Саша

Моя мать умела мечтать, я узнала об этом случайно. Она была скрытной; я, пожалуй, в нее. Мы увидели Венецию по телевизору, и я навсегда запомнила ненастную, сумрачную страну. Пасмурное небо, косой дождь, хмурые дома, свинцовая вода по колено, люди в прозрачных дождевиках и синих полиэтиленовых пакетах до бедер. Вода разлилась по улицам, ее не ждали. Редкие прохожие, пустые дворцы, узкие ленты тусклых каналов, промозглая сырость. Венеция казалась отстраненной и печальной, но все же она была прекрасна. Такие лица запоминаешь сразу, потом они снятся ночами. Неприветливая Венеция похожа на мою мать.

– Как бы мне хотелось туда попасть, – сказала она тогда.

Ее глаза были сухими, в голосе тоска. Она предчувствовала: ей там никогда не бывать. Сейчас я поняла – мне тоже. Я всегда сожалею о том, что прошло, и жду того, что будет. А может, я тоскую по тому, что никогда не случится… Наверное, так, хотя я привыкла думать иначе. Но все же я скорее счастлива, моя мать – нет. Мне остается надежда, ей – уже ничего.

Меня приучили ждать что-то особенное.

– Хочешь узнать нездешние, жаркие края? – спросил Володя, мамин двоюродный брат. – Прямо сейчас?

– Да!

Он взял бабушкин веер и отломил тонкую резную пластину от опахала.

– Что ты делаешь? – испугалась я. – Мама будет ругаться.

– Вали на меня, – засмеялся он. – Все равно им никто не пользуется. Закрой глаза и рот.

Он чиркнул спичкой, желтое пламя лизнуло обломок.

– Шурка! Глаза закрой!

Я зажмурилась и почувствовала странный, ни на что не похожий запах. Он растекся в моих легких и остался в памяти навсегда вместе с рисунком небывалых алых цветов на пергаментном шелке веера. Так аромат нездешних краев сложился с запахами сандала и неотвратимого наказания.

– Нерон сжег в память жены драгоценный ладан. Весь Рим им пропах.

Я услышала голос Володи и открыла глаза. Он сидел, поджав под себя ноги. Как турок. На полу рядом с ним чашка жгучего, горячего кофе. Запах умершей женщины остался в истории надолго, в моей истории я помню Володю таким. От него я узнала, как чувствовать аромат кофе. Володя служил в торговом флоте и привозил его со всех концов света. Даже зеленый, очищенный. Мы сушили его и жарили до красно-коричневого цвета дерева ажига. Володя научил меня пить кофе с пряностями, и я увидела далекие страны, в которых он побывал, под ворожбу аромата размолотых в пыль и заваренных кипятком кофейных зерен и трав. Кофе и Володин голос стали моим волшебным фонарем. Вернее, калейдоскопом. Повернешь его – янтарно-голубая Балтика и остров Рюген, повернешь еще раз – бронзово-красный Тунис и руины Карфагена, еще раз – Молуккское море и радужная цепь островов. Чего еще желать?

От него я узнала об эфиопском пастухе Калди, что попробовал красных зерен кофе и стал счастливым. Может, поэтому я так люблю кофейную магию? Кофе – мой эрзац счастья? Или оно настоящее? А может, моя привязанность к запахам стала неволей?

– За какао-бобы можно было выручить немало рабов, – смеялся Володя. Это так?

Он готовил какао без молока и сахара, добавляя в него кайенский перец. Я хорошо это помню. Как в первый раз… Володя, смеясь, протянул мне дымящуюся кружку. Я отпила глоток, и чоколатль меня задушил. В неволе нечем дышать.

Володя рассказывал, меня ворожил его голос. Я и сейчас вижу пурпурные елочные шишки имбиря и его антропозооморфные корни. Я мысленно останавливаюсь, чтобы рассмотреть терракотовые папильотки корицы и морщинистую кожу мускатного ореха. Я узнаю маслянистые на ощупь, смуглые стручки ванили и четырехзубые бутоны цветков гвоздичного дерева. Моя жизнь скучна, пряности ее обостряют.

Володя был мечтатель, и он морочил мне голову – так считала моя мать. Она ворчала, он ее обнимал, его прощали, доставалось мне, но после его отъезда. Я так по нему тоскую… Так, что хочется плакать.

– Я веер сломал, – позже сказал Володя; я сжалась, мать равнодушно отмахнулась. За веер меня никто не бранил, но странный страх остался со мной навсегда. Теперь все мои мечты имеют запах с легким привкусом вины.

Я ловлю свои мечты в одиночестве. Моя мать всегда патологически боялась за меня. Она не ждет от будущего ничего хорошего – этот страх прилипает, его невозможно отмыть. Со времени школы постоянные допросы – кто звонил, что сказали, куда идешь, кто твои друзья? Я научилась укрывать свою жизнь от матери, потом это стало привычкой. С теми, кто меня провожал, я расставалась не у подъезда, а у глухого торца дома. В нем не было окон, в моей личной жизни – тоже.

– Ты меня стыдишься? – спросил один из парней.

– Нет, – неуверенно ответила я. Больше мы не встречались.

Мать уехала, моя жизнь изменилась, но не существенно.

Никто не понимает – ждать то, чего еще нет, означает ожидание того, что может никогда не случиться. Если, конечно, не проецировать в будущее прожитую жизнь со всеми ее ошибками. Но мое прошлое присутствует в будущем всегда. Значит, то, чего ждешь, обязательно произойдет. Нерадостная перспектива. Для меня.

Почему я жалею о прошлом, если в нем ничего нет? Привычка?

* * *

Я люблю кафе «Кофе без сахара», и ради него делаю крюк по дороге домой. Маленькое заведение спрятали на втором этаже огромного супермаркета, но его легко найти. Оно смешивает, нагревает и распыляет вихревые потоки запахов экваториального пояса. Запахи складывают карту мира, воображение осваивает его территории. Ты идешь по морям и континентам своей фантазии вслед за левантийскими, португальскими и голландскими моряками. Запахи взламывают границы, открывая страны в предвзятом, фантастическом свете. И неважно, если ты вычитал, что ибис – просто дикая птица; лотос – обыкновенный лук; Нил – рыжая вода; у пальмы вид хилой метелки, а нопаль – всего лишь кактус. Напротив, воображению хочется верить россказням арабских торговцев о тайных уловках и оберегах сборщиков ароматов, спасающих от гнева местных хранителей. Натуральные сухие духи́ стоят недешево даже сейчас, а в прошлом были дороже золота.

Я люблю «Кофе без сахара», но оттягиваю встречу, бродя среди полок с продуктами, укрывающими свой запах за герметичными упаковками. Меня манит предчувствие тайны, а не ее разгадка. Тайна щекочет ноздри своим неочевидным присутствием, нырнувшим вниз со второго этажа. Чем ближе кофейная лавка пряностей, тем сильнее ощущения. Я еще только иду к ней, а мое воображение уже пробует красные ягоды кофе вместе с пастухом Калди, чтобы сделать меня счастливой. И лишь на пороге кофейни я делаю вдох, горячий и жгучий, как глоток чоколатля с перцем чили, чтобы узнать, сколько стоит неволя.

Разгадка тайны сухих духо́в – испытание вкуса. Но разгадка вкуса – первая ступень, она отрывается от языка, как от ракеты, и уносит воображение к новым тайнам ядов и галлюциногенов, скрытых в сердцевине многих из них. Увлечение тайной рождает эйфорию и желание пробовать вновь и вновь. Страсть к неотсюдности вкуса играет настроением, памятью, меняет сознание и убивает чувства. Может, обесчувствие делает тайну дороже золота?

Кладовая кофе на втором этаже супермаркета – скромнее не бывает, ее стена у барной стойки оклеена дешевыми фотообоями. Узкая полоска белого песка, синий океан, три зеленые пальмы. И ни одного человека. Тропический остров без человека и кофе без сахара. Самое то.

Сегодня я заказала кофе по-турецки. В этой кофейне его готовят в песчаной бане, закопав медные джезвы в триста пятьдесят градусов по Цельсию. У такого кофе характер воинственного янычара, которому дозволена лишь одна слабость – любовь к экзотическим пряным духам. Ярость турецкого пехотинца вскипает пузырчатой пенкой и пахнет не только каленой арабикой, но и коричными палочками, гвоздикой, ванилью и кардамоном. Это трогает и восхищает одновременно. Я всегда улыбаюсь, смакуя вкус его ахиллесовой пятки.

В кафе есть пара официантов, но я заказываю кофе баристе, чтобы видеть, как трижды вскипает пенка. Если бариста схалтурит, я не почувствую паленой горчинки джавы, ее похоронят разогретые Цельсием специи. Чтобы поймать ускользающую гармонию, приходится ждать четверть часа у стойки, один глаз – на пенку, другой, к примеру, – на желтые, зеленые, оранжевые и голубые ликеры «Кюрасао». Апельсиновые корки, вымоченные в коньяке или роме, как нельзя больше подходят к фотообоям, где на маленьком антильском острове растут пальмы.

Я наблюдала за алхимией кофе, когда воздух, нагретый калорифером, покачнулся, пахнув натуральной кожей. Я скосила глаза – животный запах дубленой шкуры обернулся парнем. Под мышкой свернутая мокрая замшевая куртка, рукава свитера закатаны. Нос горбинкой, глаза прищурены, на смуглой коже руки видны редкие черные волоски. Парень разглядывал батареи бутылок неподвижно, точно целился. Бариста достал из песка джезву, и я услышала, как молния чужой куртки звякнула рикошетом о витринное стекло. Запах кожи исчез, заместившись привычными запахами кофейни. Я осталась, пенка должна подняться еще дважды.

– Ваш кофе, – бариста поставил поднос на стойку.

Я оглянулась в поисках, куда бы присесть. Свободных столиков не оказалось, свободных мест – предостаточно. Можно было остаться у бара, но я заметила парня с хищной горбинкой. Он сидел один за столиком и разглядывал толстую книгу. Я подошла к нему.

– Не занято?

– Нет. – Он бросил короткий взгляд и вернулся к книге.

Парень рассматривал нарисованную тушью утку. Я положила пальто на свободный стул и села, утка превратилась в зайца. Я наклонила голову влево, заяц обернулся уткой. Я перевела взгляд на другой рисунок, белка трансформировалась в лебедя, лебедь – в белку. Своеобразно.

Я всегда закрываю глаза, перед тем как попробовать кофе. Это включено в ритуал. Но сегодня не тот случай. Мне не повезло. В автобусах и ресторанах люди всегда выбирают одиночество без соседей. Я – не исключение. Удовольствие – интимная вещь, его следует искать без случайных людей. Хотя какая разница? Я закрыла глаза и вдохнула; гвоздика сложилась с резким запахом кофейных бобов и кардамона, закамуфлировав присутствие фальшивой корицы. Моего янычара стоило похвалить. Это опасный прием. Кассия дешевле, зато в ней полно кумарина. Можно и отравиться.

Любитель рисунков-хамелеонов был одет стильно, но его одежда выглядела скорее дешевой. Кроме черной куртки, небрежно наброшенной на спинку стула. Он кинул на меня мимолетный взгляд, но я успела обнаружить несоответствие. Его глаза были серыми и миндалевидными одновременно. Так нечасто бывает. По крайней мере, мне такого видеть не доводилось.

– У вас всегда ливень в феврале? – глядя в книгу, вдруг спросил он.

Я вспомнила пятна туши февральского ливня на его армейских ботинках и подумала – завтра уже весна. Смешно! Смена сезона ровно в четыре нуля.

– Я ноги промочил, – не поднимая глаз, улыбнулся парень. Это было так странно.

– Я тоже, – неожиданно для себя ответила я и тут же пожалела.

Я намеренно пришла в кафе получить свою порцию удовольствия без никого, незнакомца стоило отослать подальше, но вместо этого я зачем-то сказала: «Я тоже».

– Можно меню?

Я подвинула меню пальцем и отвернулась к трем пальмам. Они манили безлюдным пляжем в эпицентре февральского ливня. Я не люблю зиму, тем более нашу. В нашем климате она никогда не вырастает, оставаясь маленькой девочкой в детском чепчике из снежного кружева. В городе, откуда я родом, зима – крепкий, злющий мужик в толстой сугробной шубе. Он носит с собой фляжку, в которой булькают сорокаградусные морозы, настоянные на заснеженных крышах, мерзлых улицах и звенящем от мороза прозрачном воздухе. Здесь февральский коктейль пахнет кальвадосом из зимних яблок и отдает ароматом апельсиновых корок. Но все же он бодрит куда лучше коньяка. И неважно, что ноги промокают. Дома всегда есть горячий цейлонский чай и своя кладовая тропических запахов.

– Здесь нормальная еда есть? – я услышала чужой голос и очнулась.

– Здесь нет еды, она в кафе напротив.

– Тогда что вы здесь делаете? – Он снова улыбнулся, углы его губ натянули носогубный треугольник парусом.

– Пью. – Я почему-то вспомнила «Тамань».

Он оглянулся в сторону фастфуда.

– Это кто? На рисунке? Осел или тюлень? – спросила я.

– Иллюзии воображения. Не стоит с ними шутить, – ответил он, вернувшись ко мне.

– И почему же?

Я подняла брови, он улыбнулся. Его улыбка трансформировалась в кораблик с парусом. Я моргнула, улыбка исчезла вместе с корабликом. Точно, решила я. Никаких корабликов и в помине нет.

Из-под пальм вышел официант и появился у нашего столика.

– Две кружки глинтвейна.

– Все?

– Еще что-нибудь?

Человек, прибывший из мест, где не бывает февральских ливней, обращался ко мне. Я молча пересчитала пальмы. Пальм было все так же три, их искусственная листва глянцевела искусственным солнцем. Официант ушел, не дождавшись ответа.

– Не любите горячую воду?

– Только смотрю.

– Я понял. Ваш кофе остывает.

– Вы заговорили первым, – скучно ответила я. – Если вы заметили, мужчин здесь больше, чем меньше. Какая разница, за какой столик садиться?

Он замолчал, я стала смаковать пятку турецкого пехотинца, потянув пенку из фарфоровой чашечки. Мне не стоит раздражаться по пустякам, всегда можно прийти сюда еще раз. Я вдруг поймала себя на том, что не чувствую вкуса кофе, а просто пью. Меня беспокоило… Я украдкой взглянула на чужие руки, лежащие на столешнице, и поняла. Мое воображение заворожили черные редкие волоски на смуглых предплечьях. Они выглядели даже… Даже эротично. Какая чушь! Я отпила еще глоток кофе и перевела взгляд на фотообои. Две пальмы склонились друг к другу, одна из трех явно лишняя.

– Там всегда полдень… – Он смотрел туда же, куда и я.

– Хорошо.

– Скучно.

– Ваш глинтвейн, – официант поставил на стол кружки, их терпкий аромат убил запахи османского лучника и черной замши. Янычар сдался почти без боя. Жаль. Цена моего кофе не запредельная, но мне хочется думать, что его собирали с земли и шелушили серебристую шкурку вручную. Иными словами, лучше полковник-чорбаджи, чем его денщик.

Мы проследили за официантом глазами, он скрылся под приглашением в жаркое лето без сезонов дождей. Дверь за ним закрылась, отрезав путь к тропическим островам. Мне стало смешно и немного грустно. Маленькая, неприметная дверца чулана папы Карло вела к неведомым берегам. Надо только повернуть ручку, и перед тобой заплещется безбрежное южное море.

– За смену времени, – он придвинул кружку с глинтвейном ко мне и сложил губами кораблик.

Я снова вспомнила «Тамань» и повела плечами. Хамить не стоит. Перекинемся словами и распрощаемся. Я попробовала глинтвейн и поморщилась. Немецкое варево перемололо все вкусы и запахи в абракадабру, сохранив в сухом остатке только ром.

– У вас нет мобильника? – спросил он.

– А что?

– Мне нужно сбросить вызов. У моего батарея села. Это не займет ни времени, ни денег. Обещаю.

Я заколебалась, никогда не даю своих вещей посторонним.

– Это важно. – Его серые глаза сощурились, потянувшись к вискам.

Я рефлекторно отвернулась, мой взгляд заскользил по лощеной бумаге фотообоев и остановился на белой пене прибоя. Я вдруг попала в волну, застывшую копией южного моря вне времени и пространства. Прямо в море была вырезана дверца, где исчезали официанты. Магическая дверца захлопнулась, ключника не предвиделось.

Сотовый телефон вернулся ко мне прежде, чем я успела пожалеть. Но я никогда не давала своих вещей посторонним. Так странно.

– Вас как зовут?

– Александра.

– И в паспорте так же? – засмеялся он.

У него были мелкие белые зубы, совпавшие с горбинкой, смуглой кожей, миндальными глазами и животным запахом черной замши. Они вложились друг в друга, как матрешки. Но оставалось неясным, где сердцевина, начало или конец, разматывающие воображение. Чтобы увидеть, нужны параллели.

– А вас? – смеясь, спросила я.

– Марат.

Вот и конечная нота. У букета появилось настроение, но серый цвет радужки никак не встраивался в картинку. Я вдруг подумала о скандинавской обжарке конголезской робусты. Осло-тюлень. Что-то в этом духе.

– Где вы работаете? – спросил он.

– В больнице врачом, – нехотя ответила я. – А вы где?

– Нигде. – Он держал кружку длинными тонкими пальцами. Такие пальцы бывают у людей с синдромом Марфана.

– И на что вы живете? – без интереса спросила я.

– Подрабатываю понемногу. Еще по глотку глинтвейна? – Он смотрел на кружку, к которой я почти не притронулась.

– Нет.

Мне внезапно стало скучно. Смертельно скучно. Со мной такое бывает. Мы одновременно споткнулись на равностороннем молчании. Оставалось только слушать тишину, равную четырем нулям. Нужно было уходить.

– Мне домой, – решительно сказала я.

– Вы не допили свой кофе, – он улыбнулся, глядя в книгу.

– Не люблю холодную воду.

Я не взяла перчатки, мне пришлось засунуть руки в карманы пальто. В одном из них лежал клочок бумаги, на нем номер телефона и подпись «Марат». Я засмеялась. У сероглазого парня по имени Марат были волосы цвета кофейных зерен итальянской обжарки. Почти черные. Осло-тюлень – это забавно.

Марат

Есть то, что сшибает голову с ног. Меня выцелил круп зебры со стула у барной стойки. Черные полосы на белом фоне плавно обтекли седалище, сойдясь в два черных глаза на ягодицах. Я только вошел, как тут же споткнулся об их пристальный взгляд, глядящий в упор. Споткнулся и остановился. С чего мне померещился самец парусника на месте женщины, сидящей у стойки? Спица стрелой вошла в клубок ее волос и вынырнула назад перископической трубкой третьего глаза – черная склера и белый круглый зрачок. Перископ качнулся, взяв на прицел, – я подошел к стойке, чтобы увидеть лицо. Пришпиленная бабочка оказалась живой. Крылья ее носа дрогнули, и она повернулась ко мне. Ее скулы пылали румянцем. Невероятно! Но это выглядело… непристойным. Мое сердце екнуло – я не ждал, но попал, повелся на женщину, раздувшую ноздри, как зверь. Подсмотрел тайную, чужую охоту и внезапно понял: это желание должно стать моим.

Зебра шла к моему столику, движения ее бедер срисовывали черные полосы юбки. Рельеф ляжек, бесстыдно обтянутых африканской, травоядной шкуркой, срисовывал я и такие, как я. Она шла ни быстро, ни медленно. Закручивая жаркий ветер из раздевающих глаз. Это могло бы взбесить, если бы желание уже стало моим. Но мне везло больше: она шла ко мне, не глядя по сторонам. Я всегда получаю свое. И я знал, она придет – ее зрачки расширились. Я взял свое еще у барной стойки. Бабочки всегда летят на свет, где их уже ждут. Я жду. И получаю свое, если хочу.

– Не занято? – спросила она.

Села лицом ко мне, перископическим глазом к остальным самцам. Неосознанная уловка, невинная на первый взгляд, на деле – двурушничество… Лишнее следует отсекать.

Вокруг меня по периметру белые столы и кресла из черного кожзаменителя, барная стойка в стиле хай-тек и абажуры, сплетенные из ротанга. Неподходящие декорации для кофейни, но у бабочки-зебры покровительственная окраска. Черно-белый узор, продуманный до мелочей, чтобы слиться с фоном и скрыться. Но каждая ягодица – мишень с черным яблоком в центре. Все взгляды попадают в десятку.

Беззащитная бабочка-зебра цокнула по фарфоровой чашечке ядовито-красными коготками. Как я сразу не заметил десять хитиновых капель яда? Ее ресницы взлетели и упали, но я увидел на роговице отражение обжигающей кофейной пенки в фарфоровой чашечке склер. Она закрыла глаза, раздула ноздри – и уже чует и вожделеет запах заваренного кипятком смолотого в порошок кофеина. Так любить кофе? Я подсматриваю сквозь замочные скважины своих глаз за актом чужой страсти, рискуя превратить свой интерес в желание. Я – наездник, и я хочу есть.

– Я тоже, – ответила она в круге света от абажура из ротанга.

Я рефлекторно оглянулся назад. В фастфуде подают девушек попроще, переварил и забыл. Но я сыт ими по горло. Она вернула меня назад книгой, которую я раскрыл для нее. Ну что ж, поиграем. Я – охотник. Паук, жрущий бабочек, книга – моя паутина. Раз ты так хочешь, иди ко мне.

– Со мной не стоит шутить, – пожалел я ее.

По законам войны на первом месте стоит правильный бой, на втором – маневр, на первом месте – гуманность и справедливость, на втором – хитрость и обман. Законы, идущие от Хуан-ди, подходят к войне полов, как ключ к замку. Подобрать нужный ключ не слишком трудно, если знать, что универсальной отмычки нет.

– И почему же? – Она подняла черные, тонкие змейки бровей.

Ее ресницы не накрашены, они раздели глаза донага, сделав их беззащитными. Ее губы обведены ядовито-красной помадой, она лоснится хорошо смазанным наганом в круге света от абажура из ротанга. Разве бабочки не знают, что губы – негатив других губ, прячущихся под вызывающей юбкой в обтяжку? Или ядовитые бабочки охотятся на пауков? Я засмеялся, подумав – кто кого?

– Что ты хочешь? – спросил я ее напрямую.

Она испугалась, захлопнув веки как створки раковин.

– Так боишься обжечься?

– Да, – ответила она, не поднимая глаз.

Я рассмеялся про себя. Бабочка оказалась съедобной. Красные губы и когти – предостерегающая окраска для пауков, жрущих чешуекрылых. Красные губы и когти без яда – приманка для спаривания с себе подобными. Бабочка прилетела на свет для брачного танца. Всего лишь. Я был обманут, я чувствовал разочарование.

– Я понял, – скучно сказал я, и она укусила меня острыми белыми зубками, украденными у фарфоровой чашки.

– Какая разница? – ответила она.

Я этого не ждал. Потерял бдительность и стал менее осторожным. Она воспользовалась промахом мгновенно, поставив меня в один ряд с другими самцами. Не новый прием. Слова меня смешат, зажигает иное – ее красные блестящие губы вытянулись хоботком и всосали кофеиновую пенку тихо и вкрадчиво. Я вдруг увидел отпечаток цвета крови на моей коже внизу живота. Оттиск ядовитых губ хлестнул меня таким жгучим желанием, что оставил ожог. Я уже вижу ее грудь, и мне хочется узнать ее вкус. Но охота на бабочек не терпит напора. Можно остаться и без обеда.

Она отвернулась к фотообоям.

– Что там? – спросил я.

– Там хорошо, – ответила она.

Я ей не поверил, отражение кофеиновой пенки уже обварило меня кипятком. И я решил – пора расставить силки.

– Это важно, – сказал я.

Выцелил зрачками ее глаза и выстрелил без предупреждения бронебойным снарядом, где боек – интерес, капсюль – воображение, порох – вожделение, пуля – средство получения желаемого. Она отдалась, не сопротивляясь. Открыла красные губы и впустила меня, не заметив. Я получил свое и улыбнулся. Я всегда получаю свое. Если хочу.

– Где вы работаете? – спросила она.

– Нигде, – ответил я.

И она меня отравила. Без предупреждения. Обстреляв по периметру беспощадной пушкой своих кофейных, скучающих глаз.

– Разве ты не хочешь?

– Нет, – легко подтвердила она.

Я рефлекторно откинулся на спинку стула, чтобы она меня не задела. Меня смешат слова, даже задевающие за живое. Но ее прицел сбился, зато я попал в яблочко – она любила успех во всех его проявлениях. Мое «нигде» нашло одно из ее уязвимых мест. В этом случае симметричный ответ невозможен, силы рискуют сравняться. Подмена ожиданий – лучшее оружие для охотника. Стреляет точнее.

Мне нужно было знать, по каким правилам привыкла играть она. Пока ее кофейные глаза бродили по искусственному песку фотообоев, я вложил тест в карман ее пальто. Она предпочитает выжидать или атаковать без оглядки?

– Не люблю воду, – пояснила она, скользнув взглядом по синей волне, бегущей на дешевой копии сусального тропического рая.

Обороняться, понял я.

Тест оказался ненужным. Не стоит удивляться. Выжидательная позиция типична для женщин. Она так предсказуема?

Но все же проверим, решил я, глядя в ее черную спину.

Черное скрадывает объем и размеры. Дуэлянты надевают черное в надежде на промах противника. Но оборона – признак слабости, при ней невозможно добиться победы.

Я закрыл глаза. Из ниоткуда выплыла белая фарфоровая чашка с обжигающим кофе. Вот оно! У нее настораживающий взгляд. Задница здесь ни при чем.

Саша

Я поступила в медицинский сразу после окончания школы. С первого раза. Училась легко, но первое занятие по анатомии я вспоминаю с содроганием. Оно напоминало газовую атаку на Ипре. Едкий запах формалина выкручивал глазные яблоки слезами и тушью, дубленый, коричневый труп настоящего человека зиял выпотрошенной воронкой на животе. И психическая атака – нескончаемая река из обломков мертвой речи. «Сагиттальный», «фронтальный», «дистальный», «проксимальный», «пронация», «супинация» взрывались в моей голове бомбами с капсюлем из мертвой латыни, вызывая состояние тихой паники. Нормальная анатомия долбила ковровыми бомбардировками из чертового орга́на вымершей до нашей эры тарабарщины. Я не понимала, о чем говорят и зачем я здесь. К чему учить английский, он тут не нужен! Я только подумала, что ошиблась с выбором профессии, как меня спросили:

– Серегина, покажите пронацию.

– Забыла, – несчастным голосом ответила я.

– Суп пролил, – мягко подсказал препод.

– Так? – Я пролила суп ладонями книзу.

– Так, – согласился он. – Теперь супинацию.

– Суп несу! – облегченно воскликнула я и повернула ладони кверху, будто что-то просила. Асклепий взглянул на меня с Олимпа и вложил в них красный диплом. На вырост.

Я несу супницу с красным дипломом в детской инфекционной больнице. Работа педиатра тяжелая, в инфекционной больнице – вдвойне. Врач приходит на работу в восемь утра, и если он дежурит ночью, то рабочий день переваливает за сутки. Утром после дежурства нужно вынести планерку, осмотреть своих больных, сделать назначения и записи в медкартах. Если повезет, дома будешь до обеда. Я не переношу ночные дежурства, до сих пор панически боюсь ответственности. Перед ними у меня всегда падает артериальное давление и тошнит от страха и неуверенности в себе. Я знаю, это пройдет, как только начнется рутинная работа. Но все равно трушу и поделать ничего не могу. Как и сегодня.

– Саша, я пойду? – спросила меня Наргиз.

Я сморщилась, она засмеялась и сказала, надевая пальто:

– Если что, звони.

Наргиз заведует отделением вирусных гепатитов, я работаю у нее ординатором. Каждый год наше отделение перепрофилируют на респираторные инфекции во время эпидемии гриппа. В нашей больнице два гепатитных отделения, другое отделение не перепрофилировали ни разу.

– Радуйтесь, – говорит Наргиз своим ординаторам. – У вас хоть соображалка сохранится. И опыт наберется. Вы сможете работать где угодно.

Ночная работа началась с рутины. Я осмотрела больных, оставленных под наблюдение, и уселась заполнять истории болезни. У меня есть примета: как дежурство начнется, так и пойдет. Сегодня мне повезло – тишина. Заполню медкарты, выпью чай, еще раз гляну тяжелых и лягу спать. Я посмотрела в окно. За ним полутьма и мерный шум льющейся воды. Весна застряла на слове «февраль» и утонула в дожде. Сначала дождь приходил ночью побренчать на жестяных козырьках и утром глядел зеркальными лужами вверх. Туда, откуда пришел. Потом дождь освоился и остался без права на передышку.

Не переношу дождь. Он наводит на меня тоску.

– Александра Владимировна! – В ординаторскую вбежала постовая медсестра. – Черепкова вся синяя! Под капельницей!

Я отшвырнула ручку и влетела в процедурный, оттолкнув перепуганную мать Черепковой. Трехмесячная девочка лежала под капельницей: кожные покровы синюшные, ладошки холодные, движений дыхательной мускулатуры нет. Налицо картина апноэ – остановки дыхания. Когда видишь такое, не думаешь ни о чем – твой мозг делает все за тебя, ты идешь за ним на автомате. Капельницу долой. Может быть, лекарственная непереносимость. Дыхание «рот в рот» и непрямой массаж сердца. Три скрещенных пальца обеих рук на крошечную грудину, давление на грудную кость не глубже одного сантиметра. Твои губы к детским губам, и весь объем воздуха из собственных легких в маленькое тельце. Реаниматологи называют это «поцелуй смерти». Дыхательный объем у детей раннего возраста меньше мертвого пространства у взрослых, только вдыхай и вкачивай атмосферный воздух. Я вдувала свой кислород как проклятая, пока не раздышала. Черепкова порозовела так же внезапно, как и ушла. Всё!

– Я забыла, – мать Черепковой ломала руки за дверями процедурной, лицо бледное, в глазах ужас. – У нее так же было в роддоме.

– Все будет хорошо. Ей много лучше. Не беспокойтесь.

Я обернулась к ней и провела ладонью по своему лицу. Оно было мокрым от слизи. Все лицо и волосы в детских соплях. Я забыла закрыть губами нос ребенку, но все же раздышала. Поцелуй смерти стал поцелуем жизни. По моей коже несутся мурашки, сердце бьется как бешеное, руки дрожат. Страх и радость как следствие выброса адреналина. Не нужно быть наркоманом, чтобы чувствовать эйфорию. Можно стать просто врачом. Черепкова – моя больная, я лично за нее отвечаю. На меня налетел адреналиновый грузовик, я увернулась из-под его колес. Мне повезло!

– Саш, у меня Черепкова выдала крендель. Посмотри ее ночью, а? Второй день госпитализации.

Я позвонила в реанимацию Буркову, он сегодня дежурил. Я знаю его еще со времени обучения в интернатуре. Он не будет кочевряжиться.

– Что за крендель, Саш? – передразнил он меня.

– Не представляю. Внезапно дала апноэ. Еле раздышала. Мать говорит, в роддоме было что-то похожее. Ей всего три с половиной месяца от роду.

– Трусишь? – Он хмыкнул.

– Нет. То есть да… Немного, – я рефлекторно провела ладонью по лицу.

– Ну, тащи свою Черепкову.

Черепкова лежала у матери на руках; я подошла, она чмокнула розовыми губами. Нахалка, с нежностью подумала я.

Ей уже удалили электроотсосом слизь из дыхательных путей. Может, в этом все дело? Всего лишь? Сама Черепкова чувствует себя сейчас очень даже неплохо. Больше спит, чем плачет. Если что-то имело место в роддоме, значит, ноги патологии растут из утробы матери. Но Черепкова родилась в срок, в анамнезе ничего особенного. Никаких инородных тел, кроме слизи. Большой родничок не закрылся, чуть напряжен. Судорог я не заметила, хотя могли быть и незаметные мышечные подергивания.

– У нее судороги бывали?

– Нет, – мать Черепковой зачем-то прикрыла дочь рукой.

– Даже когда она плачет? – уточнила я.

– Даже, – подтвердила мать.

В педиатрии лучше «пере», чем «недо». Я бегом отнесла Черепкову в реанимацию, чтобы она не успела выкинуть что-нибудь еще.

– Откопай, что у нее, – попросила я Буркова. – Надо.

– Так на ночь же, – Бурков насмешливо поднял брови.

– В реанимации отличный подход к комплексным исследованиям. Причем cito[1]. – Я шаркнула тапочкой, Черепкова чмокнула розовыми губками.

– А ты не… – с сомнением произнес Бурков, глядя на девочку.

– Нет! – перебила я. – Если бы я не вытащила ее с того света, к тебе не явилась бы.

– А как насчет респираторно-аффективных судорог? Ревела?

– Спала, – хмуро сказала я.

Черепкова чмокнула мне на прощание и засопела носом. Я не спала всю ночь. У двоих детей было ухудшение состояния, пришлось повозиться. Ледяной дождь лил не переставая. В такую погоду всем худо, детям тем более. Утром вернули Черепкову, так ничего и не обнаружив.

– Родимчик, – сомневаясь, сообщил Бурков.

– Угу, – мрачно ответила я, глядя на тихую маленькую мину.

Что с ней? Поиск верного диагноза схож с расследованием. Чаще оно удается. Я вздохнула, надеясь, что мне повезет.

Я осмотрела всех своих больных, числом тридцать два человека. Их больше, чем положено вести на ставку, и один тяжелее другого. Февраль – синоним гриппа. Освободилась в полтретьего и поехала домой. Погода в моей квартире была такая же, как и на улице. Я выругалась и пошла закрывать окно. За ним свинцовое небо, так низко, что его можно потрогать рукой. Тусклый, процеженный сквозь тучи свет, стена серой воды и промозглый холод. Я поежилась и закрыла окно. Шум дождя стал тише.

Не люблю переходов, не переношу ждать, мне нужна определенность. Оттого еле терплю весну и осень – они похожи на двери, которые открывают слишком долго. Я завернулась в плед с головой и засунула голову под подушку. Дождь зашуршал ее синтепоном, мерно, однообразно, уныло. Весна, похожая на позднюю осень, обещает долгое ожидание, убивая надежду на лето. Если приходится ждать, лучше спать. Анабиоз сокращает время пути; наверное, поэтому весной меня клонит в сон сильнее, чем в любое другое время года.

Меня разбудил телефонный звонок. Голос был незнаком.

– Добрый день, – сказал мужчина.

– Добрый, – ответила я вне себя от злости и порадовалась только тому, что догадалась положить трубку рядом с собой, иначе пришлось бы вставать.

– Это Марат.

Кто?! Осло-тюлень? Как он мог узнать номер моего телефона? Я точно помнила, что ему его не давала.

– Глинтвейн не забыли? – спросила меня телефонная трубка.

– Как вы… меня нашли?!

– Просто, – ответил он. – Вы мне так и не позвонили.

Тон его голоса был спокойным и ровным. Но мне вдруг стало неловко, как будто я обязана звонить каждому встречному.

– Я потеряла ваш телефон.

– Я думал, вы его не нашли.

«Лучше бы я так ответила», – с досадой подумала я. Меня внезапно выдернули из жаркого лета моего сна, и я не успела собраться. Мне нужно было сразу послать его подальше.

– Как вы узнали мой телефон? – жестко переспросила я.

– Просто. – Он был не оригинален.

– И все же, – настаивала я.

– Вы сами мне его дали, – засмеялся он.

– Я?!

Я вдруг увидела его глаза, серые и миндалевидные одновременно. «Это важно», – сказали они. И я сама протянула им свою сотку.

– Я не забыл ваши глаза, – согласился он.

– Я ваши забыла.

– Не хотите вспомнить?

Мне внезапно стало смешно. Осло-тюлень оказался ушлым парнем. Так просто, так элегантно и так беспроигрышно скачать информацию… Это нужно уметь. Была только одна проблема. Я люблю определенность. Или осел, или тюлень.

– Не хочу, – легко ответила я. – И не звоните больше. Я заблокирую ваш номер.

– Люблю жару, – не согласился он. – Кажется, вы тоже.

– С чего вы взяли?

– Кофе, – ответил он.

Я нажала отбой и заблокировала номер. Человек по имени Марат был из числа «никто, нигде и ни к чему». Женщины таких не замечают. Что ему от меня надо?

Серые миндальные глаза потянулись к вискам и я увидела редкие, черные волоски на смуглой голой коже предплечий. Меня внезапно бросило в жар. Маразм!

Ложась спать, я разблокировала его телефон. Вряд ли он еще позвонит. Но заснуть не могла до утра. Не стоило спать днем.

Зачем же я отказалась?

* * *

В кафе «Кофе без сахара» я хожу нечасто. Одной там делать нечего. Но сегодня решила пойти, не зная зачем.

Я поднималась по эскалатору на второй этаж, когда внезапно возник резкий запах турецкого пехотинца. Я впервые его не ждала. Странно, но с его появлением неясная тревога стала сильнее. У порога я нерешительно огляделась. Посетителей мало. Ничего удивительного. В субботний вечер кафе в супермаркетах не пользуются популярностью. Все либо дома, либо в ресторанах и клубах. Не знаю, но отчего-то мне стало спокойнее.

– Двойной эспрессо, – заказала я.

Эспрессо дохнул на меня мускатным орехом. Мускатный орех пахнет элимицином и вызывает жажду, головокружение и головную боль. Злоупотребление элимицином приводит к резким перепадам настроения от веселости до глубокой тоски. При передозировке – оглушенность сознания. Чувство меры – лекарство от всех болезней. Жаль, что об этом многие забывают. Я – нет. Я закрыла глаза и потянула носом. Крошечная доза элимицина защекотала мне ноздри, я вдруг почувствовала зверский аппетит и вспомнила, что забыла поужинать.

– Можно?

От неожиданности я вздрогнула и медленно подняла голову. У моего столика стоял мужчина средних лет. Я расслабилась и кивнула.

– Официант, – он заглянул в меню. – «Белый аист», два фужера и двойной эспрессо. Коньяк будете?

Он обращался ко мне.

– Я вас не знаю, – грубо ответила я.

– Это не отговорка, – рассмеялся он. – У нас все впереди. Коньяк – наилучшее средство коммуникации.

Я не сочла нужным ответить. Хочешь отдохнуть – выбери одиночество.

– Хотите, я угадаю, о чем вы думаете? А не пошел бы он в кафе напротив. Так?

– Так, – усмехнулась я. – Только менее экспрессивно.

– Значит, вы девушка воспитанная… – Он прищурился. – И привычная к одиночеству. Заметьте, как вы держите чашку. Обеими руками. Похоже на замкнутый круг из ладоней.

– А вы навязчивы.

Я разозлилась неожиданно для самой себя. Он поднял вверх руки.

– Я одинокий мужчина в чужом городе.

У меня вдруг екнуло сердце, я рефлекторно отвернулась к трем пальмам. Голубая волна миндалевидной формы тянулась ко мне, как к чужим вискам. Я чуть не рассмеялась. Дежавю. Вот в чем дело. Смутное беспокойство материализовалось из миндальной волны мужчиной средних лет. Осло-тюлень! Да зачем он мне?

– Пошло, – сморщилась я.

– Правдиво, – не согласился он. – Поскучаем вместе?

– Разве вы не знаете, что одиночества прекрасней нет?

– Банально, – он засмеялся и вдруг оборвал себя, будто передумал. – Меня Владимир зовут, можно Володя. А вас?

– Владимир? Хорошее имя, – я подумала о брате матери.

– Да? Значит, мне повезло с именем. У вас глаза сразу стали другими. Теплыми. Кто он? – Он замялся. – Простите…

– Не важно, – неохотно ответила я.

Детство – лучшее, что есть у каждого человека. И оно греет не только глаза. Но я прихожу в «Кофе без сахара» только затем, чтобы получить крошечную порцию удовольствия. Не более. Беседы не входят в планы, особенно с посторонними. Им нет дела до моей жизни. И в ней нет места праздному любопытству.

Командированный смотрел на меня выжидательно, но без любопытства. Ему было скучно, он развлекался беседой со мной.

Официант разлил коньяк. От фужера пахнуло глинтвейном, мне снова стало не по себе.

– Может, выпьем за не мое дело? – попросил он, в его глазах на заднем плане мелькнула тоска. Я увидела ее случайно, не сложив выражение глаз и улыбку. Кто-то из них был лишним, но они, похоже, давно ужились рядом. Пожалуй, он был одиноким мужчиной не только в моем городе.

– Давайте, – согласилась я.

Мы выпили и замолчали. Мне стало его жаль, он успел заметить мой взгляд. Я не умею лечить чужую тоску, я умею лечить детей. Разговор продолжать не стоило, мне этого не хотелось, но я ощущала неловкость. Ему было скучно, а я не желала оскорбить его невниманием. Всегда чувствую неловкость в общении с чужими людьми.

Он вертел фужер за ножку. Мы встретились глазами, я улыбнулась. Мне хочется нравиться, хотя это совсем не нужно. Но я так привыкла.

– Я хотел спросить… – он замешкался, подыскивая тему, – кем вы работаете?

– Детским врачом.

– Я почему-то так и подумал, – засмеялся он. – У вас серьезные глаза. И теплые.

Я опять улыбнулась, его взгляд спустился к моим губам и задержался.

– Выпьем за улыбку в ваших глазах? – Он поднял фужер, коньяк засветился абрикосом.

– Не слишком ли часто?

– Не слишком.

Коньяк обжег мне желудок и растекся горячей волной. Зря я не ужинала, частить не стоит.

Прямо в наши фужеры палило электрическое солнце, туго сплетенный ротанг отсвечивал загорелой кожей в полупустом кафе. Я моргнула, смуглый ротанг сложился чужими предплечьями с редкими черными волосками. И мои щеки сразу вспыхнули жаром вслед за обожженным желудком. Черт знает что! Я повела плечами, стряхивая наваждение.

– Что вы там увидели?

– Намек на отсутствие смены времени, – отшутилась я.

– Холодно?

– Жарко, – не согласилась я. Мы рассмеялись.

Его взгляд снова остановился на моих губах.

– Вам идет улыбка, особенно когда вы смущаетесь, – сказал он. – И губы у вас красивые. Они мне навевают что-то фруктово-ягодное.

– Абрикос? – Мои губы полуоткрылись сами собой.

– Нет. Что-то красное, – он развел руками. – Ничего не приходит в голову. Что-то я туго соображаю.

– Для этого нужна привычка.

– Для чего?

– Говорить комплименты.

– Угадали. Это не мой конек.

– Не угадали, – я подняла палец. – Все умения приходят в детстве; потом наверстать сложнее, включая кокетство.

– Мужчины и кокетство? – Он поднял брови. – Разве такое бывает?

– Бывает. Только выглядит это по-другому.

Мне привиделся лебедь. Он сложил крылья и превратился в белку с миндальными глазами. Я провела рукой, ее мягкая велюровая шкурка поднялась дыбом и прошила мою ладонь разрядом серой-голубой электрической радужки. Я отдернула руку и засмеялась.

– Над чем смеетесь? – спросил он.

– Над гибридами, – смеялась я.

– Такие смешные?

– Очень! – смеялась я. В моем кровяном русле гулял коньяк под высоковольтным напряжением. Зачем я отказалась? Зачем?!

– По третьей?

– Запросто! – смеялась я.

Коньяк щелкнул включателем абажура из ротанга, черты чужого лица стали четче и резче. Симпатичный, весело думала я. Мне внезапно донельзя захотелось, чтобы парень по имени Марат увидел, как мне сейчас хорошо и уютно. Я не жду ни его звонка, ни его самого. Это просто смешно. Таких женщины не замечают.

– О чем мечтаете? – спросил Владимир.

– Простите, – я улыбнулась.

– Ничего страшного. Мне нравится смотреть на ваше лицо. Оно очень выразительное. И радостное, и грустное. Все время разное. Мне даже немного завидно, что вы не со мной.

– С вами, – я кивнула на столик.

– Улыбнитесь еще.

Я делано нахмурилась, он засмеялся.

– Так нечестно.

– Да.

– Над чем вы смеялись, когда были не со мной? Над гибридами?

– Над ними!

Углы его губ приподнялись, сложив парус. «Мы похожи. Жара и кофе, – сказали они. – Не забыла?» Я покачала головой. Конечно, забыла. Так жаль. Зачем я отказалась?

– Вы опять от меня ушли.

– Кажется, мне действительно пора идти.

– Не уходите, – нарочито жалобно сказал он. – Иначе мне придется идти в гостиницу и читать «Сонные глазки и пижама в лягушечку».

– Как называется?

Я расхохоталась, мой смех прозвучал громче обычного. Коньяк, решила я. Лучше сбавить обороты.

– Эта книга об искусстве управлять женщинами.

– Научились? – Я завертела пальцем кудряшку, серые миндальные глаза потянулись к вискам.

– Нет, – без улыбки ответил он и отвел глаза в сторону. – Писанина и жизнь – разные вещи.

Я взглянула на его руки. На безымянном пальце не было кольца. Он походил на женатого, но обручальное кольцо не носил. Наверное, так бывает, когда личная жизнь превращается в бессрочный полдень без рассветов и закатов и становится скучно. От бесконечного рая тоже может затошнить. Но скука не тоска, а я не психолог.

– Не думаю. – Я развернулась вбок и положила ногу на ногу просто так, не думая. – Футуризм в фантастике всегда воплощается в реальность.

– Намекаете, что в будущем всегда есть надежда на реализацию желаемого? – серьезно спросил он.

– Смотря какие задачи вы ставите. Хотя лучше не мелочиться.

Во мне бурлила странная, вызывающая веселость. Я не могла понять, что со мной… Зачем я отказалась?

– А как же разочарование в случае фиаско? Глобальные планы грозят тотальным провалом.

– Бояться провала – в рай не ходить, – засмеялась я и закачала ногой.

– Я вам завидую, – неожиданно сказал он и тут же перевел разговор на другую тему: – Вы заметили, что мы все время смеемся?

– Ничего удивительного. Так часто бывает при первом знакомстве. Все хотят понравиться, даже если это совсем не нужно.

– Почему не нужно?

Он посмотрел вниз и улыбнулся глазами, я перестала качать ногой и убрала ноги под столик.

– Потому что – пришел, ушел. Зачем напрягаться?

– Зачем вы это сделали? – воскликнул он. – У вас красивые ноги.

– Это лишнее. Один и тот же жест может означать разные вещи.

– Какие? – Он самодовольно улыбнулся.

Я попалась самой себе на удочку. Начала оправдываться, когда в этом не было нужды. А посторонний решил, что это очко в его пользу.

– Ответ может быть совсем не связан с внешним раздражителем, – ехидно заметила я.

– По привычке колетесь иголкой, доктор?

Я насмешливо сощурила глаза, он рассмеялся и указал глазами на бутылку с коньяком:

– Еще?

– А! Давайте. – Я махнула рукой. Мы выпили не чокаясь.

Полбутылки коньяка на голодный желудок растворились в крови и легко встроились в нервные клетки. Я натянула протянутое пальто, не сразу попав в рукава. Меня штормило десятью баллами на миндалевидных, голубых волнах жаркого тропического острова. Я не дошла бы домой сама. Владимир целовал меня у моего дома, а мне чертовски хотелось, чтобы парень по имени Марат нас увидел. Когда он вышел из тени у моего подъезда, я даже не удивилась. Услышала запах кофе с отдушкой из кожи прежде, чем увидела турецкого пехотинца воочию.

– Чай, кофе, жара? – спросила я.

– Жара? – после паузы переспросил он. – Вы меня приглашаете?

– Вы же меня не приглашаете, – я покачнулась и кивнула в сторону темного подъезда. – Проводите меня, там темно, и мне страшно.

Я пыталась открыть дверь ключами, но не могла попасть в замочную скважину.

– Давайте я, – предложил он.

– Давайте! – легко согласилась я. – Я сегодня не ужинала. Забыла.

На кухне я засыпала кофе в джезву и включила газ.

– Не знаю, как пойду завтра на работу. Я совершенно не в форме. Скоро вернусь.

Я вошла в комнату и упала на диван. Мне казалось, я лечу в самолете, то и дело попадая в воздушные ямы. Я открыла глаза, почувствовав, что со мной кто-то рядом.

– Вам плохо? – спросил Марат.

– Хорошо, – я протолкнула слова сквозь горло. – Будете уходить, выключите воду, газ и свет.

Я попала в очередную воздушную яму, и мое сознание вырубилось.

Марат

Не собирался лететь сюда. Пришел в авиакассы и зачем-то купил билет. В самолете был абсолютно спокоен, спустился по трапу, вдруг внутри что-то екнуло и отпустило. Взял первое попавшееся такси и сел на заднее сиденье. Не люблю ездить сзади, но все же так лучше.

Дорога равнодушно перебирает улицы, залитые дождем. Черный ноздреватый снег, низкое серое небо, с умрачно. С тех пор как я отсюда уехал – казалось, навсегда, – город изменился неузнаваемо. Ожидания обманули. Ну и отлично.

– Отвезите к старому рынку, – неожиданно для себя произнес я.

Дождь усилился, таксист включил дворники. А я помню жару. Туда ли мы едем? Острое любопытство останавливает, машина несется вперед, брызжа оловянными лужами.

– Приехали, – сказал таксист.

Я оглянулся. Новые дома, белые стены набухли влагой и серым светом. Красные крыши зябнут в февральском дожде. Аккуратные асфальтовые дорожки мокнут в белом канте бордюра. Расчерчено, разглажено, неузнаваемо. Все стало другим.

– Расчерчено, – сами произнесли мои губы.

– Что? – обернулся таксист.

– По старому адресу, – безлично сказал я.

– Который раньше назвали?

– Нет, – я передумал. – Поворачивайте в гостиницу.

Все равно завтра лететь на юг. К Бенедиктову. Перекантуюсь день в гостинице. Так лучше. Зачем беспокоить старика? Когда вернусь сюда, груз уже прибудет. Заберу мотоцикл.

Город изменился, придется открывать его заново. Отлично! Не люблю вспоминать. Да я ничего и не помню…

* * *

Я снял квартиру. Первый этаж в старом доме, отдельный вход с торца. Потолки сводчатые, высокие, от двух с половиной метров. Три арочных окна в большом зале, забранные решетками. Кодовый замок на двери в тамбур. Это хорошо. Будет где ставить мотоцикл. Я подошел к окну и споткнулся о край разорванного линолеума; в дыре виднелся пол, похожий на искусственный гранит.

– Что здесь было? – спросил я.

– Железнодорожные кассы, – ответил владелец. – Здесь только две квартиры – моя и эта. Кассы перегородили, я выкупил обе. Все ваши вещи?

– Да, – я бросил рюкзак на пол и протянул баксы. – Вот плата.

– Спасибо, – старик, не считая, положил деньги в карман. – Я думал, вы прибудете раньше.

– Я прилетел несколько дней назад, но мне пришлось съездить на юг. Там тоже дожди.

– А, – понимающе произнес старик. – К Бенедиктову?

– Да.

– У меня есть одна просьба… – Его лицо неожиданно страдальчески сморщилось, превратившись в маленький кулачок.

– Да? – Я подумал, что он имеет в виду женщин.

– Заходите ко мне на чашку чая. Я живу один… – Он замялся.

– Хорошо, – безлично сказал я, глядя на дождь.

– Постельное белье в шкафу.

– Хорошо, – не оглядываясь, повторил я.

– Чистое…

– Я зайду, Андрей Валерианович. Обязательно. Но не сейчас…

Его глазки слезились от старости, он был жалок своим одиночеством. Я взглянул на него и узнал себя. Мне стало неприятно.

– Мне хотелось бы оставлять мотоцикл в тамбуре, – резче, чем следовало, произнес я.

– Конечно, конечно, конечно, – торопливо забормотал старик. – Когда вы хотите их посмотреть?

Я промолчал, он потоптался и ушел.

В темное оконное стекло билась ледяная вода, в его верхнем углу двоилось отражение света голой электрической лампы. Как два желтых глазка на дымчато-черном, прозрачном крыле Стикса. Стикс – редкий подвид Аполлона дельфийского, встречается только на высокогорье. Я видел брачный танец пяти Стиксов. В провале узкого ущелья внизу – темная вода ледяной реки, текущей по дну ущелья, вверху – на голубом фоне неба пять серебристо-черных переливчатых звезд. То пентаграммой вниз, то пентаграммой вверх. Таким и должен быть мрачный посланник Аида.

Я не коллекционирую бабочек в прямом смысле слова, но собираю их воображением с детства. Мне хотелось бы этого избежать, но собирательство превратилось в привычку. Не люблю насекомых, бабочек тем более. С их жилистых крыльев сыплется перхотью чешуя, пачкая пальцы. Их водянистое тельце упаковано в волосатый хитиновый футляр. На каждой лапке по паре коготков, их обманчиво деликатные прикосновения омерзительны до тошноты. Они вытягивают хоботок и касаются крошечными ножками, пробуя вкус моей кожи внутренними сенсиллами, и меня до костей пробирает дрожь. Я не беру их в руки, противно. Но меня к ним тянет, несмотря на запрет. Мое воображение распинает их на куске пенопласта швейными булавками, забитыми в грудь и крылья. И оставляет умирать. Так лучше. Для меня.

Два желтых глазка, не мигая, смотрели мне прямо в лицо. И я вспомнил кофейные глаза бабочки-зебры. Вернее, я ее не забывал. И понял, в чем дело, – она смотрела на меня из-под черных, змеиных бровей. Ее глаза не приглашали, не предостерегали, они подстерегали. Мое «нигде» научило ее смотреть на меня исподлобья. Можно было упростить задачу, но я злобный трутень, бьющийся башкой об стекло рядом с открытой створкой окна. Легкий путь скучен, я намерен получить свое без поддержки. Я знал, что она не позвонит. Так и вышло.

– Как ты меня нашел?! – изумилась она.

– Надоело ждать, – ответил я. – Знал, что не позвонишь.

– Я тебя забыла, – растерянно сказала она.

– Я понял. – Я застал ее врасплох, она не ждала.

– Как ты меня нашел?! – В ее голосе был слышен металл.

– Ты сама этого хотела. Или зачем ты дала свой телефон?

– Это не так! – возмутилась она.

– Я охочусь за бабочками, имитирующими глаза позвоночных животных. В моей коллекции обнаружилась существенная брешь – кофейные глаза. Я до смерти хочу заполучить их.

Но я вдруг осознал: сегодня мне не повезет.

– Мне не понять. Я не коллекционер, – согласилась со мной она.

– Я научу. Не бойся, – я почти просил.

– Не хочу, – отрезала она. – И точка.

– Неправда! Мы похожи! – Я почти кричал.

– Разве?

– Жара и кофе, – почти взмолился я.

Она выключила меня, не дослушав. Сука! Я был раздавлен. Но чем ценнее предмет, тем сильнее мне хочется им владеть. Бабочка-зебра не была бесценной, но могла стать, если я ее не раздобуду.

– Сука! – выругался я.

Бабочка с мужским именем Саша вызывающе рассмеялась в ответ. В ее фасеточных глазах переливалась мозаикой кофейная пенка. Я решил не отступать.

Я нашел ее в том же кафе. Субботним вечером. Она сидела спиной ко мне в компании с очередным самцом. Бабочка снова на охоте? Меня душной волной охватило бешенство. Бортанула меня, чтобы заполучить грызущего примитива? Уже вычислила бумажник, набитый кредитками? Смешно! Ты провалилась, детка! В дешевом кафе не ищут бабло.

Я сел за ее спиной, чтобы слышать.

– Холодно? – повторил он мои слова.

Я сжался; он копировал меня, а бабочки почти не различают цвета.

– Жарко, – засмеялась она.

Их брачный хохоток закружился в спертом воздухе дешевого кафе, приглашая на танец. Меня скрутило от волнения. У нее мужское имя и низкий, неженский голос. Я услышал ее смех со стороны и увидел гинандроморфа – одна половина тела мужская, другая женская. Рождение полусамца-полусамки – достаточно редкий случай, живой гинандроморф – несомненная удача. Коллекционер не пожалеет за них денег. Я – тоже. И почему же, позвольте спросить? Женское и мужское мирно ужились единым целым, не мешая друг другу. Поэтому?.. Как там? Пусть двое погибнут, чтоб ожил один… бла-бла-бла… андрогин… Да о чем я? Бред!

Я слушал ее смех и чувствовал неистовое желание – такое сильное, что готов был взять ее прямо сейчас, чтобы узнать свою половину. Отыскать и вернуть.

– У вас красивые губы. – Его квадратная челюсть выдвинулась вперед, раскрыв рот зияющим сачком.

– Абрикос? – подсказала она ему пароль.

Он ничего не понял, я чуть не рассмеялся. Нет. Не конкурент.

Она сказала, что из детства к нам приходит все, я согласился с ней. Неужели мы похожи?

– Разве такое бывает? – не поверил он.

Бывает. Поэтому свое детство я не помню. Так лучше. Для меня. Неужели мы так похожи?

Она смеялась над ним, возвращая себя ко мне. Я ее простил и расслабился.

– Над кем смеетесь? – спросил он.

– Над гибридами, – ответила она, закатившись от смеха.

Это было как плевок. Удар ниже пояса. Я внезапно понял: она смеется надо мной. Так смешно?!

– Очень! – смеялась она.

– Хочешь меня унизить?

– Запросто! – смеялась она.

Они пили, касаясь друг друга фужерами с коньяком. Это выглядело еще гаже, еще непристойнее. Шлюха! Она хохотала все громче и резче. Смех пьяной женщины раздражает до остервенения. Я сжал руки в кулаки и увидел, как разбиваю ей губы до крови.

– Что будем заказывать?

Я вздрогнул, из красного тумана выплыло выжидающе безразличное лицо официанта.

– Кофе, – произнес я.

– Что? – переспросил он.

– Кофе, турецкий. – Я должен был узнать, что она любит, чтобы прикнопить бабочку ее же булавкой. Официант скрылся в принте тропического острова, я остался, чтобы узнать.

– Искусство управлять женщинами, – сказал он.

– Научились? – Она вертела пальцами прядь волос, мой палец сам закрутил бумажную салфетку. Я не только делал, я думал как она. Она его хотела. Нетрудно понять: если женщина играет волосами, она желает, чтобы ее касались. Этот дурень понять не мог, что он упускает. Он продолжал торчать на месте, вместо того чтобы тащить ее в постель.

– Нет, – ответил он. Я расхохотался. Тупица!

– Фантастика всегда воплощается в реальность. – Она сложила ногу на ногу; ее голень, затянутая черной кожей, заблестела гладким хитином брюшка самки аполлона.

– Есть надежда? – Он наконец сообразил, когда ему все объяснили на пальцах. Дурень!

– Лучше не мелочиться, – намекнула она.

Ее палец, украшенный ядовито-красным коготком, медленно обвел край фужера. Она ласкала себя, чуть касаясь кромки стекла. Я проследил круг глазами и ощутил горячую кожу ее пальца на своих губах. Это был улет!

– Я боюсь фиаско, – сознался он.

– Бояться провала – в рай не ходить, – на полтона ниже засмеялась она, качая ногой.

Мои губы сами собой шевельнулись: «Бояться провала – в рай не ходить»? И сердце вдруг екнуло. Я отчетливо понял – это моя женщина. Из кончика ее черного хитинового сапога пер напрямую секс, а дурень сидел истуканом. Он провалился, сказав то, что говорить не следует. И она убрала ноги под столик.

– Не стоит напрягаться, – объяснила она.

– По привычке колетесь иголкой, доктор? – Он провалился еще раз. Мелочность не приветствуется. Это азбука.

Я должен был знать, где дом женщины, которая мне нужна. Я остался у темного тамбура ее подъезда, чтобы без помех видеть бабочку на охоте. Он целовал ее, она отбивалась руками.

– Идите же! – смеясь, повторяла она.

Он провалился в третий раз и умер на моих глазах. Все! Я засмеялся, она сама подошла ко мне.

– Кофе или жара? – Она приоткрыла красные губы, я увидел другие. Мое горло сдавило желанием, я не мог говорить.

– Жара, – выбрал я. – Когда? – Я хотел немедленно.

– Сегодня.

Она вручила мне ключ. Мне требовалось вернуть символ ее поражения, но я увидел мертвецки пьяную женщину. Это рай?! Я не беру трупы!

Провалилась она. Я ушел, чтобы не возвращаться.

* * *

Я взглянул вверх. Солнце шпарит вовсю, к нему с юга-запада плывут белые облака с коричневыми подпалинами на брюхе. Полдень, но ветер очень холодный – в горах снег.

– Сюда, – Кирилл кивнул на проход между двухэтажными домами из камышита и глины.

Мы остановились у входа, проемы окон зияли, часть из них забита фанерой, кое-где на ветру плещутся ветхие занавески. Дверей у подъезда нет. У облупившейся стены старая урючина. На ее гранатовых до черноты ветках парашютный купол розовых цветов. Урюк – азиатская сакура – цветет не больше недели. Но недолгая, убегающая красота никого не волнует.

– Вы к кому?

Из оконного провала высунулась девчонка. Сквозь прорехи розового купола ее узкие любопытные глаза блестят черной смородиной, голубое платье выцвело до белизны. Она улыбается, между зубами щербинка. Тощая, маленькая, счастливая девчонка в рамке их недолговечных розовых цветков. У меня защемило сердце. Такое редко со мной бывает. Почти никогда.

– К Мураду, – сказал Кирилл.

– А его нет! – засмеялась она. – В магазин ушел. Я его с пакетом видела.

– Зачем в магазин? – возмутился Кирилл, в его сумке тренькнули бутылки. – Мы все принесли.

– Ой! – насмешливо протянула девчонка. – Опять песни-танцы будут. Опять не спать. Опять ругаться, – она счастливо засмеялась. – А вы идите-идите. Там не заперто.

Мы поднялись на второй этаж, толкнули обшарпанную дверь и, отодвинув дырявую занавеску, вошли в комнату. Давно я не видел такой нищеты. Стены грязные, в потеках и пятнах. Ящики идут за стол и шкафы. На одном из них тюбики с красками, кисти, бутыли с растворителями, среди них скипидар. На выщербленном полу сваленные в кучу картонные, сплющенные коробки. В углу топчан со старым матрасом, почти без белья. Окно смотрит на север, как и положено – свет лучше. Но все равно сыро, темно.

Не предлагать много, решил я, глядя на оплывшие свечи в бутылках.

– Нет электричества. Давно, – Кирилл проследил мой взгляд. – Дом не на балансе. Умирает.

У окна стоял самодельный, грубо сколоченный мольберт, прикрытый грязной тряпкой. Я тронул ее рукой.

– Не надо! – запоздало воскликнул Кирилл. – Не любит. Если с похмела, орать будет.

– Поздно. – Тряпка слетела, открыв пылающий сноп солнца.

До самого горизонта ярко-желтые песчаные барханы, к ним лепятся вылинявшие войлочные шатры. На древесных искривленных стеблях шафрановые воздушные одуванчики сожженных солнцем листьев. А над холмами в кругах палящего солнца и пыльного суховея парит магрибская двоица. Он – в ярко-синем аба и голубой куфии, она – в пламенно-красной галабее. Он рукой уже снял с ее лица ярко-синий хаик. Она потупила взор, на щеках пылает отблеск галабеи, но на губах бесстыдная, еле заметная улыбка. Он вожделеет, она покорно ждет. И – сколько хватит глаз – опаленная чужой страстью безжизненная пустыня.

Неплохо. У меня засосало под ложечкой. Вот она, невнятная любовная двоица – он в синем аба, она в красной галабее. Странное сочетание, красный и синий – цвета Богородицы, но эти персонажи не святые, нетрудно понять.

– Ну и как? – Кирилл вгляделся в мое лицо.

– Ничего, – без выражения ответил я.

– Пальцами пишет, чудак, – Кирилл легко погладил ладонью холст, остро пахнущий маслом. – Есть настроение. Согласитесь. Даже в этой халупе светлее стало.

Жарче, молча не согласился я.

– Ну и как? – повторил Кирилл.

– Шагал, – усмехнулся я и коснулся холста кончиком пальца. Ее вылепленные пальцем жаркие губы обожгли мою кожу. Ярко-красная точка оказалась колкой, как жало. Ты точно знаешь, чего желает синий аба, но глаз красной галабеи не видишь, только улыбку. Чего она хочет? Жару или кофе? Мертвецки пьяным бабам все равно, из кого выбирать… Да что со мной? Я все забыл. Скучно…

– Кирюха, братан! – раздался за спиной зычный голос.

Я медленно повернулся, на пороге стоял здоровенный мужик. На коричневом плоском лице черные глазки серпом вниз, нос сплющен ударом, лоб и мощные монгольские скулы лоснятся потом в отблеске света из коридора. В грузчицком кулаке пакет, на его дне пластом лежит бутылка.

– Это Марат, – улыбаясь, произнес Кирилл. – Пришел на тебя посмотреть.

– Тезка! – зычно рыкнул мужик. – А это холодная! Отметим!

Он потряс бутылкой, она зашуршала в пакете как живая. Я про себя усмехнулся. Такому типажу идет эта шафрановая работа. Жара, пот и мамлюкский напор.

– Сначала посмотрим, – предложил я.

– Воля ваша.

Тезка перевернул холсты, стоящие у стены, и поднес к окну. На них кружились травяные, глинистые, землистые, песочные холмы. По их круглой кромке, как по краю земли, грибами росли угловатые мазанки, мельницы, ратуши, мечети, колокольни, пожарные вышки. И геоцентрично – человек. Всегда один, всегда мужчина. Магрибская двоица выбивалась из серии присутствием женщины. Странно. Я погладил птицу, сидящую на ладони ловца. Ее перья беспокойно топорщились под моими пальцами. Тоже не сходится. Она похожа на чайку, вокруг ни капли воды, только сочная трава. Она внимательная и тихая, у него на боку будущая клетка висит разноцветной лоскутной торбой. Он охотник, она предчувствует. Ее глаза в его глаза. Кто кого?

– Весна, – сказал Кирилл.

Дурень, выругался я. Ну что ты лезешь? Дурень!

Хозяин смотрел на меня выжидательно, заметно волнуясь. Я улыбнулся, ничего не ответив, и перевел взгляд на пакет. Мурад подмигнул и сдвинул пару ящиков столом. Тут же откупорил бутылку и расставил на импровизированном столе пластиковые стаканчики, Кирилл достал из сумки «Red Label» и закуски. «А то упьемся, – сказал он, покупая их в магазине. – У него жратвы я отродясь не видел».

– О, как! – восхитился Мурад. – Вискарь! По трешечке?

Трешечка оказалась тройной порцией на каждого. Сразу серией, без антрактов. Виски с зеленым луком и мясными нарезками ушли влет под оглушительный бас хозяина и говорок Кирилла. Вслед за виски ополовинили и бутылку водки. Мне стало жарко, и я скинул куртку.

– Как мазня? – блестя хитрыми глазками, спросил Мурад.

– Чего они хотят? – неожиданно для самого себя сказал я.

– Кто? – Кирилл захрустел огурцом.

– Бабы. – Мой подбородок выцелил красную, жаркую точку на шафрановом холсте.

– Бабы! – оживился Мурад. – Пробуй их, не напробуешься. Одна – перец, другая – рыба. Забудешь, вернешься, а уже не та. Рыба, да еще с перцем! Солененькая! Мм! – захохотал он. – Вот и ходишь от одной к другой – пробуешь. Пока кто-то из баб тебя сам не подберет.

– Да! – засмеялся я. – Нужно лишь одно условие – случайность, и она выполнит план гребаной бесконечности… Не нами, но с нашей помощью. Точнее, нашего вектора.

– За вектор! – развеселился Мурад.

– За женщину!

Мы сдвинули стаканчики с водкой, она пролилась в желудок как вода. Мурад внезапно перестал смеяться и обвел глазами комнату.

– Сюда сбегаю, когда припрет…

Опаньки! Так это не постоянный дом. Значит, раскошеливаться? Я окинул хозяина взглядом. Одежда простецкая, недорогая. Придуривается или живет, как живется?

– От кого бегаем? – нарочито развязно спросил я.

– От байбише и келин, – ухмыльнулся двоеженец Мурад. – Неделями тут живу, в себя прихожу… – Потом вдруг вздохнул и жалобно протянул: – Бабы…

– Вещество неопределенное, – согласился я.

– Понравилось? – перебил нас Кирилл, кивнув на шафрановую картину. – Берем?

Я выругался. Черт меня понес на разговоры. Закусывай, дурень! Кирилл искательно заглядывал мне в глаза, я усмехнулся. И сколько ты возьмешь, процентщик, с этого простофили?

– Я беру ловца и двоицу. Триста за штуку.

– Евро? – встрепенулся Кирилл.

Судя по реакции, с предложением у них негусто. Ну и правильно, снизим.

– Долларов, – сухо сказал я. – Цена окончательная. Беру кота в мешке, могу и пролететь. Это хорошая сумма для тех, кто еще не выставлялся. У вас интерьерные картинки. Не более.

– Да у меня на причиндалы больше уходит! – Мурадова нижняя мясистая губа обиженно отвисла.

– Но размеры… – разочарованно пробормотал Кирилл, вторя ему.

Дурень! Я чуть не расхохотался. Кажется, тебе обещали не больше десяти процентов. Не суетись, парень!

– Если заметят, пойдут как горячие пирожки, – примирительно произнес я. – Мой нюх меня никогда не подводил. Другими словами, если ваши работы понравятся галеристам, я дам знать Кириллу на ящик. Мы порвем публику.

– По рукам! – Мурад внезапно передумал и хлопнул своей лапищей по моей ладони. – Лиха беда начало.

Простофиля! Кирилл думал так же, но мне повезло. Конформный типаж. К тому же нам с ним еще работать. На пару.

Кирилл повез картины Андрею Валериановичу, а я поехал пошататься по городу на своем «Kawasaki». Люблю этого зверя, надежный друг, товарищ и брат. Не подвел ни разу. И люблю южный город весной. Деревья голые, а на ветках пляшут бабочками цветочки, намекая, что скоро лето. Лепота! Мой взгляд затормозил на кофейне с говорящим названием «Восток». Банально, но емко. Кофейня «Запад» не звучит, теряется не только настроение – теряется смысл и начинается клиника. Я притормозил у ее входа. Стоило проветрить голову и нутро от вискаря и зеленого лука.

Я заказал турецкий кофе, который здесь так еще и не распробовал. Не успел, замотался, потерял интерес, забыл. Я закрыл глаза, чтобы вспомнить, потянул носом и рассмеялся. Аромат пряностей и кофейных зерен сплелся с запахом забродившего ячменя и зеленого лука в причудливую, нелепую двоицу. И я решил позвонить. Набрал номер и попал на нее сразу. Она меня не заблокировала. Умница! Я рассмеялся.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

Она молчала, я не слышал даже дыхания.

– Я уезжал на юг, – соврал я.

– …

– Думал, мечтал, ждал, – сказала за меня причудливая двоица.

– Алло, – ответила она ровным голосом. – У меня пропал звук, я ничего не слышала. Кто это?

– Марат, – ровным голосом отозвался я. – Я не сказал «до свиданья», думаю заменить его на «здравствуй».

– Заменяйте, – согласилась она.

– Когда?

– Предлагайте.

– Завтра?

– Хорошо. Я работаю до трех.

– Встречу у работы. Говорите адрес.

– Договорились, – она спокойно назвала адрес больницы.

– Советую надеть брюки. Или очень короткую юбку.

– Почему? – В ее голосе я впервые почувствовал интерес.

– У меня пропал звук, – мелочно ответил я и сам над собой посмеялся. Трикстер!

Саша

Меня точит смутное беспокойство, и я не могу понять, что со мной. Я всматриваюсь в свое отражение в зеркале, будто ища ответ. Неведомая сила тянет меня из дома каждый вечер. Я должна идти, но не знаю куда. Смутное состояние выводит меня из равновесия, я бесцельно хожу из комнаты в комнату под бормочущий телевизор. К моей ладони приклеилась трубка мобильного телефона. Чего я жду?

Ловлю внимательный взгляд серых глаз, у меня начинает сосать под ложечкой, а голова – кружиться. Снова лечу в самолете, меня тошнит. Но почему-то это не только страшно, но и захватывает, как падение вниз с большой высоты. У самоубийц, прыгающих с небоскребов, в свободном падении с адреналином в кровь впрыскивается гормон счастья. Чтобы не жалеть о том, что случится. Я не жалею, я жду. Тревога пузырится во мне, как газировка. Вскипает и выливается пеной при каждом звонке по телефону или в дверь. Я жду – ничего не происходит. Все по-прежнему. Он сам меня нашел – я чувствую эйфорию, он от меня ушел – я чувствую стыд. Так я напилась только один раз, на выпускной. Еще в школе…

Мне хотелось, чтобы он застал меня с другим мужчиной; так и случилось, но он ушел. Я ошиблась, и мне наплевать. К чему он мне? Женщины таких не замечают.

Я ждала звонка, но он так и не позвонил. И вдруг поняла – ничего не было. Я выпила лишнего, мне все приснилось. Прошло так много времени. Я успокоилась. И все забыла.

– О чем думаем? – спросила Рита.

– Ни о чем.

– Что мне подаришь?

– Еще не решила.

– Месяц-два на раздумья, – засмеялась она. – Потом будет поздно. Люблю знать заранее.

Я познакомилась с Ритой в студенческом буфете. Мы учились на одном курсе мединститута, но в разных группах. Знакомство было шапочным – здравствуй, до свидания, и все. Рита сама ко мне подошла. Поставила на столик поднос и уселась напротив.

– Уступи мне Мальцева, – сказала Рита. Она не просила. Ее тон казался нейтральным, а взгляд жестким.

– Просто так? – усмехнулась я.

– Он же тебе не нужен. – Рита подняла стакан. Ее холодные голубые глаза тренькнули льдом о край стакана. – Давай его разыграем. Орел – мой, решка – твой.

– Нет. Орел – мой, решка – твой.

– Идет, – симметрично усмехнулась Рита.

Мальцева разыграли в курилке между парами. Спичечный коробок выстрелил вверх руками Степанкова и упал этикеткой вниз. Так Мальцев перешел в собственность Риты и не достался никому. Ему все рассказал Степанков. Наверное, Мальцев переживал. Когда я ловила его взгляд, он бледнел. Раньше – краснел. Не всегда.

– Поцелуй меня, – как-то попросил он.

– Не хочу.

– Почему? – растерялся он. На что он рассчитывал?

– Мне все равно, кого целовать – тебя или шкаф, – равнодушно ответила я.

Тогда Мальцев тоже побледнел, но меня это не пробило.

Рита перевелась в нашу группу. Мальцев ее не переносил, Степанков его подначивал. Я наблюдала за ними со стороны. Как скучающий зритель. Рита бесилась, я пожимала плечами.

– Зачем ты с ней общаешься? – спросил Мальцев. – Она тебя ненавидит. У нее грязный язык.

– Я с ней не общаюсь.

Мальцев меня не понял. На самом деле я сказала чистую правду. Общалась со мной Рита, не наоборот. Но потом все переменилось. Мы стали с Ритой закадычными недругами. По-другому сказать нельзя.

Если фотографировались группой, Рита вставала впереди, я оказывалась за ее плечом. Если меня отмечали вниманием, Рита старалась оттеснить меня на задний план. Она училась блестяще, потому мне казалось странным стремление Риты конкурировать даже в учебе. Она всегда была яркой, открытой и подчеркнуто дружелюбной, я – чаще молчаливой и необщительной. Наверное, потому ее чаще выбирали мужчины. Меня – реже, но так получалось само собой, без усилий. Однако Рита расценивала это как объявление войны.

Есть люди, которые умеют жить настоящим, Рита из их числа. Сенсорный тип – здесь и сейчас. Предсказуемость и напор, одни ощущения, реальность легко можно пощупать руками. Они легко забывают прошлое и не проецируют его в будущее. Они отвечают на любой вопрос: «Я подумаю об этом завтра». А завтра настоящее уже наступило. Мне кажется, их большинство. Я так не умею. Наверное, поэтому я страшусь будущего; оно всегда копирует то, что случилось, – прошлое моей матери. Лучше его не торопить.

Рита на меня не слишком похожа; может, поэтому временами она меня раздражала. Не более. Но однажды я ей позавидовала. Мы летели с ней в самолете. С юга.

– Ты знаешь, – не открывая глаз, сказала она. – Я научилась любить свое тело.

И так же, не открывая глаз, медленно провела ладонями по своей груди, животу, бедрам.

– Только что? – засмеялась я, со стороны это выглядело нелепо.

– Угу, – лениво ответила она и отвернулась к иллюминатору. Ее лицо засветилось зеленым яблоком в потоке света, льющегося сквозь пластмассовую шторку.

Тогда я ей и позавидовала: она произнесла то, о чем я побоялась бы сказать самой себе. Зачем я часами смотрю на себя в зеркало, если боюсь пролететь?

Я вышла на балкон. В горах полно снега, над ними холодное, чистое небо, вокруг меня прозрачный, голубой ветер. Он холодит мою кожу, облитую солнечным светом. Так красиво… Но показать это некому.

У меня зазвонил мобильник, я не глядя нажала кнопку.

– Помнишь? Так вот, это я, – сказал он.

– Нет.

– Почему ты меня не упрекаешь? – спросил он.

Я промолчала, мне нечего было ответить. Он меня забыл – это его вина.

– Мне хотелось бы, чтобы ты поняла – уже пришла весна и тает снег… – произнес он.

– Но горы в снегу, и, когда он растает, не знает никто. – Ветер холодит мою кожу, она голубая в тени. И я вся дрожу. Это его вина.

– Когда? – спросил он.

– Когда тебе будет угодно, – сказали за меня мои губы.

– Жди, я приду.

Я не спала всю ночь, я слушала его голос. Низкий и медленный. Красивый… Я слушаю его голос, мое сердце сжимает предчувствие. Он был спокоен, я была не уверена. «Помнишь? Так вот, это я», – сказал он. Где я это слышала? Подскочила с кровати и схватила с полки брошюрку. Она раскрылась сама собой.

Не удивляйся,

Вспомни, кто ночь за ночью

Являлся к тебе

В сновиденьях, покой твой тревожа.

Помнишь? Так вот, это я.

Я шевелила губами, читая будто молитву. Зачем он мне? Я не такая.

* * *

Ветер бьет мне в лицо, холодит скулы и лоб. Я слушаю запах дорогой дубленой кожи, положив на нее губы. Кожа согрела мне губы, я согрела ее. Ветер мчится назад, дорога – вперед. К горам, где не тают снежные шапки. Дорога прекрасна. Урюк кипит пенкой малинового варенья, вишня расставила креманки с белым пломбиром. Они слились бело-розовой полосой, уносясь туда, где нас уже нет. Солнце везде, оно смотрит на нас сквозь лупу. Лупа горит круглой радугой по его краю. Так красиво…

В городе снега нет, в предгорье он лежит блестящими иголками из белоснежного инея на голых ветках, камнях, даже земле. Чем выше в горы, тем больше снега. Тем холоднее ветер. Мне морозно и жарко. До озноба на моей голубой коже, облитой солнечным светом.

– Знаешь эти места? – спросил он.

– Я их забыла.

Я стою на плотине из серого бетона, под ней ледяное озеро. Синее до черноты. Озеро знобит от ветра вместе со мной, на нем золотые от солнца мурашки. Вокруг голубые ели, их хвоя отражает неласковое горное небо. А солнце играет в прятки, то ныряя в облако, то выныривая из него. Я вижу его в черной до синевы, прозрачной как лед воде. Так красиво…

– Откуда ты знаешь?

– Я здесь бывал.

С кем? Мне хотелось спросить, но я промолчала.

Он стоит рядом со мной и слушает, как бьется закованная в цементные кандалы ледяная река. Бетон гасит селевые потоки, река недовольно ворчит. Не стоит верить – ее покорность обманчива, она может снести все на своем пути, когда в палящий зной начнут таять дальние ледники. По берегам горной реки до сих пор лежат огромные камни, они выдают ее вероломство. Через реку перекинут ветхий мост, на нем надпись «Не ходить. Опасно для жизни». Мост качается под ногами, взвешивая нашу жизнь.

– Зачем ты ходишь в это кафе? Так любишь кофе? – Серые глаза османского лучника натягивают тетиву, я отвожу взгляд. Так почему-то легче.

– Да, – ушла я от ответа.

Он молчит, вглядываясь в ледяную темень реки. Я думаю о коротких темных волосках на его руке, река краснеет вместе со мной закатным солнцем. Мне жарко, через меня сквозит холодный ветер. Я смеюсь про себя. У моего сердца головокружение. Разве такое бывает?

– Ты нигде не работаешь в нашем городе. Зачем? – Меня мучает любопытство. Мне стыдно. Но мне хочется знать. И я знаю, ответ будет формальным.

– Я коллекционирую страны и города, – смеется он. – Моя жизнь – это дорога. Третий раз меняю паспорт.

Он мне ответил, я его поняла. Открытие так неприятно, что мое настроение падает вниз. К ледяной от ветра, еще зимней реке.

– Мне нужно домой, – говорю я чужими губами. – Завтра рано вставать. И я… замерзла.

– Пойдем, – легко соглашается он. А я хотела, чтобы он меня удержал.

Мы едем по серпантину, он в черной тени зимних гор. Меня знобит от прикосновений дорогой черной кожи. Я не чувствую пальцев в своих теплых перчатках.

– Я хочу тебе кое-что показать, – говорит он.

Его мотоцикл притормаживает у обочины, мы шагаем по черной земле, синие до черноты иглы инея хрустят под ногами битым стеклом. Мы идем к жилью, но у него нет окон, только серые в сумеречном воздухе стены. Они чуть выше человеческого роста и врыты в землю. Мы обогнули угол, серая стена окрасилась в красный свет заходящего солнца. В ней зияет черный провал. Он вошел туда согнувшись, я помедлила и шагнула за ним.

– Что это?

Я оглядываюсь, свет падает на меня серым квадратом из единственной двери. Я оказалась в тесном каменном мешке без единого окна. В нем промозглый холод и кромешная тьма.

– Что это? – повторяю я. И слышу чужое дыхание. Рядом.

Я шагнула в сторону и выпала из потока света. Он молчит, и я молчу. Так странно. Но мне не страшно. Нисколько. Меня обуревает злость.

– Это карцер, – наконец говорит он. – Здесь содержались японские военнопленные. Они строили электростанцию.

И снова тишина, только слышно неровное, сбивчивое дыхание. Его и мое.

– Его надо слушать молча, – наконец говорит он.

– Зачем? – еле разжав зубы, неприязненно спрашиваю я.

– Войну слушают молча, чтобы узнать, – смеется он.

В городе он доезжает до ближайшей остановки, я прошу его остановить.

– Не надо мне больше звонить, – я цежу слова сквозь зубы.

Уезжаю на автобусе и вижу огни его фар позади. Они теряются в потоке машин. Закрываю брошюрку – «Так вот, это я»!

Марат

На меня смотрит женщина, внимательно и строго. Я пытаюсь скрыть улыбку, но это нервное. Мне не по себе. Ее лицо белой чайкой вылетело из черной, струящейся тени моей клетки для птиц. Я – ловец, но я не ждал. Я вижу ее глаза и губы. Они так красивы, что у меня перехватывает дыхание. Ее взгляд снимает с моего воображения и моих мыслей одежду, я закрываюсь руками. Ее взгляд отнимает у меня руки – я наг и бос. И улетаю в темноту ее глаз под черно-белым гипнозом колдовства света и тени.

– …Нет двух литографий.

Я очнулся, вернувшись из лабиринта чужих глаз.

Андрей Валерианович сморщенными воробьиными лапками бережно перебирает лист за листом черно-белую магию графики.

– Ели бы я их достал, – скорбно продолжает он, – серия стала бы полной. – Он вздыхает. – Тогда можно было бы и умереть.

– Да. – Мое «да» звучит хрипло, я не узнаю свой голос.

– Я говорил с Ипатьевым…

Я киваю, я знаю Ипатьева. Известный музейщик и реставратор.

– Он даже не представляет, где они могут быть. В частных руках нет. В музейных реестрах будто бы тоже. В Питере и Москве нет точно, Ипатьев наводил справки по моей просьбе. И у крупных коллекционеров нет, я сам проверял. И вы… Может, в провинции? Или пропали? – Андрей Валерианович неожиданно оживляется. – О, если б пропали, я был бы счастлив! – и так же неожиданно хмурится. – Я даже мысли перенести не могу, что они в чьих-то руках.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания