гречки. В этом здании была расположена государственная палата мер и весов, моя мать служила в ней поверителем.

– Кто такие поверители? – как-то спросила я. Мне тогда было лет восемь-девять.

– Поверители? Это… – мама задумалась, – служба безопасности, оберегающая человечество от дезинформации.

– Так ты разведчик? – поразилась я.

– Нет, – мама рассмеялась. – Я хранитель идеальных вещей и контролер безупречности реальных вещей. Длина, вес, цвет, вкус любой вещи должны быть как можно ближе к своему идеалу. Это называется поверка или проверка. Так тебе проще понять.

Я взглянула на свои ноги в шерстяных колготках. На большом пальце виднелась дырка. Я подвигала пальцем, он блеснул фарфоровым ногтем в синей нитяной рамке. Мне покупали только шерстяные и хэбэшные колготки, дедерон я рвала моментально. Колготки всегда на вырост, потому сначала они собирались на щиколотках гармошкой и пузырились на коленках, а к следующей зиме становились уже малы. Выходит, их свойства менялись нереально быстро. У дырявых колготок мог быть только один идеал – целые, дедероновые. Я о таких мечтала.

– А какие вещи ты проверяешь?

– Воздух, – ответила мама.

Я хорошо это запомнила, хотя позже мама говорила, что я все выдумала. Она проверяла измерительные приборы, ставя на них клеймо. В переносном смысле. Но разве можно выдумать, что воздух – вещь? Для меня вещи были вещами в прямом смысле слова – одежда, обувь, посуда, скатерти, простыни. В общем, все такое. Поэтому воздух в мои представления о материальном мире не укладывался. С тех пор я не давала матери покоя, ей приходилось много рассказывать о своей работе. И я почему-то решила, что мама изучает облака – самые идеальные на всем свете вещи. А облаков из моего окна не увидишь. Зато мерцала каменной крошкой стена, спрессованная из не прошедших отбор вещей – воздуха, света, цвета, вкуса. Что может быть более подходящим, чем такая стена для здания, где изучали идеальные вещи? Наверное, именно тогда в моем воображении слились воедино сказочные люди, обращенные в камень хранителями магических знаний, и реальная каменная крошка, выброшенная за ненадобностью контролерами идеальных вещей. Я бывала у матери на службе, где хранители и контролеры в хирургических одеждах и шапочках работали среди стерильной чистоты и тишины. Как в операционной. И я решила, что поверители – это целители, только врачуют они реальные вещи. Не подогнали под идеал, стало быть, не вылечили. Значит, тогда – под пресс и на кладбище из каменной крошки.

Мы жили на последнем этаже старого четырехэтажного дома, два окна во двор и мое окно, смотрящее в стену палаты мер и весов, построенную позже. В торцевых квартирах моего дома только на последнем этаже были окна, упертые в лакированную гречку. Провал между домами заложили кирпичом и зацементировали, так под моим окном четвертого этажа оказался длиннющий балкон, засыпанный гравием. Он походил на каньон. Перелезь через подоконник и смотри на двор с юга или свесься с северных перил и гляди на автомобильные реки широкой улицы. Лазить через подоконник мне запрещали, потому я лишь глядела на стену, пока в соседней квартире не поселился Мишка. Они переехали зимой. Я увидела Мишку в зимних сумерках. В круге света настольной лампы я ждала маму, мастеря тряпичную куклу. Распатронила дедушкину толстовку и набила синтепоном. Получился долговязый, нескладный типчик с кожицей из небеленого льна. У него уже были туловище, голова и длиннющие руки-ноги. Теперь осталось вдунуть в куклу жизнь – дать характер, другими словами. Я покачала кукольными руками-ногами.

– Ты кто? – спросила я и согнула его ногу. Нога вернулась назад пинком.

– Пинаешься? – возмутилась я.

Типчик развел синтепоновыми руками.

– Арлекин?

Долговязый типчик чуть склонил голову в насмешливом поклоне.

– Попался! – торжествующе сказала я.

Он промолчал. Говорить ему было нечем, у него не было ни глаз, ни рта. А это важно. Арлекины разные есть. Я бы этого не узнала, если бы не мама. Она придумала создать северный квартет театра дзанни[1]. Повторить точь-в-точь. Я согласилась сразу же. У масок комедии дель арте были все признаки идеальной вещи, типичное съело личное. Я решила вернуть Арлекину индивидуальность. Мама говорит, что дзанни – это актерская маска, она почти не меняется столетиями. Но актеры всегда разные, хотя играют одну и ту же роль всю свою жизнь.

– Даже один и тот же актер может выйти на подмостки в особом настроении, не похожем на вчерашнее или позавчерашнее, – сказала она. – За ним его семья, привычки, словечки, любимые мозоли и нелюбимые скелеты из старого шкафа.

Короче, у каждого свой неповторимый бэкграунд. Мой Арлекин должен получить прошлое и характер, а значит, лицо, и тогда он наполнит идеальный образ самим собой. Если запараллелить с настоящим, то Арлекин – это гастарбайтер из Бергамо в большом городе Венеция. Приехал и остался, чтобы смешить столицу своими нелепыми ухватками и акцентом. Потом пообтерся, пообтесался и теперь смеется над другими, новыми дзанни, такими же точно, каким он был прежде.

Какие северные итальянцы? Черные? Синтепоновый типчик бессильно уронил руки. Я подумала и решила, что северный итальянец из деревеньки под Бергамо вполне может быть высоким голубоглазым блондином.

– Как тебе эта идея?

Типчик задрал синтепоновую голову и задрыгал руками-ногами. Я засмеялась. Решено, у моего северного Арлекина будут синие глаза. Я взяла пару крошечных синих пуговиц и стала нашивать на льняную кожицу лица. И вдруг услышала шум за окном. Обернулась и обмерла. Из черного квадрата на меня смотрело конан-дойловское белое лицо, расплющенное стеклом. Волосы на моей макушке встали дыбом и зашевелились сами по себе. Кажется, целую вечность я смотрела на конан-дойловское лицо, а оно – на меня. И вдруг из белого лица вынырнул кроваво-красный язык. Я выронила куклу и заорала дурным голосом. Белое лицо растворилось во тьме, словно его и не было.

Я лежала с мамой и тряслась от страха всю ночь. Глаз не сомкнула! А утром к нам пришли знакомиться новые соседи – Мишка и его родители. У него в руках был торт «Сказка». Он протянул его мне, подцепив пальцем веревку, и высунул красный язык. Я размахнулась и треснула его по голове коробкой с тортом.

– Лиза! – воскликнула мама.

– Конан Дойл! – крикнула я, размахнулась и треснула по его башке еще раз.

– Здравствуй, Лиза Конан Дойл, – потрясенно сказал Мишкин папа.

– Миша – Конан Дойл! – возмутилась я.

– Да? – потрясенно спросила Мишкина мама.

Мишка захохотал. Я дала ему по башке в третий раз.

Так мы с Мишкой и познакомились. После потасовки. А потом на кухне мы все вместе ели сладкую тортомассу, соскребывая ее со стенок коробки.

– Он у нас проказник, – созналась Мишкина мама. – Но его никто не бьет. Может, возьмешься, Лиза? У тебя хорошо получается.

Мишкин папа засмеялся. Мне в живот уткнулся кулак, и я согласилась не глядя.

Мишка поскребся в мое окно тем же вечером. Я как раз доделывала свою куклу, нашивая кругами на ее голове желтую льняную бахрому. Желтая бахрома по моей задумке должна была стать кукольными волосами с хипповой челкой до подбородка. Мишка расплющил лицо по стеклу и смешно разинул рот в океанариуме за моим окном. Я влезла на подоконник, открыла форточку, и в меня полетели замороженные электрические снежинки.

– Сидишь?

– Стою. Не видишь, что ли?

– Вылазь. Гулять пойдем.

– Мне сюда нельзя.

– Маму боишься? – насмешливо спросил Мишка.

– Никого я не боюсь, – холодно ответила я. – Просто не хочу.

– Боишься, – убежденно сказал Мишка.

Я поджала губы, он наклонил голову. Тогда я дернула шпингалет и раскрыла окно. Мишка ввалился ко мне в комнату вместе с морозом и снегом.

– Страшила? – Он взял мою куклу в руки, и желтая бахрома свалилась на синие пуговицы с двумя зрачками в каждой. Мишка наклонил к кукле голову, его желтые волосы свалились на его синие глаза. Я засмеялась.

– Чего смеешься?

– Вы похожи, – смеялась я. – Два Страшилы.

Мишка взглянул на свое и куклино отражение в зеркале.

– Не похожи. Я красивый Страшила.

Мишка откинул назад голову и развел руки в стороны вместе с куклой. Желтые волосы и желтая бахрома взлетели вверх и вновь упали на две пары синих глаз.

– Ага, – смеялась я.

– Фекла, – беззлобно сказал Мишка.

– Ага! – хохотала я.

Когда Мишка ушел, я заглянула в синие кукольные глаза.

– Похожи? Как думаешь?

Мишкина копия вместо ответа тряхнула желтой бахромой, завесив синие пуговицы с двумя зрачками. А я подумала: «Странно, что я сделала похожую на Мишку куклу в тот день, когда мы познакомились. Что бы это значило?»

Вот так у меня появился друг. Тогда мне было четырнадцать, ему – пятнадцать. Мне повезло и не повезло. Я познакомилась с Мишкиным папой и захотела увидеть родного отца, но маме решила ничего не говорить, чтобы не волновать попусту. Ей и так нелегко.

Мила

Ну, вот и переехали. Я вечером прошлась по своей латифундии, переделанной из двух квартир в одну. Теперь у нас были четыре комнаты на троих. Красота! У Мишки получилась своя отдельная жилплощадь с автономным санузлом и кошмарной стеной перед окном. И маленький тренажерный зал на месте бывшей кухни. Будет куда ходить худеть. Я взглянула на тренажеры, и мне сразу стало лень. Они всегда на меня так действуют.

Мишка с Сергеем чуть не подрались из-за комнаты. Сергей решил сделать там свой кабинет и поставить диван.

– Ты должен мне уступить! – воскликнул отпрыск.

– С чего это? – возмутился Сергей.

– Я ребенок!

– Раз ребенок, будь при мамке!

– Мама! – басок ребенка сломался слезами.

Я взяла за руку отца пятнадцатилетней дылды и привела в спальню. В спальне стояла новая двуспальная кровать. Я искала и нашла кровать больше предыдущей. Специально. Ночью Сергей всегда скатывается на меня, и я сплю под своим одеялом, мужем и его одеялом.

– Моя тройная унция, – шучу я.

– Золота, – шутит средняя часть унции весом в девяносто килограмм, ростом сто девяносто сантиметров.

Шутки шутками, но я хочу спать морской звездой, разбросав руки и ноги в стороны. Со старой кроватью мечтать об этом было нечего.

– Кровать. – Я указала на супружеское ложе отцу плаксивой дылды.

– Что кровать? – удивился он.

– Ты не хочешь со мной спать? – спросила я.

– С чего ты взяла? – подозрительно переспросил он.

– С отдельного дивана, – подозрительно ответила я.

– Черт с вами! – на всякий случай испугался мой муж. – Вымогатели!

Муж проиграл, мы выиграли. Хочешь добиться своего – ходи конем, то есть зигзагом. Найди косвенные улики и обвини в нарушении обязательств. Свое упадет тебе в ладони как спелое яблоко. Чем причудливее улики, тем больше шансов получить желаемое. Главное, чтобы яблоки не били по голове, если вы не Ньютон. Если яблоко все же упало на голову, не забудьте его снять и спрятать получше: на вашем пути может оказаться снайпер Вильгельм Телль. Вам это надо?

Соседи наши будто ничего, но живут бедно. Сразу видно. Шкаф в прихожей модный для пятидесятых. У моих родителей был такой. Трехстворчатый, рыжий, с зеркальной дверцей посередине. Зато из дерева, а не из ДСП. Не поднять, не сдвинуть. И кухня старая, без всякой современной бытовухи. Но симпатично. Больше скажу, уютно! Так бы и просидела весь день. А у нас на кухне хай-тек, выкраденный из операционной. Сама выбирала. Чего меня к нему потянуло?

Где мой муж? Спать пора.

– Сережа! – закричала я. – Спать!

Ни ответа, ни привета. Где его носит? Не семья, а черт-те что! Даже поужинать не можем вместе. Сын где-то болтается, муж у телевизора ест, пьет, живет. Все же нужно было согласиться на телевизор в спальне. Чаще видела бы. У наших соседок наверняка не так.

Дочка, кстати, похожа на маму. Обе тоненькие, стройные. В турецких джинсиках. Почему нет, если ноги позволяют? Мои не позволяют, поэтому я ношу широкие домашние штаны и брюки. Растолстела. Гадство! Может, отдать им свои старые вещи? Сама не влезу, а выбрасывать жалко. Или похудею? Я вспомнила дорогущее черное платье с вырезом на спине и решила худеть. К тому же как предложить старые вещи, хоть и в хорошем состоянии? Неудобно. Что они подумают? Богатеи приехали, носите наши обноски? Решено, буду худеть из уважения к соседкам. А девочка хорошая. Сразу видно.

– Не найдете мне женщину для уборки? – спросила я Ольгу.

– Давайте я! – загорелась девочка, даже вперед подалась. – Я все умею. Все-все!

Кто бы из одноклассниц сына согласился? Коровы со жвачкой во рту. Звонят с утра до ночи моему балбесу. А у него в голове не девочки, а дурь детская.

– Зачем тебе это, Лиза? – спросила Ольга.

– Тебе помогать, – удивилась Лиза. – Кто тебе поможет, кроме меня?

Искренне удивилась. Хорошая девочка! Жаль, что у меня нет дочки. Одни мужики. Увидела Лизу, захотела дочку. Сил нет! Кто мне поможет, кроме дочки? А дочки нет.

– Не надо мне помогать, Лисенок, – смутилась Ольга и виновато взглянула на нас. – Я сама справлюсь.

– Мама, позволь. – Лиза умоляюще смотрела ей в глаза.

– Потом поговорим, – тихо, но решительно сказала Ольга. Дочка не согласилась, но послушно замолчала.

Хорошая семья. Сто раз повторю. Воспитанная девочка, а мама смущается и краснеет. Как ребенок. Дочка взрослее ее, ей-богу! Кто кого воспитывает?

Сергей улегся рядом и включил свет со своей стороны.

– Почему в темноте?

– Дочку хочу, – сказала я.

– Прямо сейчас? – засмеялся он.

– Я серьезно. Помнишь, как Мишка на нее смотрел?

– Когда она его тортом била?

– Оказывается, его нужно воспитывать Конан Дойлом, – засмеялась я. – Нет. Я не об этом. Может, он наконец повзрослеет?

– Красивая девочка, – согласился Сергей, – в маму.

– Ты и маму заметил? – возмутилась я.

– Я папу не заметил.

Он положил мне руку на живот, и я решила тряхнуть стариной. Вернее, мы оба тряхнули стариной. Может, он тоже хочет дочку?

Миша

Мы переехали в новый дом. То есть дом был старый, но для нас новый.

– Мы жили в бетонной коробке, – сказал отец. – Теперь будем жить в кирпичном доме, построенном в стиле модерн. В самом центре.

– И что такое модерн? – скучно спросил я.

Переезжать мне было неохота. С какой радости? На старом месте остаются все мои друзья. Не пилить же к ним через полгорода?

– Архитектурный винегрет, – ответил отец.

Архитектурный винегрет превзошел все ожидания. Я увидел окно с видом на самодельную террасу, зависшую на высоте четвертого этажа. Я повертел головой, терраса прошлась передо мной заснеженной улицей.

– Моя комната, – безапелляционно заявил я.

– Здесь же нет воздуха, – ужаснулась мама. – Там стена. Ничего не видно.

– Зато здесь есть моя собственная улица. На ней полно воздуха.

За окном взвыл ветер, и перед нашими глазами промчалась целая толпа бешеных снежинок. Подумала, вернулась назад и рухнула на подоконник.

– Вот видишь, – сказал я. – Здесь полно воздуха, ветра и снега.

– Папа выбрал эту комнату себе под кабинет.

– Мама! – Я добавил в голос слезу. – Ты же поможешь?

– Миша, помогать! – закричал отец.

– Щас. – Я открыл окно. Бешеные снежинки вломились в комнату вместе с ветром.

– Не ходи, – взмолилась мама. – Это может быть опасно.

– Угу. – Я вывалился наружу и пошел по аэродинамической трубе, в которой хозяйкой шлялась метель. А мама чуть не отправилась вслед за мной.

Я шел, мерзлый снег трещал под ногами, лицо хлестала взбесившаяся метель. Я успел почувствовать себя покорителем Севера, когда добрался до чужой стоянки. Вокруг стоянки кружили электрические снежинки, в их центре по-турецки сидела девчонка и нашивала синюю пуговицу в пару к такой же. На толстых красных щеках длиннющие ресницы, на макушке хохолок типа «бант сняли, расчесать забыли»; язык высунут так, что слюна чуть не капает. Я захохотал, она повернула голову и вытаращила свои лупарики. Я чуть не умер от смеха. Вместо лица огромные блюдца глаз и язык!.. Она язык засунуть забыла! А-а-а! Фекла! Я симметрично выпучил глаза и высунул язык. Она заорала, и на ее лице получились три огромных блюдца. Я упал в снег и умер от смеха окончательно и бесповоротно.

А на следующий день она отдубасила меня моим же тортом. Меня давно никто не бил, тем более по голове, тем более тортом. А она отдубасила. Хотя в этом не было ничего странного. Ее фамилия была Конан Дойл. Лиза Конан Дойл из Баскервиль-холла. Она сама так сказала. Умереть, не встать! Но если бы не она, я никогда бы не познакомился…

На следующее утро мы пошли знакомиться с новыми соседями. Дверь открылась, и я обалдел. Шел к соседям и офигенски припандорился. Наша соседка оказалась красавицей с инопланетянскими глазами вполлица. Да… Прям Нейтири[2] в бело-розовом варианте. Все знакомились, я был в ступоре. Мама подтолкнула меня в спину, и я очнулся.

– Михаил. – Я ни с того, ни с сего поклонился и покраснел как дурак.

И тут я заметил вчерашнюю девчонку. Она хихикала и таращила на меня лупарики, читая своим лазером мои мысли. Я испугался, потом разозлился и показал ей язык, чтобы напомнить, кому здесь надо бояться. Вот тогда она и двинула по моей башке тортом. И так восемь раз. Фекла! Если бы не инопланетянка, я бы ей показал. А так я был в бесконечном ступоре-штопоре и молчал как зомбовоз. Я вообще не краснею, и мне всегда есть что сказать, но это был не мой день.

– А при чем Конан Дойл, Лиза? – неожиданно спросила моя мама.

– У вашего Миши налицо белое лицо, – ехидно сказала девчонка. – А у Конан Дойла есть рассказ «Белое лицо». О больном проказой. Он плющил свою физиономию оконным стеклом, – и она с сарказмом добавила: – Хотя язык не показывал, он уже вырос из коротких штанишек.

Из коротких штанишек?! Ты что себе позволяешь, малявка? – Я обозлился донельзя. Так опустить меня при…

– Какая связь между проказой и Мишей? – удивился отец.

– Прямая, – отрезала мама. – Он у нас проказник, но его никто не бьет. Может, возьмешься, Лиза? У тебя хорошо получается.

Кто? Проказник?! Что за дебильное определение? И мама туда же? Предлагает меня бить какой-то посторонней малявке? Я чувствовал себя оплеванным. Всеми! Я незаметно сунул девчонке кулак в живот. Кто-то должен был получить. И это будет она!

– Запросто, – согласилась девчонка и вредно прищурилась.

Я стиснул зубы и бросил взгляд на инопланетянку. Она открыла коробку с тортом и покраснела, как я. Мне стало легче.

– Что за торт… – девчонка заглянула в коробку, – был?

– «Сказка», – холодно ответил я.

– Взбитая о твою голову, – прыснула со смеху девчонка и ковырнула пальцем гомогенную массу.

– Я уже понял, как у вас встречают, – сощурился я. – Обряд проводов соответствует?

– Миша! – возмутилась мама.

Инопланетянка снова покраснела, и я замолчал навеки. Мне стало стыдно. При чем здесь она?

Я вернулся домой и лег на диван. Ужасно! Я вел себя как последний щегол. Я даже не сразу понял, что инопланетянка – девчонкина мама. Это было хуже всего. Или лучше. Не представляю. Зато она краснеет, как я. Я засмеялся. Вспомнил, мы пришли, а в коридоре – дурацкие ботинки, похожие на двух брошенных бассет-хаундов. Стоят себе на газете, а под ними лужицы. Бассет-хаунды описались! Я захохотал как придурок. Сейчас захохотал, тогда я молчал как сыч. Короче, мы вошли, инопланетянка покраснела и попыталась задвинуть ботинки ногой за спину. Газета порвалась, бассет-хаунды остались на месте. Мы так и разговаривали, стоя вокруг описанной ботинками газеты, пока не перешли на кухню. А инопланетянка держалась ладонями за красные щеки. Я вдруг поежился. Такую щеку хочется поцеловать, но лучше губы. Я ни с того, ни с сего заржал как жеребец и еле-еле успокоился. Какие у нее губы? Мне стало жарко-жарко. Я заложил руки за голову и закрыл глаза; передо мной явились два инопланетных глаза и тут же стали уплывать, а я даже не понял, какие они. Я задрал ноги вверх и облокотил их о стену. Так лучше думается, кровь приливает к голове. Я давно это практикую. Это ж физиология. Я вспомнил о своей физиологии, и настроение сразу испортилось. Упало до нуля. То есть до меня. Я был ноль в прямом смысле слова. Малявка! Раскуроченный инвалид Джейк Салли! Что делать? Нет, я понимал, что инопланетянке на меня наплевать, потому как я малявка в любом смысле слова. Но я все равно был унижен. Донельзя! Что делать? Что? И тут я вспомнил о Машке Сарычевой. Она гуляла с Вовкой из десятого «Б», и у них было все. Она сама мне так сказала. При этом она хихикала и стреляла глазами. Не стоило даже напрягаться, у нас с ней тоже могло быть все. Чего я тогда испугался? Придурок! Придурок! Придурок!

– Миша! – закричала мама.

Я вытаращил глаза и припечатал лоб к обоям.

– Ты почему бьешься головой о стену? – трагическим шепотом спросила мама.

– Вспоминаю квадратный корень из восьми, – медленно ответил я и заорал: – Ты почему не стучишь в дверь? Может, я голый!

– Голый? – мамин голос сел до нуля по Кельвину.

– Да!!! – озверел я и вскочил с места как бешеный.

Мама попятилась и закрыла за собой дверь. Я взглянул на себя в зеркало. Блин, похож на полоумного вампира из полоумных «Сумерек» с полоумным зеленым патиссоном в главной роли. Я рухнул на диван и закрыл глаза. Передо мной явились два инопланетных глаза, я отмахнулся от них рукой, а они решили остаться со мной навсегда. Что делать?

Я решил отправиться к вредной малявке. Просто так.

Лиза

Мама стала моей лучшей подругой в тот день, когда я родилась. Я чувствую себя большой, такой же взрослой, как мама, ведь мы были и остаемся подругами. Она никогда меня не ругала, позволяла разбрасывать и не собирать игрушки, мы ходили вдвоем в кино, отмечали мой день рожденья в кафе как настоящие взрослые. И мы вместе выдумывали и мастерили куклы. Конечно, куклу можно было купить, но это оказалось интереснее. Так мы и жили в тишине и покое, пока в наш дом не переехали Прокопьевы. Они только расставили мебель и тут же пригласили нас на новоселье.

– Прямо сейчас? – испугалась мама.

– Прямо сейчас, – весело сказал Мишкин папа из-за плеча Мишкиной мамы.

– Мы, наверное, не сможем.

– Почему? – удивилась тетя Мила.

– У нас нет подарка, – смутилась мама.

– Чего нет? – Сергей Николаевич сделал страшное лицо, мама покраснела.

– Подарка, – членораздельно сказала я. Маму надо было защитить.

– Без подарка нельзя, – вынырнув из-за отцовской спины, заявил Мишка.

– Миша! – укоризненно протянула тетя Мила, отцовская рука отвесила ему подзатыльник, Мишка скорчил страшную рожу.

– Конан Дойл, – усмехнулась я.

– Весь твой словарный запас? – усмехнулся Мишка.

– Миша! – возмутилась Мишкина мама. – Не обращайте внимания на нашего пустомелю.

– С этого момента, – я поджала губы, – мой словарный запас увеличился на одну единицу, равную одной пустомеле.

– Лиза! – умоляюще сказала мама.

– Негусто, – хохотнул Мишка.

– Лучше негусто, чем совсем пусто, – отрезала я.

– Дружить. – Сергей Николаевич легонько стукнул нас лбами.

– А я чего говорю? – Мишка сделал честные глаза.

– Ахинею! – отрезала тетя Мила. – Никаких подарков и никаких отговорок мы не принимаем. Немедленно к нам. Ужин остывает.

– Кроме нас, у вас никого не будет? – тихо спросила мама.

– Никого. Но на официальное новоселье мы вас тоже пригласим. – Сергей Николаевич широко улыбнулся и угрожающе добавил: – Готовьтесь.

– С подарком? – ехидно спросила я.

– Лиза! – умоляюще сказала мама.

– Конан Дойл! – хором прокричали Мишка с отцом. Я решила не дуться. Глупо это.

Мы подарили две фарфоровые саксонские чашки, остальные разбились. Мне давно они нравились. Если долго смотреть сквозь молочную белизну чашек на солнце, можно увидеть, как шевелятся розовые лепестки расписных цветов. Я уже тогда мечтала о фарфоровых куклах, и мне нужен был образец. Я чашки пожалела, но так решила мама, и я промолчала.

Мы вошли в Мишкин дом, и нас окатила горячая волна воздуха с терпким запахом ванили. Ноги сами понесли к нему. Прямо к праздничному столу, стоящему в эпицентре невидимого тропического облака. Во главе стола сидела немолодая, худощавая женщина. Голубые глаза прищурены, властный подбородок вздернут, в руке мундштук с сигаретой.

– Знакомьтесь, – весело произнес Сергей Николаевич. – Моя мама, Елена Анатольевна. Ученый секретарь.

– Бывший, – веско поправила она.

Мишкина бабушка говорила густым, прокуренным басом. Мне она показалась знакомой. Где-то я ее видела. Не помню.

– Но филолог, – улыбнулся Сергей Николаевич, – ныне, присно и во веки веков.

– Ольга. – Мама протянула руку, вдруг спохватилась и опустила. – А это моя дочь Лиза.

– Красивая у вас соседка, – сказала Елена Анатольевна, глядя на мою маму. – Вербочка белая.

Мама смутилась и покраснела, а я не поняла, то ли Мишкина бабушка маму осуждает, то ли хвалит. Мне она не понравилась. Ученый секретарь… Чему ученый? Ерунда какая-то.

– Ладушка и павушка, – подхватил Сергей Николаевич и пододвинул маме стул. – Садитесь, Вербочка.

– Балабол, – констатировала Елена Анатольевна.

Я снова ничего не поняла, осуждает она своего сына или нет. Зато он рассмеялся весело, от души. Мама не удержалась и улыбнулась в ответ. Сергей Николаевич вдруг перестал смеяться и уставился на маму во все глаза. Ничего удивительного, у мамы необыкновенная улыбка. Она стоит миллион и похожа на солнечный ветер, сияющий и легкий. Мамина улыбка клеймит на всю жизнь, венчая твою голову солнечной короной и надувая твое сердце солнечным парусом. Ее не забыть, ей нельзя сопротивляться, остается лишь поднять руки вверх. Вернее не бывает. Вот Сергей Николаевич и поднял руки вверх. В переносном смысле, конечно.

– Под вашей пятой ключ золотой, Вербочка! – воскликнула Елена Анатольевна. – Вы знаете?

– Знает, – вместо мамы ответила я. – А мне стул? Я тоже, между прочим, женщина.

– Лиза! – умоляюще воскликнула мама.

– Молодец! – восхитилась Елена Анатольевна.

А секретарь ученого ничего, хоть и воображает.

– Садись, маленькая женщина, – очнулся Сергей Николаевич, подвигая мне стул.

– Ха! – из тьмы коридора выпал Мишка. – Давай на кухню помогать, маленькая женщина. Надо пироги таскать.

Я объелась вкуснющими пирогами так, что чуть не лопнула. Мишкина мама оказалась волшебницей от кулинарии. Нам с Мишкой накапали вишневой наливки, и я опьянела – то ли от вина, то ли от обжорства, то ли от непривычного, радостного шума, то ли от странных историй, рассказанных Мишкиной бабушкой. Я слушала ее и заслушалась. Ее речь была непривычной, старинной, певучей, а люди и вещи необычные, даже фантастические, совсем не такие, как в жизни. Я и не заметила, как Мишкина бабушка распалила тоску и сожгла ее в трех сказочных печах – железной, кирпичной и медной. Я вдруг узнала, что тоска так близко, что ее можно даже потрогать. В моей голове посреди черного поля и черного неба неожиданно выросло огромное дерево прямо под лунем Господним, рогатым месяцем с двумя золотыми ножками. Ни ветерка, ни дуновения, а дерево шумит и шумит всеми своими листьями, горюет, тоскует, печалится. Будто поет песню тихую и безрадостную, такую жалобную, что плакать хочется. Я погладила поникшие листья ладонью, они впились в меня крошечными, острыми зубками. Я отдернула руку, а тоска меня уже укусила, успела. Въелась в мои легкие, сердце и кровь. Так дерево одним листочком отрезало мне свой маленький кусочек грусти. Я этого совсем не хотела.

– А я и не знала, что у тоски есть свое дерево, – зачарованно сказала я.

– Тебе и не надо знать, – засмеялась тетя Мила. – Рано еще.

– А это обязательно? – Во мне шевельнулся страх. – Ну, узнать потом… Разве у всех так?

– Как повезет, – улыбнулась Мишкина бабушка.

Я вдруг подумала о маме. Ее дерево тоски выросло давным-давно, и я не знаю, кто его посадил. Во мне тоже живет маленький кусочек грусти, я знаю почему, только думать об этом не хочется. Вот так тоска стала в моем воображении реальной вещью из живого дерева. А дерево можно сжечь хоть где, это все знают.

– Мам, мне чудится, будто я знаю их всю жизнь, – сказала я.

Мы лежали в темноте и молчали. Не знаю почему. Может, потому что редко бывали в гостях.

– Да, – согласилась мама.

– Тебе тоже?

– Да. Давай спать.

– Давай, – вздохнула я.

Я повернулась спиной, мне было грустно. Мама обняла меня, и мы долго не могли заснуть. Уверена, мама думала о том же, о чем и я. У нас с ней самая лучшая семья, но такая маленькая, что будто и нет.

Мила

К о мне пришла в гости Бухарина. Это ее фамилия по мужу. Еще до замужества я переименовала ее благоверного в Троцкого. Не специально, просто срифмовалось само собой. В общественном сознании это имя закрепилось за ним сразу же, даже среди его друзей – и пары месяцев не прошло. Он поначалу злился, потом перестал. Я вышла замуж позже Бухариной и пока замужем. Надеюсь, навсегда.

Полгода назад они развелись. Другими словами, Троцкий взял да и бросил мою подругу с двумя детьми. Ни с того, ни с сего. И ушел к Савельевой. Эту Савельеву я видела несколько раз в доме у Троцких. Савельева была стильной женщиной. Она носила шляпки с колосьями, цветами, фруктами и овощами. Шляпки были ее фишкой, потому что, кроме нее, их никто не носил. Для всех остальных шляпки были не роскошью стиля и вкуса, а обыденной необходимостью. Их надевали либо солнцем палимые, либо снегом гонимые.

Бухарина никак не могла прийти в себя после развода. У нее была нескончаемая депрессия и гигантский комплекс вины. Она полагала, раз муж от нее ушел, значит, виновата она. Какая ересь!

– В чем я виновата? – в сотый раз спросила она меня.

– Женщина не бывает виноватой. Никогда и ни в чем, – в сотый раз ответила я. – Если женщина ушла от мужа, значит, виноват муж – не смог удержать свою добычу. Если муж ушел от женщины, значит, виноват тоже муж – сам стал добычей. Это азбучная истина.

Бухарина в сотый раз разрыдалась, я перевела взгляд на экран телевизора. Шла программа борьбы за общественную нравственность. Все кампании, организованные телевидением, смахивают на буйное помешательство. Все участники буйного помешательства смахивают на буйнопомешанных. Я смотрела на белобрысую тетку среднего возраста. Причем «среднего возраста» – это еще мягко сказано. На ее лице было написано:

«Я верна своему мужу. И буду верна ему по гроб жизни, чтоб он провалился!»

В смысле муж, а не гроб. Для гроба тетка была чересчур энергична, для мужа сил у нее уже не осталось. Тетка была из серии тех людей, которых «выдвинули, а задвинуть никак не могут». Мне захотелось пожелать ее мужу царствия небесного еще при его жизни.

– Я похожа на эту тетку, как однояйцовый близнец с разницей в двадцать лет, – хлюпая носом, сказала Бухарина. – Двадцать лет в нашей жизни ничего не решают. И у нее, и у меня уже все позади. Можно со спокойной душой бороться за чужую нравственность.

– Да? – удивилась я.

– Да, – подтвердила Бухарина. – Я всегда была высоконравственной. В школе и в институте с мальчиками только за ручку. На последних курсах все девицы сошли с ума. Они выходили замуж одна за другой. Я могла бы остаться старой девой, если бы на горизонте не замаячил Троцкий. Я вышла за него замуж, чтобы не отстать от других.

– Я-то не вышла, чтобы не отстать от других, – не согласилась я. – Я выждала и вышла по любви.

– Ты – тормоз, – вредно сказала Бухарина.

– А ты – чайник! – разозлилась я. – Кто садится за руль, не зная правил движения? Чайники! Поняла?

– Да. Я – чайник! – снова зарыдала Бухарина. – Я ни разу не изменяла мужу. Мне было некогда. Работа, дом, работа. Муж, дочь, сын, муж. Как белка в колесе. Колесе с тремя ступеньками под названием киндер, кюхе, кирхе. Потом снова киндер, кюхе, кирхе! И так до гробовой доски. И что в итоге? А в итоге то, что Савельева меняет не только имидж, но и любовников. Она живет бурной, безнравственной жизнью. Но она живет! В отличие от меня и занудных поборников нравственности. Как я их ненавижу!

Я перевела взгляд на поборников нравственности. Они начали кампанию в неудачное время. Их благие намерения разбились о личную жизнь бывшей жены Троцкого.

– У Троцкого круглые глаза, – злобно сказала Бухарина. – По циркулю!

– Сделай их квадратными, – посоветовала я.

– Поздно! – зарыдала она.

Сочетание личной жизни Бухариной и программы борьбы за нравственность привело меня к важному умозаключению. Иногда полезно отстать от других, чтобы финишировать первым.

Хлопнула входная дверь – значит, домой явилось мое чадо. Странно, что так рано. Обычно его не дождешься. Гуляет до ночи, приходит позже отца. Мой сын взрослеет, у него даже глаза стали умными. Точнее, почти умными.

– Миша! – я побежала в его комнату. – Будешь обедать?

– Ма, – басом сказал сын. – Сделай вид, что тебя нет. Ко мне сейчас придет Маша.

– Какая Маша? – Мой голос сел.

– Одноклассница, – пробурчал он, перебирая свое барахло.

– А как же Лиза?

– При чем здесь Лиза? – Мишка оторвался от своих тряпок и выпучил на меня глаза. – Она малявка. В куклы играет. Типа, возьми совок, поиграй в песочнице. Поняла?

– Поняла, – разозлилась я. – Барахольщик!

– Че? – не обиделся Мишка, надевая на себя блескучую шелковую рубаху за сто пятьдесят баксов. – Нормально?

– Так себе, – вредно ответила я.

– А эта? – Он ткнул пальцем в рубашку за двести баксов с флоральной аппликацией на манжетах. Какого черта я купила это уродство нормальному парню? Собственноручно делаю из сына редкостного балбеса…

– У вас с Машей намечается клоунада?

– Че? – обиделся сын.

– Ниче. – Я пошла к Бухариной.

– Тебя нет, – напомнил он мне в спину. Я молча закрыла дверь.

Чего я так злюсь? Будто Лиза моя невестка. Пусть живет, как живется. Хоть с Машей, хоть с Лизой. Все равно беспокоиться пока нечего. Но на Машу стоит полюбоваться. Первый раз свидание у сыночка. Что за невидаль такая?

– Бухарина, пойдем бутерброды делать. Сейчас к Мишке девочка придет.

– Кто такая? – У Бухариной загорелись глаза.

– Сделаем бутерброды, увидим, – засмеялась я.

Я делала бутерброды и представляла Машу с длинными ногами, с короткими ногами, с большими глазами, с маленькими глазами, в черной коже, в розовых бантах и рюшах… Но почему-то все время с большой грудью. Самое интересное, комментарии Бухариной в точности совпадали с моими мыслями.

– Бери чайник, – велела я Бухариной и подхватила поднос с бутербродами.

Мы застыли у двери, за ней было тихо. Я вежливо постучала и сразу открыла дверь. О боже, боже, боже! Они целовались! Взасос! На диване! Почти лежа! Кошмар!

– Здравствуйте, дети, – сказала Бухарина за моей спиной, и я пришла в себя.

– Занято! – фальцетом взвился голос моего отпрыска.

– Занято? – Бухарина подняла брови. – Ты что, видишь в нас конкурентов?

Отпрыск задохнулся негодованием и побагровел.

– Здрасте! – испуганно поздоровалось кукольное личико на длинных ножках и подскочило с дивана.

– Бутерброды, – почти прошептала я. Поставила блюдо на стол и вышла на автопилоте.

– Я же сказал, тебя нет!

Я вздрогнула и оглянулась. За мной торчала половозрелая дылда, кипя от бешенства.

– Меня нет? – внезапно взбесилась я. – Я есть! Есть! Повтори!

– Я есть, – повторила дылда, и я дала ей по лбу. Ладонью. С размаха.

Мой сыночек встал в позу и ушел из дома с кукольным личиком, а я сидела и плакала на кухне.

– Зря, – Бухарина укусила бутерброд. – Были бы под твоим неусыпным оком, а теперь будут шляться по подворотням. Жди подол.

– Какой подол? – хлюпая носом, прогундела я.

Бухарина руками очертила огромный живот, и я зарыдала взахлеб.

– Чего ревешь?

– Я Лизу хотела-а-а, – плакала я.

– Какую Лизу?

– Девочку соседскую… Хоро-о-ошую! А он… С этой… на тощих ножка-а-ах…

Я рассказала Бухариной о наших соседках. О девочке Лизе, о ее маме. О том, как нам с ними повезло.

– Сколько маме лет? – внезапно заинтересовалась Бухарина.

– Столько же, сколько мне. – Я задумалась.

Ольга выглядела моложе меня лет на пять. Нет, что я говорю! На два года. Не больше. Но если быть честной… Я подумала и решила стать честной. На самом деле Ольге дашь не больше двадцати. Смотрится почти как дочь.

– Вот и хорошо, – пропела Бухарина. – Нет Лизы, значит, нет ее мамы, значит, нет проблем.

– Что ты имеешь в виду?

– Терпеть не могу баб! – злобно отрезала Бухарина. – Чем меньше их крутится вокруг тебя, тем спокойнее кругу вокруг тебя.

– Я баба.

– Бабой ты будешь после подола «Миша плюс Маша», – мрачно сказала Бухарина, и я опять зарыдала.

Мой пятнадцатилетний сын занимался клоунадой с куклой Машей! Лежа на диване в рубашке с флоральными манжетами за двести баксов. Выбросить ее к чертовой матери!

– Хорошо, что вовремя зашли. Раздеться не успели. – Вредная Бухарина читала мои мысли.

Вечером ребенок мотал мне нервы. Я все время бегала к входной двери, ожидая, когда придет малолетний бабник. А муженек как ни в чем не бывало пялился на соревнования по биатлону.

– Что ты бегаешь? – наконец спросил он. – Придет, куда денется?

– Как ты можешь? – страдальчески прошептала я. – А наркотики, подворотни, развратные девицы, бандиты-старшеклассники?

– Сам он бандит. Сколько можно со школой разбираться? То побил, то нахамил, то контрольную завалил. Сопляк, – невозмутимо сказал Сергей и засмеялся. – Сам был таким. А до разврата нос не дорос.

– Не дорос?! – Я чуть не задохнулась. – Знаешь, что сегодня было? Знаешь?!

И я рассказала ему все. До последнего словечка, до самого крошечного эпизодика.

– Отодрать его ремнем! – в сердцах крикнула я.

– И объяснить, как пользоваться презервативами, – хохотнул муженек.

Я размахнулась и дала по лбу сорокатрехлетнему недорослю. Кулаком, а не ладонью.

– Ты что? – возмутился он.

– Ничто! – взбесилась я. – Хочешь раньше, чем позже?

– Что раньше, что позже? – заорал муж.

И у нас случился скандал, который плавно перетек вместе с мужем в комнату сына, когда он за полночь явился домой. В расхристанной одежде! Что он делал с этой бесстыдной девицей? Что?!

– Ты была неправа, – сказал Сергей, ложась спать.

– Да. – Я помолчала. – Ты тоже.

– Да, – согласился он.

– Что делать? – Я вспомнила детские слезы в глазах моего взрослого сына, и у меня дрогнуло сердце.

– Очертить его личное пространство и не переступать.

– Хорошо.

Ночью мне приснилась уйма улыбающихся младенцев. Это было не к добру. Мне оставалось молиться на продвинутое министерство образования. Школьная программа авангардно перешла от пестиков и тычинок к презервативам, что в переводе на язык общедоступной логики означало «Миша минус Маша». Неужели не ясно? Родители не могут говорить на такие темы со своими половозрелыми младенцами. Пусть это делают посторонние. Им проще.

– Прости, сыночек, – непедагогично сказала я утром. Он вскинул голову и промолчал.

– Если хочешь, дружите с Машей, – и я зачем-то добавила: – Голодные.

– Маша ела кашу! – сощурил глаза отпрыск, и мне не понравилось выражение его лица.

– Что это значит? – напряглась я.

– Мама, мой раму! – Он захлопнул за собой дверь и убыл в неизвестность.

Я без сил упала в кресло и схватилась за голову. Мой сын прочно застрял в начале школьной программы. Он даже не был ботаником!

Миша

Все закончилось, хотя только что началось. К нам пришла Она. У меня язык не поворачивается назвать ее чьей-то мамой. Она выглядит моложе одиннадцатиклассниц! Не представляю почему. А мне нужно было выглядеть старше одиннадцатиклассников. Я перемерил кучу одежды. Все не то! И я залез в гардероб отца.

– Какого черта ты в моем лучшем костюме? – заорал он за моей спиной. – Он стоит уйму денег!

Я чуть не выпал из штанов, сшитых на заказ Кинг-Конгу.

– Тебе надо худеть, – не оборачиваясь, сказал я. Лучше нападать, чем обороняться. Это все знают.

– А тебе – накачать массу, – усмехнулся Кинг-Конг, поигрывая мускулами внутри белой майки.

Меня пронзила острая, черная-черная зависть. Он заметил мой взгляд в отражении зеркала и засмеялся.

– Хочешь произвести впечатление?

– Ничего я не хочу!

Я испугался и разозлился. Все читают мои мысли. Лазеры!

– Хочешь. – Отец покровительственно похлопал меня по плечу, я дернулся в сторону. – Красавица. Нам она с мамой понравилась.

– Да?!

Я вытаращил глаза. Мои предки такие продвинутые? Меня благословляют? Ничего себе!

– Хочешь совет?

– Ну, – безлично ответил я.

– Не выпендривайся. Чем проще, тем лучше. И она твоя.

– Материться, плеваться? – хохотнул я, представив распахнутые ужасом инопланетные глаза.

– И через каждое слово говорить «йо», – засмеялся отец.

– Йо! – захохотал я, инопланетные глаза опустили ресницы, мне стало жарко-жарко.

Отец потрепал меня по голове, я отдернул ее в сторону. Что за дебильные нежности?

Но, несмотря ни на что, спасибо батяне! Мое настроение взмыло вверх. Я потусил сам на сам под рэпяру. Руки прочь от Джеймса Брауна и Айзека Хейса! Another good times!

Короче, я попрыгал в тренажерке на клевере чиковских добрых времен[3]. С закрытыми глазами. Перед зеркалом! Кстати, зеркало мне и пригодилось. Я придирчиво изучил свою физию и остался доволен. Прыщи слизало беспощадное время. Клево! Йес!

Наступило время «Ч», Она из тьмы явилась светлой тенью. Со своим вредным довеском! Я бодро выплыл навстречу в черном прикиде. Черные джинсы, черная футболка и растаманский пояс в черно-белую клетку. Просто и со вкусом. Бабка показала мне большой палец, я расслабился. Я ее мнение уважаю. Я был готов к бою на все сто, но увидел инопланетные глаза, покраснел как дурак и скрылся на кухне как последний щегол. Лузер! Я вернулся в гостиную уже к раздаче. Мой собственный батяня окучивал Ее, а она краснела и краснела. Он просто мучил Ее своим вербальным выпендрежем! Чем проще, тем лучше? Ничего подобного! Вредная малявка превратилась в солнце красное-распрекрасное, а Она – в луну нежную-безмятежную! «Ладушка Лиза, вот вам настоящие сибирские расстегаи. Павушка Оля, может, вам рассыпчатый курник? Глядим на вас с Лизой как на кресты да на маковки!» Что за бред! Девушка – крест да маковка? И бабка его бреду подпевала, и мама. Здесь что, фольклорные посиделки жителей Жигаловского района? Позорище!

– Девочки, не хотите ли посмотреть мою коллекцию трубок? – спросил отец.

– Мой отец собирает трубки, чтобы не курить, – сказал я, ни к кому не обращаясь. – Тупо!

Все замолчали. Зловредная малявка открыла рот:

– Лучше собирать, чем курить, – и она взглянула на отца с обожанием. Кинг-Конг распушил перья как индюк.

– Лизхен, чего тебя к трубкам тянет? Куришь? – сощурился я.

– Не-а, – захихикала она. – Выкуриваю.

– Кого? – засмеялся отец.

Все захохотали, и Она тоже. Я замолчал навеки. Да… Это был день моего отца, а не мой.

Поздним вечером он ко мне зашел. Мне не хотелось с ним разговаривать, и я отвернулся к стене. Предатель!

– Учись, как надо ухаживать за девушками, – заявил он моей спине.

– Что? – с сарказмом спросил я и развернулся. – Если бы я хоть одну девчонку сравнил с зорюшкой-лебедушкой, она поставила бы крест на моей маковке. Меня захохотала бы вся школа. До смерти!

– У каждого поколения свои приемы. Подходи творчески. Сравнивай с Анджелиной Джоли, к примеру. – Глаза отца мечтательно затуманились. – А она настоящая красавица.

– Кто? Анджелина Джоли? – Я весь сжался, и на душе моей стало муторно.

Отец быстро взглянул на меня.

– Лиза.

– Кто?! – Я вытаращил глаза. – Да у нее щеки толстые. Красные-распрекрасные!

– Ревность – плохой советчик, – засмеялся отец.

А я почувствовал облегчение. Они вообще ничего не поняли. Весь спектакль был рассчитан на меня. И меня осенило: надо подружиться с малявкой, тогда все будет ништяк. Инопланетянка рядом, а я под прикрытием тени от Баскервиль-холла. Надо решить только одну проблемку. Порешить свою физиологию окончательно и бесповоротно.

В итоге я чуть не порешил Сарычеву. Она все наврала. Тупила так же, как и я. Мы целовались языками, и я чуть не задохнулся от жары и всего остального. А когда мне стало совсем жарко, она заявила, что передумала. Мама ее, видите ли, скоро придет!

– Дура! – Меня корежило от злости и всего остального.

– Сам дурак! – заревела Сарычева.

– Не трепись! Хуже будет! – С этими словами я убрался до прихода ее мамаши, мне своей хватило по горло.

Да я вообще ничего такого не собирался делать в собственной хате. При наличии родаков-то! Я же не тупой. Это был просто ознакомительный тур по сарычевским местам. Но получилось как всегда. Башню снесло, упал, очнулся, мать моя… В прямом и переносном смысле. Усё!!! Н-да… Кино.

– И че? – спросил Сашка.

– Отстой! Сарычева – патологическая лгунья и девственница. – Я пнул свою сумку, она улетела на метр.

– А ты? – тупо спросил он.

– Дебил! – обозлился я.

– Не смог? – Сашка заржал, как больная лошадь.

– Ты тупой! Не дала! – заорал я и дал ему по физии. – Понял?

– Понял! – заорал он. – Не дала – ты тупой!

И мы свалились в драке в вечную мерзлоту. Я пришел домой в настроении хуже некуда, мечтая не встретиться со своими предками. Но встретился, и мы свалились в драке. Фигуральной. Когда они, наконец, ушли, я закрыл веки и увидел, как от меня уплывали два инопланетных глаза. И я заплакал, как последний щегол.

Лиза

Мишка познакомил меня с его лучшим другом Сашкой. Глянешь на них – совсем разные человеки. Но стоит им только открыть рот, и передо мной два близнеца. Мимика, жесты, манера говорить – общие на двоих. Наверное, оттого что с пеленок вместе росли. Мы теперь все время были втроем.

– Зачем нам эта салага? – пытался сопротивляться Сашка.

– Затем, – весело отрезал Мишка.

– Понял, малага? – поставила я точку, и Сашка сдался.

Так у нас сложилась компания из Салаги, Малаги и Страшилы. Хотя Мишка не был Страшилой в прямом смысле слова. Он оказался очень даже ничего. Ведь для него я не была салагой.

Мы бродили по городу, хлюпая ногами по снежной каше. Каша пахла арбузами и огурцами, обещая лето. Она копилась внутри облаков, в просвете которых виднелось синее-синее, совершенно новое небо. А вокруг чабаном носился солнечный ветер, собирая облака кучей лохматых белоснежных мериносов. Наша компания шаталась по улицам и искала особенные места. Просто так, от нечего делать. Мы набрели на гороскопический фонтан, летом он поливал водой из раскрытых ртов двенадцати мифических связок звезд. Сейчас зима насыпала в бассейн яблочно-зеленый снег по колено. Никогда такого не видела. Я оглянулась; через тонированные стекла машин несся солнечный свет, падая яблоками в бассейн, а между ними в тени синела голубика.

– Здорово! – прошептала я. В моем городе был разноцветный снег – яблочно-голубичный. Где еще найти такой?

Мы залезли в яблочный снег и подошли к поясу из двенадцати металлических тотемов.

– Это неправильный фонтан, – сказал Сашка. – Он поливает прохожих, а не бассейн. Я здесь был.

– Надо прийти сюда летом. Пошататься под звездным дождем. – Я погладила отполированный зимним солнцем скорпионий хвост. «Жаль, что людям не приходит в голову сюда ходить. Полировать ладонями свои тотемы, чтобы они целый год несли удачу». Я повозила рукавичкой по своему тотему, удача засветила мне ярким хитиновым солнцем.

– Мой идолище. – Мишка обнял Козерога и открыл рот, как и он.

– А тебе рог идет, – сказал Сашка.

Мишка усмехнулся, Сашка разозлился, а я засмеялась. И они разозлились на меня оба. Не поняли, над кем я смеюсь. Дуралеи!

Мы нашли дом с мезонином, украшенный каменным кокошником со сквозным круглым окном. Через круглое окно на нас с неба смотрела луна, а мы на нее, стоя в столбе лунного света. Я постояла внутри луча лунной призмы и захотела жить в теремке на крыше. И он со мной согласился. Темное окно мезонина вдруг засветилось живым огнем сквозь решетку деревянного оконного переплета.

– Кто здесь живет? – мечтательно спросила я.

– Я, – ответил Мишка.

– Твоя явочная квартира? – поддела я.

– А где фиалки ботаника Плейшнера? – расхохотался Сашка. – Свалились с подоконника?

– Пока нет. Разбогатею – куплю и дом, и фиалки. Устрою обсерваторию. Буду валяться на крыше и смотреть сквозь круглую дыру на облака.

Я вдруг разозлилась. Мишка пытался перекупить мою собственную мечту. Это мне подмигнул сказочный теремок! Подмигнул светом нормальной электрической лампы. Той самой лампы, которая скоро станет раритетом. Это мое окно в деревянных завитушках, это мой круглый глаз в небо, и это я буду изучать облака! Без посторонних!

– Тебе этот дом не подходит, – сказала я.

– С чего это?

– С того! Посмотри на себя в зеркало. На свои тряпки, на свою стрижку. На все!

– И что в них такого? – Мишка сощурил глаза.

– Они похожи на энергосберегающую лампу. – Я злилась уже в открытую. – Да ты сам на нее похож! Искусственник!

– Зависть корежит? – процедил Мишка. – Что скажешь, сарафанный кокошник?

– Сарафанный кокошник! – захохотал Сашка. – Сдохнуть можно!

Я круто развернулась и пошла домой. Мои глаза жгли слезы, а я не показываю слезы посторонним. Слезы – мое личное дело, и других они не касаются! Я шла впереди, за мной шли Страшила и Малага, переговариваясь и смеясь. А я думала о том, что Мишка трижды угадал мои мысли. Мы думали параллельными прямыми, сходящимися в одной точке вселенной. Мы, не сговариваясь, нашли свои гороскопические тотемы, захотели жить в теремке и вспомнили вымершее слово «кокошник». Это было чересчур для двух обычных людей. Мне стоило присмотреться к Мишке. Я присматривалась к нему, пока он провожал Сашку на троллейбусной остановке.

Я не обращаю внимания на пацанов в классе, все девчонки не обращают внимания на этот детский сад. Мишка старше меня на год, но от нашего детского сада не отличался ничем. У него были губы треугольником. «Типа, возьми совок и поиграй в песочнице». Это Мишкины слова, не мои, но ему они подходили как никому другому.

– Чепухистика какая-то! – Я посмотрела на вселенную; она начертила одну прямую абрикосового фонарного света, внутри которой кружились мелкие абрикосовые снежинки, укладываясь в морозный расходящийся к земле аргоновый конус, а где-то в космосе терялась его одинокая верхушка.

– Совпадение. Ничего в нем особенного, – решила я, и черные ветки куста ощетинились настоящими снежными иглами. Мелкими, колючими, северными. Я подышала на них паром, они вытянулись тонкими, острыми пиками с одной стороны. С моей.

– Делаешь дереву искусственное дыхание? – Рядом со мной возник Мишка.

– Изучаю сублимацию воды в снежные иглы.

– Типа «салон древесных ногтей»? – хохотнул Мишка.

– Уйди, ты мне мешаешь.

– И не подумаю. Ты же мешала мне провожать Сашку.

Мишка стал дышать на куст, как паровоз. Мы дышали на ветку до тех пор, пока не растаяли снежные иглы.

– Теперь она погибнет, – сказала я. – Мы создали тепличные условия. В лютый мороз.

– Фекла! Сейчас пар сублимируется на ней в ледяную броню.

– Да?

– Да. Пойдем?

– Угу. – Я оглянулась на ветку, она заблестела абрикосом; значит, на ней точно сублимировалась ледяная броня.

Мы дошли до нашего подъезда и остановились. Мишка задрал голову к небу.

– Там живут антиподы, – сказал он. – Ходят вниз головой. Видишь белые войлочные шапки? Все скифы попадают на небо. Пять тысяч всадников и пехота. Всего двадцать тысяч в битве при Фермопилах.

Я посмотрела на небо. В нем шагали ногами вверх тысячи далеких облачных шапок. Или седые головы скифов, погибших в сражении при Фермопилах.

– Моя мама изучает облака, – зачем-то соврала я.

– Да?! – поразился Мишка.

– Да, – легко ответила я.

Мишка посмотрел на меня с уважением, а я прочертила на снегу дугу носком своего ботинка.

Миша

Я теперь пасусь в Сети в непривычных местах. Читаю про облака. Решил быть на уровне, чтобы… Ладно, облака бывают разные, но меня зацепили перистые. Циррусы. Почти цитрусы. Они самые высокие, самые далекие и самые красивые. Выше только серебристые и перламутровые. Но они выглядят ненастоящими, а перистые – настоящими. И похожи на крылья белых лебедей на взлете. Я закрыл глаза и представил лебединое крыло, вытянутое на несколько сотен километров. Лебединое крыло засветилось ледяными кристаллами и унеслось в верхнюю тропосферу. Почему меня тянет к самым высоким, ледяным облакам? Потому что я малявка и мне до них далеко, дальше не бывает?

– Я тучка, тучка, тучка! Я вовсе не медведь! – заорал я.

– Что поделываешь, тучка? – спросил отец за моей спиной.

Я втянул голову в плечи, потом опомнился и развернулся. У меня теперь мания преследования. Мне кажется, все читают мои мысли.

– Сколько раз просить стучаться? – злобно сказал я. – Я замок врежу!

– Хочешь маму доконать?

– Вы меня доконаете! Вы! – снова заорал я.

– Что с тобой? – Отец смотрел на меня как на больного проказой. – Ты последнее время не в себе. Или мне кажется?

– Кажется, – буркнул я, решив сбавить обороты. С отцом мое настроение проканает, с мамой – нет. Шпионаж тогда обеспечен, провал тоже.

– Что это? – Отец смотрел на монитор. На нем улетали в тропосферу лебединые крылья.

– Облака. Лизкина мама изучает облака, – я еле выговорил слово «мама».

– А я думал, ты реферат пишешь.

Блин! Лучше бы я так сказал. Меня застали врасплох, я совсем перестал соображать. Теперь провал обеспечен.

– О чем говорить с малявкой? – небрежно бросил я. – Только о том, что она знает.

– Молодец! – Отец засмеялся. – Готовишься к встрече с девушкой по-научному. Надо перенять твой опыт.

Трындец!!! Я лузер, лузер, лузер! Я вовсе не медведь! Меня надо забанить до конца жизни.

– Перенимай, – еле выговорил я, и меня забанило по-настоящему.

Я веду себя как последний идиот. Торчу у дома и жду Ее. Чтобы просто подняться вместе вверх по лестнице. Я молчу, говорит Она. А я просто слушаю. И ничего не помню. О чем мы говорим? О Лизке?.. Точно. О ней.

– Зайдешь? – каждый раз спрашивает Она меня.

Я отрицательно машу головой, и мы входим в квартиры одновременно. Я закрываю дверь и жду, когда щелкнет Ее замок. У них старый замок, часто заедает. Надо его починить, а я не умею. Залезть в инет, посмотреть замки? А если не смогу? Посыплю голову пеплом… Вот олух! Нет, я не олух. И не малявка, я выше Ее на целую голову. Между прочим, кучи пацанов влюбляются в своих училок. И ничего. Некоторые даже женятся. Чем я хуже? Женюсь, удочерю Лизку. Я представил себя Лизкиным папиком и заржал. Она всю жизнь простоит в углу! Хотя, если честно, в небольших количествах она ничего. Мне она даже нравится. Или мне Лизка нравится, потому что нравится Она? Нет, у них глаза одни на двоих. Потому я люблю смотреть в Лизкины глаза.

Лизка меня как-то застукала во дворе.

– Что стоишь, мерзнешь? – спросила она.

– Ключи забыл. – Я сказал первое, что пришло в голову.

– Пойдем ко мне. У тебя нос синий, а под ним сопля блестит.

Я разозлился, она засмеялась. Пока она смеялась, я испугался. Вдруг у меня под носом всегда сопли? И Она это видит?! Вот позорище! Я был унижен. Я до сих пор унижен.

Я грелся котлетой и чаем у них на кухне, когда пришла Она.

– Не буду вам мешать, – сказала Она.

– Ты нам не мешаешь, – воскликнула Лизка, а я промолчал. Был в ступоре. Как обычно. И Она ушла, решив, что мешает мне. Придурок!

Я дал себе кулаком по физии и пошел к отцу. Он таращился в монитор на облака.

– Готовишься к встрече с Лизой по-научному? – насмешливо спросил я. Он втянул голову в плечи, а потом развернулся ко мне.

– А ты почему без стука?

– У нас это не модно, – вредно сказал я.

– Пора менять моду. – Он сощурил глаза.

– Пора, – согласился я. – Надо охватить и маму. Я хочу, чтобы она тоже была на гребне.

Отец молча отвернулся к монитору. Я ушел, выиграв одно очко. Это лучше, чем ничего.

Мила

Меня заманила к себе Бухарина. Я не хотела к ней идти. Ее личная жизнь плохо действовала на мою. Но она заклеймила меня именем Иуды. И мне пришлось тащиться. Кому хочется числиться Иудой?

У Бухариной был странный вид, счастливый и виноватый одновременно. Это было интересно и заманчиво. Очень!

– Раскалывайся! – велела я.

– Я изменила мужу, – созналась она.

– В смысле? – поразилась я.

Бухарина была не замужем. Уже полгода. И несмотря на это, продолжала мыслить стереотипами.

– С Савельевым.

– С Савельевым? – Я потеряла дар речи.

– Думаешь, это глупо? Перепих по диагонали? – смущенно улыбнулась Бухарина, глядя в стол.

Оказывается, Бухарина не мыслила стереотипами. Она вышивала крестиком по диагонали. Это был высший пилотаж! Таких, как она, после разводов раз-два и обчелся.

– Высший класс! – воскликнула я.

Бухарина раскраснелась как маков цвет. Еще бы! Самая искренняя похвала – это похвала от зависти. Точно!

– Как ты его заманила?

– Он сам пришел. Но это не важно. Важно было, смогу я с другим мужчиной или нет?

Бухарина сделала паузу. Могла и не делать. По ее лицу все было ясно.

– Я смогла! – торжествующе рассмеялась она. – Запросто!

– А он? – вредно спросила я.

– Тормоз! – разозлилась Бухарина. – Само собой!

Казус в том, что женщина может всегда, а мужчина – нет. Женщина может не хотеть, но может мочь. А мужчина может только при наличии двух условий – хотеть и мочь. Но самое печальное бывает тогда, когда мужчина хочет, но не может. Это все равно, что мечтать выйти замуж за олигарха, живя и работая в Урюпинске. Другими словами, мужчина – создание нежное, его обижать нельзя. Потому мой вопрос был закономерным. Савельева обидела жена, уйдя к Троцкому. Савельев мог мочь, а мог и не мочь. Хотя этот вопрос я могла и не задавать. Все было заранее ясно, принимая во внимание выражение лица Бухариной. Та прочла мои мысли и захихикала.

– Что-то еще?

– Да! – давясь от смеха, воскликнула она. – Троцкий явился ко мне во время адюльтера с Савельевым. Вообрази!

– О!

– Савельев только закурил, и тут раздался звонок в дверь. Меня подбросило над кроватью. От неожиданности. И от страха. Я испугалась, что меня застукают в постели с другим мужчиной.

С ума сойти! Бухарина боялась изменить мужу, который не просто изменял ей – он с ней развелся полгода как!

– А дальше что? – Я изнемогала от любопытства.

– Савельев просил не открывать. А я натянула одеяло на голову и услышала, как щелкнул входной замок. Это был конец! Собственно, это было последнее, о чем я подумала.

– Рита! Рита! Открой! – Бухарину звал голос ее бывшего мужа.

– И в его голосе была тревога! – торжествующе крикнула Бухарина. – Он дергал и дергал дверь, она ходила ходуном вместе с железным лязгом. А я хихикала под одеялом, сотрясаясь всем телом так, что тряслась кровать с Савельевым вместе.

Вот это да! Неверный бывший муж Бухариной был озабочен тем, как бы с ней чего не случилось. Он рвался помочь и не мог ничего поделать, потому что на дверь она накинула цепочку. Совершенно машинально! Ее неверный бывший муж раздирал цепочку и рвался к ней третьим лишним!

– Со смеху умереть! – хохотала я.

– Я дверь взломаю! – кричал Троцкий. – Рита, что с тобой?

Муж Савельевой стал натягивать брюки.

– Куда? – зашипела Бухарина. – Только посмей меня позорить!

– Лучше открыть.

Савельев встал с кровати. Бухарина посмотрела на его руки, они были сжаты в кулак. Тогда Бухарина вцепилась Савельеву в брюки.

– Сесть! Хочешь, чтобы нас обхохотал весь город? Сесть, я говорю! – шепотом рычала она.

Савельев тихо выругался и сел, Бухарина, путаясь в рукавах, еле надела халат и вышла в прихожую. В дверной щели она увидела глаз. Один-единственный. Круглый-круглый. Бешеный-бешеный. И ее вновь разобрал смех. Бухарина захохотала и поползла по стене вниз.

– Ты что? Напилась? – грозно спросил ее круглый глаз.

Бухарина кивнула, потому что говорить не могла. Она была занята. Хохотала.

– Идиотка! – рявкнул круглый глаз. – Я чуть с ума не сошел! Дура несчастная!

Бухарина снова кивнула и захохотала. Она хохотала и сейчас. Как ненормальная. А у меня не было слов. Бухарина была счастливой дурой, от которой ушел один муж и тут же пришел другой. Вдумайтесь! Коловращение чужих мужей в природе. Умереть, не встать!

– Ты помнишь о собственном муже? – спросила Бухарина, и я отвлеклась от мыслей о ней.

– Конечно, – удивилась я.

– Как о мужчине, – раздельно произнесла Бухарина.

– Конечно, – я отчеканила букву «ч». Что за бесцеремонные вопросы?

– Когда у вас был последний секс? – пытала Бухарина.

– Ха! Недавно мы тряхнули стариной. – Я вдруг засмущалась как маленькая.

– Вы не должны трясти стариной! – Голос Бухариной взвился до небес. – Вы должны трясти кровать! – и Бухарина в исступлении зарычала: – Рррегулярррно!

– Чушь! – оскорбилась я. Нечего лезть мне под одеяло третьим лишним!

– Я тоже так думала, – мрачно сказала Бухарина. – А этти так не думают.

Слово «эти» в словарном запасе Бухариной теперь означает мужчин, а удвоенная буква «т», произнесенная с двойным ударением, призвана оттенить период ее глобального презрения к «эттим».

– После развода я не могла вспомнить, когда мы с Троцким последний раз занимались любовью. Почти всю жизнь проходили, взявшись за руки, как пионеры. Мне этого было достаточно. Как оказалось, ему нет! – Бухарина смачно выругалась. – Я вдруг поняла очевидный жизненный казус. Я все купила и подарила своему мужу. Так получилось по ходу жизни. Даже не помню, покупал ли он себе какие-нибудь вещи. Знаешь, в чем именно жизненный казус?

Я отрицательно покачала головой. Фантом Троцкого вытеснил живого Савельева в одну секунду. И это уже надолго. Бухарина не слезет с этой темы, пока я не улизну домой. Мне оставалось только терпеть и пить чай.

– Жизненный казус заключается в том, что неверные мужья надевают на свидания с посторонними женщинами одежду и обувь, купленную их женами. Ересь! Думать об этом – все равно, что думать о том, почему у табуретки четыре ноги.

Я тоже абсолютно все покупаю своему мужу. И сыну. Что здесь такого? Ересь! Именно!

– У моего мужа оказалось больше вещей, чем у меня. Я распихала его вещи по сумкам и чемоданам. У меня не осталось ни одной сумки и ни одного чемодана. Представь! Я обделяла себя, даже не задумываясь над этим! – кипела Бухарина. – В моем беличьем колесе была еще одна ступенька – четвертая. Под названием «хазбэнд»! И где мой хазбэнд? Слился в безнравственном экстазе с Савельевой. Вот где! Почему борцы за нравственность существуют только в телевизоре, а в жизни их нет? Сволочи! – Бухарина стукнула кулаком по столу.

– Да, – протянула я и отодвинулась подальше.

– Знаешь, что было, когда мой муж не явился первый раз ночевать? Ни-че-го! После восемнадцати лет вместе он наконец выяснил, что я не любовь всей его жизни. И объяснил это своим друзьям, чтобы получить разрешение на внебрачную связь. И они дали ему индульгенцию в одну секунду. Их даже не нужно было упрашивать! Его друзья нравственные или нет? Что скажете, борцы за нравственность? Или борьба за нравственность – это ваша служебная обязанность, а в жизни вы раздаете грешникам индульгенции направо и налево? Всем, кто попросит?

– Я не борец за нравственность, – осторожно сказала я. – Даже наоборот. И я не давала никаких индульгенций. – Я подумала и зачем-то добавила: – Никому не давала.

– А надо было! – крикнула Бухарина. – Даже в случае потенциальной измены вы были бы квиты. Упреждающий удар – залог морального удовлетворения в тяжком будущем!

– А как же мышкины слезки?

– Это наши мужья – мартовские коты, а мы по жизни демисезонные мышки! Троцкий в поте лица желал жену ближнего своего! А моя жизнь покатилась под откос под аккомпанемент моей высокой нравственности. На черта она мне облокотилась? – Бухарина уронила голову на руки и зарыдала.

– Слава богу, теперь у тебя есть Савельев. – Я деликатно погладила ее по плечу. – Когда вы снова встречаетесь?

– Я и не собираюсь с ним встречаться! – вскипела Бухарина и сбросила мою руку. – Савельев – это тест. Понятно?

Я уткнула глаза в стол. У меня действительно не было слов, но какие мысли! В этом нелепом четырехугольнике Савельев оказался виртуальным углом. Он играл роль теста. И все!

Из всего вышеуслышанного я вывела важное умозаключение. Все мужчины – тест. Кто-то сдает его с первого раза, кто-то – никогда. Кому как повезет. Мне – повезло?

Лиза

Сашка и Мишка отыскали павильон, оставшийся от старого, заброшенного рынка. Павильон был расписан граффити в четыре уровня. А я нашла свою стену и показала им. Моя стена выросла выше голов из старого темно-красного кирпича, сшитого грубыми, серыми швами. В стене зачем-то вырубили арки, а потом заложили их кирпичами в ранах и выбоинах, как в следах пуль. Так у нее получились двери, которые никуда не вели. Вдоль молчаливой стены дребезжали редкие трамваи, похожие на машины времени из далекого прошлого. За такой стеной обязательно должна была скрываться тайна.

– Что за ней? – спросила я.

– Стадион, – ответил Мишка.

– Не может быть, – не поверила я. Старая стена казалась больной и старой и никак не вязалась с культовым местом здоровья и спорта.

– Пойдем, увидишь.

Они схватили меня за руки, и мы побежали. Старая стена обогнула один квартал, потом второй, и мы оказались у частокола чугунных пик. За ними стучали клюшками хоккеисты. Я тогда почувствовала разочарование: старая стена манила тайной, а реальный стадион слопал тайну за просто так.

У школы почти каждый день меня теперь ждали красная куртка и синяя куртка. Мишка подбрасывал монетку вверх, выпадал орел – направление север-юг, решка – запад-восток. Они складывали руки стульчиком, я на него садилась, и они тащили меня целый квартал до троллейбусной остановки, а я хохотала и болтала ногами.

Грелись мы в кинотеатрах, моря голод попкорном. Первый раз мы попали на фильм «Мы так любили друг друга». Мы бы на него не пошли, если бы не замерзли до черта.

– Коммунистическая жвачка, – скривился Сашка. – Санитары всех стран, объединяйтесь.

– А мне понравился, – не согласилась я.

– Чем? Лямурками-тужурками? – засмеялся Мишка, запрокинув голову вверх.

Он всегда смеется, запрокинув голову вверх. Тогда его соломенные волосы взлетают и падают на пару синих глаз. Как и сегодня.

– Не-а. Черно-белыми танцами, – ответила я.

А на самом деле, мне фильм понравился совсем другим. Я захотела донельзя, чтобы мы так же любили друг друга. Во время просмотра на меня вдруг накатила тоска. Такая сильная, что защипало в глазах. Я незаметно вытерла выступившие слезы кулаками и закрыла глаза. Со мной это случалось, когда я слышала за окном чужой смех, веселый и беззаботный. Чужой беззаботный смех пролетал мимо, и мне оставалось ждать, когда же он заденет меня. У меня странный характер: даже когда я веселюсь, во мне остается кусочек грусти. Я мечтаю научиться смеяться от души, запрокинув голову к синему-синему небу. И ничего не выходит. Наверное, потому что моих губ еще не касался солнечный ветер.

– Мишка, обещай мне одну вещь, – как-то сказала я.

– Какую?

– Обещай, что никогда не станешь камнем на этой гречневой стене.

Мишка взглянул на стену, она блеснула гранатовыми зернами в лучах закатного солнца.

– Что в этой стене такого?

И я рассказала о хранителях идеальных вещей, контролерах дезинформации и кладбище реальных вещей, не дотянувших до идеала.

– Значит, я прошел отбор? – засмеялся Мишка. И мне вдруг стало тревожно.

– Не знаю, – медленно произнесла я.

– А потом не отбракуешь?

– Посмотрим. – Я жалела об откровенности. Мишка, видимо, это понял.

– Трусиха, – насмешливо сощурился он.

– Шутка, – сощурилась в ответ я. – Разве не ясно?

Я махнула рукой, но осадок остался. Конечно, люди не вещи. У идеальных вещей есть одно существенное достоинство – раз и навсегда заданные, неизменные свойства. К ним ничего не прибавить и ничего не отнять. Потому ты всегда знаешь, чего от них ожидать. Это, наверное, хорошо. Но у идеальных вещей есть один существенный недостаток – раз и навсегда заданные, неизменные свойства. Это скучно. Хотя одна и та же идеальная вещь может отличаться от себя самой. Нельзя повторить в точности эталонный килограмм, они все равно будут разными. Потому идеальных людей и вещей в реальности нет и не будет. Главное, выделить самое важное свойство, чтобы равнять человека с идеалом. Я решила, что идеальные люди – это те, кому доверяешь. И все. Больше от них ничего не требуется. Мой идеальный человек – мама, Мишка отбор не прошел. И ладно. Не важно. У меня есть мама, этого вполне достаточно. И у меня есть куклы. Этого тоже достаточно, чтобы не жалеть о словах.

– Ты же не болтун? – спросила я Арлекина. Он промолчал.

– Я тебя забросила, и ты обиделся?

Я потрясла его желтыми волосами, он беспомощно свесил руки.

– Разговариваешь сама с собой? – засмеялась мама. Я и не заметила, как она вошла.

– С Арлекином. Он на меня в обиде.

– Почему? – Мама села рядом со мной по-турецки. Как я.

– Потому что голый и беспомощный. Ему не хватает уверенности.

– Тогда ему нужна маска, – сказала мама. – Черная, кожаная, с маленьким рогом, похожим на бородавку.

– Зачем?

– Затем, что на самом деле Арлекин – это Эллекен – предводитель бесов и чертей, а не глупый, деревенский увалень.

– Да? – Я уставилась на Арлекина. – А все же, кто он на самом деле? Бес или простофиля?

Мама взяла Арлекина в руки, он весело тряхнул желтыми волосами, и они свалились на его круглые, глупые глаза. Мама засмеялась.

– Зачем ему прятать лицо за маской с рожками?

– Для уверенности?

– Конечно.

– Значит, простофиля! – торжествующе воскликнула я.

– Это важно?

– А как же? От характера зависит одежка. Хороший парень – желтые панталоны, плохой – красные.

– В жизни так почти не бывает, – задумчиво произнесла мама. – Только в театре.

– Получается, все маскируются?

– Не все. Начнем с желтых панталон?

– Ага, – весело согласилась я.

Мама смастерила безработному лентяю из Бергамо роскошный костюм из желтого атласа и шапочку с заячьим хвостиком. А я пришила к рубахе и панталонам кучу треугольных атласных заплаток, голубых и зеленых. Разряженный Арлекин взметнул вверх волосы и горделиво расставил ноги. Разноцветные костюмные заплатки затрепетали как листья, а соломенные волосы упали и скрыли синие глаза. Арлекин теперь излучал уверенность, и он оказался любителем модных тряпок.

– Он похож на Мишку, – вдруг сказала я.

– Он тебе нравится?

– Кто?

– Миша, – улыбнулась мама.

– Не знаю, – медленно ответила я. – Мне он нравится условно.

Я действительно еще не разобралась. У него рожки родные или накладные?

– А как безусловно?

– Надо быть со мной честным.

Мама обняла меня, и мы упали на ковер, чтобы смотреть на гречишную стену. Она мерцала электрическим живым светом с нимбом из лунно-сахарной крошки. А вокруг морозная чернота. Получилось, что мы с мамой жили внутри теплого электрического апельсина с магической границей из лунного рафинада. Кто нам нужен? Никто.

Миша

В Сети я откопал клубы любителей перисто-слоистых монстров. Оказывается, толпы людей зависают головой в облаках. Среди них полно моих ровесников. К тому же я сделал эпохальное открытие. Самому изучать облака интереснее, чем долбить географию в школе. Я перелопатил кучу информации за просто так, на интерес. Тем более у меня такой стимул! Может, уйти на домашнее обучение? Красота! Днем спи до посинения, ночью учись. Изучай облаковедение. Йес! Я решил найти отцовский бинокль, мощный как танк. Решил, нашел и перешел к практическому изучению облаков. Мама посмотрела на меня с уважением, отец хмыкнул. Я вызывающе глянул в его глаза, он поднял руки вверх.

Я навел бинокль на небо, стоя в аэродинамической трубе моей собственной улицы, и ахнул. Я попал на Южный полюс, будучи покорителем Севера, и ничего не понял. Ко мне в окуляры шагали бело-голубые гряды кучевых облаков. Они наползали друг на друга торосами и проваливались в синие просветы антарктических вод. Они были воинственными, а не дружественными. Невидимые солдаты Южного полюса укрывались за снежными башенками и целились в меня сквозь небесное решето. Мне могло повезти, а могло и не повезти. По крайней мере, солнцу не повезло – они его уже окружили и забрали в светящееся кольцо.

– Ну надо же! – и я вдруг заорал: – Гало!

– Гало? Что это? – Рядом со мной возникла Лизка.

– На! – Я протянул ей бинокль.

Я готов был делиться восторгом со всеми. Тем более с девчонкой, чья мама всю жизнь живет в такой красоте.

– Ух ты! – прошептала Лизка.

– Видела? – торжествовал я. – Офигеть!

– Да. – Она пялилась в бинокль, не отрываясь.

Я выдрал окуляры из ее рук и снова застыл в экстазе.

– Вот бы туда на воздушном шаре.

– Да, – мечтательно протянула Лизка.

– Или на дельтаплане.

– На дельтаплане, – эхом отозвалась она.

Я оглянулся. Ее расширенные глазенапы смотрели в небо, а в них плавали белыми рыбами облака. И я обалдел оттого, что впервые в жизни увидел два неба сразу. В чужих глазах. В Ее глазах! Я наклонился, и среди облаков вынырнули сразу две мои головы. У моих голов был огромный лоб, точки глаз и полное отсутствие подбородка. Я прыгнул в Ее глаза и стал пришельцем из космоса! Не знаю, сколько бы я таращился в инопланетные глаза, если бы не Лизка.

– Ты чего? – спросила она и покраснела.

Я испугался сразу. Она могла прочитать своим лазером все мысли в моей голове.

– Ничего. – Я сделал два пальца штепселем и поднес к ее лупарикам.

В ее глазах вдруг заблестели слезы. В Ее галактических глазах! Она молча развернулась и пошла.

– Ты чего? – дурашливо вякнул я ей в спину. Мне стало стыдно.

– Ты отстаешь в развитии, – не оборачиваясь, ответила она. – Салага!

Она полезла к себе через подоконник, я поймал ее за ногу.

– Ну?

– Я собираюсь купить телескоп «АстроМастер».

– Валяй!

Она попыталась освободить ногу, я зажал ее двумя руками.

– Собираюсь изучить облака вплотную. Знаешь, что такое цирростратус?

– Нет. – Она дернула ногу, тапок свалился на мою улицу, я засмеялся.

– У «АстроМастера» девяностомиллиметровый объектив. Это круто! Можно увидеть Юпитер в двух шагах от себя. Шаришь? А еще у «АстроМастера» ахроматическая рефракция, встроенный искатель, оборачивающаяся призма…

– Чихала я на призму! Понял, оборачивающийся искатель? – Она двинула мне ногой по голени.

– Вредина! – захохотал я. – Будешь корячиться, не возьму с собой в небеса.

– А мне и не надо. – Она подняла на меня Ее глаза. В них были слезы, и я отцепился.

Лизка захлопнула окно и задернула шторы. Я поднял тапок; у него были заячьи уши, но они висели, как уши брошенного бассет-хаунда. Я посмотрел на зайце-тапок и поклялся Ей никогда не трогать Лизку. Мне было стыдно. Я вел себя как последний щегол. И у меня испортилось настроение.

– Что ты хмурый? – спросила мама.

– Мне нужны деньги, – неохотно ответил я.

– Зачем? – испугалась мама.

Она теперь все время пугается. Чего она боится? Что я подсяду на анашу, собьюсь в стаю лысых фашиков или запью оттого, что я последний городской девственник?

– Хочу купить телескоп.

– А, – облегченно выдохнула мама. – Я скажу папе, мы купим.

– Угу.

Мы замолчали. Я смотрел в стену, мама на меня. У нее был странный вид.

– Миша, – вдруг сказала она. – Вы проходили контрацептивы по школьной программе?

– Что проходили? – Я чуть с кресла не упал.

– Презервативы, – прошептала мама.

Я всмотрелся в ее лицо и захохотал как ненормальный.

– Проходили?

Я кивал, не в силах сказать ни слова. Трындец! Мои предки были продвинутей, чем я мог себе представить. Мы проходили презервативы у Сашки дома. Нашли у его родаков в постельном белье и поделили поровну, чтобы использовать, когда приспичит. Один до сих пор валяется в ящике моего стола. Не приспичило. Н-да… Чего я вспотел?

– Если что, папа тебе поможет, – запинаясь, сказала мама.

– Чем? – Я свалился с кресла и умер от взрыва смеха.

– Нечего веселиться! – разозлилась мама. – И помни, тебе еще два с половиной года учиться!

Итак, мама тоже думает, что я отстаю в развитии. А я и отстал. Чего я так ржу? Придурок!

У меня улучшилось настроение, и я пошел к Лизке отдавать тапок. Заодно зигзагообразно извиниться. Подумал, вернулся назад и засунул зайце-тапок в птичью клетку. Чем глупее выглядят извинения, тем легче тебя извинят. Это знаю только я. Тапок в клетке радостно поднял заячье ухо и сделался похожим на шариковатого Тузика. Я полюбовался делом рук своих, посмеялся и пошел. Дверь открылась, и на пороге явилась Она. В облегающей водолазке и обтягивающих джинсах. Глаза впол– лица, ноги от шеи. А у маленьких ушей кудряшки вьются пушистыми завлекалочками. Мягкими-мягкими. Я чуть руку не протянул, чтобы их потрогать.

– Тапок, – вместо «здравствуйте» тупо сказал я.

– Откуда? – изумилась она.

– С ноги. – Я протянул клетку и покраснел. Как обычно.

Она взглянула на клетку, ее глаза расширились, и Она засмеялась, как… кто-то с неба. А я увидел ее улыбку и попал в замкнутые пределы светящегося гало. Она смеялась, мой смех плавно вливался в ее и уносился в открытую форточку к прирученным облакам. Вот тогда я понял, кто Она. Небесная пастушка бесконечного стада овечьих облаков, а я их шариковатый Тузик.

– Лисенок! Иди сюда! Посмотри! – закричала Она.

Лизка выпрыгнула из комнаты, как бес из коробочки.

– Это что? – Она уставилась на клетку с зайце-тапком.

Я испугался, что она меня не простит, и я больше никогда сюда не приду. Что делать?

– Ему нужна морковка, не то он помрет от голода, – брякнул я.

– Будет ему морковка, – улыбнулась Она. Лизка прыснула со смеху, я расслабился.

Мы пили чай у них на кухне, я решил завести светскую беседу. Чего тянуть резину? Нравиться так нравиться.

– Вы читали теорию происхождения видов в оригинале? – спросил я.

– Нет, – засмеялась Она.

– И я нет! – Я заржал как жеребец, ужаснулся сам себе и захлопнул рот. – Никак не могу решить, как человечество должно относиться к своим обезьяньим корням?

– По-человечески, – улыбнулась Она.

– Точно. – Я замолчал, не зная, что сказать. Олух!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания