Юлия Зонис

Инквизитор и нимфа

Автор благодарит за оказанную помощь Евгения Пожидаева, Ину Голдин, Сергея Белякова, Екатерину Чернявскую и Тима Талера

Граница между светом и тенью – ты. Станислав Ежи Лец

Человек – это звучит гордо! Буревестник

Пролог

Ангар

Из детства ему лучше всего запомнился не дедушкин дом на вересковых пустошах за Фанор и не маленькая квартирка родителей в университетском кампусе, а старый авиационный ангар: огромный, пустой и гулкий, с отслоившимися железными листами крыши. Отец с Миррен часто уезжали, и времени на то, чтобы забросить сына к деду, у них не хватало. Тогда мальчика поручали старшему брату отца, дяде Шеймасу. Дядя Шеймас владел клубом по реконструкции стрелкового оружия, расположенным в том самом ангаре и вызывающим немалый интерес у дублинской полиции. В клубе были тир и мастерская, и все же по сравнению с величиной ангара все казалось крохотным, как игрушечные домики на полу в гостиной.

Марка сажали на стол и давали в руки длинный тяжелый пистолет. Самопальный, пистолет и стрелял не пулями, а свинцовыми шариками. Марк прицеливался, стараясь удержать дрожь в руках. Мишень почему-то всегда была одна, и всегда на ней угрюмо набычивал голову полисмен в шлеме. Марк стрелял, больше заботясь не о том, чтобы попасть в цель, а о том, чтобы не свалиться со стола от отдачи. И все равно попадал. Мужчины вокруг, обычно сосредоточенно-угрюмые – что странно для членов исторического клуба, – разражались одобрительными криками. «Галчонок опять угодил в яблочко! Стрелок растет, а, Шеймас? Возьмешь его в отряд?» Самый противный, низенький крепыш по имени Шон Келли, от которого всегда несло потом и ментоловой жвачкой, подсаживался к Марку и спрашивал: «Что, пойдешь к дядьке в отряд?» В лицо Шеймасу неприятный человечек улыбался, но Марк слышал, как тот говорил у дяди за спиной: «Хвастается тем, что произошел от гэллоуэйских О'Салливанов, а ведь те все как один мерзавцы. Приличные О'Салливаны остались в Корке и Керри. А эти почему на север подались? Да потому, что предок их, Донал О'Салливан, вступил в армию предателя О'Коннора и вместе с ним убивал честных ирландцев под знаменами Де Бурка. Так и вошел в Коннахт, по колено в ирландской крови. Весь их род англичанам прислуживал, а тут вдруг вспомнили о совести?» На радость Марка, собеседник Келли, рыжий, как и Шеймас, Патрик Райли спокойно ответил: «Заткнись».

Полиция не зря уделяла немало внимания делам дяди Шеймаса. Шеймас Салливан возглавлял одну из «активных ячеек» ИРА, и свинцовые шарики действовали в уличных стычках ничуть не хуже, чем знаменитые «перчатки смерти», которые Марк видел в компьютерных играх. Впрочем, игр у него было мало. Миррен считала, что мальчику нужно учить языки, а отец вообще такими вещами не интересовался.

Они с Миррен интересовались лишь собой, вот в чем беда. Дед, не стесняясь присутствием Марка, не раз бурчал: «Поспешили вы с этим делом. Не успели наобжиматься, а уже вон – сидит, рот разинул. Что, нравится за старшими подслушивать?» Иногда он еще и брал Марка за ухо пальцами, жесткими, как старые корни, и крутил, вроде бы понарошку. Больно было не понарошку, но Марк молчал. Отец морщился, а Миррен смеялась. Ей нравился дед. «Колоритный старый хрен у тебя папаша, прямо докембрийское ископаемое», – говорила она. Докембрийскими ископаемыми отец с Миррен набивали и без того тесную квартирку. Их профессия называлась длинно: палеонтологи. Они познакомились на четвертом курсе в экспедиции и так влюбились, что тут же и родили Марка. Только ездить в свои экспедиции не перестали, вот Марк и сидел на железном столе, болтал ногами, ожидая, когда снова попросят стрелять. В отряде его прозвали Галчонком. Марк и правда немного смахивал на тощую, растрепанную галку. «Галку с уныло опущенным клювом», – добавлял дядя Шеймас и щелкал Марка по носу. Потом они с товарищами шли на улицу курить и обсуждать планы, а Марк оставался в ангаре и казался себе галкой, случайно залетевшей в утробу космического корабля. Ты такой черный, встопорщенный и маленький, а все вокруг такое большое, серое и гладкое, и за стенкой – пустота. Корабли Марк тоже видел только в играх или в сетке, но Миррен и сетку не особенно одобряла – только когда им с папой приходило в голову по обжиматься. Хорошо, что эта мысль посещала родителей довольно часто.

Когда Марк пошел в школу, необходимость в ангаре, к сожалению, почти отпала. В ангаре, пахнущем железом и смазкой, среди крепких, угрюмоватых и занятых нужной работой людей, конечно, интересней, чем в классе. В ангаре Марка уважали, потому что он хорошо стрелял, приходился племянником Шеймасу и вообще считался своим парнем, а в школе была просто скукота. Читать он научился года в два, потому что дома и делать-то больше нечего, знал расстояние от Земли до Марса, мог с закрытыми глазами перечислить все геологические периоды и даже нарисовать трилобита. Пожалуйста, что там рисовать – мокрица и мокрица, только каменная. Докембрийское ископаемое. Единственное, что нравилось Марку, – это разноцветные трехмерные головоломки. С ними он мог возиться часами, отчего остальные ребята считали его придурком.

На переменах Марк устраивался поодаль от одноклассников, под древней кирпичной стеной. В самые жаркие дни от нее тянуло прохладой. Здесь жили занятные красные жучки, иногда слипавшиеся в длинные цепочки. Наблюдать за ними Марк тоже мог часами, а однажды набрал полный пакет и приволок домой. Миррен, неравнодушная ко всему докембрийскому, очень рассердилась, когда настоящие жучки разбежались и обжили квартиру. Отец потрепал сына по черным, и без того растрепанным волосам и сказал жене: «Ну что ты скандалишь? Парень вырастет, будет биологом». Чарльз Салливан оказался прав, хотя и не успел убедиться в своей правоте.

В ту субботу они втроем отправились в супермаркет. Все ходят в супермаркет, чтобы кататься на ракетах, лазить по «стенке невесомости» и жевать сахарную вату. Отец с Миррен пошли в супермаркет, чтобы обжиматься. То есть не совсем обжиматься, а держать друг друга за руки, смеяться и молоть всякую чушь. На Марка они внимания не обращали, поэтому Марк мог свободно глазеть по сторонам и показывать себе язык в зеркальных витринах. Язык он, конечно, не показывал, потому что не дурак и уже взрослый, но вполне мог показать. Увлеченный вопросом, стоит или не стоит показать язык своему витринному двойнику, Марк не сразу почувствовал знакомый… запах? Ему показалось сначала, что пахнет потом и ментоловой жвачкой, но потом он понял, что так пахнет страх. И сразу сделалось зябко, как в продуваемом сквозняками ангаре, хотя климат-контроль в супермаркете работал отлично. Марк бросил палочку с сахарной ватой в урну и потянул отца за руку. «Ну чего тебе, чего? Хочешь на стенку? Беги на стенку». Отец выпустил его ладонь и положил обе руки на плечи Миррен.

Родители стояли так, отражаясь друг в друге, как Марк в витрине – а он был совершенно лишний. «Папа, пойдем!» – крикнул Марк и дернул отца за рубашку, но тот только нетерпеливо отмахнулся, чуть не задев сына по лицу. И тогда Марк подумал: «Ну и ладно». И, совсем как дед, буркнул: «Черт с вами, жамкайтесь». Оставайтесь, если вам так хорошо. Не слушаете? Убедитесь сами. Он отступил на пару шагов и еще постоял, а потом развернулся и пошел, все быстрее и быстрее, к вращающейся зеркальной двери.

По улице, на августовском солнцепеке, катился киоск с клубничным мороженым и звенел бубенцами.

Потом Марку часто снились этот зной и звон, только мороженое пахло не клубникой. Мороженое пахло гарью. Во сне он, Марк, сам вырывал руку из пальцев отца, отталкивал отцовскую ладонь и громко смеялся – «Дураки, дураки! Так вам и надо!» – и ему даже казалось, что ментолом, потом и страхом пах он сам. Марк просыпался, в ниточку сжимал и без того тонкие губы и долго смотрел на обитую деревянными панелями стену или в окно, на черные пустоши за дедовским домом. «Это не я, – говорил Марк сам себе. – Это не я». Но запах ментоловой жвачки никуда не девался. Запах слился с железным запахом ангара, со смехом Шеймаса, с хлопками газового пистолета и с треском пробитой мишени.

Четверть века спустя, глядя на горящий аэрокар, в котором бился пахнущий ментолом и страхом человечек, Марк Салливан так и не смог решить, кого убивает. Этого жалкого неудачника? Ангар вместе с Шеймасом, его парнями и простреленной фигурой полицейского? Или самого себя, шестилетнего?

Часть первая

Куколка

2. Личиночная стадия развития членистоногих животных с неполным превращением. Толковый словарь

Глава 1

Замок святого ангела

Любовно восстановленное по старым чертежам, макетам, фотографиям и голограммам здание Замка Святого Ангела алело на закате, как бочонок с кровью. Тибр катил мимо свинцовые воды, изгибался над ними серый каменный мост. Все было таким же, как тысячу, пятьсот, двести лет назад… «Нет, вру, – подумал Марк Салливан. – Двести лет назад не было никакого Замка, одни заросшие сорняком руины в проплешинах от недавнего огня. А вот сто пятьдесят лет назад уже снова был, уже глядел на реку узкими глазками бойниц – с тем же прищуром, с каким впервые взглянул на эти воды и этот называющийся вечным Город».

Аэрокар мягко опустился на посадочную площадку на крыше. Пилот выпрыгнул из кабины и, кажется, вознамерился услужливо распахнуть перед Марком дверь, но Марк его опередил. Молодой человек уже выбрался из машины и стоял у края площадки, глядя вниз, на кольца стен, переходы, дворики и обманчиво ветхие контрфорсы. Он знал, что из толщи огнеупорного кирпича всегда готово взметнуться силовое поле, накрыть здание колпаком, легко противостоящим и прямому удару ядерной бомбы, и «стопе великана», и лазеру. Старый Замок казался, он очень умело казался архитектурной нелепостью, добродушным подслеповатым старичком. Марк подумал о десятках подземных этажей, о системе коммуникаций, охватывающих весь город – да что там, всю планету – и сходящихся здесь, под неказистым кирпичным бочонком. Генеральная ставка верховного магистра и орденская тюрьма располагались в Лиалесе, искусственном астероиде, курсирующем где-то в поясе Койпера, а Ученый совет обосновался на Марсе: горячее сердце и холодная голова викторианцев. Но длинные руки Ordo Victori росли несомненно отсюда.

Когда-то, еще коротко остриженным, легко краснеющим и нескладным подростком-лицеистом, Марк впервые ступил на эти прогретые солнцем камни. Старшеклассников вывезли на экскурсию. Отец Франческо, их ментор, говорил что-то о Бенедикте XVI и его письме к иезуитскому генералу Гансу Кольвенбаху, а Марк недоумевал. Он видел штаб-квартиры ордена в Мюнхене и в Брюсселе, монолиты из композитного стекла и керопласта – угрюмые китовьи туши, смахивающие на линкоры времен Второй Периферийной. А Замок, этот пузатый старикашка с раззявленным краснокирпичным ртом, этот толстяк, рассевшийся у всех на виду, как пожилой рыбак у реки?.. Сейчас раскурит трубочку и поведает о том, как вытащил о прошлом годе во-от такую форель…

– Ты хочешь что-то спросить, Марк?

От глаз отца Франческо разбегались веселые лучики морщинок. Ментор смотрел доброжелательно, но Марк знал, что вопрос задан не зря. Ученик с готовностью поддержал игру и ответил с нарочитой глуповатостью:

– Да, наставник. Зачем вообще надо было восстанавливать Замок? Мы ведь не наследники христианской церкви или что-то в этом роде? Какой смысл?

– Отличный вопрос. – Отец Франческо улыбнулся с таким удовольствием, будто Марк с ходу оттарабанил пять уроков латыни.

– Я хочу, чтобы каждый из вас, дети, подумал об этом и написал эссе на тему: «Зачем и почему викторианцы восстановили Замок Святого Ангела и сделали его своей штаб-квартирой». Название, понятно, можно сформулировать и получше. Ожидаю ваших работ в пятницу после вечерних занятий.

Однокашники наградили Марка злобными взглядами. Похоже, в дормитории его опять будут ждать мокрая насквозь кровать и подушка, измазанная пастой. Или еще чего похуже. Над Марком оказалось так легко издеваться. Он же ни черта не умел.

Ненависть. Марк Салливан, сегодняшний, изрядно повзрослевший Марк, знал, что Замок питают не силовые кабели, не мощь подземных энергостанций и даже не протянувшиеся с орбитальных энергонакопителей лучи. Ненависть и гордыня подняли из земли эти стены, как поднимают – шептались мальчишки в темноте дормитория – мертвые кости с забытых людьми и богами кладбищ. Площадка под ногами чуть ощутимо вибрировала. Это шли под толщей камня, бетона и глины бесконечные товарняки, но Марку на мгновение показалось, что дрожит сам Замок. Так ощетинивается почуявший опасность зверь. Зачем же зверю понадобился школьный учитель из деревушки Фанор, что в графстве Клер?

Марк обернулся на звук шагов – но рядом стоял уже не пилот, а один из братьев, лысоватый, с бледным вытянутым лицом, в серой робе с капюшоном. Носить серое тряпье было вовсе не обязательно, однако многие неофиты-клерики видели в этом знак почитания традиций. Этот, лысоватый, явно был не из военных. Наверное, чей-нибудь секретарь.

– Прошу вас следовать за мной, – сказал викторианец.

В его английском слышался густой романский акцент.

– Я говорю по-итальянски, – сообщил Марк. Никак не отреагировав, викторианец развернулся и направился к лестнице. Марк пожал плечами, кинул последний взгляд на город в мутной весенней дымке и зашагал за проводником.

Коммодор ордена Антонио Висконти был военным, а военным на время кампании разрешалось ставить регенерационные импланты. Это послабление ввели лет тридцать назад, когда лемурийцы поперли вперед столь нахально, что всем стало ясно – большой войны не избежать. Вроде бы оно и правильно – проще слегка объехать по кривой устав, чем заменять командиров в разгар боевой операции. Самые истовые из братьев, однако, послаблением не воспользовались. Марку приятно было бы думать, что сделали они это не из преданности викторианскому кодексу, а просто потому, что снимать и снова ставить имплант чертовски больно. К коммодору Висконти, увы, эта мысленная гимнастика не имела ни малейшего отношения. Он действительно чтил устав.

Тяжелые, крупные кисти викторианца лежали на столешнице. Поза примерного ученика. Марк знал, что, если бы коммодору вздумалось перевернуть руки ладонями вверх, в свете люминофора блеснула бы гладкая поверхность шрамов. Еще мальчишкой Висконти угодил в 14-й десантный, и его батальон одним из первых швырнули на Терру. Надо было затыкать дыру, и четырнадцатые ее послушно заткнули, и полегли там почти все. Будущий коммодор, а тогда просто сержант Тони Висконти, выжил. Их гнездо располагалось на самой макушке водонапорной башни. Внизу и в воздухе бесновались лемурийцы. У батальонного лучемета полетела система охлаждения и автоматического наведения, и тогда сержант ухватился за раскаленные чуть ли не добела рукоятки и вел огонь, пока площадь, как колоколом, не накрыло P-излучением с подошедшего крейсера. Вырубило всех, кроме, опять же, обожженного и воющего от боли Тони. Наверное, было бы милосерднее, если бы его отрубило с остальными. В госпитале руки, конечно, вылечили, но ставить дорогущий индивидуальный имплант сержантишке никто не почесался. Остались шрамы. И вот когда Тони сидел на койке и задумчиво разглядывал свеженькие шрамы, в палату вошел… Да, в палату вошел тот, кто получил донесение о странной реакции сержанта на P-излучение. Кто-то из тех, кто упустил Тони, дал ему просочиться сквозь сито первичного и вторичного отбора и теперь, похоже, сильно сожалел о своей ошибке. У Тони оказался крайне высокий потенциал, но двадцатилетний сержант был слишком стар. В таком возрасте ученики флорентийского и прочих лицеев уже давно заканчивают подготовку и проходят квалификационный тест. Тот самый, который провалил Марк. Тот, который через каких-то жалких два года после госпиталя с блеском сдал будущий коммодор, опровергая все стройные теории.

Сейчас Антонио Висконти в неофициальном, но известном каждому лопоухому первоклашке-лицеисту ранжире ордена числился лучшим ридером и вторым по силе оператором. После ускоренного курса он вернулся в армию, правда, уже не в десант, а в разведку, где и дослужился до нынешнего звания. Участвовал в операциях на Шельфе, Либерти, Нью-Уругвае и снова на Терре. Два года назад Висконти возглавил внешнюю разведку ордена. А импланта он себе так и не поставил, поэтому ладони коммодора оставались гладкими, обтянутыми глянцевитой поверхностью шрама.

Дубовые панели стен. Красный бархат драпировок. Серенький вечерний свет за окном, мягкое свечение люминофора на потолке. Кто бы ни обустраивал этот кабинет, он постарался, чтобы внутреннее содержание соответствовало внешнему облику Замка. Если бы вместо люминофора комнату освещали свечи, легко было бы представить, что ты угодил на пятнадцать веков назад и сейчас из-за стола тебе навстречу встанет его преосвященство кардинал Висконти в отливающей багрянцем мантии. Впрочем, нет. Кардиналы не встают навстречу посетителям. Это посетители спешат к кардинальскому креслу и, почтительно склонившись, целуют кольцо с папской печатью. Марк усмехнулся. Висконти поднял выпуклые, с темным агатовым блеском глаза и сделал приглашающий жест. Марк не двинулся с места.

– Присаживайтесь, Салливан. Разговор у нас будет долгий.

Акцент в речи коммодора не прослеживался, зато породистое, с хищным крючковатым носом лицо вполне могло бы принадлежать одной из многочисленных статуй, украшающих Форум. Висконти происходили из древнего патрицианского рода. Когда-то они были хозяевами этого города. Марк подумал, что за прошедшие тысячелетия мало что изменилось. Всегда будут господа и вылезшие из болот варвары, каких бы фамилий те и другие ни носили.

– Ваших предков тоже не пальцем делали, – неожиданно хмыкнул хозяин кабинета. – Род О'Салливанов успел создать себе неплохую репутацию в старушке Ирландии.

– Вы не могли бы воздержаться?..

– А вы не могли бы присесть? Мне неудобно разговаривать с собеседником, который застыл на пороге, как оловянный солдатик. Еще немного, и я тоже вынужден буду встать. А мне трудно стоять.

Правую ногу коммодора заменял протез. Это был хороший электромеханический протез – без чипа и без грамма искусственной ткани. Коммодор не изменял принципам.

Марк пересек комнату и уселся на указанный Висконти стул.

Хозяин кабинета некоторое время разглядывал гостя, не говоря ни слова. В подобных ситуациях Салливан всегда чувствовал себя диковинной расцветки жабой под стеклом террариума. Не лягушкой, а именно жабой, с сухой и голой кожей и беспомощно раздувающимся горлом. Он знал, что его читают – и ничего не мог поделать. Он также знал, что, достанься ему хоть на грамм – на полграмма – больше способностей, в кресле мог бы сейчас сидеть он, Марк, а посетитель ерзал бы на жестком стуле. Чисто из духа противоречия Марк попробовал снять эмоциональный фон викторианца. Уж от него-то коммодор не станет закрываться, а эмпатия была единственным параметром, по которому Марк не завалил финальный тест. Потянуться вперед. Коснуться. Раскрыться. Так… Он удивленно присвистнул. Смущение. Неуверенность. Недовольство собой. И стоящая за ними, подпирающая их темная стена, которую можно было определить как решимость.

– А вы наглец, – тихо проговорил коммодор. – Похоже, Франческо насчет вас не ошибался.

И в том, как Висконти произнес «не ошибался», и, главное, в самом имени – в том, что мелькнуло за темной стеной при звуке этого имени, – Марк уловил неизбежность.

– Да, он умер. Погиб. – Коммодор сделал паузу, и в течение этой паузы черные глаза внимательно изучали лицо Марка.

А Марк… Марк знал, что должен был чувствовать сейчас стыд. Или хотя бы сожаление. Они очень плохо расстались с отцом Франческо. Настолько плохо, что, вопреки традиции, Марк ни разу не заглянул на годовщину выпуска. Единственный не написал ни строчки, когда наставник удалился в добровольное (добровольное ли?) изгнание. А ведь почти восемь лет проходил в любимчиках… Самый ярый из лицейских соперников и мучителей Марка, Лукас Вигн, не поленился заявиться в Фанор и на пороге школы обозвать Салливана предателем.

– Как он умер? – глухо спросил Марк.

– Как? – раздумчиво повторил Висконти, не сводя глаз с лица собеседника. – В том-то и вопрос – как. Наверняка мы не знаем. Собственно, для этого я вас и пригласил.

Марк вскинул голову. Висконти поморщился:

– Время милосердное, Салливан! Вы еще и параноик. Конечно, мы не считаем, что вы приложили руку к гибели Франческо Паолини. Нам просто нужен человек на Вайолет. Наш человек.

– Ваш?

– Наш. А вы не считаете себя нашим?

«Лучше бы ты меня своим протезом по башке огрел», – мрачно подумал Марк. Он тут же подавил злобу, но не раньше, чем в глазах коммодора блеснули озорные чертики.

– Вам и вправду так небезразличен орден?

– Вы сказали – «к гибели»?

Коммодор побарабанил пальцами по столу.

– К гибели. К смерти при невыясненных обстоятельствах. Так, Салливан, обычно говорят, когда не уверены, что речь идет об убийстве.

– Кому бы понадобилось убивать отца Франческо?

– Кому бы не понадобилось его убивать?

– Что?

– Не важно. Важно то, что на Вайолет он был не один.

Марк пожал плечами:

– Я слышал. Там нашли потомков колонистов, не долетевших до Новой Ямато. Говорят, они совсем одичали… Насколько я понял, отец Франческо отправился их выручать.

– Не выручать, а изучать, если уж быть совсем точным. Но его опередили.

У Марка пересохло во рту.

– Лемурийцы?

– Кабы так. Лемурийцы, скорее всего, взяли бы его в заложники – если, конечно, не предпочли бы разобрать на молекулы. Впрочем, они нами брезгуют. По их мнению, наш геном не стоит затраченных усилий. Нет. Там сидел миссионер. Геодец, из тамошних апокалиптиков. И вот именно поэтому, Салливан, нам нужны вы.

– Геодец?

В выпуклых глазах коммодора мелькнуло недовольство, но Марк уже сообразил:

– «Заглушка»? Так вот почему вы не можете отправить никого из своих…

– Салливан, мне приятна ваша щепетильность, но сейчас она не к месту. Вы выпускник флорентийского лицея. Вы сдавали экзамен. У вас подпороговые баллы по чтению и оперированию и высокая эмпатийность. Вы могли вступить в орден, и, насколько я знаю, Паолини вам это предлагал. Вы отказались сами.

«Да, я отказался, – мог бы ответить Марк. – Отказался, потому что мне не улыбалось всю жизнь просидеть секретарем у провинциального чинуши, время от времени отсылая отчеты в региональный магистрат. И чинуша бы знал, что я за ним шпионю. И я бы знал, что он знает. И все бы знали. И он брал бы меня на встречи с местной администрацией, и администрация являлась бы на переговоры с холодной головой и чистыми руками, видя, что за плечом чинуши стоит викторианец. Викторианец, который не умеет ни черта. Но этого они бы не знали. А чинуша непременно дознался бы, и вел бы за моей спиной темные делишки, обычную их торговлишку, и посмеивался бы над дураком-секретарем, и все это было бы не важно, потому что вы законопатили бы меня в такую дыру, коммодор, где и вправду не важно все».

– Неправда, – спокойно произнес коммодор.

Марк вздрогнул. Он одиннадцать лет старался держаться подальше от викторианцев с их погаными фокусами, и вот опять…

– Я знаю о вашем конфликте с университетом, Салливан. Они закрыли вашу тему – и вы ушли. Между тем в лабораториях ордена ведутся сходные исследования, и нам нужны молодые кадры. Вы могли бы обратиться к нам…

Если коммодору хотелось проехаться по больному месту, у него неплохо получилось.

Марк корпел над этим проектом полгода, в лаборатории и дома. Он даже во сне видел чертовы последовательности ДНК. Чтобы не раздражать сотрудников, аспирант Салливан подключал к комму гарнитуру, надвигал на глаза очки и крутил, крутил нуклеотидные цепочки. Он пытался обнаружить сходство в генах психиков, выявить те участки, которые отличают телепатов от остальных и, следовательно, отвечают за их способности. До сих пор ни одна программа не показала нужной закономерности. И все же закономерность была, иначе оставалось предположить, что мистические бредни викторианцев недалеки от истины. Что человек – и правда сосуд света, и лишь в сосуд беспорочный, никакой электроникой и ген-тьюнингом не испоганенный, этот свет вливается. Но Марк упрямо усмехался и снова прокручивал генные последовательности. На него уже начали коситься – совсем как раньше, в школе, когда он строил свои бесконечные стены из кубиков «Тетриса». Точно так же, как в школе, ему было плевать. Марк знал, что делает. Он твердо решил доказать, что телепатия наследуется, как и любой из признаков, а значит, никакой мистики за ней не стоит.

Кое-что ухитрился накопать еще шеф Марка, печальный еврей по имени Александр Гольдштейн. Марк подозревал, что немалой долей печали Гольдштейн обязан именно успеху былого проекта. Тридцать лет назад профессор резко переключился на другую тему. Или его переключили. Наполненные светом сосуды имели свое, довольно своеобразное представление о свободе мысли.

Наполненные светом… Именно свет ему в конце концов и помог. Свет и способность улавливать логику там, где остальным чудилась лишь невнятица. Марк раскрасил метильные островки, испестрившие ДНК, ядовито-зеленым, отрубил остальные цвета и вновь запустил программу. Сначала ничего не изменилось. Потом… Это напоминало след, светящийся зеленью след на рыхлом черно-белом снегу. Кое-где четко пропечатавшийся, кое-где – полустертый и едва заметный, но след был. В разных участках генома, на разных хромосомах, метильный след присутствовал у сорока процентов психиков. Марк видел его глазами, почти чувствовал пальцами, перебиравшими одну последовательность за другой. Теперь оставалось лишь найти алгоритм, чтобы след увидела и машина. Тогда отпечаток наверняка обнаружится и у остальных психиков…

Марк несся по следу, как резвая гончая, когда его тронули за плечо. Отключив очки, он поднял голову и обнаружил стоящего рядом профессора. Еще Марк понял, что уже поздний вечер. В лаборатории никого не осталось, кроме десятка попискивающих над препаратами роботов да их двоих.

– Марк, – сказал профессор, – бросьте вы все это. Пойдемте лучше в шашки сыграем, и по домам.

Шашки были невинной страстишкой Гольдштейна, но Марку показалось, что на сей раз профессора вовсе не тянуло к шашкам.

– Минутку, – ответил он и, надвинув очки, вновь нырнул в раскрашенный зеленью мир.

В шашки они в тот раз так и не сыграли.

«Механизм наследования телепатических способностей» – так звучала тема его диссертации.

Комиссия быстро и бесповоротно зарезала тему, и одним из проголосовавших «против» был шеф Марка.

Старый ученый поймал аспиранта в коридоре, когда тот уже готов был скатиться по широкой лестнице биологического корпуса и навсегда покинуть университет.

– Вы обиделись, – спокойно сказал Гольдштейн. – Обижаться не надо. Я ведь вас предупреждал, и не раз.

Салливан угрюмо ожидал, когда профессор закончит дозволенные речи и можно будет наконец уйти.

– Понимаете, Марк, – продолжил Гольдштейн, наставив на собеседника грустные еврейские глаза, – бороться с Богом можно и нужно. Мой народ, к примеру, этим занимается уже шесть тысячелетий. Весь вопрос в мотиве. Такая борьба требует большой веры. Можно верить в самого Бога – так было, например, с Иаковом. Можно верить в науку. Но бороться с Богом от обиды, оттого, что Всевышний тебе недодал или не угодил в чем-то, – и бесполезно, и глупо. А ведь вы неглупы. И должны бы понимать, что никто не даст вам использовать университетскую лабораторию как средство для личной вендетты против ордена.

Помолчав, ученый добавил:

– Если хотите совет, вот он: постарайтесь найти что-то, во что вы верите искренне, – и тогда все у вас получится.

Марк нашел в себе силы, чтобы поблагодарить за совет, которым не собирался воспользоваться.

– Напомните, Салливан, как вы окрестили ту штучку, которую раскопали у нас в генах? – Висконти улыбался. Улыбался с видом отеческим и покровительственным, так что вежливый ответ потребовал от Марка немалой сдержанности.

– «Эпигенетическая подпись».

– Мудрено. У нас это называется проще – «генетическая память». Научники раскопали вашу подпись уже больше ста лет назад, просто орать об этом на каждом углу не стали. Вы промахнулись в одном – к наследованию телепатии она прямого отношения не имеет. Зато имеет прямое отношение к… как там вы, ученые головы, выражаетесь? «Степени проявления признака»?

– Зачем вы мне это говорите?

– Вы себя-то в объекты исследования включили? Марк почувствовал, как мурашки ползут по хребту.

Ладони мгновенно вспотели.

– Что вы имеете в виду?

– Что примерно пятьдесят лет назад мы научились активировать генетическую память. Простенькая процедура, что-то вроде томографии. Облучение электромагнитными волнами определенной частоты.

Коммодор продолжал улыбаться, и в улыбке этой Марку виделась издевка.

– Половина ваших соучеников, Салливан, обязаны высокими R– и О-индексами какому-нибудь средневековому козопасу. Что касается лично вас, то один из ваших пра-пра… уж и не знаю сколько раз прадедов, живший примерно пятнадцать веков назад, вполне мог бы стать королем Ирландии. Да что там Ирландии! Он мог сколотить неплохую империю, ваш прапрадедуня, если бы догадался воспользоваться своими талантами. Чертовски жаль, когда пропадает талант…

Насмешливый голос всё звучал, но Марк уже не разбирал слов. Кабинет пульсировал красным, и пульс этот отдавался в висках так сильно, что почти заглушал речь коммодора. Одиннадцать лет потрачены впустую. Одиннадцать лет он бился о стену – и вот, оказывается, нет никакой стены… Смешно. Обидно и смешно.

Оставалась еще надежда, что коммодор лжет. Марк велел себе успокоиться и прислушаться. Что-то там было: не прямая ложь, но и не чистая правда. Беспокойство, смущение, неоднозначность…

– Салливан, не борзейте. Я спускаю вашу наглость с рук только до тех пор, пока это меня развлекает.

– Почему я ничего не знал об активации? Викторианец перегнулся через стол и ухмыльнулся в лицо Марку:

– Не должен бы я вам об этом говорить, но скажу. Решение о том, пройдет тот или иной студент лицея активацию, принимает его ментор. Франческо возражал. У вас очень высокий потенциал, и вашему наставнику настойчиво рекомендовали пересмотреть решение. Дважды он запросил дополнительное время, а уже перед самым выпуском – вам было шестнадцать – отказал окончательно. Не знаете, почему?

О, Марк отлично знал почему, но думать об этом сейчас себе не позволил. Он уже нащупал след… Ложь пряталась где-то здесь и касалась не его, а другого. Паолини, Франческо, «ваш наставник…»

Аристократический нос наморщился, а черные глаза комически округлились.

– Не тратьте на меня свои дедуктивные способности, Салливан. Они вам еще понадобятся на Вайолет. Впрочем, вы можете отказаться.

Да, и вернуться в Фанор, как возвращался после каждой неудачи – отчего приветливая и, в общем, симпатичная деревушка стала ему ненавистна.

– Знаю, Марк. – Коммодор выпрямился, и в глазах его больше не было смеха. – Знаю. Именно поэтому вы нужны мне. А я нужен вам. Ваш ментор зарвался и угодил в опалу. Он поджал хвост и убрался на Вайолет, якобы для этнографических исследований. И там вполне бесславно подох. Время ему судья. Однако его смерть может послужить и мне, и вам… многим. Если вы проведете расследование на месте и результаты меня удовлетворят, я лично, Марк, буду ходатайствовать о том, чтобы вы прошли активацию. И плевать на то, что там померещилось Франческо…

Вот. Вот оно…

– Он был вашим другом, коммодор? Не сейчас, раньше.

Висконти вздрогнул. Взгляд его сделался тяжелым и неприятно пристальным:

– Другом… вряд ли. Еще в лицее мы спорили слишком часто. Он был и моим учителем.

– Чему же он вас научил, коммодор?

– Не лгать самому себе. А чему он научил вас? Марк улыбнулся – впервые за время их разговора.

Ответной улыбки не последовало, и тогда он сказал:

– Видимо, ничему. Какие результаты вам нужны?

Тринадцать лет назад тоже была весна. Мирты еще не зацвели, но на пиниях появились зеленые стрелки новых побегов. Клумбы усыпали ирисы. Отец Франческо и Марк шагали по саду, который располагался на верхней террасе, как раз над столовой и беговой дорожкой, опоясывающей футбольное поле. Слева виднелись желтые лицейские корпуса, а впереди, за рекой, разогретый воздух дрожал над крышами палаццо и пасхальным яйцом Дуомо. Заходящее солнце облило медью колокольню Джотто. Навязчивый запах свежей краски смешался с ароматом цветения и свежестью, поднимавшейся от реки.

Пожилой викторианец шел, опираясь на руку ученика – и это было скорее знаком доверия, чем старческой немощи. Остановившись у чугунной скамьи с узорной спинкой, отец Франческо обернулся к подростку:

– Марк, я хочу тебя кое о чем спросить.

– Да, наставник?

– Задавая свой вопрос, ты ведь прекрасно понимал, что я предложу написать эссе. Ты знал, что для тебя это кончится очередной хорошей оценкой, а для кое-кого из твоих одноклассников – взысканием. Тем не менее ты спросил. Почему? Марк хмыкнул:

– Может быть, мне просто хотелось получить хорошую оценку. И хотелось, чтобы кое-кто заработал взыскание.

Отец Франческо уставился ему в лицо, пожевывая губами. Губы у наставника были коротковаты и не натягивались на длинные желтые зубы, как детскую простынку не натянуть на двуспальную кровать.

– Спасибо за то, что не стал выкручиваться, – сказал наконец ментор. – Многие на твоем месте просто сделали бы вид, что не поняли вопроса. Хотелось бы, чтобы ты и впредь сохранял подобную честность.

– Я постараюсь.

– Да уж постарайся. В ордене принято скрывать дурные побуждения за красивыми словами. Надеюсь, ты сможешь удержаться от лицемерия.

Настала очередь Марка закусить губу.

– Отец Франческо… Вы же знаете. Скорее всего, я не вступлю в орден.

Старый викторианец некоторое время не отвечал, увлеченный, казалось, затопившим небо закатом. А когда заговорил, сказал следующее:

– Марк, сейчас мои слова могут показаться тебе жестокими. Однако я крайне рад, что у тебя нет выдающихся способностей. И знаешь, почему? Потому что со способностями ты бы несомненно добился высокого положения в ордене. И это неудивительно. Ты – живое воплощение викторианства, Марк. В твоем характере я вижу все хорошее и все плохое, что есть в братстве. И плохое, к моему глубочайшему сожалению, перевешивает…

У скамейки рос куст спиреи. Садовник проявил недобросовестность: половина куста была покрыта пышными белыми соцветиями, а вторая засохла, и ветки ее мертво и голо торчали на фоне пламенеющего неба. Отец Франческо протянул руку и дотронулся до цветущей ветки. Та закачалась, роняя белые лепестки.

– Гордость, мальчик, может помочь слабому. Она – как древесина молодого растения, помогающая ему не сломаться под ветром. Но у взрослых и сильных гордость быстро превращается в гордыню. А гордыня – очень плохая подпора. Она делает тебя сухим и хрупким, словно мертвая ветка. Тронешь – и переломится.

Говоря это, викторианец взял в пальцы тонкий сухой прут и с треском переломил его пополам. Марк молчал, нахмурившись. Отбросив обломок, отец Франческо развернулся к ученику и как ни в чем не бывало сказал:

– А теперь, мой юный друг, пойдем-ка ужинать.

Глава 2

Лаура Медичи

Набережная Тибра цвела и пахла. Цвела мелкими ржавыми водорослями вода, а пахли окрестности. Кошачьей мочой. Гнильем. Канализационными стоками. Можно было подумать, что в воздухе разбрызгивают специальный ароматизатор – но это просто пласты, многовековые залежи ила, потревоженные цветением, источали запахи прошлого. Слежавшиеся, хорошо утрамбованные за столетия запахи. Марку оставалось лишь порадоваться, что идущая к нему по набережной девушка не почувствует всего этого великолепия – ее ноздри закрывали нанопоровые фильтры. Хотя радоваться тут, если честно, было совершенно нечему.

Пилот в аэрокаре сменился, а машина осталась та же. Проводивший Марка на крышу лысоватый брат с поклоном удалился. Пилот сообщил, что довезет пассажира до гостиницы и подберет в пять утра. Оттуда, Салливан знал, его доставят в Монтеспеккато, к ближайшей станции орбитального лифта.

На лунной базе уже грузился военный транспорт, один из тех, что постоянно курсировали между Землей и Приграничьем.

Еще слегка оглушенный быстротой, с которой изменилась его жизнь, Марк занес ногу на подножку машины… и замер. На дальний конец площадки плавно опустились три аэрокара с номерами Совета Объединенных Наций. Из серебристого «Мерса-Сиагал» выбрался высокий человек в светлом костюме. Судя по жестикуляции, он спорил о чем-то со вторым пассажиром. Высокого человека звали Флореан Медичи, и он был сенатором – так по старой привычке еще титуловали представителей СОН. Во втором, приземистом и черном, Марк узнал его советника по международным вопросам. На площадку тем временем село еще полтора десятка машин. Пилот за спиной нетерпеливо кашлянул и чуть ли не силой впихнул Марка в салон.

Марк позволил отвезти себя в гостиницу, где у входа в кадке томился искусственный фикус, а с экрана улыбалась симпатичная мордашка виртуальной хостесс. Он даже поднялся в номер. Убедившись, что дверь надежно заперта, развернул комм и набрал номер Лауры.

Девушка шла, белел в сумерках ее плащик. Ореол пушистых волос окружал лицо, а рот прикрывала антисептическая маска. Марк усмехнулся. Посмотришь на них со стороны – ни дать ни взять ворон и чайка. Темноволосый, долговязый парень в черном пальто и тоненькая светлая девочка. Она выглядела намного младше своих двадцати пяти.

Марк шагнул вперед. Когда они поравнялись, Лаура приподнялась на цыпочки и обвила руками его шею. Молодой человек ощутил, как щеки на мгновение коснулась прохладная ткань маски, обдав едва различимым медицинским запахом. И все, и ничего больше…

Девушка отступила и, прищурившись, оглядела Марка:

– А ты, кажется, еще вытянулся. Похудел. Не кормят тебя там, в твоей деревне? Или ученички доконали?

Она говорила по-итальянски, с резковатым северным акцентом.

– Кормят как на убой. Ученики ходят по струнке. А ты все такая же красивая.

– А ты все так же не умеешь делать комплименты. Следует говорить: «Как ты похорошела. Да ты просто расцвела!» Откуда ты узнал, что я в Риме?

– Видел в новостях твоего отца. Я же знаю, что он тебя всегда таскает с собой, если у него намечается важная встреча. Ты же у него талисман.

– Lucky charm[1].

– Mascot[2].

Лаура улыбнулась:

– Мне казалось, отец не хочет афишировать эту свою встречу. Мы прилетели только вчера.

– Ну ты же знаешь журналюг – всюду пролезут. Он все так же уговаривает тебя сменить профессию?

– Уже нет. Поздно, знаешь ли, менять шило на мыло перед самой защитой. А ты так и не собрался вернуться в университет?

– Нет. Мне и в моем медвежьем углу неплохо. Пойдем куда-нибудь?

– Пойдем.

Лаура решительно и привычно взяла его под руку, и они пошли по набережной. Они шли, не выбирая дороги, не замечая скользящих низко над головой аэрокаров – люди возвращались домой после рабочего дня, к ужину, к семьям. В окнах загорались огни. Ажурные тени листьев путались под ногами, и чуть слышно, неизменно гудела брусчатка мостовой от подземного движения товарняков. Свернув в тесный переулок, где балконы противоположных зданий почти смыкались над головой, миновав гомонящую стайку туристов у маленькой траттории, Марк и Лаура вышли на площадь. Слева белела колоннада, то ли простоявшая тут тысячелетия, то ли недавняя подделка. Город-музей, где главным экспонатом было само Время, – недаром орден почитал Рим своей законной вотчиной.

Впереди поблескивали истертые множеством ног ступени. Наверху виднелся маленький парк. Между деревьями поблескивали гирлянды цветных фонариков. Марк с Лаурой поднялись на холм и выбрели на небольшую, усыпанную гравием площадку. Посреди площадки висел воздушный шар. Светящуюся красным надпись «Coca-Cola» и мультяшного Пиноккио кто-то заботливый поместил в верхнюю часть шара, чтобы не досаждать воздухоплавателям. Человек в клоунском наряде надрывался, зазывая публику:

– Последний полет! Спешите, спешите, пока совсем не стемнело! Ощутите себя птицей! Скидка двадцать процентов для влюбленных пар!

Марк огляделся и обнаружил автоматическую кассу.

– Ощутим себя птицами? Лаура хмыкнула под маской:

– Ты же боишься высоты.

– Откуда ты взяла?

– Помнишь, в Баррене… Ты истошно цеплялся за мою руку и вопил, что просто не можешь глядеть вниз.

Марк расхохотался.

– Обманул?

Мокрые от брызг скалы, истошный ветер с залива, горько-соленый воздух. Девушка в красной вязаной шапочке и неизменной маске прыгает по камням и кричит: «Ну же, Марк, иди сюда! Посмотри, какой прибой… У-у! Сейчас разнесет тут все по камешку». И Марк, нарочито неловко перебирающийся по скользким валунам ближе к краю…

– Мне просто хотелось подержать тебя за руку. Когда я приезжал к деду на каникулы летом, я с этих скал только так сигал.

– Жулик. – Лаура с деланой укоризной покачала головой и провела ладонью по груди Марка. В светлых глазах промелькнула нежность… Нет, показалось. Девушка уже отвернулась и теперь внимательно разглядывала шар.

От кассы Марк крикнул:

– Мы сойдем за влюбленных?

– Опять жульничаешь? Давай раскошеливайся на полный билет, видишь – у них и так, кроме нас, никого нет.

Марк раскошелился.

Когда шар наконец поднялся, стемнело до того, что под ними различимы были лишь ближайшие крыши, черный массив парка и световая разметка посадочных площадок. Ближе к центру становилось оживленнее. С пьяцца Навона взлетал многометровый огненный фонтан, отсюда казавшийся маленькой королевской короной. От Форума катилась толпа, в которой мелькали разноцветные фонарики – очередной из здешних бесконечных фестивалей. Над угрюмым овалом Колизея вздымался керопластовый купол, отражавший бортовые огни туристических аэробусов. Колоннаду перед базиликой Святого Петра подсвечивали прожекторы, а за ее желтой подковой темнели прямоугольники лужаек и светлели недавно отстроенные дворцы Ватикана. В воде Тибра отражались цепочки фонарей. С запада поднималась густая стена туч, и время от времени ее прострачивала огненными стежками вертикаль орбитального лифта. Вечный Город – Вечный не потому, что время не могло разрушить камни. Нет, он падал и поднимался из руин вновь и вновь в прежнем обличье, ибо ничто не обладает такой цепкостью, как людская память.

Марк не смотрел вниз. Он вглядывался в узкое лицо, окруженное крупными завитками светло-русых волос. Лаура. На солнце ее волосы казались золотыми. Не о тебе ли грезил великий поэт, грезил и не мог утешиться, потому что вас разделяли не годы – века?

Era il giorno ch'al sol si scoloraro

per la pieta del suo factore i rai,

quando i' fui preso, et non me ne guardai,

che i be' vostr'occhi, donna, mi legaro[3].

Да нет, то была совсем другая Лаура.

Пятнадцать лет назад зима выдалась необычно морозной, и на площади перед палаццо Веккьо залили каток. Лицеисты и ученики местных гимназий высыпали на лед. Здесь же за пару юно выдавали напрокат коньки, а в ларьках можно было раздобыть все что угодно – начиная от рождественских ангелов и кончая калеными орехами, панеттоне и разноцветными свечками.

Марк почти не умел кататься. Если честно, мальчишка-эмпат пришел на площадь, чтобы зарядиться чужой радостью, потому как со своей дела обстояли неважно. Заодно он собирался купить пару антикварных открыток для дедушкиной коллекции. Но не успел Марк даже шагнуть к ларьку, как в толпе нарисовался Лукас Вигн с приятелями. Те решительно пробивались к катку, и что самое печальное, Лукас заметил своего лицейского недруга. После этого об открытках можно было забыть.

– Эй! – заорал долговязый красавчик. – Смотри-ка, кто пожаловал! Салливан, ты никак собрался демонстрировать нам класс в танцах на льду?

Марк похолодел. Он отлично помнил мерзкое ощущение, когда руки и ноги дергаются помимо твоей воли и ты пляшешь – пляшешь, как марионетка в ярмарочном вертепе, пляшешь, чувствуя под пятками ледяной пол, и молишь о том, чтобы хотя бы боль привела тебя в чувство. Лукас был лучшим оператором в их потоке. За фокусы ему часто попадало от отца Франческо и остальных преподавателей, но наглец только усмехался – он отлично знал, что теплое местечко в Планетарном корпусе ему все равно обеспечено. Так бы и случилось, если бы не один досадный инцидент, навсегда оборвавший блестящую карьеру Вигна. Тринадцать лет спустя Вигн наведается в маленькую деревушку на западе графства Клер и сообщит Салливану, что считает его предателем… Но все это будет потом. Пока Лукас ухмылялся, его дружки откровенно скалились, а Марк со вздохом перебрал в карманах мелочь и пошел к киоску проката.

– Давай-давай! – заорал в спину Лукас. – Если надумаешь хлопнуться на задницу, я, так и быть, тебя подхвачу!

Марк смотрел на острый край конька и размышлял о том, как хорошо было бы этим коньком вспороть глумливую пасть Лукаса. Нарисовать улыбку от уха до уха. Из него получился бы неплохой Гуинплен. Он и так всегда ржет. Марк не сомневался, что Винченцо, один из корешков его недруга, уже шепчет приятелю на ухо. Винченцо, он же Хорь, был лучшим ридером, а Марк и не особо скрывал свои мысли – напротив, задержал картинку подольше. Красная мокрая улыбка. Неприятностей по-любому уже не избежать.

И неприятности не замедлили случиться – хотя и не совсем такие, как Марк ожидал. Он проехал с остальными уже десяток кругов, когда движение замедлилось. Катающиеся поворачивали головы. Марк тоже притормозил и оглянулся.

В центр круга вышла девочка. Русоволосая девчонка в коротком пальтишке. Так же, как и Марк, на неудобных прокатных коньках. Тонкое бледное личико казалось необычайно серьезным и чуть заметно светилось в сгустившихся сумерках, и вообще вся она была словно нарисована световой кистью по темному стеклу толпы. Вспыхнули фонари. Вспыхнули золотом волосы маленькой фигуристки. Из динамиков полилась мелодия из «Щелкунчика». Девочка кружилась, следил за ней узкий луч прожектора – будто она и правда выступала на большом льду… Или так казалось? Или не было никакого прожектора, просто для Марка оставались лишь световое пятно в центре круга, тени по бокам и маленькая фигуристка. Ему почудилось, что даже вырывающиеся изо рта у зрителей клубы пара замерли, складываясь белесым кружевом… и тут его ноги поехали сами собой. «Нет!» – отчаянно и беззвучно заорал Марк. Он еще успел оглянуться, заметить ухмыляющуюся – от уха до уха, почти как мечталось – физиономию Лукаса, ощутить холод в мгновенно отмерзших ступнях – и от удара его развернуло и бросило на лед.

Маленькой фигуристке пришлось хуже: все-таки Марк весил намного больше и разогнал его Лукас хорошо, просто здорово разогнал. Девочка отлетела в толпу – где, к счастью, ее подхватили чьи-то руки. Свидетели возмущенно загудели, надвигаясь на Марка. Он едва успел убрать ладонь, иначе по пальцам проехались бы коньком. Кто-то толкнул его в плечо. Марк попробовал встать, но ноги разъехались. Над толпой колыхалось багровое облако ярости – так случается всегда, когда грубо разрушается мечта. Толпа не склонна поддаваться очарованию момента, но если уж поддалась, горе тому, кто отнимет у нее игрушку. Марк снова попробовал встать, и его снова швырнули на лед. Может быть, серая лицейская шинель отпугнула бы горожан, но шинель Марк оставил на скамье у катка. Мальчик оперся на руку. Чиркнул конек, и по пальцам потекло. Все же задели. Марк уставился на аккуратный, сочившийся красным разрез, и тут же глумливый голос в ушах захихикал: «Ну и как оно, конёчком да по тепленькому?» Лукас и ридером был неплохим. «Дурак, – как можно спокойнее подумал Марк. – Меня же сейчас затопчут. Тебя из лицея выгонят». – «А я знал?» – уже неувереннее вякнуло в голове. Марк отмахнулся от ненавистного голоса и попытался поймать хоть кого-то в толпе. Не обращая внимания на мельтешение ног вокруг, он смотрел, как учили, на каток сверху. Мальчишка на льду в центре круга, толкающиеся люди – они уже и сами не прочь бы отсюда убраться, да подпирают те, что сзади. «Вот ты, высокий, жирный, в меховой шапке, стоящий справа от меня, – глазами Марк уставился на заляпанную брючину, а мысленно пытался пробиться к толстяку, – давай, протяни мне руку, ты же такой кабан, ты можешь проложить проход в этой давке». Брючина исчезла. Здоровяк и впрямь заработал локтями, но на ворочающегося внизу пацана ему было плевать. Стало еще теснее. Из носа закапала кровь. Так часто случалось, когда Марк слишком сильно старался. Рядом вскрикнули: у кого-то поехала нога, взметнулось лезвие конька, чуть не задев щеку Марка. «Попросишь – я тебя вытащу, – хихикнуло, кажется, прямо в затылке. – Давай, не выеживайся. Ботинки мне неделю будешь чистить и математику сделаешь. Мне и Хорю. И…» – «Спой себе отходную», – громко и внятно подумал Марк. И тут чья-то мощная рука ухватила его за шиворот и выволокла на свет.

Когда Марк проморгался, он понял, что упирается в стену. Стена – пальто из темной материи, над ней каменеет лицо с прозрачными стеклами очков. Марк готов был поспорить, что на внутреннюю сторону линз выводится оперативная обстановка по кварталу. Или району. Или городу. Рядом громко спорили. Марк дернулся. Телохранитель выпустил его ворот, и мальчишка сел в подтаявший снег. Высокий светловолосый человек, смутно похожий на маленькую фигуристку, что-то втолковывал ей – дочери? – и одновременно нежно стирал пятно грязи у нее со щеки. Девочка упрямо мотнула головой и оглянулась на Марка:

– Он не виноват! – Она еще и ногой притопнула.

– Я видел, как другой мальчишка его толкнул.

В чем в чем, а в том, что его никто не толкал, Марк был уверен. По крайней мере, не толкал руками.

– Лаура, мы сейчас говорим не об этом. Тебе вообще никто не разрешал выходить из дому. Одна, без маски, в толпе… Тут полно микробов! Ты что, заболеть хочешь?

Девочка по имени Лаура снова упрямо тряхнула светлой шевелюрой, но ничего не ответила.

– Сойер, принесите его пальто. Проводите мальчика в лицей. Кажется, он не в себе.

Марк собрался уже сказать, что вполне в себе, спасибо, ни в каких сопровождающих он не нуждается, но тут девчонка высунулась из-за спины телохранителя и залихватски подмигнула лицеисту.

– Папа, у него рука поранена и нос разбит. До нас ближе. Пусть он поедет с нами, медсестра Полин его перевяжет.

Высокий человек с сомнением посмотрел на Марка. Тот ответил нарочито ошалелым взглядом. Высокий покачал головой и тихо сказал дочери:

– Только среди лицеистов тебе еще приятелей не хватало. – И громче, обращаясь к телохранителю: – Посадите его в машину.

Имени Марка высокий человек так и не спросил. В машине девочка протянула ему платок и, пока Марк вытирал лицо, доверительно шепнула:

– А у меня мама была знаменитая фигуристка. Из России, Майя Метлицкая. Ее часто по спортивным каналам показывали. Я тоже хочу выступать, но папа не разрешает. – И, подумав, добавила: – Можешь звать меня Лаури.

Так Марк Салливан познакомился с Лаури, Лаурой Медичи, дочерью младшего сенатора Флореана Медичи. С тех пор прошло пятнадцать лет. Лаура успела закончить биологический факультет Парижского университета и сейчас доделывала диссертацию в институте Паскаля. Младший сенатор Медичи стал старшим сенатором. А Марк провалил тест и остался просто-напросто Марком. Ах да, еще одно не изменилось. Сенатор Медичи так и не получил разрешения на генную терапию, которая могла бы избавить его дочь от врожденного иммунодефицита.

Иногда Марк воображал, что все случилось совсем по-другому. Если в подвыпивших студенческих компаниях спрашивали: «Где ты подцепил такую красотку?» – говорил, что Лаура споткнулась на катке, вывихнула ногу, а он подхватил девочку на руки и дотащил прямо до ворот отцовской виллы. Чем больше было выпито пива, тем длиннее становилась дорога до виллы, так что в конце концов получалось, что Салливан тащил Лауру чуть ли не через полгорода. Хорошо, что приятели зачастую оказывались еще более пьяны, чем сам Марк, и никто так и не спросил, почему он просто не вызвал такси.

Наверху было хорошо. Душные испарения, вонь и сырость от реки остались ниже, а здесь – прохладный ветерок, чернильно-синее небо в телеграфной росписи спутников и орбитальных станций и огни пересекающихся над центром воздушных трасс. Пухлый бок шара матово поблескивал от скопившейся росы, временами озаряя облака бегущей строкой рекламы. Это совсем не походило на полет на аэрокаре: так тихо, неспешно, словно кто-то качает тебя в гигантских ладонях.

В темноте светлые, прозрачные днем глаза Лауры сделались почти черными. Марк помнил, как легко они меняют цвет – от серого с легкой зеленью до нефритового и темнейшего агата. Таким непостоянством обладают глаза приморских девушек, но Лаури родилась далеко от побережья. Иногда Марку казалось, что внутри Лаури плещется собственное море, недоступное никому. И губы, скрытые сейчас маской, у нее неправильные – верхняя тоненькая, строгая, а нижняя припухлая и капризная… Мысль о губах была уже совсем лишней, и тогда Марк решился.

– Мне нужно тебе что-то сказать…

– Мне нужно тебе что-то…

Они произнесли это почти одновременно и рассмеялись. У них так часто получалось.

– Ты первая.

– Нет, давай ты.

– Хорошо. – Марк положил руки на борт корзины и замолчал. Он молчал несколько минут, так что под конец Лаура нетерпеливо ткнула его кулачком в бок:

– Ну?

– Я улетаю с Земли. На несколько месяцев, может быть, дольше.

– Ты нашел работу на Периферии?

– Не совсем. Совсем нет. Так, надо кое-кого проведать…

– Всё у вас, серых братьев, какие-то тайны. Марк резко обернулся, но Лаура уже потупила глаза:

– Извини. Старая привычка.

«Если бы ты знала… Если бы я мог сказать», – подумал Марк. Но сказать он, конечно, не мог, и потому быстро спросил:

– А что у тебя?

Лаура, не поднимая головы, ковыряла многострадальную корзину.

– Давай уже, колись.

– А я тоже, может быть, уезжаю.

– Да ну? Напросилась-таки в экспедицию? Отец отпускает?

Лаура, специализировавшаяся на нейробиологии высших приматов, давно мечтала побывать в резервации катангов на Терре. Марк ощутил мгновенный укол зависти: все же она добилась своего… Лаура резко мотнула головой:

– Нет, не в экспедицию. Хотя и в экспедицию, может быть, тоже. Потом… Я выхожу замуж, Марк.

Второй раз за день Марк Салливан услышал такое, от чего жизнь переворачивается вверх тормашками. Наверное, следовало что-нибудь сделать. Например, закричать. Или сигануть с шара. Он сухо откашлялся и спросил:

– За кого?

– За Фархада.

В ответ на недоуменный взгляд Марка Лаура нахмурилась:

– Ты его знаешь. Сам же нас познакомил тогда, помнишь? На новогодней вечеринке у Пресли. Он программист, с тобой одновременно заканчивал. Ты сказал, что он гений, а он тогда заржал: «Разве что гений места, если местом считать ближайшую пивнушку».

Марк порылся в памяти.

– Фархад? Фархад-иранец?

Наверное, Лаура почувствовала в его голосе что-то такое и немедленно ощетинилась:

– Его семья из Ливана. Но тебя ведь такие мелочи никогда не интересовали.

– При чем здесь это? Да будь он хоть с Марса…

– Он не с Марса. Его родители бежали из Бейрута. И два года торчали в лагере беженцев, пока не получили вид на жительство. А его старшая сестра там умерла. И только когда она умерла, им позволили поселиться в городе и выдали разрешение на работу. Но тебя все это не интересует. Зачем нам переживать за других? Центр вселенной Марка Салливана – это конечно же сам великолепный Марк Салливан и его многочисленные несчастья.

– Так. – Марк почувствовал, что начинает заводиться. – Ты вообще сейчас о чем?

– Ты знаешь, о чем. Если тебе угодно сидеть в деревне и упиваться обидой на весь мир – кто я такая, чтобы тебе мешать?

– И поэтому ты выходишь за Фархада-ливанца?

– И поэтому я выхожу за Фархада, да. Он, по крайней мере, меня любит.

– Я тоже тебя люблю, – тихо сказал Марк.

Он смотрел на запад, где тучи постепенно рассеивались. Струну орбитального лифта можно было принять за запоздалую молнию, отвесно и регулярно бьющую в одну точку. Раз за разом, в одно и то же место…

Тогда, полтора года назад, была осень. Лил дождь. Дорожка перед домом Марка – учительским коттеджем на задворках фанорской школы – размокла, ее усыпали раскисшие дубовые листья. Машина Лаури, новенький «лексус», почему-то все не заводилась. Лаури тихо ругалась за стеклом кабины. Водоотталкивающее стекло повесило над серебристой тушей «лексуса» ореол капель. Марк стоял на пороге и говорил себе, что надо подойти, рывком распахнуть дверцу, вытащить Лаури из кабины. Обнять и заставить остаться. Он уже почти решился подойти, но тут машина завелась… Все могло бы быть по-другому…

– Нет, не любишь. – Лаури упрямо прятала от него глаза. Она как будто решала некую задачу, пыталась доказать теорему – сначала себе, а уже потом ему. – Я очень хотела в это верить. И верила… долго, до глупости долго. А потом поняла, что тебе всегда было плевать на меня. Тебе только хотелось, чтобы ради тебя, такого вот неудачливого, дочь сенатора бросила к черту все: университет, работу, отца, друзей – и потащилась на край света. И я бы потащилась, если бы ты действительно меня любил. Но ты лишь в очередной раз тешил свое самолюбие… Ты ведь понимаешь, что я права?

Теорема сформулирована, доказательство изложено. В математике Марк всегда был сильнее, но здесь ему не на что было опереться. Вот разве что на утлое дно корзины, на сто метров влажного ночного воздуха… может, кому-то этого и хватило бы, но Марк не умел летать.

– Конечно. Ты всегда права. – Он развернулся к клоуну и громко спросил: – Вниз уже можно?

– Еще пять минут, – буркнул тот. – Катаем ровно полчаса.

– И знаешь еще что? – спросила из-за спины Лаура.

– Что?

– Я не поехала с тобой еще и потому, – прозвучал задыхающийся голос, – что мне больно и обидно было бы видеть, как ты заживо хоронишь себя. Прошло бы несколько лет, и ты стал бы угрюмым отшельником и запил, как твой дед. Или начал бы подкладывать бомбы, как твой дядюшка Шеймас…

Вот этого говорить уже не следовало, и Лаура замолчала.

Шар как-то странно бултыхнулся в воздухе, словно яичный желток в скорлупе, и начал снижаться. Отчетливее затемнели древесные кроны. Листья блеснули красным, отражая кокакольное волшебство. Марк оперся о борт корзины и мрачно подумал: «А и вправду сигануть вниз, что ли? То-то будет потеха». Вместо этого он спросил:

– Что твой отец делал в Замке?

Еще не отошедшая от ссоры, запыхавшаяся и поправляющая маску девушка замерла.

– Откуда ты знаешь?

– Не важно. О чем он собрался говорить с викторианцами?

Лаура оглянулась на клоуна. Тот суетливо отвязывал веревку, которой крепилась дверца корзины. Марк оттолкнул покровителя влюбленных, схватил девушку за руку и поволок прочь от шара. Пиноккио растерянно помахал им вслед полупустой бутылкой и пошел морщинами – из шара выходил гелий.

Остановившись за сладко пахнущей купой жасминовых кустов на вершине холма, Салливан повторил вопрос:

– Что твой отец делал в Замке? Это важно. Лаура недоуменно нахмурилась:

– Я не знаю точно. Они хотят открыть в Голландии свободную экономическую зону наподобие Терры. Отец надеется, что, увидев преимущество новых технологий, люди перестанут слепо подчиняться ордену…

Марк закусил губу. Как же скверно все получалось. Если свести два и два…

Голос Лаури прервал его размышления:

– Это то, что я пыталась тебе сказать… Мы с Фархадом подали прошение о выезде. После того как поженимся, мы улетаем на Терру.

Марк вскинул глаза. Девушка попятилась.

– Что? Что еще, Марк?! Я хочу быть здорова. Хочу, чтобы у меня были здоровые дети. Неужели это так трудно понять? Ваш идиотский закон о чистоте генома… На Терре не рождаются больные дети. Если бы я родилась на Терре, я смогла бы стать фигуристкой, как мама…

– Если бы ты родилась на Терре, ты бы сдохла! – взорвался Марк. – Ты бы даже до двадцати пяти не дожила. Там же вечная война! То ее наши оккупируют, то лемуры. И успевают в первую очередь вырезать коллаборационистов и подполье, а можно не сомневаться, что твой политически сознательный папаша примкнул бы либо к тем, либо к этим…

Но Лауру было не так просто сбить с однажды взятого курса. Совсем как пятнадцать лет назад, она упрямо топнула ногой:

– Мой отец хочет сделать как лучше. Неужели в лицее тебе и вправду так промыли мозги?

Или нет, как же я не сообразила! Ведь все викторианцы и весь ваш дурацкий кодекс – это точь-в-точь ты, Марк.

Он вздрогнул. Лаура почти дословно повторила слова покойного отца Франческо… Девушка между тем продолжала, для убедительности тыкая в грудь Марка белым перчаточным пальцем:

– У лемуров лучше получаются генмодификации – к черту генмодификации, они нам не нужны, не больно-то и хотелось. Атланты давно создали пять дополнительных уровней реальности, а у нас даже простые прошивки запрещены – все равно так круто, как у них, не получится. Та же больная логика: если я не первый, то вообще никакой. Даже хуже: если другой осмелился делать что-то лучше меня, надо уничтожить этого другого. Чтобы наглец впредь не высовывался. Не смел рыпаться, не смел быть совершенней нас, мы же высшая раса… Так ваши идеологи рассуждают? А пора бы им понять, что лемурийцы нас до сих пор не прибили только из жалости. Мы же для них музей, паноптикум, животики надорвешь! Нам на практикум привозили образцы с лемурийских биокораблей, это такое вообще, до чего земной науке сто лет ползти…

Лаура еще говорила что-то, горячо и убедительно, но Марк уже не слушал. Он знал все эти доводы, сам их не раз прокручивал в голове. Нашлась бы сотня убедительных аргументов и сотня убедительных контраргументов, и все это было не важно. Важно лишь одно. И кибермозги атлантов, и пластичный геном лемурийцев напрочь убивали то, что викторианцы считали главным признаком человеческой расы – способность к телепатии. Даже отец Франческо со всеми его сомнениями ни разу не возразил против того, что именно в этом направлении должен эволюционировать род Homo Sapiens. Атланты и лемурийцы – тупиковые ветви. Их следует изолировать, а еще лучше – отсечь, как происходило уже не раз. И дело тут не в идеологии, а в самой обычной генетике…

Но сказать всего этого дочери сенатора-либерала Марк не мог и поэтому сказал совершенно другое:

– Твоего отца собираются подставить. Или убить.

– Что?

– То. Похоже, затевается новая свара. Флореан всегда был в партии мира, и сейчас их начнут выводить из игры по одному. Возможно, уже начали. Все эти разговоры насчет свободной зоны – сплошная подстава. Ему следует убираться из Рима.

Лаура снова попятилась и уперлась спиной в куст. С листьев на белый плащ полетели капли.

– Ты не можешь этого знать.

– Могу.

Наверняка он и не знал. Однако после сегодняшнего разговора в кабинете с красными занавесями и, главное, после того как Висконти прямо сообщил, каких результатов желает от расследования, догадка казалась верной…

Лаура мотнула головой, вызвав свежий водопад капель.

– Что за новая дурацкая шутка, Марк?

Прищурившись и даже приподнявшись на цыпочки, девушка вгляделась в его лицо. Марку неожиданно захотелось шагнуть вперед и обнять ее, сдавить, втиснуть в промокший куст, чтобы их окатило общим дождем. Лаура, должно быть, что-то заметила, потому что ступила в сторону и прижала ладони к маске.

– Марк… зачем ты вообще в Риме?

Эссе Марка, написанное по заданию отца Франческо, называлось «В поисках традиций: стоять на плечах титанов». Если бы викторианский орден действительно наследовал средневековым христианам, за такое сочинение лицеиста непременно произвели бы в ересиархи. Марк потянулся к шее и вытащил из-под плаща тонкую золотую цепочку. К цепочке крепился кулон в форме латинской «V», вписанной в круг. Ordo Victori. Лаура, неважно видевшая в темноте, вытянула шею – и, догадавшись даже прежде, чем сумела разглядеть цеховой знак викторианцев, отпрянула. Она не вскрикнула и не побежала, нет. Просто развернулась и медленно зашагала прочь с холма.

– Вызвать тебе машину? – крикнул ей вслед Марк, уже зная, что не получит ответа.

Глава 3

Геодец

Марка лихорадило и вдобавок немилосердно тошнило. Он с трудом поднял голову и уставился на низкий, закопченный потолок, в центре которого сияло дневным светом отверстие дымохода. От света резало глаза. В хижине кисло пахло вчерашней едой, рвотой и прогоревшими углями. Со стоном Марк сполз с лежанки и, одолев вторую комнату, вывалился через заднюю дверь в огород. Здесь он, не обращая внимания на радостный блеск утра, уткнулся лицом в кустик какой-то местной культуры – то ли брюква, то ли тыква – и его вывернуло.

Утирая рот, Марк еще некоторое время таращился на темно-зеленые кожистые листья. На землю упала тень. Молодой человек обернулся. В паре шагов стоял геодец, и за плечами его колыхалось невысокое пока солнце. Светлые, почти белые глаза геодца на загорелом лице насмешливо щурились, и весь он был невозмутим, как архангел на крыше собора.

– Я вам там, между прочим, специально для этих целей оставил горшок. Эдак вы мне весь огород истопчете. Ну что, поползли обратно?

Марк честно попытался встать и честно плюхнулся обратно на землю. Геодец, не растеряв ни капли невозмутимости, присел рядом на корточки и подставил плечо. Марк оперся рукой, и вместе они все же ухитрились подняться. С уровня брюквенного – или тыквенного – куста геодский священник казался чуть ли не великаном, но сейчас, когда он подпирал Марка, стало ясно, что ростом спаситель едва по подбородок викторианцу. Это было странно, потому что обычно геодцы те еще оглобли. Впрочем, плечо под ладонью Марка было крепким, и вздернул его непрошеный помощник на ноги почти без усилий. Неудивительно – сила тяжести на родной планете геодца, по слухам, была чуть ли не вдвое больше земной.

– Левая нога – раз, правая – два. Тронулись.

И снова Марку показалось, что в голосе чужака слышится едва заметная издевка. Пошатываясь, они побрели в дом. Уже на пороге молодой человек оглянулся. Солнце, встающее из-за реки, блестело на листьях брюквотыквы, и стальной ионнанитский, возвышавшийся за огородом крест отбрасывал веселые зайчики.

Первое космическое путешествие Марка оказалось настолько паскудным, что хоть бы и не вспоминать. Стартовав с Луны-5, они поднялись к Пузырю Уилера – ближайшему к Земле входу в систему гипертуннелей. Если верить снимкам, вход в «червоточину» действительно смахивал на мыльный пузырь, оболочка которого отражала солнечный свет, а внутри плыли розоватые туманы. Насладиться этой картиной Марку не удалось. Непрошеного пассажира запихнули в стазисный «гроб» прежде, чем он даже понял, что находится на настоящем корабле. Пока сознание угасало, в голове крутились какие-то скобы, переборки, расчерченный венами стекловолокна пластик обшивки. А в последнюю секунду неожиданно четко нарисовалась паучья сеть гипертуннелей с сидящим в центре пауком – серо-стальной тушей «Цереруса». Вокруг паука краснотой и ядовитой зеленью мерцала туманность Ориона, а четыре звезды Трапеции показались Марку гирляндой паучьих глазок. Паук подмигнул новоиспеченному викторианцу и сказал голосом коммодора Висконти: «Впущу, но не выпущу».

Полет к UC-1762, известной также как Вайолет, прошел ничуть не лучше. Еще не пришедшего в себя после стазиса Марка угрюмый субалтерн-офицер проводил в каютку, где отовсюду таращился все тот же серый цвет. Марком были недовольны. За то краткое время, что корабль провел на контрольном пункте «Цереруса» – дольше двух дней военные транспорты там старались не держать, так что пассажира даже не стали выводить из искусственной комы, – капитан «Консорциума» получил новости. Новости оказались таковы, что «Консорциум», вынырнув из ведущего к системе Ригеля D туннеля, вместо мягкого торможения еще два дня шел на маршевых с двойной перегрузкой. Салливану чудилось, что на грудь ему уселся небольшой, но вертлявый слон. Ступни отекали. В каютке не было даже обзорного экрана, только голые стены, койка и крошечный санузел. Спасибо еще, что сухпаек и бутилированная вода обнаружились тут же, во встроенном шкафчике, и не пришлось таскаться в столовую. Лишь однажды он выбрался из каюты на сколько-нибудь продолжительное время – когда корабельный врач решил накачать его гипоаллергенами пролонгированного действия. Марк попробовал найти экран, чтобы полюбоваться приближающимся белым шариком Ригеля, но экраны были, как нарочно, затемнены. Задница и предплечья распухли после инъекций и немилосердно чесались. Впрочем, страдания отчасти окупились: в медчасти Марк выцыганил для себя полевую мини-лабораторию. Военврач в подполковничьем чине расстался с диагностом неохотно и не отдал бы вообще, кабы не магическая сила золотого кулона.

Чтобы не видеть кислые взгляды военных, Салливан заперся у себя. Вытянувшись на койке – ноги при этом упирались в переборку, – он жевал галеты, хлебал безвкусную воду из бутылки и, развернув комм в голограмму планшета, изучал тот единственный отчет, который отец Франческо отправил в Комиссию по колонизации. Полезной информации в отчете оказалось до обидного мало.

Да, обитатели Вайолет, судя по ДНК-пробам, происходили от потерпевших крушение колонистов. Отец Франческо обшарил с металлоискателем окрестности пещер, где обитало племя, но не обнаружил ни остатков корабля, ни первой стоянки выживших. За триста лет потомки переселенцев благополучно скатились к первобытно-общинному строю. Сильная языковая эрозия. Жапглиш, на котором говорили колонисты, упростился до трех сотен слов и устойчивых фраз. Учитывая, что ко времени прибытия отца Франческо на Вайолет в племени осталось около двухсот человек, больший лексикон им и не требовался. Примитивная общественная организация, с вождем и жрецом во главе. Единственной интересной особенностью Марку показалось то, что с духами общался мужчина, а людьми руководила его жена. Утабе-секен – «говорящий с миром», и утаме-миншуу – «говорящая с людьми». Впрочем, слова «утабе» и «утаме» означали и просто «отец» и «мать», а собственные имена вождей хранились в секрете. Себя аборигены называли «утан» – «говорящие». Тамошнюю религию отец Франческо отнес к разновидности земных пантеистических культов. Туземцы одушевляли природу, недаром «секен» – «мир» – было в их речи понятием, наиболее близким к «богу». Марк усмехнулся. «Слово для бога и мира одно». Может, не такие уж они и примитивные. Для горстки людей, вооруженных лишь пращами и костяными гарпунами, богом и правда был мир: бело-синяя планетка в системе оранжевого карлика Ригель D, что в шестидесяти трех световых днях от вечного пожара Ригеля А.

Планета находилась на самой границе комфортной зоны. Здешний год насчитывал сто восемнадцать дней, а день был на пять часов короче земного. Большой угол наклона оси гарантировал резкую смену сезонов и ураганные ветры. Сколько-нибудь пригодна для жизни оказалась лишь экваториальная область, заросшая хвойными лесами. Туда-то пилот поврежденного ковчега и посадил корабль. Крупных млекопитающих на планете не водилось. Вайолет застряла на границе мелового периода и эоцена, в небе царствовали птицы, а на земле – медленно вымирающие ящеры. Впрочем, пресмыкающиеся здесь додумались до теплокровности. Оно и неудивительно: с севера и с юга на узкую полосу лесов катились ледники.

Марк вглядывался в приложенные к отчету видеозаписи. Белая скальная стена, известняк или песчаник. Темные устья пещер. Отвесный берег отражается в водах широкой и медленной реки. Лес на другом берегу. Ни одного крупного плана. Вот панорамная съемка: пещера, спуск к воде, темная фигурка – то ли девочка, то ли мальчик – легко прыгает по камням. В руках у прыгуна что-то вроде бурдюка. Марк открыл последний файл. В отличие от остальных, обозначенных только порядковыми номерами, этот назывался «Utame».

Те же пещеры на закате. Небольшая площадка перед входом, на ней вертикальный стежок… Марк увеличил разрешение и слегка развернул кадр. Да, женщина с длинными неубранными волосами вглядывается во что-то из-под руки… одежда сшита из мелких шкурок, украшена перьями… ближе. Марк выставил максимальное разрешение и почти окунулся в кадр. На него наплыло резко очерченное, сухое лицо с лихорадочно блестящими темными глазами. Скулы обтянула смуглая воспаленная кожа. Верхняя губа приподнята, обнажает ощерившиеся зубы… Салливана окатило такой волной чужой ненависти, что он вздрогнул и быстро закрыл файл. Кадр схлопнулся, но ненавидящее лицо утаме еще долго стояло под веками, не желая уходить. Марк нахмурился. Ему редко удавалось считывать эмоции с записи. Кого же она так страстно, так люто ненавидела, эта дикарка? Неужели отца Франческо? Если так, то задание усложняется. Марк прикидывал и так и эдак, даже снова прокручивал запись, но ничего больше уловить не смог.

Был в отчете и еще один момент, сильно смущавший Марка. Там ни слова не говорилось о геодце. Между тем миссионер-апокалиптик (в официальной переписке ордена его упорно не желали именовать ионнанитом) засел на Вайолет задолго до прибытия отца Франческо. На пять стандартных лет раньше. Именно он сообщил о смерти викторианца, хотя из каких-то соображений отправил свое послание не на Землю, а на Геод. Рапорт проплутал больше года, пока наконец не достиг адресата – генеральной ставки Ordo Victori на Лиалесе. Итого, со смерти отца Франческо прошло почти восемнадцать месяцев. Если ситуация была достаточно смутной тогда, вряд ли с тех пор она прояснилась. В коротком сообщении геодца, брата-ионнанита Клода Ван Драавена, значилось, что Франческо Паолини погиб в результате несчастного случая. Коммодор Висконти хотел услышать другое. Салливан осознавал, что сейчас ломать голову бесполезно, на месте бы во всем этом разобраться, но все же не мог не думать. Кто изъял информацию о геодце из рапорта отца Франческо? Кого так люто невзлюбила утаме? Страдая от дурноты (двигатели наконец-то отрубили, и на корабле воцарилась невесомость), Салливан цеплялся за страховочные ремни и в сотый раз прокручивал все тот же кадр: изможденная, но гордо выпрямившаяся туземка на узкой каменной площадке. Закат освещает ее правую щеку, ветер раздувает полуседую гриву, а в глазах горит неистребимая, холодная, многолетняя ненависть. Нет. Женщина смотрела не на отца Франческо. Судя по углу съемки, утаме вглядывалась во что-то – или кого-то – за левым плечом викторианца.

В лицее Марк никогда не спрашивал, какие баллы получил их ментор на выпускном экзамене. Это считалось бестактностью. Профильные занятия вели другие викторианцы. Марк до сих пор иногда краснел от стыда, вспоминая собственные уроки у прим-ординара Такэси Моносумато, обучавшего старшеклассников оперированию. Японец был безжалостен к отстающим, а не слишком свободное владение итальянским отнюдь не мешало ему высмеивать бездарного ученика. «Итак, вам поручили вести три лемурийских корабля средней мощности, условно говоря, две «бабочки» и «стрекозу». То есть на руках у вас примерно сорок мартышек… О чем это вы задумались, Салливан? Мартышек считаете? Поздравляю, вас уже распылили. Возьмите банан». Бр-р… Сейчас, листая файл с рапортом и размышляя, Марк утвердился в давних своих подозрениях. Отец Франческо был не талантливее его. Да, ментор тоже специализировался на эмпатии и мог на раз считать настроение класса. Но не более. Поэтому, а вовсе не из ложной скромности, он и остался в низком чине капеллана. Поэтому и прожил на Вайолет больше года – ведь любой сколько-нибудь одаренный психик не протянул бы и двух дней рядом с геодцем. Для эмпатов обитатели темной планеты считались не опасными, в худшем случае вызывали легкое головокружение. Сильного ридера или оператора ожидала мигрень, непрекращающийся шум в ушах, наподобие треска радиопомех, тошнота. А если совсем не повезет и «заглушка» на долгое время останется рядом – полная потеря способностей. Или смерть. Смерть… На руках у Марка не было медицинского отчета, но кровоизлияние в мозг не перепутаешь с несчастным случаем. Ему не приходилось раньше самостоятельно проводить вскрытие, однако ничего не поделаешь: надо будет удостовериться лично, что геодец не соврал.

Если верить сообщению Ван Драавена, отец Франческо поскользнулся на скалах и сломал шею. Геодский миссионер равнодушно добавлял, что в реку его неудачливый коллега свалился уже мертвым – в легких не было воды. Что ж. Вот и посмотрим, и новенький диагност опробуем. Надо же извлечь хоть какую-то пользу из университетских занятий по анатомии.

Едва Марк успел приспособиться к невесомости и даже научился довольно ловко летать по каюте, избегая обидных ударов о стены и потолок, двигатели врубили опять. Корабль начал торможение. Марк был в наушниках – он старательно заучивал произношение немногих слов языка утан и, конечно, пропустил сигнал интеркома и настойчивый стук в дверь. Сначала молодого человека впечатало в стену, а затем швырнуло на пол. Прокушенная губа закровила. Правой рукой с браслетом комма Марк тормозил падение, и коммуникатор неплохо шарахнуло об пол. Противоударная модель даже не отключилась – только отскочила серебряная нашлепка «вечной» флэш-карты.

Еще два дня мучительных перегрузок и скачков силы тяжести, и все тот же мрачный субалтерн в синей униформе Военно-космических сил проводил Марка к спасательной шлюпке. Посадочный модуль, конечно, ему никто предоставлять не собирался. Шлюпка оказалась примитивной и тесной лоханкой, едва способной к самостоятельным маневрам. Марка должны были вести по лучу. На борту имелся обычный НЗ: вода, сухпай, медикаменты, палатка, фонарик и осветительные ракеты. Защитный комбинезон и оружие военные забрали – Вайолет не принадлежала к классу планет с агрессивной биосферой, а разбрасываться снаряжением было не в обычаях земного космофлота. Марк добавил к НЗ мини-лаб, со вздохом плюхнулся на противоперегрузочное ложе и истово пожелал, чтобы его не скинули в болото. По соседству со стоянкой утан болот хватало. Люк над головой с тихим свистом загерметизировался. Марк принялся считать: «Десять… девять… восемь…» Считал он нарочито медленно, поэтому уже на цифре «три» его вдавило в кресло с такой силой, что почудилось, глаза сейчас выскочат из орбит. Взревело. Затрясло. Пальцы Марка впились в жесткую оболочку ложемента. Молодой викторианец не боялся. Он не боялся, вот только экран опять не работал, и даже не увидишь – то ли шлюпка врезалась в атмосферу и сбрасывает внешний слой обшивки, то ли хлипкая посудина сейчас развалится ко всем чертям. Едва он уверился в последнем, тряска прекратилась и ребра перестали трещать от жестокой перегрузки. Это, похоже, включились антигравы. «Или я умер», – невесело подумал Марк, которому еще секунду назад казалось, что вибрация и костоломный пресс форсажа не кончатся никогда. В окошке навигатора вспыхнул красный огонек. Марк попытался сообразить, что бы это значило, но тут ремни ложемента сами собой отстегнулись и въехали в пазы, а люк снова засвистел.

Насквозь мокрый от пота – он и не заметил, когда ухитрился так вспотеть, – Марк приподнялся и сел. Над головой прорезалась узкая щель. Шире. Шире. Он встал во весь рост, оперся руками и по пояс высунулся из люка. Привычные к искусственному освещению глаза мгновенно ослепило. Прикрыв веки, Марк всей грудью вдохнул воздух, пахнущий хвоей, сырой землей и немного болотом. Прохладный ветерок лизнул щеку и побежал дальше. Сверху чирикнула птица, падали с едва слышным треском сбитые при посадке сучки. В висках загудело – воздух был разреженный, как на Земле высоко в горах. Что-то шелестело, гулял в кронах ветер, неподалеку слышался приглушенный голос реки. Так и не открывая глаз, Марк нырнул обратно в шлюпку и активировал комм.

Вайолет проинсталлировали еще при вторичном открытии, более двадцати лет назад, и сейчас на орбите вращался INCM – Interstellar Navigation and Communication Module, ИНКмэн или попросту ИНКа. Марк подключился и с радостным изумлением обнаружил, что лоцман «Консорциума» не промазал. Его посадили в получасе ходьбы до цели: через редколесье и вниз к реке. Еще раз сверившись с картой, викторианец убрал голограмму. Можно было навесить стрелку навигатора, но совершенно не хотелось начинать знакомство с Вайолет с CG-стрелки. Марк закинул за плечи рюкзак и выбрался наружу.

Когда глаза приспособились, свет оказался вовсе не резким, а мягким, желтовато-оранжевым. Вокруг шумел лес: высокие, голые, терракотового цвета стволы и корона ветвей у самой верхушки. Почву укрывала местная разновидность папоротника, а кое-где у подножий деревьев виднелись большие желтые подушки – то ли камни такие, то ли мох. Ни дать ни взять, обычная тайга или сосняк в районе Великих озер – только там, где на Земле располагались Великие озера, Вайолет укрывали сплошные массивы льда.

Салливан помнил университетский курс ксенобиологии, и все же одно дело – услышать на лекции, и совсем другое – собственными глазами увидеть, до чего все миры Приграничья похожи на Землю. Ни один из них не потребовал терроформирования. Ни один… Почему? Присев на корточки, Марк оторвал верхушку папоротникового листа и растер между пальцами. Сухая зелень, волоконца, почти неощутимый земляной запах. Ладонь покрыли липкие споры. Лес глядел на викторианца сверху вниз, без интереса и без осуждения. Присевший на корточки человек мгновенно становился его частью: куртинкой мха, стеблем камыша на болоте, скольжением солнечных пятен по древесной коре. Лес принимал в себя, обволакивал, встраивал…

Салливан оглянулся, когда шлюпка уже заканчивала маскировку, сливаясь с лесным фоном. Теперь суденышко было надежно укрыто защитной голограммой от любопытных глаз, а силовым экраном – от непогоды и желающих пробраться внутрь. Землянин развернулся, поправил рюкзак и зашагал туда, откуда раздавался шум бегущей по камням воды.

Первый сюрприз ждал Салливана, когда тот выбрался из зарослей на пологий, заросший кустарником склон, ведущий к реке. Справа, как и следовало из отчета отца Франческо, виднелись белые скальные выступы и черные устья пещер. Зато впереди вместо чистого берега с серым куполом палатки – или где там обитал геодец – обнаружился целый поселок. Низенькие кособокие хижины, чахлые огородишки. С краю торчала хижина побольше, и из отверстия в ее крыше поднимался дымок. За хижиной что-то металлически поблескивало – то ли воткнутый в землю штырь, то ли антенна. Слева пойма реки была расчищена от кустов, и там желтело поле, заросшее каким-то злаком. По полю бродили приземистые полуголые фигурки. Там и сям поднималась тяпка, но большинство работали руками – кажется, пололи сорняки. Марк остановился и целую минуту боролся с желанием протереть глаза. От реки поднимался трепещущий блеск. Землянин моргнул. Что за чудеса?

Когда он снова пригляделся, оказалось, что от поселка навстречу ему шагает человек в черной сутане. Человек приостановился, приветливо помахал рукой и снова двинулся вперед. Кажется, здесь ждали гостя. Марк повернулся к скалам. Там, у самого обрыва, полускрытый ребром скалы, виднелся каменный порожек и на нем – темная черточка.

Даже не доставая бинокля, Марк знал, кто стоит на порожке и смотрит на новоприбывшего… нет, не с ненавистью. Со свирепой надеждой. Странно. Обычно на таком расстоянии он не ловил ничего, кроме фона, а ведь тут еще и «заглушка»… Переведя взгляд на приближающегося геодца, Марк напрягся. Это было уже чистым мальчишеством, и землянин тут же получил щелчок по носу: его встретила пустота, словно то место, которое занимал в пространстве священник с темной планеты, заполнял один воздух… Воздух, в котором разлилась звенящая предгрозовая тишина и со щелчками пробегали электрические разряды.

– Браво.

Марк невольно отшатнулся. Оказалось, священник стоит уже совсем рядом и смотрит на него с нескрываемым интересом. «С научно-исследовательским таким, препараторским интересом», – невольно подумалось Марку.

По меркам геодцев, миссионер был невысок, в плечах скорее узок, но хлипким притом не казался. На загорелом лице выделялись светлые, как и у всех обитателей его мира, глаза. Волосы коротко остриженные, черные, чуть тронутые сединой. По тонким губам пробегает улыбка, пробегает и прячется, будто переменчивый блеск от реки.

– Вашему коллеге потребовалось три недели, чтобы набраться храбрости и попытаться меня прочесть. Вы намного решительней. – Он говорил по-английски без всякого акцента, настолько чисто и правильно, что, если бы не чуть нарочитая сухость интонации, на его месте вполне могла бы быть машина.

– Извините. Привычка.

– За что же извиняться? Вы, как я понимаю, тоже эмпат?

Тоже. Значит, Марк не ошибся.

– Вы не выглядите изумленным, преподобный… Ван Драавен?

– Зовите меня Клодом.

Предложение геодца перейти на имена собственные Салливан проигнорировал:

– Вы не ответили на мой вопрос.

– А что мне изумляться? Меня предупредили о вашем прибытии.

– Кто, позвольте спросить?

Вместо ответа миссионер развернулся и зашагал вниз по склону. Только сейчас Марк заметил, что селение отделяет от скал что-то вроде изгороди – или скорее территориальной разметки. Белые валуны, отстоящие друг от друга на метр, может чуть больше, тянулись от леса и до реки, рассекая берег на две части. Поселок. И пещерный город. Примятая вокруг камней трава давно успела подняться, и валуны вросли в землю глубже, чем на сантиметр. Очевидно, они стояли здесь не первый год. Вот и гадай теперь, отчего Паолини в своем отчете ни словом не упомянул про здешнее строительство…

Марк угрюмо посмотрел в спину уходящему геодцу и не придумал ничего лучшего, как пойти следом за ним. Тропинка пылила под ногами. Похоже, дождя тут не было уже несколько месяцев. Марк шагал, чувствуя, как в лицо ему упирается внимательный взгляд. Женщина на уступе не двигалась. Все, казалось, замерло, лишь медленно валил дым из большой хижины да перекликались на поле работники – и в то же время по коже Марка ползли мурашки. Его очень пристально разглядывали – здесь, из щелей глинобитных развалюх, и там, со скал. Чего они все ожидали?

Поселок пах неприятно. От хибарок разило сажей, кислой бурдой, немытым человеческим телом. Воздух, казалось, застоялся между этими стенами, едва превышающими человеческий рост. Сейчас Марк разглядел, что стенами домишкам служили плетенные из тростника циновки поверх каркаса из древесных веток. Крыши тоже покрывал тростник, в каждой было отверстие дымохода. На вытоптанных площадках у дверей – таких же циновок, скатанных и привязанных витыми из травы веревками, – сушилась неказистая глиняная посуда. Глину даже не удосужились обжечь. Кое-где в темном отверстии входа поблескивали глаза и мелькали изможденные лица старух. На порог одной из хижин выполз ребенок со вздувшимся животом, но его тут же подхватили чьи-то руки и утащили внутрь.

Кожа у туземцев была смуглая, а может, попросту грязная. Глаза, чуть раскосые по-восточному, и скуластые лица выдавали родство с жителями Архипелага. Больше Салливан ничего разглядеть не успел. Поселок оказался невелик, всего две дюжины домов. Несколько десятков шагов – и гость уже очутился на центральной площади. Слева темнела большая хижина. Она, единственная в поселке, возвышалась над землей на четырех крепких сваях и была сложена из бревен, конопаченных мхом. В комнаты вела лесенка: две длинные толстые ветки и примотанные к ним поперечины. Паводки у них тут, что ли?

За избой на сваях начинались огороды и поле, где трудилось, кажется, все взрослое население деревни. Геодец направился прямиком к лестнице. Дверь была распахнута настежь – воровать тут то ли нечего, то ли привычки такой у местных не завелось. «То ли они боятся миссионера», – трезво и холодно добавил про себя Марк. Пока походило на то. Как ни мало Марк разбирался в первобытных культурах, он был уверен, что ленивых дикарей так просто в поле не загонишь. Еще недавно, если верить отчету Паолини, утан жили одной охотой. С какой же стати им потеть на жарком летнем солнышке? И потом, чувствовалось в геодце что-то такое… Опасность. Марк нахмурился, но слово показалось верным. Миссионер был опасен. Что ж, хорошо. Вполне возможно, Висконти получит то, чего хотел, – и Марку не придется при этом кривить душой.

– Вы так там и будете стоять или все же войдете в дом? – Геодец остановился на пороге дома на сваях и без выражения смотрел на Марка.

Приглашение или приказ? Ладно, посчитаем это приглашением.

– Спасибо. Вы мне потом покажете, где находилась палатка отца Франческо?

Все же чертовски неудобно, когда собеседник не читается. Никак.

– Она и сейчас там находится, если еще не смыло в реку или не стащили утесники. Последнее, впрочем, вряд ли. После чая я вам все покажу. – Не сказав больше ни слова, священник проследовал в дом.

Марк одолел шаткую лесенку, пригнулся, чтобы не задеть головой притолоку и окунулся в полумрак комнаты. Когда глаза приспособились, из темноты выступили бревенчатые стены. Узкая лежанка, крытая сухим папоротником. По стенам развешаны пучки трав, на полках теснится посуда. На полу стоят крупные глиняные сосуды – то ли с зерном, то ли с водой. Вверху перекрещиваются деревянные балки. Их подпирают два столба – ни дать ни взять деревенский дом старшего Салливана. Только здесь столбы не квадратные в сечении, а круглые. В скудном свете Марк успел заметить, что столбы украшены резьбой, но узора было не разглядеть.

Свет падал узкими лучами сквозь щели в тростниковой крыше и кругом лежал на камнях очага, расположенного прямо под дымоходом. Очаг был обмазан растрескавшейся глиной. Окон в хижине не имелось. Пол укрывали циновки. Пахло сажей, высушенными травами, и запах был скорее приятный, но на Марка вдруг, на какое-то мгновение, накатила древняя жуть. Припомнились дедовские рассказы. Старик в подпитии любил травить байки о прежних временах, о колдунах и ведьмах – обитателях заповедных пустошей и болот. Ведьмы норовили заманить усталого путника, опоить травяным зельем, а потом сварить в котле… Марк встряхнулся. Только этого не хватало.

Присмотревшись, он обнаружил, что внутренняя дверь ведет в другую комнату, намного большую. Там не было очага, зато вдоль стен тянулись дощатые нары. Комната пустовала, по углам копился сумрак. От дальней стены четырехугольником пробивался свет – похоже, еще одна дверь, открывающаяся в огород. Марк скинул рюкзак и по пригласительному жесту хозяина уселся на лежанку. Словно подслушав его мысли, геодец снял с полки котелок, налил из большого кувшина воды. Раздув огонь и подкинув щепок, поставил котелок в очаг.

– Имеете что-нибудь против мяты? Это, конечно, не настоящая мята, но похоже.

– Давайте мяту.

Марк сглотнул, сообразив, что больше суток ничего не ел. Поспешно отстегнув клапан рюкзака, он вытащил пачку галет и саморазогревающиеся консервы. Стола в комнате не было, как и стульев – вообще ничего, кроме низкой лежанки. Геодец устроился прямо на циновке. Он застыл в неудобной на первый взгляд позе, подогнув под себя ноги, сидя на пятках и упираясь коленями в пол – Салливан вспомнил, что мастер-оператор тоже любил так посиживать. Но Моносумато был японцем. А геодец что, набрался у местных? Отметив это как еще одну странность, с которой предстояло разобраться, Салливан положил галеты и консервы на вторую циновку. Затем сполз на пол и уселся на плетеный коврик в неловком полулотосе.

Ван Драавен колдовал над чаем, бросал в кипящую воду какие-то резко пахнущие стебельки, и Марк понял, что разговор предстоит начать ему.

– Я толком и не представился. Марк Салливан. – Он протянул руку.

Геодец, неспешно отряхнув пальцы от травяной шелухи, пожал ладонь Марка. Пожатие было крепкое, но не особенно теплое.

– Мое имя вы знаете.

– Да.

Миссионер легко поднялся и шагнул к полке доставать чашки. Марк подождал, пока он разольет парящий напиток, и даже решился пригубить отвар. Колдовское зелье пахло ромашкой и мятой, а на вкус оказалось горьковато-вяжущим, но приятным. Отставив чашку, землянин сказал:

– Объясните мне одну странность…

– Да?

– Насколько я понимаю, вы довольно много общались с отцом Франческо?

Ван Драавен не спешил подтвердить слова Марка – но не спешил и опровергнуть. Он просто смотрел поверх края своей чашки, и Марк опять пожалел, что священника невозможно прочесть.

– Почему он ни словом не упомянул вас в отчете Комиссии?

Геодец улыбнулся:

– Откуда мне знать?

Марк внимательно наблюдал за выражением его лица. Улыбка не коснулась светлых глаз. Он что-то скрывает или просто характер такой?.. Не понять.

– Это еще не самое интересное, – вкрадчиво проговорил Марк. – Самое интересное состоит в том, что он также ни слова не написал про ваши… нововведения. Я ведь не ошибся? Это ваша идея – устроить тут сельскохозяйственную коммуну?

Говоря это, Марк разорвал упаковку галет и протянул открытую пачку геодцу. Миссионер взял из пачки галету и внимательно на нее уставился, как будто ржаной хлебец представлял для него немалый интерес.

– Моя.

– Что? – В первую секунду Марку показалось, что Ван Драавен говорит о галете, но тот поднял голову и повторил:

– Идея моя. Она вам не нравится?

– Ну почему же?.. Загнать бездельников-туземцев полоть грядки… В этом есть высшая справедливость.

Геодец расхохотался.

– Что, в этом нет высшей справедливости?

– Отец Франческо в вас не ошибался. «Где-то я это уже слышал», – подумал Марк.

– Он говорил обо мне? Что же?

– Что вы, Салливан, та еще змея. Что пальца вам в рот не клади.

В голове Марка одновременно мелькнули несколько мыслей. Первая, и самая важная: «Отец Франческо никогда бы не стал рассуждать о своем ученике с чужаком». В чем в чем, а в этом Марк испытывал железную уверенность. По собственной воле не стал бы. Вторая: «Геодец меня читает». Это было маловероятно, но не исключено. О жителях темной планеты немногое известно. Кто поручится, что эффект «заглушки» – не сильнейший ментальный блок? Может, они все как один телепаты, до которых даже коммодору Висконти как отсюда до Земли? Это было тоже важно, и следовало – раз уж представилась такая возможность – сей вариант прощупать. Третья: «Он знает, зачем я здесь. Он знает и испытывает меня, так же, как я испытываю его. Хорошо же. Поиграем».

Между тем геодец с аппетитом вгрызся в галету. Не забыл он и о консервах. Довольно бесцеремонно вскрыл банку с синтетическим рыбным филе и принялся зачерпывать, как будто на него каждый день с неба валились земляне с мешками еды.

– Да вы не стесняйтесь, – развязно заявил миссионер. – Ешьте. Тут из еды только ячменная каша с тыквой, да и то по большим праздникам.

Марк придвинул консервы и как бы невзначай обронил:

– Это то счастье, ради которого аборигены вкалывают на свежем воздухе? Ячменная каша с тыквой по праздникам?

Геодец прищурился:

– Мне казалось, что викторианцы почитают труд за добродетель…

Прежде чем Салливан успел ответить, священник поднял руку:

– Не будем ссориться в первый же день знакомства. Я сижу здесь несколько дольше, чем вы или даже чем ваш патрон… ныне покойный. Позволю себе предположить, что я лучше знаком с местной обстановкой.

Сообщив это, миссионер водрузил котелок с остатками чая на горячие еще угли. Марк его не торопил. Разлив подогретый напиток по чашкам, геодец отхлебнул и продолжил:

– Племя облюбовало эти скалы больше трехсот лет назад по местному или почти век по стандартному счислению. До этого они, насколько я понимаю, кочевали за крупными ящерами. Проблема в том, что зимы тут суровые, в шалашах особо не спрячешься, а ничего основательней они строить не умели. А здешние края оказались удачными: по реке поднимается на нерест рыба, весной и осенью мигрируют гирки – так утан называют травоядных ящеров, основной их источник мяса. Вот ребята и осели в скалах. Но ледники наступают, пути миграции животных изменяются. Утан бы откочевать к югу, однако скалы им чем-то полюбились. Последние двадцать лет рацион у племени был довольно скудный. Когда я прибыл на Вайолет, племя фактически вымирало. Что мне оставалось? Кормить их всех из полевого синтезатора? Сразиться с вождем за главенство и отвести утан дальше к югу? Вы же понимаете, что это глупо. Пришлось действовать по обстоятельствам. За это меня, конечно, сильно невзлюбили. Люди бегут со скал. Людям хочется есть. Это естественно. Утаме пребывает в ярости, изгнанникам назад ходу нет. В скалах их называют «наиру» – «мертвые» на их языке…

Помолчав, священник добавил:

– Сначала тут было что-то вроде временного лагеря, но потом я велел соорудить эту хижину. Здесь наиру скрываются от холода зимой и от весенних паводков.

Я их размещаю там… – Он махнул в сторону большой комнаты. – Тесно, конечно, и запашок еще тот… но лучше, чем замерзнуть в снегу или заработать копьем в бок от соплеменников. Так что, как видите, «говорить с миром» – это прекрасно, но труда на свежем воздухе не заменяет.

Марк, слушая геодца, почувствовал себя как-то странно. То ли от травяного запаха, то ли от здешнего низкого давления начала кружиться голова. Или сказывались последствия перелета? Или священник и впрямь его опоил… Нет, вряд ли – зачем? Марк провел ладонью по лбу, стирая выступивший пот. Геодец его жест заметил.

– Вам нехорошо? Отец Франческо заболел сразу после прилета, и довольно тяжело. Радости акклиматизации.

– Нет, все в порядке.

Не хватало еще расклеиться перед этим холодноглазым чужаком. Марк нахмурился. Язык ворочался с трудом, и ощутимо подташнивало. Что же он собирался спросить? Ах да…

– Насчет Говорящих…

Но спросить Марк не успел. Снаружи закричали сразу в несколько голосов. Одним слитным движением священник вскочил и метнулся из комнаты. По пути он сделал странный жест – как будто нащупывал что-то за левым плечом. Прежде чем Марк сообразил, что это значило, дверь за геодцем захлопнулась. Землянин с трудом поднялся на ноги – пришлось опереться о лежанку, и икры немедленно прострелило иглами – и тоже выбрался из дома.

С высокого порожка открывался неплохой вид на поселок и скалы. Местность к скалам повышалась, отчетливо был виден ряд белых камней. К камням от пещер двигался человек. Двигался он как-то странно, полупрыжками, подволакивая правую ногу. Снова закричали. Марк приложил руку козырьком ко лбу и прищурился. Солнце мешало, и все же он разглядел ту же черточку на скальном уступе. Утаме. Рядом с ней стоял еще кто-то, пониже ростом. Этот кто-то раскручивал над головой узкую полоску – веревку или кожаный ремень. Марк услышал новый крик, перекрывший свист камня, и увидел, как бегущий от скал человек ткнулся лицом в пыль. Из-под головы упавшего потекло темное. Неподалеку длинно и зло выругался священник – Марк не знал этого языка. Геодский? В глазах землянина тоже почему-то потемнело. «Какого черта», – подумал Марк, а больше ничего подумать не успел. Ноги мягко подкосились, и он стукнулся затылком о бревенчатый бок хижины.

Глава 4

Кадавр

Марк бредил, и в бреду ему впервые явился сон о личинке. Личинка ворочалась внутри, прорастая сквозь плоть всеми усиками, и антеннами, и сочленениями, и это было непереносимо больно. Кожу царапал жесткий хитин. Открывая глаза в редкие моменты просветления, Марк ожидал увидеть залитые кровью простыни, но ни крови, ни простыней не было – только смятый, крошащийся папоротник лежанки и степлившаяся тряпка у него на лбу. Иногда вверху маячило лицо со светлыми глазами и расплывалось, гасло, и снова скреблась, рвалась наружу личинка. Марк пытался цепляться за реальность, жалобно просил геодца: «Не уходите», потому что казалось, что в присутствии светлоглазого чужака личинка ведет себя менее нагло. И геодец не уходил, это Марк проваливался в полусон-полубред.

Ему виделась его кровать под окном, в маленькой спальне дедовского дома. Марк болел скарлатиной, и дед сидел рядом, покачивая большой косматой головой. Окно, выходящее на вересковые пустоши, распахивал ветер, и оттуда рвалась ночь и еще что-то, но дед качал головой, и ночь убиралась, клубком сворачивалась под кроватью. В горле першило. Это царапалась личинка. Геодец убирал уже совсем теплую тряпку. Марк видел, что это смоченная водой рубашка, и ни секунды не сомневался, что чужак снял ее с мертвого отца Франческо. Отец Франческо являлся тоже, и Висконти был там, и они яростно и долго спорили о чем-то. Гремели танковые колонны, горели золотом имперские орлы на штандартах, с бесчисленных космодромов стартовали армады. Грохот затихал, его поглощала ночь, клубящаяся над болотом. Болото медленно затягивало Марка, и он рвался наружу, рвал липкие нити кокона, а рядом колыхалось что-то большое, теплое, тяжелое, во что надо было впиться и грызть… Он грыз собственные руки.

В последнем сне, таком ясном, что происходящее вовсе не казалось сном, ему снова было шесть лет и он с отцом и Миррен шагал по светлой аркаде дублинского супермаркета. Кругом мельтешила толпа, кто-то постоянно оттирал Марка от родителей. Он тянул отца за руку и канючил: «Папа, пойдем». Но отец не обращал внимания, они с Миррен были слишком заняты друг другом, молодые, счастливые, всегда такие полные общим счастьем, – и тогда ладошка Марка выскальзывала из отцовских пальцев и толпа выносила мальчика за крутящуюся дверь. Сон повторялся, и во сне Марк знал, что кто-то большой и взрослый взял его за руку и потащил к выходу, потащил, хотя Марк отчаянно отбивался. Неподалеку расцветал желтенький липкий страх, человек в оранжевой парке служителя исчезал в толпе, в кармане его лежал-полеживал самодельный радиодетонатор, и влажная от пота рука нашаривала кнопку. Марка вышвыривало за дверь, звенели бубенцы, катился клоунский киоск с мороженым. У мороженого был привкус гари. Не оглядываясь, мальчик видел, как стеклянный короб супермаркета оплывает под нестерпимым жаром, проваливается внутрь себя, оставляя неопрятную лужу. Криков не было. Почему не было криков? Марк пытался смотреть вверх, чтобы увидеть того, кто вытащил его из превратившегося в раскаленный ад здания, и встречался с собственным взглядом.

«Папа, – плакал Марк. – Вернись, папа».

На лоб ему плюхалась прохладная тряпка, и вновь оживала личинка.

Косой свет с потолка. Пятна мокрети на циновке. Запах рвоты и пепла. Дрожь в руках и ногах. Марк выкатился на задний порожек и ткнулся лицом в блестящий лист брюквотыквы. Он смутно надеялся, что туземцы его не видят. Блики скользили по привядшей ботве, и Марк неожиданно понял, что косой металлический крест в огороде отмечает могилу.

– Сколько я провалялся?

Геодский священник аккуратно устроил его на лежанке и сейчас возился у очага. На вопрос Марка он оглянулся. Интересно, где спал сам геодец, пока гость пачкал его кровать мочой и блевотиной?

– Больше десяти дней. Я стал уже опасаться, что вы не очухаетесь. Порылся у вас в рюкзаке – надеюсь, вы меня извините. Нашел диагност.

– Вы умеете им пользоваться? – Вместо голоса из горла вырывался какой-то слабый хрип. Перханье старика.

– Тоже мне бином Ньютона.

– И что он показал?

– Что вы здоровы, как конь, если не считать высокой температуры и легкого системного воспаления.

Марк усмехнулся:

– На Геоде есть лошади?

– Еще какие, – кивнул Ван Драавен. – На Геоде лошади крылатые. – Произнес он это с грустью – но скорее всего, соврал. Снял с огня котелок и перелил темный отвар в чашку. Сунул под нос Марку: – Пейте.

– Что это?

– Народное средство. Пейте, вам полегчает.

Марк отхлебнул. Зелье пахло сеном и сосновой корой, а на вкус оказалось таким горьким, что глаза полезли на лоб. Марк закашлялся и оттолкнул чашку.

– Вы еще и натуропат вдобавок ко всем своим талантам? – злобно проперхал он.

– Я много чего, – с неожиданной серьезностью ответил геодец.

В голове и правда прояснилось. Марк огляделся. Те же пучки трав на стенах. Котлы по углам. Проведя рукой по груди, вместо выданного на корабле комбеза он обнаружил рубашку. Рубашка была чужая и на пару размеров мала. Скосив глаза, он с облегчением убедился, что хотя бы брюки на нем его собственные. Те самые, в которых он направился в Замок памятным днем три недели – или уже пять? – назад.

– Комбинезон вы изодрали, – известил геодец, с любопытством наблюдавший за его манипуляциями. – Я вытащил рубаху у вас из рюкзака, но и с ней вы быстро расправились. Ни разу не видел, чтобы человек с таким упорством рвался из собственной кожи. Дай я вам волю, вы бы сгрызли себе руки до кости.

Марк только сейчас понял, почему запястья опухли и покрылись синяками. Похоже, его связывали.

– Мне чудилось… неприятное.

– Догадываюсь. Что интересно, Франческо, когда болел, все пытался вцепиться в меня. С хорошим таким каннибальским блеском в очах. А кто такая Миррен?

– Моя мать, – сумрачно сказал Марк. – Я ее никогда не звал «мама».

– Ваши родители погибли?

– Да. В супермаркете. Взорвалась плазменная бомба.

Интересно, что он еще наболтал?

– Я думал, на Земле давно нет супермаркетов.

– Вы путаете нас с атлантами.

Пустой разговор. Опираясь на все еще дрожащие руки, Марк сел на кровати и прямо посмотрел на геодца:

– Вы говорили, что отец Франческо тоже болел?

– Да.

– Сколько?

– Меньше, чем вы. Может быть, дней пять. Иммунная система послабее, вот и не было такой аллергической реакции.

Аллергия. Как же. Марк не сомневался, что отца Франческо тоже накачали на корабле антигистаминными препаратами.

– И после этого он совершенно оправился? Геодец опустился на циновку, поджав по себя ноги.

Он уставился в чашку, медленно болтая ее содержимое – как будто гадал на кофейной гуще. А может, и правда гадал. Черт его разберет со всеми этими колдовскими зельями и сизоватым дымом из очага.

Подняв голову, Ван Драавен уставил на Марка прозрачные глаза. «Рыбьи, – подумал Марк и тут же поправился: – Нет, не рыбьи. Хрустальный взгляд статуи».

– Давайте не будем юлить, Салливан. Я догадываюсь, зачем вы сюда прибыли. Видимо, отнюдь не затем, чтобы продолжить этнографические труды вашего предшественника – если это можно так назвать. Вам интересно, кто прикончил Паолини.

– И кто же?

– Вы удивитесь. Никто. Все обстояло ровно так, как я указал в своем рапорте. С утреца пораньше он отправился в скалы, чтобы пообщаться с утабе. Я работал в огороде. Может быть, часом позже я услышал крики от воды. Присмотрелся и обнаружил отца Франческо, спокойно и отстраненно плывущего к морю. Из реки я его выловил, но он был мертвей мертвого.

– И это вас ничуть не шокировало?

– Меня мало что способно шокировать.

В это Салливан почему-то поверил сразу. Не поверил в другое.

– Хорошо. Допустим. Вам не приходило в голову, что Паолини не сам поскользнулся на скалах? Что ему помогли? Например, тот же утабе?

Геодец покачал головой:

– Вряд ли. Утесники любили Франческо. В нем им виделась хоть какая-то управа на меня.

– Безосновательно? Ван Драавен улыбнулся:

– Вы в чем-то меня обвиняете?

– Упаси меня время. С чего бы?

Геодец прищурился и неожиданно брякнул:

– А вы поклоняетесь времени, Салливан?

– Откуда вы взяли?

– Так. Интересное выражение.

– А вы поклоняетесь Разрушителю, Ван Драавен?

– У вас неверное представление об ионнанитах.

– Так просветите меня.

– Вечером я обычно читаю проповедь. Если вы уже достаточно оправились, приходите послушать. Или просто откройте парадную дверь. Я сижу прямо на лестнице.

– То есть вы не только приучаете аборигенов к полезному труду, но и заботитесь об их духовном благосостоянии?

– Если вы не заметили, я миссионер. Чем, по-вашему, занимаются миссионеры?

«Морочат людям голову, к примеру. И убирают с дороги тех, кто этому мешает».

Марк и сам не понимал, почему его так и тянет обвинить геодца в каких-нибудь непотребствах. Казалось бы, человек ухаживал за ним, блевотину подтирал, тряпье менял. Наверняка не самое приятное дело. Почему же он не испытывает ни малейшей благодарности? Неужели всему виной задание коммодора? Неужели он, Марк, заранее готовится к предательству, а потому не допускает и мысли о дружбе с чужаком?..

Нет. Марк Салливан умел трезво оценивать себя. Без этого ценного качества жизнь в лицее была бы совсем невыносима. Лучше узнать правду о себе прежде, чем тебя ткнут в нее мордой другие. Так вот, просьба – или, вернее, приказ Висконти – тут ни при чем. Ни при чем грызня в верхушке ордена, дележ лакомого пирога власти. Просто геодец врет. Не во всем, но в чем-то врет несомненно. Марк по-прежнему не мог его прочесть, по-прежнему на месте человека таращилась пустота, и даже электрические искорки куда-то спрятались. Но не надо быть психиком, чтобы понять: миссионер чего-то не договаривает. Чего?

– Я непременно приду послушать, – пообещал Марк. – В конце концов, наши ордена в чем-то родственны. Ростки из общего корня.

– Да, и два других ростка ваши братья уже благополучно затоптали.

– Григорианцы и юлианцы поддерживали враждебные Земле силы.

– Так вам сказали.

– А это неправда?

Священник равнодушно пожал плечами:

– Давно это было.

Два неполных века – не такая уж старина, но Марк с охотой сменил тему:

– Хорошо. Поговорим о том, что было недавно. Перед смертью отец Франческо собирался встретиться с утабе-секен?

– Да.

– Что ж. Вполне возможно, туземец больше расскажет о случившемся. Завтра я побеседую с ним.

В ответ на эту идею геодец весьма паскудно ухмыльнулся:

– У вас, Салливан, был шанс побеседовать с утабе, но вы его упустили.

– В смысле?

– В смысле, на том свете. Утабе мертв.

Та-ак. Отец Франческо погиб. Единственный свидетель – покойник. Как интересно. Или не единственный?

– Хорошо. Возможно, кто-нибудь из утесников…

– Вряд ли они с вами будут разговаривать. Утаме совсем чокнулась, как вы могли заметить… если успели заметить до того, как грохнулись в обморок. Она приказывает убивать всех, кто пересек или даже собирается пересечь черту. Не говоря уже о тех, кто является из-за черты.

– Как умер утабе?

Глаза геодца хрустально блеснули.

– Несчастный случай.

Ригель А, смутно видимый даже днем, горел в ночном небе, как новенький гвоздь в лакированной крышке гроба. Его младших братцев, близнецов Ригель B и С, вокруг которых вращался таинственный мир Новой Ямато, скрывала сейчас меньшая из двух здешних лун. Вторая и третья планеты системы, газовые гиганты, еще прятались за горизонтом. Марк срезал дерн саперной лопаткой, чувствуя себя, во-первых, осквернителем могил, во-вторых, идиотом.

Священник убрался лечить кого-то из туземных доходяг и должен был задержаться до утра. Местные постоянно хворали. Похоже, труд на свежем воздухе не шел им на пользу. За крестом, венчающим могилу отца Франческо, виднелся целый ряд свежих холмиков. Умершие весной дети. Их могилы не украшали склепанные из арматуры монстры – там торчали простые ионнанитские кресты, связанные из веток.

Саперная лопатка оказалась приторочена к рюкзаку с НЗ. Все же военные молодцы. Не будь ее, Салливану пришлось бы разгребать землю руками или украденной у священника тяпкой, и следы замести стало бы гораздо сложнее. Марк аккуратно откладывал срезанные пласты в сторону. Если повезет и он обернется быстро, могилу можно будет накрыть дерном, и геодец ничего не заметит. Пахло разрытой жирной глиной, сонной зеленью от огорода, свежестью от реки. Над водой стояла белесая дымка, поплескивали о берег небольшие волночки. Туманность Голова Ведьмы распростерлась на полнеба, и не будь Марк так занят, он не сумел бы удержаться от восхищенного возгласа. Пылевое облако, подсвеченное Ригелем, горело ярче земной авроры. Сейчас, однако, небесный салют занимал землянина в последнюю очередь. Чтобы отвлечься от мыслей о том, что он увидит под полуметровым слоем грунта, Марк прокручивал в голове сказку, рассказанную геодцем.

Вечерняя проповедь пользовалась успехом. Напахавшиеся за день туземцы расселись полукругом. Они болтали, перешучивались, пихали друг друга локтями – ни дать ни взять младшеклассники на открытом уроке. У Марка, устроившегося на пороге за спиной священника, наконец-то появилась возможность как следует разглядеть местных. У утан не было никаких украшений – если не считать украшениями неприятного вида шрамы, пятнавшие кожу мужчин. Из одежды – полоски кожи, травяные юбочки. Только у нескольких обнаружилось что-то вроде рубах. Рванина, пожалованная с миссионерского плеча. Здесь собрались и взрослые, и дети. Вид и у тех и у других был нездоровый. Редкие нечистые зубы, воспаленная кожа, ноги, слишком тощие и опухшие в лодыжках. На лица мужчин и женщин свисали нечесаные космы грязно-черных волос. И все же настроение у собравшихся было радостное. Наверное, им было приятно посидеть на мягком закатном солнышке, а не вкалывать в поле. Багровый, слишком насыщенный цвет валящегося за лес светила лишний раз напомнил Марку, что он не на Земле. Перистые облака сулили перемену погоды. Ветер уже начинал поддувать, и самые хилые из туземцев зябко поеживались. Странно. Они должны быть привычны к злым холодам.

Весь день Марк просидел на пороге. После того как он подкрепился галетами и обещанной праздничной кашей, которая оказалась сладковатым и дымным варевом с вкраплениями чего-то оранжевого, сил у него прибыло. Вообще он выздоравливал с неожиданной быстротой, и это радовало. Черт его знает, что еще предстоит.

Салливан наблюдал, как возвращающиеся с поля туземцы складывают тяпки. Зерно еще не созрело, но кое-кто нес в руках продолговатые плоды вроде земных огурцов, только синеватые и покрытые нежным пушком. Псевдоогурцы честно сваливали в общий котел – наверное, на хранение. Ни дать ни взять коммуна. Интересно, что они дома едят?

Недоумение Марка разрешилось чуть позже, когда женщины выстроились у хижины с ковшами и священник принялся оделять их зерном из большого мешка. Зерна теткам доставалось не так чтобы много, кому две лопатки, а кому три – видимо, по числу ртов. Все это Марку не нравилось. Может, оно и лучше, чем подыхать от голода в пещерах, и все же было в молчаливой, напряженно ждущей очереди что-то такое… Они зависели от Ван Драавена. Сильно зависели от своего геодского хрустальноглазого божества. А что случится, если бог рассердится? Если ему попросту надоест? Община не переживет зимы. С этим надо было что-то делать.

По окончании раздачи геодец окликнул Марка.

– Поможете мне затащить мешок в дом? Или вам еще не по себе?

– Вполне по себе, – буркнул Салливан. Удивительно, насколько по себе – особенно если учесть, что еще вчера он выблевывал кишки и звал давно умершую Миррен.

Легко подхватив мешок, землянин внес его вверх по лестнице. Священник шел сзади. Марк свалил мешок в угол и присел на лежанку.

– Чаю?

– Не надо мне чаю, – огрызнулся Марк. – Начаевничался. Скажите лучше, почему вы хоть как-то не облегчите этим беднягам труд?

– Вы предлагаете выписать им робокомбайны? – невозмутимо осведомился геодец.

Он уже присел на корточки перед очагом и приступил к чайному священнодействию.

– Нет, не предлагаю. Но я видел, как они таскают воду от реки в бурдюках, чтобы полить ваш чертов огород. Неужели нельзя организовать хоть какую-нибудь систему ирригации? Поставить колесо, прорыть каналы… Да хоть колодец выкопать.

Геодец заломил бровь:

– Вы, как я погляжу, знаток сельского хозяйства? И где же вы предлагаете рыть колодец? Или вы магическим образом чувствуете присутствие артезианских вод?

– Ничего я не чувствую. Зачем вы заставляете их вкалывать, как рабов на плантации?

Священник усмехнулся:

– Затем, что у вкалывающего раба, как правило, нет времени задуматься, насколько печально его положение.

– Вы о чем?

Геодец, похоже, не собирался развивать тему, но от Салливана было не так просто отделаться.

– Хорошо. Вы миссионер. Почему вы не открыли хотя бы школу?

– Вам хочется – вы и открывайте. Из меня педагог неважный.

Показалось – или и на сей раз в голосе геодца мелькнула издевка? Он в курсе, чем занимался его гость на Земле? Тут, кстати, Салливан припомнил, что миссионер так и не объяснил, откуда узнал о его прилете. Беседа сама собой увяла, поскольку землянин погрузился в догадки – были или нет у геодца шпионы в ордене? Никто, кроме викторианцев – коммодора и, может быть, его секретаря, – о задании Марка ведать не мог. Ну, еще экипаж «Консорциума». Похоже, Ван Драавен как-то ухитрился связаться с Землей или с кораблем… А что он тогда вообще собой представляет? Откуда у рядового миссионера связи в верхушке ордена и в космофлоте? Или он подключил к ИНКе аппарат наблюдения? Или даже запустил на орбиту свой спутник? Что Марк вообще о нем знает?

Ионнанит встал, отряхнул сутану и направился к выходу. Уже у двери он обернулся и сказал:

– Не ломайте голову, Салливан. Меня известили с корабля на случай, если вы потеряетесь в лесу или потерпите аварию. Это обычная практика.

Марк вздрогнул, но священник уже притворил за собой дверь.

Ионнанитов не зря прозвали апокалиптиками. Двести лет назад эсхатологические культы расползлись по Земле, и это никого не удивляло.

Затянувшаяся Вторая Периферийная, «черепашья», война истощила ресурсы Триады. Военный союз Земли, Марса и Венеры трещал по швам. До центра вялотекущего восстания, Юры, вращающейся вокруг эпсилон Эридана, приходилось пилить на субсвете дольше шестнадцати лет. Оккупационный гарнизон на Юре то вымирал от таинственных местных болезней, то целиком переходил на сторону бунтовщиков. Названная в честь первого в мире космонавта планета упрямо выплевывала пиратские галеоны, и отслеживать их было не легче, чем какую-нибудь джонку в Тихом океане. При подлете к планетам корабли уничтожались орбитальной артиллерией, зато пираты весьма ловко грабили транспорты с сырьем, непрерывный поток которых тек с периферийных миров на Землю. Пираты, не строившие крупных баз, образовывали временные скопления, их легкие корабли отстыковывались и мгновенно рассеивались при приближении земных линкоров. Таких Тортуг вдоль больших торговых путей насчитывалось не меньше пяти десятков. Легче было вообще отказаться от поставок, забыть о существовании Периферии и замкнуться в своем треугольнике, однако имперские амбиции земных правительств не иссякли, а к мнению экспертов СОН мало кто прислушивался. Экономике трех планет грозил полный крах. И вот тут-то из Пузыря Уилера, поглотившего двести лет назад ковчеги с переселенцами, вынырнули первые биокорабли лемурийцев.

В свое время переселенцы ушли в ничто. В звездный туман, в небытие. Нет, конечно, автоматические разведчики успели побывать по ту сторону гипертуннеля и сообщить, что выход находится в Туманности Ориона. Они даже заякорили там, у выхода, первую ИНКу. Второе поколение зондов обнаружило еще двадцать Пузырей Уилера в пределах десятка астрономических единиц от земного канала. Зонды нырнули в гипертуннели. Поступившие от разведчиков на первую ИНКу сообщения взорвали мир. Каждый гипертуннель вел к звездной системе с планетами, пригодными для колонизации. В те годы человечество еще только-только осваивало ближние звездные системы – то, что впоследствии стало Периферией. Десятки новых миров, связанных гиперсетью, восприняли как подарок от неведомого божества. Коммерческие фирмы перехватили инициативу, и прежде чем первый ажиотаж схлынул, сотни ковчегов совместного производства «Арианспейс – Вирджин Галактик – ЮМАК Авионикс» стартовали с европейских, китайских и индийских космодромов. Первопроходцы благополучно добрались до выхода из земного канала, который уже окрестили «трансфер-пойнтом». Передали приветы родным через ИНКу, рассеялись по новым туннелям… и исчезли на двести лет. Если верить позднейшей легенде, собравшиеся в «трансфер-пойнте» колонисты решили создать новый, непохожий на прародину мир. Так или нет, но Великое Переселение обернулось для Земли финансовым крахом, приведшим через тридцать лет к Первой Периферийной войне. В течение последующих двух веков в Пузырь Уилера не совался никто. Через два века выяснилось, что затея пилигримов полностью удалась.

Когда земляне осознали, насколько потомки переселенцев обогнали метрополию, началось великое брожение умов. Лемурийцы предлагали помощь, обещали снабдить прародину новейшими технологиями, показывали всем желающим карту гиперсети и потчевали байками о совсем уже невозможных атлантах. Они были общительны и дружелюбны, эти существа с печальными глазами лемуров и тонкими бледными пальцами. Они охотно давали интервью и показывались на публике, они посещали концерты и благотворительные вечера. Они вошли в моду. Богачи платили бешеные деньги за право поучаствовать в фуршете с иномирцами. Фирмы по производству игрушек миллионными партиями выпускали плюшевых лемуров.

Вскоре, однако, обнаружилось, что за дружелюбным фасадом таится трезвый и холодный расчет. Лемурийцы подали в СОН запрос о праве свободной торговли с Триадой и планетами Периферии. Земных инженеров на борт чужаки не допустили, но по прикидкам их биокорабли были чуть ли не в полтора раза быстрее самых скоростных судов Конфедерации. Это означало, что контроль над поставками с периферийных планет очень скоро окажется в руках пришельцев.

Тогда-то и всплыл «меморандум Пожидаева». Изначально документ предназначался только для чиновников торговой палаты СОН, но очень быстро распространился по сети. В меморандуме утверждалось, что при заявленном уровне лемурийских технологий через десять лет Периферия станет сырьевым придатком Лемурийского протектората, а перенаселенная и истощенная Земля – центром низкотехнологических производств. Приток дешевых и качественных товаров приведет к краху земной экономики. Местные производители не способны конкурировать с лемурийцами. Через тридцать лет Земная конфедерация утратит самостоятельность и в лучшем случае станет одной из административных единиц Лемурийского протектората.

Случившееся позже было мутно, кратко и кроваво. Для начала выяснилось, что, пока экономисты ломали копья, права на торговлю с лемурийцами приобрел вновь образованный концерн «Атлантико». Выпущенные концерном акции разлетелись в мгновение ока. Золотые рудники девятнадцатого века и урановые двадцать первого не вызывали подобного ажиотажа. Среди держателей акций оказались крупнейшие банки, не говоря уже о миллионах рядовых вкладчиков.

То, что обещало стать новым Эльдорадо, рухнуло в одночасье, когда боевики из так и не обозначившей себя организации ворвались в лемурийское посольство в Гааге и быстро и эффективно перерезали и послов, и их земную охрану. Вдобавок информация со всех камер наблюдения в здании оказалась стерта, а свидетельские показания лишь окончательно запутали следствие.

Действия террористов списали на борьбу конкурирующих фирм, но те, кто оплатил резню, явно получили больше, чем рассчитывали. «Кровавая пятница» переросла в «черный понедельник», когда на очередных торгах биржевые котировки «Атлантико» полетели в тартарары. Последовала череда банкротств, арестов и увольнений. Земная экономика, и без того шаткая, зависла над пропастью. Достаточно было одного толчка, и этот толчок был получен. Кто-то из лемурийцев перед смертью успел отослать сообщение на ИНКу, и через две недели после резни в СОН поступила нота о разрыве дипломатических отношений между Конфедерацией и Лемурийским протекторатом. Мир замер в ожидании новой войны. Части поспешно отзывались с Периферии, но должны были пройти годы, прежде чем основная часть космофлота Конфедерации соберется в кулак и сможет защитить Триаду. Этого, впрочем, и не понадобилось. Лемурийцы отомстили по-другому.

Двадцать маленьких и очень быстрых объектов – настолько быстрых, что ни лазеры, ни ракеты-перехватчики блокпоста, охранявшего Пузырь Уилера, не успели их остановить, – вырвались из гипертуннеля и полетели к Земле. Они почти опередили сообщение командующего блокпостом, генерала Ходжсона. Двадцать маленьких блестящих объектов рассыпались над Землей, и двадцать величайших архитектурных памятников человечества: пирамиды Гизы, комплексы Мачу-Пикчу и Чичен-Ица, а также Лувр, Ватикан, Кремль, Вестминстерское аббатство, Капитолий и больше десятка других – взлетели на воздух. Лемурийцы пощадили лишь Тадж-Махал – как предположили историки, потому, что многие из них были потомками выходцев из Индии.

Двадцать убитых послов. Двадцать разрушенных памятников. Возможно, главам Протектората такая математика показалась справедливой. То, что при взрывах погибли тысячи землян, в расчет, похоже, не принималось.

В последующие месяцы безработица росла. Демонстрации переходили в уличные потасовки, потасовки – в грабежи и погромы. В кризисе обвиняли лемурийцев, богачей и продажных политиков. Перепуганные Марс и Венера объявили Земле эмбарго и закрыли порты для земных кораблей.

Сто лет копилось напряжение, сто лет не прекращались стычки на Периферии, сто лет метрополия держалась из последних сил, из остатков гордости, из упрямства – пришло время платить по накопившимся за сотню лет счетам. Земля подыхала. Земля повторяла тот же путь, который пять веков назад прошли Соединенные Штаты, и крах казался неминуемым. Так умирают империи.

И вот тогда впервые подняла голову одна из четырех ветвей полузабытого Ordo Tempore, Ордена Времени. Викторианцы, Воины Настоящего. Они ухитрились вытащить мир из кризиса лишь потому, что внушили надежду тем, у кого никакой надежды не оставалось. И не важно, что надежда было иллюзорной, навеянной ридерами ордена. Человечество живо иллюзиями.

Меньшая и здравомыслящая часть человечества, не склонная верить в чудеса, но знакомая с римской юстицией, высказала сомнение. «Ищите того, кому выгодно». «Кровавая пятница» принесла выгоду лишь ордену. Однако голоса сомневающихся быстро увяли. Викторианцы действовали странно. Пожалуй, не менее странно, чем лемуры. Они начали отстраивать Ватикан – на собственные деньги и на пожертвования, – когда люди тысячами подыхали от голода, заводы закрывались, а флот устарел настолько, что кружащие по околоземным орбитам корабли грозили превратиться в кучи железного мусора. Казалось бы, совершенно бессмысленный жест. Но земляне, как ни странно, поняли и одобрили эту оскорбительную улыбку, направленную в небеса. Подобный стиль характеризовал орден и позже: смесь мистики, пафоса и откровенной насмешки.

Вторым деянием викторианцев стало Очищение – уничтожение двух родственных ветвей.

Юлианцев и григорианцев – Воителей Прошедшего и Грядущего – обвинили в связях с лемурами. Возможно, небеспочвенно. Третья ветвь – ионнаниты, Воины Неслучившегося – оказалась проворнее. Поговаривали, что ионнаниты всерьез увлекались предсказаниями будущего и даже достигли в этом деле немалых успехов. Неизвестно, помогло ли тут ясновидение или сработала хорошо поставленная разведка, но за три дня до Очищения вся верхушка ордена ионнанитов с чадами и домочадцами погрузилась на корабль и отбыла прямиком к Пузырю Уилера. Командир блокпоста впоследствии утверждал, что разум его захлестнули чудные видения, но викторианские психики быстро установили, что видения эти выражались в сумме три миллиона юно на счету одного из марсианских банков. Вынырнули высокопоставленные ионнаниты спустя долгие годы на Геоде. А оставшиеся без руководства рядовые братья сдались на милость победителей. Информация, предоставленная побежденными, оказалась достаточно ценной, и им позволили жить. Большинство ионнанитов влились в викторианский орден. Немногочисленные ортодоксы потрепыхались еще несколько десятков лет, а затем, объединившись с другими культами апокалиптического толка, выродились в безобидную секту. Достаточно безобидную, чтобы адептов не преследовали официально. Просто зарегистрированным ионнанитам приходилось конкурировать с робоуборщиками, чтобы получить хоть какую-то работу. В течение последующих полутора веков число верующих в скорое пришествие Освободителя заметно поубавилось.

Марк знал, что в ранней юности Лаура ходила на собрания апокалиптиков. Чисто из духа противоречия – в те времена она изо всех сил пыталась доказать, насколько независима от отца. Сейчас Марк пожалел, что ни разу не соблазнился дармовыми пончиками и не отправился на проповедь вместе с Лаурой.

Тогда бы, по крайней мере, он мог сказать, насколько речи геодца близки к старой доктрине. А геодец поведал следующее:

«Демиург, творец всего сущего, создал этот мир. Но мир был недвижен. Ничего не шевелилось. И тогда Демиург создал Смерть. Так страшна оказалась Смерть, что всё кинулось от нее прочь, и в мире появилось движение. Демиург возрадовался, но радость его была преждевременной. Всё разбегалось от Смерти, и скоро творение рассеялось бы на мельчайшие частицы. Тогда Демиург запел Песню Любви. Творение потянулось на зов, перестав разбегаться, и заметалось в вечном движении между Любовью и Смертью. И возрадовался Демиург, и сказал, что это хорошо весьма. Однако снова поспешил, ибо у Смерти имелись иные планы. Смерть обернулась к Демиургу и сказала: „Пойдем, пришла и твоя очередь“. Демиург устрашился Смерти, и бежал прочь, и создал Запретный Сад. А в центре Сада воздвиглась Башня без дверей и окон, без мельчайшей щелочки, куда могла бы проникнуть Смерть. Но и этого недостало испуганному Демиургу. Поставил он вокруг Сада высокую, неприступную Стену и призвал четырех Стражей, чтобы со Стены следили за приближением врага. И заперся Демиург в Башне, продолжая петь Песню Любви – ведь иначе Смерть одолела бы и все сущее рассеялось. Но и Смерть была хитра. Родила она Четыре Звезды, и, вооружившись, двинулись Звезды на битву со Стражами. Страшная то была битва. Кипели моря в новорожденных мирах, рушились горы, стонала земля. Гибель грозила творению. Уже рухнули на твердь два Стража, сраженные Звездами, и пали с неба три Звезды, сраженные Стражами. Там, где они упали, ядом стали моря, а землю обожгло неистовое пламя. Осталась лишь одна Звезда, но была она столь могуча, что стала одолевать обоих Стражей. И тогда старший из Стражей взял брата своего и обратил в оружие, в неистовый и непобедимый клинок. И снова ринулся Страж в бой, и пала Звезда, и мир был спасен. На время. Ибо не погибла павшая Звезда, лишь рассеялась каплями крови по многим мирам. И придет час, и соберутся капли, и вновь завяжется бой, в котором Стражу суждено проиграть. И падет Стена, падет неприступная Башня, и настигнет Смерть Творца, и Песня Любви оборвется навсегда. Так кончится мир».

Туземцы слушали внимательно и, кажется, не впервые – никто не перебивал и не требовал разъяснений. В загоне на углу площади тихо квохтали курики – мелкие серо-зеленые ящеры. Им нынче досталась рыбья требуха, и от курятника тянуло тухлятиной. Солнце нанизалось на копья сосновых ветвей, заливая берег кровью. Резко похолодало.

Когда после проповеди геодец спросил у Марка, как ему понравилась история, землянин хмыкнул:

– Ну… забавная аллегория для описания гравитации и центробежной силы. Или имелась в виду энтропия? По-моему, для дикарей в самый раз.

Ван Драавен ответил прозрачным и невозмутимым взглядом.

– Все на свете – отголосок какой-то истины, Салливан. Включая энтропию и гравитацию. А мораль сей басни как раз проста: не связывайтесь с тем, чего не понимаете.

Это прозвучало как предупреждение, настолько недвусмысленное, что Марк сильно пожалел об изъятом вэкаэсовцами парализаторе.

Сняв верхний слой дерна, Марк стал действовать осторожнее. Не доверяя свету лун и звезд, включил галогенный фонарик. Белое пятно запрыгало по кочкам, и он поспешно прикрыл фонарь ладонью.

Углубив лопаткой яму, принялся разгребать землю руками. Почва оказалась комковатой, пересыпанной мелкими камешками из-за близости скал. Каменная крошка забивалась под ногти. После получаса такой работы землянин взмок, проклял не вовремя окочурившегося старика и заодно геодца, который так основательно зарыл труп. Можно подумать, кому-то могло понадобиться это сокровище. Крупные хищники к деревне не подходили, если вообще здесь водились. Разве что паводки… Как раз на этой мысли рука коснулась ткани. Марк принялся копать еще яростнее.

Он ожидал запаха тления, однако из могилы пахло только землей. Сильно мешал крест. Марк опасался, как бы здоровенная бандура не рухнула, наделав шуму. В белом свете фонарика он расширил яму и убедился, что опасения его правильны: крест нижним основанием упирался прямо в труп. Пришлось встать и потихоньку раскачать железную дуру. Крест вылезал неохотно, и на секунду Марку показалось, что он обязательно себе что-нибудь надорвет – однако с несытым чавканьем глина все же раздалась, выпуская измазанную грязью палку. Марк тихо опустил крест в траву и, придерживая фонарик локтем, лопаткой отгреб остатки земли. Странно. Тлением по-прежнему не пахло. Неужели в здешней почве не нашлось микроорганизмов, способных подкормиться земной органикой? Да нет, растения и животные на Вайолет вполне съедобны, значит…

Что это значит, Марк так и не додумал, потому что на дне ямы показалось лицо. Грязное, со слипшимися комками земли в редких волосах, и все же очень знакомое лицо, даже верхняя губа чуть приподнималась, обнажая полоску зубов. Левая половина головы отца Франческо почернела и как-то смялась, но правый глаз был открыт. Под веко насыпался песок. Полз какой-то муравей, поблескивая в свете фонаря – или это блестела склера? Узкий луч фонарика вновь задрожал, запрыгал, потому что дрожала рука. Марка затошнило. Он сел на землю рядом с могилой и с минуту часто и глубоко дышал. Дрожь унималась. Марк протер лицо, оставляя грязную полоску, – и брезгливо отдернул ладонь. И опять вернулось поганое ощущение, что надо почувствовать что-то особенное, чего не выразишь словами. Нет. Не чувствовалось ничего, кроме омерзения и смутного страха перед трупом. Отец Франческо спокойно смотрел в небо, где Ригель А висел неподвижно – гвоздь, вбитый в центр мироздания. Маленькая луна катилась к лесу. Времени рассиживаться не оставалось. Марк подтянул к себе ящик с минилабом и, встав на четвереньки, осветил могилу.

Он почти сразу заметил черное обугленное пятно в том месте, где крест соприкасался с телом. Ван Драавен обрядил мертвого викторианца в серую робу – в знак уважения к чужим обычаям или просто шмотки получше решил раздать дикарям? Роба из серой сделалась бурой, и все же пятно было видно отчетливо, словно труп прижигали клеймом. Молнии, что ли, били в чертову железяку? Зачем вообще ее надо было втыкать прямо в покойника? На ум пришли нехорошие мысли о трупах, встающих из могил. Беспокойных мертвецов протыкают осиновым колом. Только этого не хватало. Еще одно дивное ионнанитское суеверие?

Положив фонарик на край могилы и приподняв мертвеца, Марк обнаружил, что шея покойного неестественно вывернута. Устраивая отца Франческо в могиле, геодец попытался придать ему пристойный вид, а сейчас труп, потревоженный Марком, смотрелся нелепо и жалко. Ворона со сломанной шеей. Разбитый манекен. Мертвый обвис тяжким грузом, торчала левая сломанная рука. Преодолевая отвращение, Марк ощупал череп покойника. Челюстная кость раздроблена. «Так. Допустим, он падал с большой высоты. От удара шею свернуло набок, разбило подбородок, скулу… Похоже». На всякий случай потрогал затылок мертвеца, но никаких повреждений не обнаружил. Что ж, отца Франческо не били сзади тупым тяжелым предметом… Марк нервически хихикнул – это становилось забавным, словно работаешь в анатомическом театре, только, увы, без удобного стола, – включил диагност и выставил нужную программу. Отвел истлевшую робу там, где виднелось пятно ожога. Щуп присосался к животу мертвеца, беря пробы ткани. «Посмотрим, не подсыпали ли нашему этнографу отравы. Что, кстати, полезно знать на случай, если меня самого поят медленным ядом. Знаем мы этот ваш чай… А заодно проверим, не при жизни ли поставили старому викторианцу тавро…»

Салливан с сомнением покосился на лазерный скальпель. В принципе, диагност справится и без вскрытия, его зонды проникнут в тело и так… Но почему-то хотелось попробовать самому. Он натянул перчатки, решительно взял скальпель, установил глубину разреза и интенсивность луча и провел лучом от горла до диафрагмы покойника. Лазер сводил кровотечение к минимуму, но Марк подсознательно ожидал, что из раны хлынет бурая гниль. Вместо этого в свете фонарика и маленького экрана ему на руки вывалился какой-то скользкий комок. Невольно вскрикнув, Марк отпрянул и ткнулся локтем в край могилы. Так выглядела бы разрезанная спинномозговая оболочка – желтоватое переплетение каких-то нитей, серые ганглии… но до позвоночника скальпель не дошел, затронув лишь верхний слой кожи и мышц. Сжав зубы, Марк сделал уже намного менее аккуратный разрез ниже, в районе брюшины, и оттянул кожу. Опять зажелтели нити, цепочки, узлы… словно какой-то гигантский паразит поселился в теле старого викторианца, разросся, вытянул соки… Марк затрясся. Не паниковать. Главное – не паниковать. У него на руках перчатки. Это не заразно. Наверное, не заразно… Сдернув перчатки, он вывел на экран диагноста программу быстрого чтения ДНК… а есть ли вообще в этой штуке нуклеиновая кислота? Диагност, радостно бикнув, вытянул щуп и взял пробу. Марк отодвинулся от ямы и нервно плеснул на руки антисептик. Он тер и тер ладони, словно хотел стереть саму кожу, сквозь тонкий слой перчатки еще ощущавшую прикосновение скользкой мерзости.

Экран вспыхнул, выводя цепочки нуклеотидов. Анализ. Homo Sapiens Sapiens. ДНК в желтой нитяной дряни была человеческой. Нахмурившись, Марк взял пробы с разных участков тела. Все то же. Немного бактериальных генов, но это нормально… Значит, болезнь, а не паразит? Марк переключился на анализ белковых маркеров, и через несколько минут диагност сообщил, что имеет дело с нервной тканью. Очень разросшейся нервной тканью. Непомерно разросшейся нервной тканью с преобладанием сенсорных и глиальных клеток и с недифференцированными скоплениями нейронов в ганглиях. Наверное, это больно, когда сенсорные нейроны прорастают под эпидермис, во все мельчайшие участки… наверное, это как будто с тебя сдирают кожу. Марк похолодел. Уже равнодушно он смотрел на результаты поверхностного скана, подтвердившего, что плотные нейронные сети потеснили мышечную и жировую ткань во всем теле мертвеца. Диагност попищал еще немного и не без сомнения заявил, что предполагает в пациенте злокачественную нейроглиому. А что еще он мог предполагать? Но умер отец Франческо не от глиомы. Умер он от падения с большой высоты и удара о камни… Нелепица. Старый викторианец тоже болел по прилете, недолго, пять дней… «меньше, чем вы, Марк». А потом вскочил, здоровее не бывает, и бродил от скал к поселку еще год, и только потом влез на утес и… бросился вниз? Когда отец Франческо понял, что неизлечимо болен, болен непонятно чем? У него ведь не было с собой диагноста.

Это решение далось Марку тяжелее, чем все предыдущие решения в его жизни. Скальпель весил, казалось, не меньше тонны. И все же Марк выставил его на полусантиметровую глубину разреза и быстро чиркнул по собственному предплечью. Показалось красное. Вместе с красным полезли серые нити… Марк рухнул на колени, раскачиваясь вперед-назад. Сообразив, что он низко и страшно воет, запихнул в рот кулак. Не помогло. Вой прорывался наружу, карабкался к рыжей луне. Так воют оборотни в ночь на Самайн, воют, потому что неведомая сила отделила их навсегда от человеческого рода, отбросила в лес, на пустоши, к голодному и свирепому зверью. Так прокаженные бредут по дорогам, звеня колокольцами… Обо всем этом, конечно, Марк не думал. Не мог думать. Какие, к черту, оборотни, какая проказа? Вцепившись в фонарик, он медленно, с силой выдохнул. Надо успокоиться. Что там сказал диагност? Нейроглиома? Хорошо, пусть будет нейроглиома. Отец Франческо не окочурился сразу, не умрет и он. Надо срочно подать сигнал на Землю. Пусть его заберут, госпитализируют… Скинуть на комм результаты тестов. Шлепнуть коллоид на руку, пока в рану не попала какая-нибудь дрянь. Марк переложил скользкий от пота фонарик в другую руку и потянулся к чемоданчику. Дрожащий свет упал ему на предплечье, и воздух встал в глотке колючим комом. Рана зарастала. Волоски, нежные, дрожащие окончания втягивались внутрь, укрывались мышцами, кожей… Марк взвыл и, выронив фонарик, кинулся прочь от могилы.

Если бы он хоть что-нибудь соображал, то побежал бы к дому или хотя бы к шлюпке. Вместо этого ноги понесли его вперед, к реке. Ботинки зашлепали по воде. Вода. Вода смывает грязь. Следовало помыться. Марк скинул одежду и бросился в реку.

Он плыл быстрыми саженками. Холод вцепился в мышцы, потянул на дно, но Марк привык бороться с ледяными водами Гэллоуэйского залива. В детстве он специально отплывал далеко от берега, давил страх. Марк не боялся воды. Он следовал за красной лунной дорожкой, и вскоре ноги коснулись дна. На мелководье перед ним встал обрывистый скальный берег, и пловец даже успел удивиться – где же лес? Но удивление скатилось водяными каплями с покрытой пупырышками кожи. Луна, побелевшая, словно истекшая кровью, звала. Он знал эти места. Слева, за пустошью, был дом деда. Поверху шла дорога к деревне. В деревне больница. Там люди, они помогут. Марк быстро вскарабкался по камням и, перевалив через кромку, очутился на освещенной луной равнине. Вдалеке мягкими тенями перекатывались холмы. Справа маячил шпиль церкви. Оттуда надо спуститься до древнего каменного креста, а там уже перекресток, станция наземки, дома. Он развернулся и зашагал к церкви, отогреваясь на ходу.

У церкви было неладно. Это здание восемнадцатого века с заросшими мхом каменными надгробиями небольшого кладбища было знакомо Марку до последнего камешка, до последнего тенистого уголка. Он излазил здесь все ребенком. Водя пальцем, пытался читать стершиеся надписи на могильных камнях. Собирал некрупную, но сладкую землянику, так толком и не вызревавшую до самого конца лета. Больше нигде в округе земляника не росла. Сейчас над церковью стояла луна. Стояла как-то неправильно, словно от нее отсекли половинку – белый полукруг, хирургически аккуратный срез и темнота. Темнота колыхалась за церковью, волглый туман. Кладбище будто бы разрослось и проваливалось в эту мглу. Ни света звезд, ни болотного огонька – одна мокрая хмарь. Хоть бы баньши завыл над покойником. Но баньши, если и водились здесь, молчали.

На каменном порожке сидел человек. Сидел себе и сидел, чертил на земле какой-то железякой. Марк пригляделся. Длинный, чуть изогнутый меч. Катана. Такие коллекционировал их мастер-оператор. Металл не блестел в свете располовиненной луны. Металл покрывала ржавчина.

Человек поднял голову. Лицо его прятала тень, но хрустальный блеск глаз Марк ни с чем бы не спутал.

– Чего тебе надо, Салливан? Зачем ты сюда лезешь? – Голос у сидящего был равнодушно-скучливый.

– Куда – сюда? Светлоглазый хмыкнул:

– Это ничейная земля. Туда, – при этих словах он ткнул мечом себе за спину, в сторону бесконечного кладбища, – тебе пока рано. – Помолчав, геодец – или все же кто-то другой? – непонятно добавил: – За долгую жизнь обзаводишься обязательствами. С некоторыми я уже развязался. – Отложив катану, он привстал на пороге и скрестил руки на поясе. Склонив голову к плечу, странный господин констатировал: – Ты пришел о чем-то попросить.

– С чего ты так решил?

– Живые сюда ходят только за этим. Итак, чего ты хочешь?

«Это дьявол», – понял Марк. Обыкновенный дьявол из дедушкиных побасенок, Старый Ник или как его там. А Марк спит. Он болен, спит и бредит во сне. Что ж, будем играть по правилам сна.

– Если я скажу, чего хочу, то что ты потребуешь взамен?

– Убей моего сына.

«Логично, равнодушно», – подметил землянин. Если Бог требовал от Авраама принести во всесожжение несчастного Исаака, то дьявол, конечно, возжелает смерти собственного отпрыска. А чего еще ожидать от дьявола?

– Кто твой сын?

– Он похож на меня.

– Геодец? Ван Драавен?

Светлоглазый усмехнулся. Он выступил из тени козырька, и сейчас Марк отчетливо увидел сходство.

Только этот казался младше. Ах да, в его волосах нет седины.

Хтонический двойник геодца заломил бровь:

– Он нынче так называется?

– А как он назывался раньше?

– По-всякому. Мой сын большой любитель менять имена и личины.

– И как же его зовут по-настоящему?

Владелец катаны поморщился, словно отведал кислого:

– Я не могу произнести его имя. Впрочем, это не важно. Обещай мне его убить, и я дам тебе то, чего ты желаешь.

С дьяволом следует вести себя осторожно. Марк покачал головой:

– Не ты один добиваешься его смерти. Твоему сынишке светит трибунал Верховного магистрата.

Бес задрал голову и расхохотался, и расхохоталась в ответ уцелевшая половинка луны.

– Люди, люди, – проговорил он сквозь смех. – Все еще грезите о собственном величии. Весь ваш трибунал, и магистрат, и орден не больше пылинки в зрачке моего сына.

Чувство реальности происходящего уходило вместе со страхом, и с их уходом к Марку вернулось мрачноватое чувство юмора, присущее гэллоуэйским О'Салливанам. Вот и сейчас он подумал, что столкнулся с самым странным проявлением родительской гордости, о котором ему доводилось слышать.

Между тем загадочный господин прервал свое веселье и вновь уставился на гостя:

– Я вижу, ты уже не боишься.

– Не особо, – признался Марк.

– Зря. Страх прочищает мозги. Уходи и возвращайся, когда поймешь, чего хочешь. И помни о моем предложении.

Человек или бес развернулся и зашагал туда, где колыхалась волглая мгла. Ржавый клинок он оставил на пороге. Марк присел рядом с мечом и закрыл руками глаза. Это сон. Дурацкий сон. Надо проснуться.

– Салливан? Салливан, очнитесь, черт вас побери! Кто-то сильно тряхнул его за плечо.

– Вы что, решили приползти на могилу учителя и подохнуть, как пес верный?

– Смердящий.

– Что?!

– Пес, говорю, смердящий.

Сильно болела шея. В каждый глаз как будто сыпанули по щедрой горсти песка. А может, так оно и было. Марк лежал, уткнувшись головой в дерновый холмик у самого подножия весело блестевшего креста. Уже занялся рассвет, и оранжевый шарик солнца пригревал все увереннее. Марк потер затылок – неужели успел обгореть? Да нет, просто заснул в неудобной позе, да еще прямо в грязи. Что-то ему снилось такое… неприятное.

– У вас, никак, рецидив, – с сомнением протянул Ван Драавен.

– У меня ремиссия. Вы когда меня нашли?

– Да вот сейчас и нашел. Всю ночь у меня на руках Тоити кровью харкал. Теперь еще вы. Не планета, а чумной барак.

Чудилась в тоне геодца некая фальшь, нарочитое какое-то возмущение.

Марк оперся руками и встал. И правда, зачем он сюда притащился? Эксгумация… Ах да, эксгумация. Недавний сон надвинулся, погустел – и Марк понял, что за все богатства, земные и небесные, не возьмется раскапывать эту могилу.

– Вы идти можете?

Геодец его раздражал. Резко развернувшись и нависнув над невысоким Ван Драавеном, Салливан процедил:

– Перестаньте мне покровительствовать. И сетовать перестаньте. Эта планета – то, во что вы ее превратили. А мне теперь результаты ваших трудов разгребать.

Он поднял рюкзак и, крутанувшись на каблуках, зашагал к хижине. Роса обильно сыпалась на ботинки. Надо сегодня же поставить палатку. Много чего надо сделать.

Войдя в комнату и убедившись, что геодец остался снаружи, Марк присел перед рюкзаком и уставился на саперную лопатку. Лезвие ее было чистым. Ни крупицы земли. Ни пятнышка грязи. Ни царапинки. Лопатка блистала новизной, словно только что сошла с заводского конвейера. Будучи сторонником системного подхода, Марк проверил и диагност. Кроме его собственных данных, ничего в памяти компьютера не нашлось, а перчатки и антисептик так и лежали в своем отделении нераспечатанные.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания