Леонид Девятых
Магнетизерка
Глава первая
Положение обязывает. – Абцуг, лоб и соник. – «Ваша дама убита!» – Судари, держитесь подальше от неудачников. – Сходили ли туда, куда их послал ротмистр Нелидов, антиквариус Иван Моисеевич Христенек и белесый лапландец? – Отцовы думки. – «И разделились Небо и Земь надвое…» – Тайник с «Петицей». – Что, жжется? – Извольте, пожалуйста, расписочку!
На Руси положение завсегда обязывает.
Крестьянину надлежит ходить в пестрядинной рубахе и портах, кланяться барину, держа кукиш в кармане, воровать лес в господских угодиях и сморкаться через ноздрю. А коли вырядишься ты в чесучовую поддевку, смазные сапоги да сменишь шлык на фетровую шляпу или, того чище, на треугол, то ты – дворовый человек или, бери выше, посадский, то есть уже не деревенский, но и не городской еще, а так, ни то ни се. Сие плохо, потому как каженный чин свою форму иметь должон и особенный манер, токмо ему одному свойственный.
Сословие мещанское, вышедшее из людей посадских, – люди вольные. И есть сословие сие срединная прослойка меж крестьянством и дворянами. Одеваются мещане чище крестьян и манеры имеют, потому что живут в городу; из них, по большей части, состоит мелкая чиновная сошка. Не гнушаются они и торговлишкой, хотя в гильдейном купечестве их немного, ибо не в купцы мещане устремляют свои мечтательные взоры, но в сословие дворянское. Последнее же есть соль земли, именуемой Россиею. Дворяне служат либо по гражданской части, либо по военной и добраться могут до чинов отнюдь не малых. Это люди грамотные, во многих искусствах и науках разбирающиеся и паче всего блюдущие уставы, честь и приличия, принятые только в их обществе.
Дворяне военные – категория особая, почитаемая более всего, а гвардия среди них есть самый шик, особливо кавалергарды и кирасиры – личный императорский конвой. Этим должно раздумывать мало, сомневаться редко, действовать решительно и смело и вести себя от других отлично. То есть разъезжать только на лихачах или держать личный выезд, проживать в бельэтажах, в театре иметь собственную ложу или первые места в партере, пить вино, иметь известные сношения с женщинами, как можно более числом, посещать собрания и непременно играть в карты в Английском клубе. Ибо ежели ты не играешь в банк или фараон, то какой из тебя гвардейский офицер? Положение обязывает.
Ротмистр Его Величества лейб-гвардии Кирасирского полка Андрей Борисович Нелидов по складу и наружности полностью соответствовал занимаемому им положению. Был он белокур и голубоглаз, росту двух аршин и десяти вершков, и сначала делал, а потом думал. Вот и второго марта восемьсот первого года вместо того, чтобы поразмышлять, садиться ли ему за карточный стол с господином Огниво-Бурковским или погодить, он вошел в азарт и ухнул в фараон годовое родительское содержание в тридцать пять тысяч рубликов. Знал ведь, что Михал Михалыч Огниво-Бурковский – известный в обеих столицах игрок, весьма искусный и везучий, подвизавшийся на сем поприще уже третий десяток лет! Ходила даже молва, что Огниво-Бурковский крайне ловко шельмует. Но Андрей Борисович в силу своего природного характера не дал себе труда принять во внимание сие обстоятельство, ведь за руку его противника никто не ловил, а посему слух сей можно было счесть совершенно ненадежным.
И теперь Нелидов, белый как мел, хмурился и ерзал в кресле, а расписки на тридцать пять тысяч аккуратной стопкой лежали напротив, у локтя Огниво-Бурковского. На нем был надет фиолетовый фрак, из-под коего выглядывали два жилета – бархатный цветом а-ля Лавальер, расшитый золотистыми звездочками, и белый пикейный. Жилеты, считавшиеся в то время одеждой революционной, а также низкие, с отворотами, сапоги входили в противоречие аж пяти параграфам императорского уложения о ношении статской одежды! И, словно в пику Нелидову, Михал Михалыч был румян и весел.
– Я хочу отыграться, – мрачно произнес Нелидов.
– Но у вас более нечего ставить на кон, – резонно заметил Огниво-Бурковский.
– Я надеюсь, вы, сударь, поверите мне в долг, – без всякой вопросительной интонации проговорил Андрей Борисович. – Клянусь честью, что я…
Говорок зрителей за спинами игроков смолк. Все знали, что Михал Михалыч не играет в ничем не обеспеченный долг, и ждали его решительного «нет».
– Если вы проиграетесь, то будете должны мне семьдесят тысяч, – вдруг заявил он.
– Согласен, – ответил Нелидов. – А если выиграю я, мы квиты.
Михал Михалыч будто поразмыслил некоторое время, а затем коротко бросил:
– Идет.
Принесли две новые колоды карт. Понтировал Огниво-Бурковский. Перемешав свою колоду, он вынул из нее короля и положил рубашкой кверху.
– Прошу, – протянул ему свою колоду Нелидов.
Михал Михалыч снял колоду банкомета, и игра пошла.
Первый абцуг прошел мимо: лоб и соник не совпали с картой Огниво-Бурковского.
Он положил себе новую карту – четверку. У Нелидова лоб – валет, соник – семерка. Опять мимо. После третьего пустого абцуга вокруг стола, где шла игра, стояла такая тишина, каковую обычно называют гробовой.
На четвертом абцуге у ротмистра Нелидова задрожали руки. Михал Михалыч казался внешне спокойным, но по испарине на верхней губе можно было догадаться, что и ему эта талия дается весьма непросто.
На шестой абцуг Огниво-Бурковский выбирал карту очень долго. Сомневался между девяткой и королем. Все же выбрал короля. И правильно сделал, ибо Андрей Борисович открыл лоб – девятку пик. Направо выпала двойка.
Нелидов выдохнул и велел принести себе еще вина. Выпил, затем глухо произнес:
– Ваше слово.
На этот раз Огниво-Бурковский сомневался между восьмеркой и дамой. Что он выбрал, не увидел никто. Положил карту и спокойно взглянул на Нелидова.
Андрей Борисович открыл лоб – восьмерка! Но Бурковский лишь чуть заметно усмехнулся. Лоб в руках банкомета пополз вправо. Показалась масть – черви, а затем карта доползла до половины. Дама!
– Ваша дама убита! – хрипло произнес Огниво-Бурковский.
Он открыл свою карту – дама пик. Все, кто стояли вокруг стола, дружно в один голос ухнули. Шутка ли! Выигрыш в семьдесят тысяч даже для Огниво-Бурковского весьма велик. На ротмистра Нелидова старались не смотреть: неудача – болезнь, милостивые государи, заразительная, можно подхватить, как инфлюэнцу от легкого чиха, даже если просто находиться рядом. А посему от неудачников надобно держаться подале.
– Надеюсь, вам хватит времени до завтрашней ночи, чтобы рассчитаться со мной? – с некоторой долей участия спросил Огниво-Бурковский. – Я буду здесь, в клобе.
Нелидов молчал, на нем лица не было.
– Ну, вот и славно, – улыбнулся Михал Михалыч и, поднявшись, вышел из-за стола. Хотя инфлюэнца картежных неудач вряд ли могла заразить его.
* * *Слава богу, в кармане шинели нашлось серебро.
– На Садовую, дом Нелидова, – буркнул Андрей Борисович лихачу и уже занес ногу, дабы усесться в коляску, как вдруг возле него материализовалась небольшая тучная фигура, похожая на крупного жука. Даже в блеклом свете масляного фонаря над парадной Английского клуба видно было, что он одет в черное.
– Да-с, беда-а, – участливо промолвил «жук», пытаясь заглянуть в глаза Нелидову.
– Что вам угодно? – с раздражением отозвался Андрей Борисович, усаживаясь в коляску.
– Семьдесят тысяч! – продолжал сокрушаться незнакомец. – Где же их взять? Ваш батюшка при всем желании не сможет вам помочь, да и занять такую сумму за столь короткий срок вам вряд ли удастся.
– Пошел! – ткнул кулаком в спину вознице Нелидов.
– Погодите, господин ротмистр, я хочу сделать вам одно предложение, – заторопился «жук».
– Трогай! – рявкнул Нелидов, и коляска двинулась. Странный господин вначале пошел, а затем побежал следом.
– Я могу достать для вас деньги!
– Что?
– Я могу достать деньги, – с трудом переводя дух, повторил человек-«жук». Похоже, бежать за коляской ему было крайне затруднительно.
– Под сумасшедшие проценты, да? – желчно спросил Андрей. – Чтобы весь остатний век я был у вас в долгу?
– Боже упаси! Вовсе нет. Да остановитесь наконец! – почти взмолился он, тяжело дыша.
Нелидов окликнул возницу. И покуда «жук» шел к коляске, Андрей Борисович сверлил его тяжелым взглядом.
– Уф, – отдуваясь, произнес черный человечек, дойдя до коляски. – Одышка, знаете ли, и вообще, возраст…
– Вы кто такой? – резко спросил Нелидов.
– Ах, да, я не представился, – как бы спохватился «жук». – Прошу прощения. Антиквариус Иван Моисеевич Христенек. Да-с. Мой магазейн на Большой Морской улице в доме Гунаропуло. Там, стало быть, и проживаю, господин рот…
– Что вы говорили насчет денег? – прервал его Андрей Борисович.
– Я могу вам помочь.
– Каким образом?
– В собрании вашего отца есть книга. В старинном кожаном переплете. Толщиной с тетрадь. «Петица». Вы, верно, знаете?
Нелидов молчал.
– Нам нужна эта книжица.
– Кому это «нам»?
– Мне. И я готов купить ее.
– Отец не торгует книгами, – твердо сказал Нелидов. – И он никогда не продаст ни одну из них даже за семьдесят тысяч.
– Мы… Я готов дать за нее восемьдесят.
– И за восемьдесят тоже, – отрезал Нелидов. – Больше вы ничего не имеете мне предложить?
– Но вы можете сами взять ее, – скороговоркой, глядя в сторону, забормотал антиквариус. – А я дам за нее… восемьдесят пять, нет, девяносто тысяч. Батюшка ваш, конечно, будет недоволен, но зато вы сможете вернуть долг.
– Что?! – взревел ротмистр Нелидов, и Христенек лишь сморгнул, когда перед самым его носом рассек воздух палаш, похожий на средневековый меч. – Как ты смеешь делать мне подобные предложения, гнусный торгаш? А не пойти ли тебе на хер?
Последнее слово заглушил грохот копыт взявших с места лошадей. Но Иван Моисеевич расслышал его хорошо, ибо сказано оно было весьма выразительно и громко.
* * *Поразительно, но все петербургские ростовщики, которых знал или о коих слышал Нелидов, отказали ему в одолжении денег.
– Денег в наличии нет, – твердили заимодавцы, избегая встретиться с ним взглядом. – Зайдите через недельку.
Андрей едва не взорвался, когда очередной ростовщик, разведя беспомощно руками, произнес ненавистную фразу:
– Простите, господин ротмистр, но в настоящий момент я не располагаю даже самой незначительной суммой, чтобы выручить вас. Все, буквально все роздал по рукам. И никто, положительно никто не торопится отдавать. Зайдите денька через два-три.
Весь день прошел в поисках денег, и только к вечеру в одном из ломбардов некий медлительный лапландец согласился ссудить Нелидову на месяц десять тысяч под рост в сорок процентов, в ответ на что был послан туда же, куда до того ротмистр предложил сходить антиквариусу Христенеку. Лапландец долго хлопал белесыми ресницами и понял наконец, куда ему надлежит идти, когда Нелидова уже и след простыл.
Оставались еще сослуживцы и приятели, но семьдесят тысяч были слишком большой суммой, даже если занимать ее частями. Словом, выхода не было, кроме того чтобы идти к отцу и просить помощи у него.
Андрей Борисович вернулся из офицерского собрания, где отобедал, и прямиком отправился в кабинет отца. Борис Андреевич, как обычно в это время, сидел за столом и что-то писал. Оторвавшись на мгновение от бумаг, он кивнул в знак приветствия сыну, как бы говоря: «Присаживайся и немного подожди, я сейчас освобожусь», и вновь погрузился в работу. Через четверть часа он наконец поднял голову и откинулся на спинку кресла.
– Ты что такой смурый? – спросил он, заметив мрачное выражение лица Андрея. – Случилось что?
– Я… – замялся Нелидов-младший и умолк, не зная, с чего начать.
Борис Андреевич некоторое время пристально и серьезно разглядывал сына, будто продолжая что-то обдумывать и решая какую-то важную проблему. Затем он как будто решился:
– Андрей, я давно хотел поговорить с тобой.
– Извольте, – беспомощно согласился тот.
– Прошу выслушать меня крайне внимательно и серьезно. Я – Хранитель, – четко выговаривая слова, произнес Борис Андреевич. – Хранителями были и твой дед, и твой прадед, и зачинатель нашего рода Нелид Светоярович, и пращур наш Ермила Велеславович. Именно он и Боян, что был сыном Буса Белояра, являлись первыми Хранителями Слова, Веры и Знаний и волхвами земель русских еще во времена Бусовы. С тех самых заповедных времен кто-нибудь из рода Нелидовых является Хранителем. А сам Ермила Велеславович был внуком Вещего Велеса, третьего демиурга. Тогда боги еще жили среди людей.
Борис Андреевич на мгновение умолк, на лице появилось строгое и торжественное выражение, и он продолжил:
– И разделились Небо и Земь надвое, ибо Сварог-Отец так изволил, Перун-Громовержец дал Силу, а Велес Вещий изрек Слово. И стало по Воле Сварога все сущее, Силою Перуна укрепилось, Словом же Велеса объявилось. И услышали то Слово боги и духи, небо, воды и твердь земная; услышали камни и рощения, люди и звери. И обрело Слово то форму, и тако глаголили язык и языцы, и стало Слово словами.
Старший Нелидов сделал небольшую паузу, переводя дух.
– Было же то Слово Имя паче всех имен и имяречий, но и оные, что следом за Словом шли, силу несли немалую. После забылись имена первые, силу свою растеряли, лишь самую малость сохранили. И сплел тогда Велес из слов вещие наузы, песни и сказы, речущие о Забытом, и вразумил своих внуков, боянов, волхвов и скоморохов прозреть за словами Слово, а за именами – Имя, дабы вспомнить Забытое, и сохранить его, и донести до людей его Свет. Всего, естественно, я сказать тебе не смогу. Пока, – со значением посмотрел Борис Андреевич на сына, – но когда ты обретешь Завет, ты узнаешь все.
– Отец, – с трудом дождавшись окончания сего странного монолога, произнес Андрей. Подобного рода речи он слышал уже не раз, но сию минуту, когда его занимали совершенно иные материи, они вызвали у него лишь досаду и раздражение. Нашел время вещать про пращуров и их заветы, когда тут долг чести!
– Я крупно проигрался, – единым махом выпалил Андрей.
– Опять? Сколько на сей раз? – нахмурился Нелидов-старший.
– Все свое содержание до конца года и еще тридцать пять тысяч.
– Ты с ума сошел! Семьдесят тысяч!
– Да, и я вас прошу…
– У меня сейчас нет и десятой доли от этой суммы, – поднялся из-за стола Борис Андреевич. – Ты мужчина, так что ищи выход сам, дружок. Залезай в долги, можешь продать мой выезд, я все равно никуда уж не езжу, наконец, кинься в ножки своему полковому командиру. И ежели твое пристрастие к карточным забавам заставит тебя страдать, может, это послужит для тебя хорошим уроком, и в следующий раз ты вначале подумаешь перед тем, как сесть за игорный стол.
– Вы отказываете мне в помощи? Вы, мой родной отец? – вспыхнул Андрей.
– Называй это, как хочешь. Да и нет у меня наличных денег!
– Но у вас есть большая коллекция древностей. Можно что-нибудь из этого заложить, продать!
– Продать? Заложить? – мало не задохнулся в негодовании Борис Андреевич. – Отдать в чужие руки или руки закладчика рукописи и книги, которые хранили и берегли пуще живота своего дед и прадед? И которые добыли и сохранили ценою собственных жизней твои далекие предки? Да знаешь ли ты, что это значит? Это значит оболгать и сделать бесполезными их жизни, наплевать на память о них! И это после того, что я тебе рассказал?! Впрочем, – Борис Андреевич как-то странно взглянул на сына, – у тебя, верно, имеется иное мнение. Вы, молодые, завсегда все лучше знаете и на все вопросы у вас готов ответ. Вопросы, ответов не имеющие, появляются с годами. – Нелидов-старший немного помолчал. Потом спросил: – Что же ты хочешь продать?
– Ну, хотя бы «Петицу».
– Что?! – вперил в сына пылающий взор Нелидов. – Да ты знаешь, кем может стать человек, прочитавший ее? Какими силами он сможет обладать?! Книга сия заповедная и вещая! А ты… Долой с глаз моих!
Борис Андреевич замолчал и бухнулся в кресло. На сына не смотрел и, кажется, не заметил даже, как он вышел. О том, чтобы посвящать его в Тайну и делать Хранителем, покуда не могло быть и речи. А он-то думал, что пришло время!
* * *Андрей очнулся и огляделся, увидел пистолет со взведенным курком, перевел взгляд на початую бутылку рейнвейна. Он сидел за столом в своем кабинете, за которым и уснул. В голове стояла муть, как бывает, когда забудешься спьяну кратким сном, а потом вдруг проснешься, охваченный мрачными мыслями и ощущением гнетущей безысходности. Андрей вспомнил, как его выбранил и выгнал из кабинета отец.
Внизу, в гостиной, напольные часы пробили половину первого пополуночи. Андрей тяжело вздохнул и налил полный чайный стакан рейнвейна. Выпил залпом, набил трубку. О том, что его ждет, если он не отдаст этой ночью долг, старался не думать. Но не думать не мог.
Ежели он не найдет денег, в Английском клубе тотчас об этом узнают. Завсегдатаи наверняка уже заключили на него пари. Утром станет известно в полку, с ним тотчас перестанут здороваться, а суд чести полкового офицерского собрания обяжет его подать в отставку. И прощай, гвардия! В лучшем случае он сможет перевестись в армейский полк поручиком, но от бесчестия не скрыться и там!
Нелидов перевел взгляд на пистолет.
Вот что разом может решить все проблемы! Ведь это только кажется, что положение безвыходно. Выход есть! И заключается он в том, что коли нельзя поправить и сделать лучше, то всегда имеется возможность сделать хуже. Себе, другим, всем…
Он взял пистолет в руки и повернул дулом к лицу. Крупнокалиберный тяжелый «кухенрейтер» смотрел на него своим единственным темным зрачком. Спустить курок – и все.
– Застрелился, – скажут про него, – не смог отдать долг. Честный малый. Но такой молодой!
«Молодой!» Именно! Ему всего двадцать четыре года!
Андрей медленно положил «кухенрейтер» на стол, долил из бутылки вина, залпом выпил. Затем поднялся и, стараясь ступать как можно бесшумнее, вышел из комнаты.
Дверь в кабинет отца открылась без обычного скрипа. Андрей зажег шандал, стоящий на рабочем столе, и пододвинул его поближе к массивному креслу из орехового дерева. Затем сел в него и, взявшись за правый набалдашник в форме головы медведя, коими заканчивались подлокотники кресла, нажал на него и резко повернул по часовой стрелке. В подлокотнике что-то щелкнуло, и его верхняя часть отъехала вбок, обнажив углубление. Сей тайник Андрей обнаружил еще в детстве, когда, снедаемый любопытством, тайно проник в кабинет отца и проделал с головой медведя те же действия, что – он видел это однажды – проделывал отец. Тогда-то он и увидел книжицу в старинном кожаном переплете с нарисованной птицей с человечьим лицом, сидящей на дереве, растущем корнями вверх. Она называлась:
П Е Т I Ц А. Книга была на месте. Андрей достал ее из тайника, закрыл его и, воровато оглядевшись, задул свечи.
* * *Дворовый человек Христенека покорился только тогда, когда ротмистр Нелидов, выпив очередной полуштоф прямо из горлышка, слегка съездил его по уху, после чего лакей, отлетев сажени на полторы от ротмистра, положительно капитулировал.
Андрей Борисович, гремя ботфортами по доскам лестничного пролета и нимало не стесняясь сим обстоятельством в столь поздний для визита час, поднялся на второй этаж и вошел в гостиную. Прошел по персидским коврам, утопая в них по щиколотку, пнул носком сапога двери и вошел в спальню. Антиквариус уже проснулся и встретил Нелидова наведенным на него дуэльным испанским пистолетом.
– А, это вы, – выдохнув, произнес Христенек и опустил пистолет. Однако в глазах его светилась тревога.
– Именно, – вызывающе произнес Нелидов и, оглядевшись, плюхнулся в ближайшее кресло, грустно застонавшее под его тяжестью. – Деньги давайте, сударь!
– Вы принесли книгу?! – вскинулся антиквариус, и в его крохотных черных глазках вспыхнули багровые искорки. А может, это огонь единственной свечи от ночника отразился в его глазах.
– П-принес, – ответил с пьяной запинкой Андрей и похлопал себя по груди. – Несите деньги.
– Покажите, – поднялся с постели Христенек, глядя затаив дыхание, как Нелидов неверными движениями доставал книгу из-под мундира.
– Во, видел? – покрутил он книжицей перед самым носом антиквариуса.
Христенек протянул руку к книге, дотронулся до нее и резко отдернул ладонь.
– Что, жжется? – усмехнулся Нелидов и вдруг, топнув, гаркнул: – Ну что, долго я буду ждать?
– Сию минуту, – быстро моргая, ответил антиквариус и выскользнул из спальни. В своей длинной белой рубахе и ночном колпаке он походил на привидение из иллюстраций к романам Симеона де Круи.
Вернулся он через минуту, держа в руках пухлую пачку денег.
– Вот, прошу. Ровно семьдесят тысяч.
– Сколько? – вскинул на него Нелидов взор, сверкнувший весьма недобро.
– Семьдесят, – промолвил антиквариус, пытаясь улыбнуться.
– Ты же давеча говорил: «Девяносто», – нахмурился ротмистр и стал угрожающе подниматься с кресла. – Шельмуешь, мерзавец!
– Что вы! – попятился от него Христенек. – Я забыл. Да! А теперь вспомнил! Я и правда обещался вам дать за книгу девяносто тысяч. Просто сейчас у меня денег в наличности более нет, но к вечеру я, сударь, непременно их достану и, конечно же, передам вам. Вы не верите мне?
– Не верю, – отрезал Андрей, однако снова опустился в кресло. – Потому что ты – шельма.
– А вот это вы зря, – обиженно протянул Христенек. – Я же понимаю, что у меня могут возникнуть в связи с вами разные неприятности.
– И возникнут! – заверил его Нелидов.
– Ну, вот видите? Мне неприятности ни к чему! Так что к вечеру или, крайний срок, завтра я предоставлю вам недостающую сумму. Дайте книгу.
Андрей, не сразу, протянул ему «Петицу».
– Положите, пожалуйста, на диванный столик возле вас, – словно действительно боясь обжечься о книгу, произнес антиквариус. – Благодарю. А теперь извольте, пожалуйста, расписочку.
– Какую еще расписочку? – недовольно спросил Нелидов.
– В том, что вы получили от меня за книгу «Петица» деньги. Девяносто тысяч. Так положено.
– Я получил семьдесят, – язвительно поправил его Андрей.
– Да боже мой, получите вы свои двадцать тысяч, – не допускающим сомнения тоном произнес Христенек. – А расписку напишем сейчас, чтобы вам два раза не писать. А ну как потом у вас желания не будет или времени? Человек вы занятой.
– Черт с тобой, – согласился Андрей. – Значит так: «Я, нижеподписавшийся Его Величества лейбгвардии Кирасирского полка ротмистр Нелидов, настоящим удостоверяю, что…» Как дальше-то?
* * *В Английский клуб, место отдохновения мужских душ и тел от домашней рутины, а подчас и женской тирании, Нелидов приехал уже во втором часу пополуночи. Мельком взглянул в клубный журнал, увидел, что он весь испещрен записями пари на него, в коих чаще прочих фигурировала фамилия Огниво-Бурковского. Сей господин спорил едва ли не с десятком клубных завсегдатаев, что Нелидов отдаст карточный долг. Его пари в сумме составляли несколько тысяч рублей.
«А ведь он опять выиграл», – подумал Андрей и прошел в клуб. В полупустой библиотеке, как обычно, дремали с газетой в руках несколько генералов. В говорильне было накурено и велись дискуссии о сроках начала Индийской кампании, войне с Англией и предполагаемом разделе Турции. В малой и большой гостиных шла игра.
Михал Михалыча он нашел за одним из игральных столов.
– Прошу прощения, что прерываю игру, сударь, – громко произнес Нелидов и выложил на стол перед Огниво-Бурковским пачку денег. – Семьдесят тысяч, мой карточный долг. Извольте принять.
– Благодарю вас, господин ротмистр, – слегка привстав, вежливо произнес Огниво-Бурковский. – Я нисколько не сомневался в вашей исключительной порядочности.
Он полез в жилетный карман и достал расписки Нелидова.
– Вот, прошу.
Андрей принял их и порвал в мелкие клочки.
– Не желаете ли талию в банчок?
– Нет, благодарю, – покачал головой Нелидов и пошел в буфетную.
Клубные завсегдатаи посмотрели ему вслед с нескрываемым уважением.
И только взгляд Огниво-Бурковского был насмешлив и немного презрителен.
Глава вторая
О том, какие сны снятся с похмелья. – Katalepsus. – Комплот из столичных светил. – Как лечат каталепсию в Малороссии. – Странный совет доктора Сторля.
От разорвавшегося саженях в пяти пушечного ядра Ярый встал на дыбы и повалился набок, подмяв его под себя.
– Живы, поручик? – склонился над ним секунд-майор Татищев, прикомандированный к их полку незадолго до штурма Дербента.
– Вроде жив, – попытался улыбнуться он, безуспешно стараясь высвободиться из-под дергающегося в предсмертных судорогах коня.
– Я помогу, – спешился секунд-майор, и с его помощью ему удалось кое-как выкарабкаться. Мундир был в крови Ярого, который, вряд ли сознавая, что с ним происходит, закатил в предсмертной агонии глаза и конвульсивно дергал ногами, словно все еще скакал вместе с хозяином в атаку.
– Вы ранены? – спросил Татищев, покосившись на кровь.
– Нет, это кровь коня.
Граната плюхнулась совсем недалеко от них, испуская дымок и угрожающе шипя. Сейчас она разорвется и брызнет десятком смертельных осколков в живот, грудь, лицо…
– Ложись! – крикнул Татищев и дернул его за рукав мундира, увлекая на землю. Граната, мячиком покрутившись в траве, рванула огненным пламенем, и гром от ее взрыва заложил уши.
Когда дым рассеялся и Нелидов открыл глаза, то увидел, что над ним склонилась рябая физия Ферапонта, старого камердинера отца. Старик дергал его за руку и дышал на него амбре из лука и квашеной капусты, от коего с похмелья очень даже запросто могло стошнить. Словно заведенный механизм, Ферапонт повторял:
– Поднимайтесь, барин, с вашим батюшкой худо. С барином Борисом Андреевичем худо, вставайте, барин.
– Пошел к дьяволу, – щурясь спросонья, отпихнул его Андрей. – Я нынче болен.
– Поднимайтесь, барин, с вашим батюшкой удар случился, – настаивал тот. – Беда!
Андрей рывком поднялся на постели, и в голове тотчас забили своими молотами безжалостные молотобойцы. Нелидов сжал обеими руками виски, кое-как при помощи Ферапонта накинул архалук и поплелся за камердинером.
Отец лежал на полу в библиотеке, красный, с раздувшимися щекой и шеей, и вращал глазами. Завидев Андрея, он заворочался и промычал нечто нечленораздельное, тщетно силясь что-то сказать. Затем затих, вперив свой горящий взор на сына. Пахло уксусом и альтонскими каплями, кои камердинер считал панацеей от всех хворей и напастей, ибо однажды они помогли ему избавиться от лютого запора урины.
– Когда это случилось? – присел Андрей около отца, не спускающего с него взора.
– С полчаса тому, может, чуть более. Барин прошли в библиотеку, затем громко закричали, а когда я прибег, они уже лежали на полу, – сокрушенно ответил Ферапонт. – Я велел Лизке принести альтонских капель, и мы дали ему их выпить. Сам он не мог, и мы влили их ему в рот.
– За доктором послали?
– Семка побег. Чай, на обратном пути уже.
Андрей поднялся с корточек, и ему в глаза бросился раскрытый тайник в подлокотнике кресла, где хранилась «Петица». Так вот в чем дело! Отец прошел в библиотеку, открыл тайник, не обнаружил в нем «Петицы», и его хватил удар. Что же он наделал?!
Липкий холодный пот пробил его с головы до пят. Какой же он мерзавец! Это он виноват в том, что случилось с отцом!
– Я перенесу его на диван, – хрипло произнес Андрей и, наклонившись, поднял отца с пола, стараясь не встречаться с ним взглядом. Ферапонт устроил в головах подушку, и Андрей бережно, как ребенка, положил на диван отца. Тот по-прежнему неотрывно смотрел на него, и от его взгляда Андрею было так муторно и тяжко, что впору было завыть.
* * *– Katalepsus, – немедленно констатировал доктор Сторль, открывая свой пузатый саквояж с лекарскими инструментами. – Почти полный паралич и онемение нервов.
– Как это понимать? – посмотрел на доктора Андрей.
– Нервы, сударь, это такие жилы или, для лучшего объяснения скажем, веревочки в теле людей, кои выходят от мозга и суть начало и чувствам, и движениям всякого человека. Они у вашего батюшки онемели, то есть не побуждают никаких телесных движений. Зато он совершенно не чувствует никакой боли.
– Это опасно? – с дрожью в голосе спросил Андрей.
– Поднимите его повыше, – вместо ответа произнес Сторль, – надо, чтобы он не лежал, а полусидел. И оголите ему грудь. Так, – добавил доктор, когда Андрей все исполнил, – теперь все выйдите из комнаты.
– Но…
– Я что, плохо изъясняюсь по-русски? А мне казалось, что за тридцать лет пребывания в вашей стране я вполне прилично научился говорить, – желчно произнес Сторль, не удосужившись даже повернуть в сторону Андрея голову. – Да, и пришлите ко мне, пожалуйста, горничную почистоплотней.
Нелидов и камердинер вышли. Прислав доктору горничную Лизку, встали у дверей библиотеки, думая каждый о своем.
Андрей горестно размышлял о том, что не будет ему прощения, если отец умрет. А старый Ферапонт, незаметно кося глаза на молодого барина, сокрушался, что ежели умрет старый барин – что, конечно, шибко жаль, – то молодому господину он станет не нужон, и отошлют его в дальнюю деревню доживать свой век, и ладно еще, ежели не придется христарадничать.
Более часа прождали вот так, подпирая плечьми стены, а когда Сторль вышел, кинулись к нему с вопросами.
– Ну, что? Как он?
– Плохо, – объявил доктор. – Он волновался в последнее время? Переживал за что-либо?
– Он много работал, – неопределенно ответил Андрей.
– Что ж, удары случаются и от этого. – Сторль как-то странно посмотрел на Нелидова и, будто решившись, сказал: – У вашего батюшки произошел разрыв кровяных жил и, возможно, образовалась внутримозговая опухоль. Положение весьма серьезное, посему я намерен собрать у вас вечером консилиум из наших ведущих врачей и хирургических операторов. Часов в пять пополудни вас не стеснит?
– Да боже мой, делайте все, что считаете нужным, только спасите отца! – мало не воскликнул во весь голос Андрей. – Прошу вас, помогите ему!
– Я сделаю все, что смогу, – заверил его доктор. – Покуда я пустил у него кровь из шейных жил и велел вашей горничной прикладывать к голове примочки из холодной воды, уксусу и нашатыря. Чуть позже надлежит сделать ему ножную ванну из теплой воды и затем обмазать его икры горчичным тестом. И постоянно поить его яичною водою с лимонным или клюквенным соком. Вы поняли меня?
– Понял, – почти по-военному ответил Андрей и с несвойственным для него выражением благодарности посмотрел на доктора. – Спаси вас Бог, сударь.
– Благодарить после будете, – нахмурился тот, – ежели мы вашего отца на ноги поставим.
– А это возможно? – с надеждой спросил Андрей.
Но доктор лишь покачал головой.
Ровно в пять пополудни в спальне Бориса Андреевича, куда перенес его Андрей после осмотра доктора Сторля, собрались, кроме доктора, еще четверо столичных светил врачебной науки, при орденах, лентах и прочих отличиях статских генералов. Более двух часов они разглядывали язык Бориса Андреевича, щупали пульс, трогали его шею и затылок и проводили, прости господи, аускультацию сердца и легких, а потом еще с час задумчиво бормотали на латыни заумные речения, то и дело поглядывая в сторону больного. Андрей волновался, как мальчишка, вслушивался в непонятные ему фразы, следил за выражениями лиц докторов и старался поймать их взгляды. Но сделать какие-либо выводы относительно положения отца было невозможно, светила явно темнили, скованные его присутствием, и в ответ на его вопросы только разводили руками. Однако скоро они забыли о нем, благо Андрей пересел в дальний угол и более ничем не обозначал своего присутствия. Положение отца постепенно стало проясняться, что, впрочем, принесло Андрею вовсе не успокоение, но боль и тревогу.
– А я говорю, что надо продолжать пускать больному кровь, ставя пиявиц к его вискам и почечуйным жилам, именно почечуйным, ибо он подвергся геморрагическому удару, – безапелляционно заявлял один из светил. – Это более действенно, нежели пускать кровь из ручных или ножных жил.
– Вряд ли, профессор, это ему поможет, – хмурился другой. – Положение больного таково, что надо в любую минуту ожидать ухудшения его самочувствия и, возможно, судорог и колик.
– Зря вы сомневаетесь. Я вот вам сейчас расскажу один случай…
– Мы должны до последнего бороться за жизнь больных, даже если они безнадежны.
– Верно, профессор. Вы абсолютно правы.
– Да кто ж спорит? Бороться за жизнь больных, даже если это не принесет никаких положительных результатов – наш долг.
– Господа, мне кажется, мы забыли о промывательных. Это просто необходимо.
– Сомневаюсь я в необходимости промывательных и последующего вслед за этим выпоражнивания, мой дорогой профессор. Больной и так на грани жизни и смерти, а тут еще этакие добавочные потрясения. Господину Нелидову нужны полный покой и неотлучная сиделка, дабы наблюдение за ним было неукоснительно постоянным. Опасность для жизни, конечно, существует, но при надлежащем уходе и впускании через известное отверстие в теле лекарств и пищи посредством клистирной дудочки надежда на выздоровление вполне реальна и осуществима.
– Зря вы сомневаетесь. У меня вот был случай…
– Главное, не дать больному простудиться. В его состоянии, как мы знаем, весьма легко схватить простуду, а с ней и пневмонию. Пневмония его убьет, – глубокомысленно произнес один из профессоров.
– Да он и так умрет, безо всякой пневмонии. Следует признать, господа, что врачебная наука покуда не в состоянии справляться с подобного рода заболеваниями.
– Так значит, у меня был случай…
– В Малороссии невладение членами и даже полную каталепсию с отличным успехом лечат муравьями.
– Прошу прощения, профессор, как это – муравьями?
– А так, дорогой коллега. Идут в лес, насыпают живых муравьев вместе с их гнездами в мешки, ежели поражено все тело, либо наволоки, если, к примеру, не двигается рука или нога, и надевают потом эти вместилища вместе с муравьями на пораженные члены или все тело. Завязывают плотно, чтобы муравьи не могли расползтись, и не снимают два или три дня. Муравьи ползают по членам, кусают их, и эфирно-летучее начало, коим изобилуют эти животные, производит столь сильное возбуждение в теле, что больной начинает потеть, как от сильного жару в парной бане, после чего онемевшие члены понемногу начинают двигаться. Так можно повторять по нескольку раз, с перерывами, конечно.
– Вы прелагаете советовать господину Сторлю лечение муравьями?
– Я ничего не предлагаю, я только констатирую, что подобный факт существует.
– Господа, касательно промывательных и принудительного выпоражнивания, у меня был случай…
Врачебный консилиум окончился только часам к девяти. Когда светила, наговорившись и получив внушительные гонорары, ушли, доктор Сторль обратился к Андрею:
– Кажется, вы все слышали?
– Слышал, – отозвался тот уныло. – Этот, длинный и худой, совсем не верит в выздоровление отца.
– Профессор Малышев, хирургический оператор?
– Кажется, да.
– Он самый опытный. Впрочем, – Сторль виновато посмотрел на Андрея, – простите, но я тоже мало верю в благоприятный исход лечения вашего отца. Конечно, все, что будет в моих силах, я сделаю, но вы должны быть готовы к худшему. У вашего батюшки действительно геморрагический удар и кровяная опухоль в мозге. И рост ее мы остановить не в силах. В таком состоянии больные обычно не живут долее двух-трех дней.
Андрея после этих слов качнуло, и он едва не рухнул на пол.
– Неужели ничего нельзя сделать?
Он беспомощно посмотрел на доктора, как смотрят дети, когда не знают, как им надо поступить.
По своему обыкновению, доктор Сторль промолчал. А потом неожиданно произнес фразу, которую Андрей, не будь он в крайне подавленном состоянии, воспринял бы не иначе как издевку или, в лучшем случае, как весьма не умную шутку:
– Попробуйте обратиться к госпоже Турчаниновой.
– А кто это?
– Девица. Зовут ее Анна Александровна. Она иногда занимается врачебной практикой. По собственной методе. Имеются поразительные результаты.
– Она знахарка?!
– Не совсем. Попытайтесь уговорить ее помочь вам. Она живет в вашей же улице.
Глава третья
Как сочиняются стихи. – И кирасирские ротмистры иногда произносят витиеватые монологи. – Лгать девицам очень дурно. – Нелегкое признание ротмистра Нелидова. – «Я готова». – Воля умирающего – закон. – Всегда легче бороться с последствиями, нежели устранять их причину.
…Доброй быть от ней учиться; Слезы скорбных отирать, Лютой Парки не страшиться… – Госпожа, ротмистр Нелидов просит принять.
– Я не принимаю.
«Негу от нее вбирать… Нет, не годится. Нега слишком… такое… интимное словечко. Лучше жребий. Да, жребий… свой… благословлять! Ну-ка, что получается?
Нет иных путей ко щастью, Другом как существ всех быть, Всякою чуждаться страстью, В тишине с природой жить. Доброй быть от ней учиться; Слезы скорбных отирать, Лютой Парки не страшиться, Жребий свой благословлять. Еще одна строфа, и стих готов. О, когда бы в сем веденьи, нет, лучше в сем спокойстве посещенье грела Муз, всех душевных наслаждений… Наслаждений? Да что с тобой? Лучше все-таки удовольствий…»
– Он не уходит.
– Кто?
– Ротмистр Нелидов.
– Скажи ему, что меня нет.
– Я уже сказала ему, что вы есть, барыня, и велели мне сказать, чтобы я сказала ему, что вас нет и вы не принимаете.
– Ты сама-то поняла, что сейчас наговорила? – строго посмотрела Анна Александровна на горничную.
– Поняла.
– И что он ответил?
– Что ему «крайне важно вас видеть».
– Хм. Ладно, ступай к нему и передай, пусть ждет.
«…удовольствий, удовольствий… Заключила б я союз!»
– Итак… – произнесла она вслух и дописала к первым двум строфам третью:
О, когда бы в сем спокойстве Посещенье грела Муз! Всех душевных удовольствий Заключила б я союз. «Славно! Ну, что теперь скажет мадам Хвостова? Неужели Александрин отважится назвать эти стихи слабыми и лишенными жизни? Правда, саркастический князь Белосельский непременно обругает их «бабьими»… Но я и не мужчина вовсе! Мне положено писать «бабьи» стихи. – Тут госпожа Турчанинова на миг задумалась. – С другой стороны, какая я баба – в своем затянувшемся девичестве?..»
Раздался бой часов. И вовремя, иначе Анна Александровна вконец бы запуталась и тем наверняка испортила бы себе настроение.
Часы на камине показывали без четверти одиннадцать утра. Почему этот настырный ротмистр не мог дождаться хотя бы одиннадцати и прийти в нормальное для визитов время? И что это за дело, если ему «крайне важно» ее видеть?
Анна дернула сонетку.
– Этот… Нелидов ушел? – с надеждой спросила она пришедшую на зов горничную.
– Нет, дожидают.
– Надо говорить не «дожидают», а «ожидают» или «дожидаются», – поправила ее Анна. – Повтори.
– Ожидают или дожидаются, – механически повторила горничная.
– Что ж, – вздохнула Турчанинова. – Проси.
Такие молодые люди, как вошедший в гостиную гвардейский ротмистр, никогда не обращали внимания на Анну. На нее вообще никто не заглядывался, хотя, присмотревшись к ней внимательней, можно было бы заметить, что у нее очень выразительные черные глаза и точеная фигурка с прекрасно очерченной грудью. Правда, одежда темного цвета, более похожая на монашеское одеяние, нежели на женское платье, начисто скрывала оба последних достоинства, и еще никто из мужчин не мог похвастать, что видел тонкую щиколотку Анны Александровны. Иначе же человеку опытному сей щиколотки было бы довольно для того, чтобы сделать вывод, что и ножка мадемуазель Турчаниновой неплоха, а попка аппетитна, как у большинства дам, имеющих тонкую щиколотку. К тому же портили впечатление копна черных волос, не всегда хорошо уложенных, и дурацкий берэт пунцового или малинового цвета, коий ей нисколько не шел, но она всякий раз надевала его на выход. Словом, Анна Александровна Турчанинова была, конечно, не брильянтом, но неким драгоценным камнем уж точно. Правда, без огранки и должного ухода. Малый же росточек и вовсе делал ее в своем одеянии почти незаметной, до коей многим, ежели не всем, не было никакого дела.
А ротмистр был настоящий красавец! Росту, верно, без пяди три аршина, косая сажень в плечах, голубые глаза. Настоящий русак! Таких красавцев, как он, только и встретишь, как в императорском дворце или на плац-параде. Впрочем, чтобы встретить подобного рода молодых людей, надобно бывать в свете, а Анна Александровна этого до крайности не любила. Ежели она и бывала в обществе, так только в литературном салоне своей короткой приятельницы Александрин Хвостовой, которая жила на набережной Фонтанки и именно там устраивала свои литературные вечера.
– Прошу прощения за ранний визит, сударыня. Мы не представлены друг другу, однако крайне важные обстоятельства, приведшие меня к вам, вынуждают несколько нарушить приличия, принятые в обществе, и вы, узнав о сих обстоятельствах, смею надеяться, поймете и простите мне мою невольную навязчивость.
Ротмистр сочинил этот витиеватый монолог, пока покорно ожидал появления Турчаниновой, и теперь выпалил его, как выученный накрепко урок.
– Позвольте представиться. Ротмистр Нелидов. Андрей Борисович.
– Анна Александровна Турчанинова.
– Очень приятно, – произнес Нелидов вежливую фразу, хотя его полные тревоги глаза говорили о том, что сие знакомство скорее нужно ему, нежели приятно. Впрочем, Анна Александровна не очень этому удивилась.
– Слушаю вас, господин ротмистр, – сказала она и села в кресло. – Присаживайтесь, пожалуйста.
Нелидов поблагодарил, но остался стоять. Верно, тревога и беспокойство, коими весьма заметно веяло от него, не позволяли ему сесть, чтобы изложить причину своего визита.
– С моим отцом случился удар… Положение его крайне тяжелое… и ему необходима помощь, – заговорил он. – Иначе он умрет… через несколько дней…
– Простите, но я не врач и…
– …у него нашли кровяную опухоль в мозге…
– …у меня нет лицензии от Врачебной управы…
– …она продолжает расти…
– …ее мне просто не дали, а это значит, мне не разрешено заниматься какой бы то ни было врачебной практикой…
– …и доктор Сторль посоветовал обратиться к вам…
– …Доктор Сторль?
– Да.
Собеседники наконец-то услышали друг друга.
– А вы не путаете? Доктор Сторль как раз был одним из тех, кто категорически воспротивился выдать мне разрешение на получение врачебной лицензии.
– Нет, не путаю, – устало произнес Андрей и опустился в кресло.
Анна Александровна впервые пристально посмотрела ему в глаза, беспокойные, мечущиеся, исполненные чувства вины и безысходности. Что ж, если доктор Сторль подал ротмистру надежду, сославшись на нее, так пусть это будет на его совести. Очевидно одно: она обязана хотя бы попытаться помочь.
– Расскажите, что случилось с вашим батюшкой.
– Это случилось утром, – Нелидов опустил голову. – Меня разбудил камердинер отца и сказал, что…
– Нет, – перебила Нелидова Анна. – Расскажите мне о причинах, вызвавших апоплексию.
– Боюсь, мне они неизвестны, – сказал ротмистр. Чувство вины выплеснулось из его глаз и заполнило комнату. Так показалось Анне. А то, что кажется, и то, что есть, – не две ли стороны единой действительности?
– Если я не буду знать причин, вызвавших болезнь, то лечение, скорее всего, будет бесполезным. Если попытаться устранить причины, вызвавшие заболевание, то можно бороться с болезнью более успешно, – заявила Анна.
– Но… я действительно не знаю, – глядя мимо Турчаниновой, промолвил Нелидов. – Отец в последнее время много работал с разными бумагами, и…
– Прощайте, – поднялась с кресла Анна. – И впредь прошу меня более не беспокоить.
– Но…
– Вы мне лжете, – жестко сказала она. – Поверьте, при желании я могу выведать у вас все, о чем вы сами давно забыли. Но это будет мое желание. Вашего я не вижу, хотя за помощью обратились вы.
– Что ж, извольте, – ротмистр опустил голову, и Анна увидела, как заметно пунцовеют его лицо и уши. Невероятно! Красавец гвардейский ротмистр, по виду гуляка и ловелас, умеет краснеть, словно молоденькая пансионерка! Верно, не весь еще мир находится под черной пятой зловещего Тартара, и есть, выходит, пусть крохотная, но надежда, что злу никогда не удастся завладеть всеми человечьими душами.
– Нет, не «извольте»! Не надо делать мне одолжения, – чуть не прикрикнула на него Турчанинова. – Я вовсе не собираюсь зубными клещами вытягивать из вас признания. Это должны сделать вы сами, к тому же охотно.
«Боже, откуда у меня этот менторский тон и желание всех поучать? Вначале горничную, теперь вот этого ротмистра? Неужели старею?» – подумав это, Анна вернулась в кресло.
– Я жду.
– Я выкрал из библиотеки отца очень важную для него книгу, – уставившись в узоры ковра на полу, медленно произнес Нелидов. – И когда он обнаружил пропажу, с ним случился удар.
– Зачем вы украли книгу?
– Я проиграл в карты большую сумму денег и, чтобы рассчитаться, взял ее из библиотеки отца и продал.
– Рассчитались? – не без презрительной нотки в голосе спросила Анна.
– Да, – тихо ответил ротмистр и поднял глаза. – Поймите, карточный проигрыш – это долг чести, и если бы я его не отдал…
– Вас бы погнали из гвардии, – закончила за него Турчанинова.
– Да, – еле слышно произнес Нелидов.
– Сколько вы проиграли? – поинтересовалась Анна.
– Семьдесят тысяч.
– Семьдесят тысяч? За эту сумму вы продали… взятую из библиотеки отца книгу? – удивилась Анна.
– Да.
– Что же это за книга?
– Она называется «Петица».
Что-то давно забытое пронеслось в ее мыслях и тут же улетучилось. Так иногда случается: приснится вам сон, и, проснувшись, вы тщетно пытаетесь его вспомнить, ибо он кажется чрезвычайно важным, но в сознании не сохранилось ничего, кроме каких-то неясных всполохов. Память отказывается служить вам, и вы, изрядно помучившись, оставляете попытки его вспомнить. Поэтому Анна не стала ломать голову над тем, где она могла слышать название книги и в связи с чем. Поняла, что вспомнить все равно не удастся.
Собралась Турчанинова скоро. Когда она, согласившись помочь, попросила Нелидова «подождать пять минут», ротмистр вздохнул и сел в кресло, невольно бросив взгляд на каминные часы и приготовившись к длительному ожиданию. Ведь известно, сколь «скоро» собираются женщины. Однако ровно через пять минут Турчанинова вышла.
– Я готова, – сообщила она, и Нелидов быстро поднялся, машинально отметив для себя некоторую странность наряда Анны Александровны. На ней было креповое черное платье, весьма свободное для ее щуплой позитуры, застегнутое до самого подбородка. И ежели бы не малинового цвета берэт, ее вполне можно было бы принять за монашку или послушницу, готовящуюся вот-вот принять постриг. Впрочем, одеяние госпожи Турчаниновой менее всего волновало Андрея Борисовича.
* * *В спальне Бориса Андреевича Нелидова царил полумрак, большие окна закрывали тяжелые шторы – нелишняя мера, чтобы избежать сквозняков, могущих вызвать простуду, смертельную для организма, растерявшего все охранительные жизненные силы. Андрей Борисович, осторожно ступая, вошел в спальню. На опухшем лице отца живыми выглядели только глаза, и смотрели они на Андрея с укором и мольбой.
– Вот, познакомьтесь, Анна Александровна Турчанинова, – произнес Андрей, отходя в сторону и пропуская вперед себя Анну. – Она любезно согласилась врачевать вас, и теперь вам придется слушаться ее во всем.
Он попытался улыбнуться, но из этого ничего не получилось. Взгляд отца жег, не давая говорить.
– Добрый день, господин Нелидов, – сказала Анна и присела на краешек стула возле постели. – Я здесь, чтобы попытаться вам помочь.
Борис Андреевич продолжал неотрывно смотреть на сына.
– Он нас слышит? – прошептал Андрей.
Анна кивнула.
– Оставьте нас вдвоем, пожалуйста.
Нелидов-младший воспротивиться не решился и покорно вышел из спальни.
Если вы думаете, что Анна Турчанинова начала с того, что, оптимистически взглянув в глаза Бориса Андреевича, произнесла эдаким бодрым голосом обычную для врачевателей фразу типа: «Что, сударь, приболели малость?» или «Ну, и что это мы здесь лежим-полеживаем»? – то вы глубоко ошибаетесь. Ничего подобного не случилось и близко. Напротив, Турчанинова, даже и не глядя на больного, стала вдруг часто и быстро сжимать и разжимать свои кулачки, а потом потерла одну ладонь о другую, будто какой негоциант, свершивший выгодную сделку. Затем, ни слова не говоря, она поднялась и, наклонившись над ним, обратила пристальный взор прямо в глаза Нелидова.
Дальнейшие ее действия вызвали бы у возможного наблюдателя недоумение, а может, и нервический смешок. Приблизив ладони к лицу Бориса Андреевича и почти касаясь его, она стала совершать дугообразные движения изнутри наружу, как бы поглаживая лик больного. Затем она проделала те же манипуляции возле его груди, живота и ног.
Когда она произвела свои раппорты трижды, лицо Нелидова порозовело и опухоль с него стала спадать.
– Пошевелите рукой, – приказала ему Анна.
Борис Андреевич повиновался.
– Теперь ногой, – таким же тоном сказала ему Турчанинова.
Нелидов согнул и разогнул под одеялом ногу.
– А теперь скажите что-нибудь.
– Позовите сына, – вполне внятно произнес он.
– А вы сами разве не можете этого сделать? – не очень вежливо ответила Анна, не спуская с него глаз.
Борис Андреевич приподнялся и дернул сонетку. Тотчас двери спальни приоткрылись и в их проеме показалась голова горничной.
– Андрея Борисовича… попросите ко мне.
Мало не вскрикнув от радости, горничная пропала, и из-за двери послышалось:
– Барин разговаривают. Сами!
Через мгновение двери спальни распахнулись и вошел Нелидов-младший. Увидев отца порозовевшим и могущим двигать членами, он просиял и с благодарностью посмотрел на Турчанинову.
– Подойди ближе, – вполне внятно произнес Борис Андреевич.
Андрей приблизился.
– Ты взял книгу? – спросил Нелидов, глядя на сына и нимало не смущаясь присутствием Анны. – А вернее, похитил?
Нелидов-младший опустил голову. Он теперь был похож на напроказившего мальчишку, только проказы его стоили отцу здоровья, а может, и самой жизни.
– Как ты посмел?!
– Отец…
– Молчи.
Борис Андреевич подтянулся и присел на постеле.
– Верни ее, – жестко произнес он. – Заклинаю тебя. И если я умру…
– Отец…
– И если я умру, – повысил голос Нелидов-старший, – то это моя последняя воля. Ты понял?
Андрей молчал.
– Я тебя спрашиваю, ты понял?
– Понял, – еле слышно ответил Андрей.
– То-то.
Борис Андреевич устало откинулся на подушки.
– Благодарю вас, – обратился он к Турчаниновой, и его взгляд потеплел, – что вы предоставили мне возможность говорить. Думаю, это ненадолго, не так ли?
– Верно, – не стала лукавить Анна. – Это улучшение временное, и лечение ваше еще, по сути, и не началось. А сейчас вам будет больно, и я прошу вас немного потерпеть.
Тотчас после этих слов лицо больного исказила гримаса. Тело его вытянулось, и по нему прошли судороги. Продолжалось это недолго, и скоро члены Нелидова вновь омертвели, как и прежде. Живыми остались только глаза, но теперь они смотрели на Андрея требовательно и жестко.
– Пойдемте, ротмистр, – сказала Турчанинова. – Ваш отец сию минуту заснет. Да и хватит на сегодня. Прощайте, – кивнула она Борису Андреевичу.
Он в ответ лишь прикрыл глаза.
* * *– Спаси вас Бог, добрая барыня, спаси вас Бог, – кинулся к Анне с поклоном дежуривший у дверей Ферапонт. – Каженный день теперь за вас буду Богу молиться, каженный день…
– За барина своего молитесь, – ответила старому камердинеру Турчанинова и долгим взглядом посмотрела на Андрея. – Где мы сможем поговорить?
– В гостиной, в моем кабинете, где пожелаете, – с готовностью произнес тот.
– И за барина буду молиться, и за вас, – продолжал бормотать Ферапонт, кланяясь.
– Пройдемте к вам, – кивнув камердинеру, сказала Анна.
Когда вошли в кабинет, Анна, отмахнувшись от предложения Андрея «располагаться», не стала присаживаться и сразу сказала:
– Положение вашего отца очень и очень скверное. Может статься, его лечение займет весьма длительное время, и еще не факт, что мне удастся поставить его на ноги.
– Но ведь вам удалось сделать так, что он стал двигаться и говорить! – с надеждой воскликнул Андрей.
– Это было несложно, потому что я обладаю определенными и весьма действенными практиками и у меня есть свой метод, – туманно ответила Турчанинова. – К тому же это было не лечение, а простой осмотр. А лечение вашего батюшки сможет иметь положительные результаты лишь в том случае, если будет устранена причина его заболевания.
После недолгой паузы она добавила:
– Вы говорили, что карточный долг есть долг чести?
– Именно так.
– Теперь у вас другой долг чести. Вы должны вернуть книгу. Только тогда причина болезни вашего батюшки будет устранена. Тогда проще будет справиться с ее последствиями. Вы поняли меня? – спросила она почти так же требовательно, как до того спросил Нелидова его отец.
– Понял, – ответил Андрей.
– Хорошо, – смягчилась Анна Александровна. – Я приду завтра. В это же время. Не провожайте меня, я помню, где выход.
Глава четвертая
О том, как у христенековского лакея собственный зуб оказался в собственной же ладошке, и о том, что не следует бить полициантов, когда они честно исправляют свои обязанности. – Домашний арест – наказание не из тяжелых, но все же наказание. – Секретное поручение лакею Семке. – Как свезло горничной Лизке, или любиться три раза кряду может не всякий. – Новый визит лекарки.
– Никого пускать не велено, – как показалось Андрею, с усмешечкой произнес лакей. – Иван Моисеевич ноне никого не принимают и велели сказать, что…
На сей раз лакей отлетел после удара Нелидова сажени на три.
– Где хозяин? – грозно спросил он.
Лакей молчал.
– Ну?! – Андрей сделал шаг в его сторону.
– Оне в столовой, – отползая назад, нечисто произнес лакей разбитым ртом и сплюнул в ладонь выбитый зуб.
– Смотри у меня, – буркнул ему Нелидов и пошел по коридору.
Иван Моисеевич трапезничали в одиночестве. Закуска и первое блюдо были уже откушаны, и антиквариус с умилением посматривал на фаршированную щуку под луковым соусом, когда двери в столовую распахнулись, и вошел ротмистр Нелидов.
– Вей! – прошептал Христенек и быстро сморгнул.
– Где книга? – рявкнул Андрей.
Христенек сморгнул еще раз.
– Я тебя спрашиваю: где книга?
Антиквариус сложил руки на животе и закатил глаза.
– И где двадцать тысяч?
– Какие двадцать тысяч? – быстро спросил Христенек и посмотрел на Нелидова.
– Те, что ты мне должен.
– Вы заблуждаетесь, сударь, я вам ничего не должен, – безапелляционно заявил Иван Моисеевич.
– Как это «не должен»?! – задохнулся Нелидов.
– А вот так. Вы, господин ротмистр, выпивши были, вот ничего и не помните. А я не пью-с.
– Ах ты, шельма. Мерзопакостник. Гад ползучий. Да я тебя сей же час придушу!
– И пойдете прямиком на каторгу.
– Из-за тебя-то?
– Из-за меня!
Христенек поднялся, выпрямился во фрунт.
– Я, между прочим, лейтенант флота в отставке! И попросил бы вас учитывать сие обстоятельство.
– Срать я на тебя хотел, гнида. Где книга, гад? Сказывай, ну!
Андрей сжал кулак и поднял руку для удара. Христенек втянул голову в плечи и вдруг облегченно выдохнул.
– Прекратить! – послышалось сзади.
Андрей обернулся. За его спиной стояли полицианты – квартальный надзиратель с помощником. В раскрытый проем двери столовой заглядывала ехидная морда лакея с распухшими брылами.
– Прекратите творить беззаконие, господин ротмистр, – сказал квартальный и шагнул вперед. – Служба в Его Величества лейб-гвардии не дает вам никакого права…
– Уйдите, это частное дело, – сквозь зубы произнес Нелидов.
– Какое же это частное дело, когда вы только что намеревались ударить господина антиквариуса? – возразил квартальный.
– Вот именно! – обрел голос Христенек. – Врываются, понимаете ли, в дом и требуют денег! Это не частное дело, господа полицианты, а форменный разбой!
– Каких таких денег? – насторожился квартальный.
– Позвольте, господин надзиратель, я вам все объясню. – Христенек с готовностью вышел из-за стола. – Вот и поручик ваш пусть послушают. Господин ротмистр продали мне третьего дня одну старинную книгу. За девяносто тысяч.
– Прошу прощения, за сколько? – недоуменно переглянулись квартальный с помощником.
– За девяносто тысяч рубликов, все как есть государственными банковскими билетами, – повторил Иван Моисеевич, предусмотрительно отступая от Нелидова. – Деньги господин ротмистр получили сполна, а сегодня пришли и требуют еще двадцать тысяч, каковые я ему будто бы должен.
– Так и есть! – воскликнул Андрей. – Книгу я продал за девяносто тысяч, а получил только семьдесят.
– Господин ротмистр, извиняюсь, говорят неправду-с, – продолжая пятиться, заверил Христенек. – Деньги они получили все и сразу. Они запамятовали, потому как были сильно, прошу прощения, подшофе. У меня расписочка имеется, в коей господин ротмистр собственноручно изволили написать, что…
Договорить Иван Моисеевич не успел. Андрей, сметя со стола фаршированную щуку, графинчик и прочие обеденные приборы, бросился на него, аки разъяренный лев, и порвал бы гадского антиквариуса в клочья, ежели б не полицианты. Христенеку все же слегка досталось, и его ухо стало похожим на сочный и румяный оладушек и даже будто засветилось, бросая на его побелевшее лицо светлые веселые блики.
Получили свое и полицианты. У квартального плетью повисла вывихнутая рука, а у его помощника случился на лбу от соприкосновения с локтем Андрея внушительных размеров лиловый бубон, каковые произрастают у блядствующих лиц, зараженных препаскуднейшей французской хворью, в пахах и под мышками. Кое-как удерживая ротмистра от дальнейших абмаршей, полицианты с трудом поволокли его к выходу.
– Я еще вернусь! – заверил в дверях Нелидов, мстительно сверкнув очами.
Христенек на это сморгнул и приложил к распухшему уху прохладную столовую ложку.
Сей инцидентус не имел бы никаких последствий для Андрея Борисовича, так как Иван Моисеевич решительно отказался писать ябеду на буйного кирасирского ротмистра. Однако налицо были телесные увечья, причиненные полициантам, к тому же квартальный надзиратель был из дворян и молод, а посему полон благородных амбиций. Сыграло свою роль также презрительное отношение военных к полицейским, за что тоже приятно было малость посчитаться. Поэтому о происшествии было сообщено частному приставу, пристав донес полицмейстеру, а тому ничего не оставалось делать, как доложить обер-полицмейстеру Александру Андреевичу Аплечееву, который в свою очередь попросил его превосходительство барона Павла Петровича фон дер Палена как-то наказать ротмистра Нелидова.
Как, вы не знаете, кто он таков?
Павел Петрович Пален, генерал-майор и курляндский барон, приходился сыном столичному губернатору графу Палену и являлся прямым начальником ротмистра Нелидова.
Утром следующего дня Андрея вызвали в полковую канцелярию к шефу.
– Что ж это вы безобразничаете, а? – строго спросил Павел Петрович, хотя в голосе его не было и намека на суровость. Как-никак, воевали, в девяносто шестом вместе ломали Персидскую кампанию и брали Дербент, да и старше генерал ротмистра был всего на один год. – Вот, обер-полицмейстер жалуется на вас, дескать, вы учинили драку в доме весьма уважаемого господина антиквариуса и покалечили двух полициантов. Что же это вы, Андрей Борисович, по пьяному делу, что ли?
– Вовсе нет, ваше превосходительство, – ответил Нелидов. – Трезв был, как мрамор.
– Так отчего ж драка?
– А мошенник этот антиквариус, господин генерал, мошенник и самый настоящий гнус. На двадцать тысяч меня нагрел, – стоя во фрунт, ответствовал Андрей. – И доказать теперь ничего нельзя.
– На двадцать? – вскинул брови Пален. – Однако!
– Именно, – подтвердил Нелидов.
– А с полицейскими зачем подрались? Все ж таки они на службе. При исполнении, так сказать.
– А пусть под руку не лезут, – просто ответил Андрей.
– Тут, брат ты мой, такое дело…
Палену стало неловко, и он опустил глаза.
– Я, как твой полковой командир, обязан отреагировать. Все же стычка с полицейскими!
– Я понимаю, ваше превосходительство.
– Вот и хорошо, что понимаешь. В общем, объявляю тебе домашний арест на месяц, нет, на две недели. Прости, брат.
* * *Конечно, домашний арест – это не сидение под караулом в съезжем доме, а паче в остроге, да все ж наказание.
Делать визиты запрещено. Посещения балов, раутов, клубов, рестораций и прочих собраний и заведений, включая присутственные места и книжные лавки, невозможны, и даже просто прогуляться, скажем, по Невскому прошпекту или Летнему саду значило бы нарушить приказ. В общем: туда нельзя и сюда не можно.
Запрещалось также отправлять и получать какую-либо корреспонденцию, кроме газет и журналов. Правда, ограничение свободы передвижения не распространялось на посещение церквей, аптек и кладбищ, однако это еще более подчеркивало щепетильность сего наказания и вызывало немалую досаду. Да и ослушаться полкового командира и фронтового товарища, коий никогда не давал своих сослуживцев в обиду, означало окончательно и бесповоротно утратить его доверие.
Но как в таком положении вернуть книгу? И как ее вообще вернуть, когда нет даже денег, чтобы выкупить ее обратно?
Остается одно: думать, искать того, кто бы мог помочь.
Но кто может помочь в таком деле?
Тот, кто обладает достаточной властью, и тот, кого все боятся.
Но у него нет таких знакомых.
Андрей поднялся с оттоманки и подошел к окну. Серое небо, серые здания, посерелый снег меж лавками Гостиного двора напротив. Все серое, как тогда, после разрыва гранаты, когда он, брошенный рывком секунд-майора Татищева на землю, открыл глаза…
Есть! Татищев! Павел Андреевич!
Татищев теперь чиновник Тайной экспедиции розыскных дел при Правительствующем сенате, о коей ходили самые невероятные слухи. Говорили, что в архиве сей канцелярии есть сведения не только о государственных преступниках, злоумышлявших противу императорской власти и Российской державы, но также сведения о едва ли не всех живущих и уже покойных подданных империи, имеющих чины и звания, а то и не имеющих их, однако по той или иной причине попавших в сферу интереса Тайной экспедиции. Вот кого боялись все, или почти все, имеющие за собой хотя бы мало-мальские грешки. А что оные водились за антиквариусом Христенеком – в этом нет никакого сомнения!
Да, Татищев – именно тот, кто ему поможет!
Андрей отошел от окна и плюхнулся в кресло.
С Павлом Андреевичем они виделись в сентябре прошлого года. Случайно. Столкнулись на углу Мошково переулка. Кажется, Татищев теперь подполковник. Он был искренне рад его видеть.
Где же он живет? Ах, да, на Невской набережной, недалеко от Сената.
Андрей дернул сонетку. Еще раз. Затем третий. Наконец в дверном проеме появилась взъерошенная голова лакея Семки.
– Звали, барин?
– Где тебя носит, скотина?
– Дык, это…
– Сейчас я напишу записку. Отнесешь ее господину подполковнику Татищеву на Невскую набережную. Повтори.
– Сейчас я напишу записку…
– Болван! – воскликнул Нелидов и едва не запустил в лакея скляницей с чернилами, стоящей на бюро рядом с креслом.
– Истинно глаголете, барин, болван и есть, – с удовольствием согласился Семка.
– Тьфу ты, – выдохнул Андрей и принялся писать. Когда закончил, сложил листок вчетверо и протянул лакею.
– Вот тебе записка. Отнесешь ее на Невскую набережную, в дом… В общем, найдешь, где проживает подполковник Татищев, и отдашь ему лично в руки. Понял?
– Понял, барин, чего ж не понять, – деловито ответствовал Семка и свел брови к переносице, глядя на Нелидова преданными глазами.
– Тогда повтори.
– Вот тебе записка…
– Твою мать! Ты что, нарочно издеваешься надо мною! – почти простонал Нелидов.
– Никак нет, барин, – вытянулся перед ним Семка. – Лакеям над своими барами издеваться не можно, непорядок это. Вот господам над лакеями измываться – это пожалте! Это за милую душу! А ежели наоборот, то я, к примеру, не согласный.
Семка переступил с ноги на ногу и верноподданнически посмотрел на хозяина.
Андрей нервически сглотнул и, стараясь не встречаться с Семкой взглядом, сказал:
– Ладно, ступай. И чтобы мигом! Вернешься – доложишь.
* * *– Что так долго, Семушка? – обдала его жарким дыханием Лизка. – Я уж стосковалась вся. Распалил девушку и смылся. – Она игриво улыбнулась. – Так приличные кавалеры не поступают.
– Барин звали, – степенно ответил Семка, благосклонно разрешая Лизавете обнимать себя. – Никак оне без меня обойтись не могут. Вот и теперя задание мне дали господину одному послание тайное отнесть. Дескать, ты, Семен, самый у меня смышленый, и никто, окромя тебя, с поручением сим не справится. Выручай, грит, иначе пропаду!
– Что, прям так барин и сказали? – восторженно захлопала глазами Лизавета.
– Ну, дыкть, – Семка задрал подбородок и посмотрел на Лизку сверху вниз. В глазах его прыгали смешливые бесенята. – Так что ты, покуда я барина выручать буду, обожди меня, я, чай, скоренько, а ты никуда не уходи, здеся меня жди. Поняла?
– Как скажете, Семен Сосипатрович, – послушно кивнула в ответ Лизка.
Когда Семка вышел из каморы под лестницей – места их любовных утех, – Лизавета вздохнула и смиренно уселась на кушетку.
Все же, как повезло ей с Семеном, какого парня бог послал, ну никоего сравнения с иными!
Как сладко ей с ним!
Как он умеет обниматься, ведь ноженьки после этого не держат! Руки его, ну прям везде побывают, все места ее заповедные потрогают-помнут, все складочки телесные проведают!
А какие он слова ей сказывает – заслушаешься, ласковые, какие, верно, только господа полюбовницам своим сказывают: и акциденцией назовет, и кондицией, и обструкцией. А еще – как это? – диареей! Красиво как звучит! Ну разве устоишь перед таким к себе обращением? Вот свезло так свезло.
И уж как любит ее, ведь аж по три раза кряду может любить без передыху. Нет, конечно, не совсем без передыху, чуток времени проходит в перерывах. А все ж кто еще на такое способен, окромя свет-Семушки?
И бережет ее, не хочет, чтоб до свадьбы забрюхатела, в ладошку ейную или на живот сласть свою изливает. В общем, свезло с мужиком! Несказанно просто, ей-богу. А и свадьба, что ж, верно, не за горами. Вот поговорит Семушка с барином насчет его согласия, и обвенчаются они. А иначе-то как?
А как он лихо делает у барина кальеру! Ему и двадцати пяти годочков еще нетути, а уж в камер-лакеи вышел. До камердинеров рукой подать, а камердинер есть кто? Камердинер есть второе лицо после барина и господин всем лакеям и дворовым.
Колоколец у двери известил о прибытии гостя.
«Семушка возвернулся», – подумала радостно Лизавета, но потом отклонила эту мысль: для Семена слишком рано.
«Верно, черная лекарка пожаловала, что вчерась приходила», – решила горничная и пошла открывать.
Она не ошиблась.
Глава пятая
Неожиданное послание. – Как доблестно воевал с турками и как потом попал в экспедицию Тайных розыскных дел капитан-поручик Татищев. – Гений сыска обер-секретарь Степан Иванович Шешковский и его методы дознания. – Исповедь ротмистра Нелидова. – «Баба-знахарка», или странная женщина Турчанинова.
Милостивый государь Павел Андреевич!
Обстоятельства мои сложились так, что я нахожусь под домашним арестом. Посему, не имея возможности посетить Вас лично, посылаю Вам сию записку с убедительнейшей просьбою как можно скорее посетить меня в доме моего отца для крайне важного разговора по делу, имеющему как разрешение вопроса жизни и смерти моего батюшки, так и спасение моей чести.
Ротмистр Андрей Нелидов Татищев пожал плечами и надел мундир. Накинув шинель и треугол, вышел из дома. Собственного выезда у него, увы, не было, и не то чтобы не позволяли средства – поднатужившись, можно было бы и обзавестись, – просто не имелось привычки пускать пыль в глаза, да и служба обязывала поменьше быть на виду. Даже Степан Иванович Шешковский не имел собственного выезда и всегда брал извозчика.
Возков и саней становилось все меньше. Колеса карет и экипажей освободились от полозьев, что означало явную близость весны. Правда, еще несколько недель будет длиться погодная неразбериха: не зима, не весна, а невесть что, но все равно, даже в Северной Пальмире зиме приходит конец.
Павел Андреевич взял извозчика, коротко приказал:
– На Садовую, дом Нелидовых.
Тронулись. Ехать было недалеко, но все равно Татищев успел впасть в раздумье, которое всегда навевала на него дорога. Нет, он не стал думать о странной записке и о том, что случилось с ротмистром Нелидовым и его отцом, – зачем гадать, когда через малое время он все узнает от ротмистра. Думал он о покойном Шешковском.
Именно ему был обязан Татищев своей службой в Тайной экспедиции. Ему и, в какой-то степени, Юсуф-паше.
* * *Куда может лежать дорога новоиспеченного поручика и недавнего воспитанника Шляхетского корпуса? На феатр военных действий. Надобно скорее испытать себя на прочность, узнать, чего ты стоишь, отличиться!
Татищев вспомнил, как в мечтах своих он, восемнадцатилетний поручик, представлял себе, как, приняв командование после ранения ротного командира, поднимает солдат на штурм Измаила:
– Ребятушки, за мной!
И бегут турки, мелькая полосатыми шальварами, побросав фески и свои кривые сабли! – мечталось ему. Он впереди всех со своими солдатами врывается в неприступную крепость, и после недолгой схватки сам Мехмет-паша, тоскливо уронив голову на грудь, отдает ему свою саблю.
Он представлен самому светлейшему князю Потемкину. Тот собственноручно вручает ему золотую шпагу с надписью «За храбрость». Барабанная дробь, сияющие лица сослуживцев, сухое рукопожатие генерала Суворова:
– Поздравляю капитан-поручиком, Павел Андреевич. Для меня честь служить вместе с вами!
Действительность оказалась совершенно иной. Покуда поручик писал рапорты с просьбою направить его в действующую армию, генералы Суворов, де Ривас, Львов и Кутузов взяли Измаил, завершив турецкую кампанию девяностого года. Война близилась к концу, а рапорты его не имели никакого продолжения.
Наконец в феврале следующего года пришел ответ: поручик Павел Андреевич Татищев направляется в Южную армию под командованием генерала князя Репнина, для чего ему, поручику Татищеву, следует прибыть при полном военном снаряжении в распоряжение генерала Кутузова в селение Тулча.
Что есть российские дороги в конце зимы и весной – про то разговор особый и места требующий весьма пространного, а пера скептического, ежели не сказать язвительного. Да и не дороги то вовсе, а едино направления к местам следования, не более. Словом, когда Татищев добрался из Петербурга до селения Тулчи, генерала Кутузова там уже не было: ушел на Добруж.
Поручик двинул в Добруж, но Кутузова не оказалось и там: он переправился через Дунай и пошел на Бабадагу, где, по данным полковой разведки, стоял большой турецкий отряд.
Делать нечего, поручик Татищев, растерявший к тому времени пустые амбиции и как-то разом повзрослевший, двинулся на Бабадагу. По дороге в одной из харчевен прямо на его глазах случилась драка: двое в платье румынских крестьян били третьего смертным боем. Благородный Татищев вмешался в драку, но было уже поздно: живот третьего был взрезан от пупа и до самой груди кривым турецким ятаганом. Убийцы убежали, и взрезанный остался умирать буквально на руках у Татищева. Он все время просил пить и тщетно пытался заправить вывалившиеся кишки обратно в живот. А потом, за несколько мгновений до предсмертной агонии, поведал Павлу Андреевичу, что при штабе командующего Южной армией генерала Репнина имеется некто капитан-поручик Касымбек, родом перс. Касымбек подкуплен лазутчиками Юсуф-паши с целью убиения генерала.
Раненый умер, а поручик Татищев отправился на Бабадагу.
Он нагнал отряд Кутузова пятого июня, когда генерал, днем раньше разбив турок у Бабадаги, шел на соединение с основными силами Репнина, форсировавшего Дунай у Галаца.
Татищева представили Кутузову, и, после назначения в первую роту полка князя Львова, поручик приватно доложил ему о заговоре против Репнина. Тотчас в ставку командующего армией ускакал порученец с пакетом, и, как оказалось позже, весьма вовремя: капитан-поручик Касымбек был взят днем того самого дня, вечером коего или ночью должно было случиться покушение на командующего, в чем злоумышленник после дознания с пристрастием и признался.
Седьмого июня, на заре, отряд генерала Кутузова, как обычно, поднялся на ноги от залпа пушек. Отслужив молебен и подкрепившись кашею, двинулись на Мачин, крепость Юсуф-паши, со взятием которой можно было принудить Турцию пойти на мирные переговоры и наказать ее за нарушение мира отнятием плодороднейших земель между Бугом и Днестром.
Подъехали к холму, густо поросшему лесом. За небольшой лощиной начинался большак.
Только ступили на него – саженях в сорока вьючный верблюд навстречу. Рядом с ним пешим ходом человек в чекмене и тюрбане; идет спокойно, будто совесть его чище снега на вершинах Карпатских гор. Ну, верблюд и верблюд, мало ли торговцев таковую животину имеют. А животина сия тем временем по приказу погонщика опустилась на колени, башку свою страхолюдную склонила, а на горбу – пушка легкая! И фитилек уже тлеет. А потом – мать честная! – как ахнуло громом, и кончилась военная кампания для поручика Татищева, потому как несколько ранений он разом принял, а одно так и вовсе тяжелое. Едва выжил. И ведь что обидно: когда дым рассеялся, ни верблюда, ни человека в чекмене уже не было, ибо при нужде скачет сия горбатая животина, коли разохотится, не хуже, нежели кавалерийская лошадь.
Полгода без малого провалялся Татищев в лазаретах да гошпиталях. А тут и война окончилась. Спрашивается: и где теперь геройство свое казать? К тому же получил поручик из армии бессрочный отпуск с причислением к Военной коллегии: в службе числишься, да не служишь, а посему ни чинов тебе, ни наград. Правда, в конце девяносто первого года чин капитан-поручика все же ему вышел. В канцелярии сказали, что сам его высокопревосходительство генерал-аншеф князь Николай Васильевич Репнин представление написал, памятуя о его заслуге в деле выявления шпиона Касымбека. Однако далее судьба представлялась весьма туманной. Покуда не пришли к нему двое дюжих молодцев и вежливо, но настойчиво не пригласили пройти в Тайную экспедицию, что находилась в Петропавловской крепости. Дескать, господин обер-секретарь Шешковский оченно хочут с вами повидаться.
Пошел капитан-поручик Татищев вместе с молодцами. И не такие, как он, на зов господина Шешковского хаживали, даже трусцой бежали, потому как только одно имя знаменитого гения сыска и дознания Степана Ивановича наводило ужас и леденило души людей неправедных и имеющих за собой разные грехи, а иногда и вовсе никоих грехов не имеющих. Конечно, коленки у капитан-поручика не тряслись, потому что никакой вины он за собой не ведал, однако в животе все же было как-то прохладно. Петропавловская крепость – это вам не Демутов трактир. К тому же известное дело: на Руси от сумы да тюрьмы зарока нетути.
Старик Шешковский чем-то был похож на графа Суворова: такой же орлиный профиль, такая же невысокая сухощавая позитура, в коей чувствовалась скрытая сила – тронь, тогда узнаешь! Он вполне добродушно встретил Татищева, тотчас отпустил молодцев, которые исчезли, словно дематериализовались – таковое словечко вычитал Татищев в одной скушной книге, валяясь целыми днями на продавленном диване.
– Вы, верно, гадаете, зачем, мол, понадобились старику Шешковскому, ведь за вами ничего такого нет? – после обычных приветствий произнес Степан Иванович, вглядываясь в Татищева.
– Вам виднее, господин обер-секретарь, – довольно смело ответил Павел Андреевич.
– Верно, нам виднее! – усмехнулся советник императрицы, очевидно имея под словом «нам» государыню императрицу Екатерину Лексевну и себя. – Но за вами действительно ничего особого не числится. Так, грешки молодости. Впрочем, у кого их нет?
Татищев промолчал.
– Да вы присаживайтесь, – указал рукой Шешковский на свое знаменитое зловещее кресло, о коем легенд ходило не менее, чем о его владельце.
Павел Андреевич сел и непроизвольно вцепился в кожаные подлокотники, на что Шешковский усмехнулся одними уголками губ.
– Не беспокойтесь, господин Татищев, это другое кресло, – произнес обер-секретарь серьезно.
Ну конечно! Тебе верить – что у фактора Зельца золото покупать. Такое же дутое, как твои заверения.
«Это другое кресло». Эти слова, да еще сказанные с учтивой улыбочкой, услышала несколько месяцев назад генеральша Кожина, а потом, когда села, подвинул Степан Иванович на нем какой-то рычажок, и замкнуло сие креслице генеральшу по рукам и ногам железными обручами. После в полу люк открылся, и стало сие кресло опускаться под пол, а генеральше и вовсе показалось, что в преисподнюю. А потом, когда только голова над полом осталась, освободили подпольные мастера генеральшу от кресла, подняли юбки, сняли кружевные порты и, покуда обер-секретарь читал голове генеральши мораль, высекли ее по филейным частям как сидорову козу. Затем надели порты, опустили юбки и, прикрепив к ней кресло, подняли, всю изреванную, наверх. К тому времени и Степан Иванович закончил моралитэ. Снова рычажок на креслице подвинул, и оковы железные прочь, как будто никакой экзекуции и не было. Да и то: зачем генеральше Кожиной понадобилось говорить в маскераде, что пора бы императрице угомониться и престать проводить в Эрмитаже свои интимные сатурналии и менять любовников как перчатки.
Кто ее за язык тянул?
Она что, «Указа о неболтании лишнего» не читала? Впрочем, как известно, незнание указов не освобождает подданных империи от наказания.
– Не извольте сомневаться, это другое кресло, – снова повторил Шешковский, словно прочитав мысли Татищева. – А пригласил я вас, милейший Павел Андреевич, с тем, чтобы сделать вам предложение.
«Руки и сердца?» – едва не вырвалось у капитан-поручика, но он вовремя спохватился. Так шутить с начальником тайной полиции, да и вообще с весьма пожилым человеком, конечно, не следовало.
– Я знаю о вас довольно, – начал издалека Шеш ковский. – Знаю, что вы добровольно отправились в действующую армию, чтобы участвовать в боевых действиях, и готовы были «положить живот свой за святую Отчизну», – процитировал строчку одного из рапортов Татищева обер-секретарь без малейшей иронии. – Знаю о вашей роли в деле гнусного предателя Касымбека, ибо ежели не вы, то, возможно, генерал-аншефа князя Репнина сегодня уже не было бы среди живых. Знаю о вашем чувстве справедливости, чему есть немало свидетельств со времен учебы вашей в Шляхетском корпусе. Знаю и о нынешнем положении, когда после тяжелого ранения вас, по сути, уволили из армии. Отсюда исходит и мое предложение: я хочу, чтобы вы служили у меня.
– То есть? – Татищев не понял, чего именно от него хочет Шешковский.
– Я предлагаю вам поступить на службу в экспедицию Тайных розыскных дел. Будете выполнять мои поручения.
– Боюсь, я вряд ли буду полезен в деле собирания компрометажа на знакомых мне людей. К тому же, я не считаю сию работу… – Павел Андреевич замолчал, подбирая подходящее слово.
– Пристойной, – закончил Степан Иванович. – Это вы хотели сказать?
– Примерно, да, – посмотрел прямо в глаза Шешковского Павел.
– Выходит, вы меня совершенно не поняли. Я вовсе не желаю сделать из вас доносителя, боже упаси. Секретных агентов и подобного рода помощников у меня вполне хватает, – усмехнулся Шешковский, – даже с избытком. Нет, мои поручения вам будут носить совершено иной характер.
– Какой же?
– Есть разного рода преступления, дознания по которым нежелательно поручать полиции. Не те нужны мозги и навыки. Выследить, арестовать – да, это можно поручить полиции. А вот выявить причину иных злоумышлений, да кто за ними стоит и кому это выгодно, а главное, привести к наказанию виновных – этим должны заниматься иные, специальные люди. К тому же подобные дела в интересах государственной безопасности обычно не подлежат разглашению, и утечка информации, имеющая место быть в полиции в масштабах весьма широких, здесь крайне нежелательна. Понимаете меня?
– Кажется, да, – не сразу ответил Татищев.
– Вот и славно, – заметил обер-секретарь и продолжил: – Скажем, дело княжны Таракановой или самозваного государя Петра Федоровича, то бишь Емельки Пугачева. Разве следствие по сим вопиющим фактам можно было поручить полиции? Или, к примеру, преступные деяния издателя Новикова, поющего под дудку французских масонов? Или выявление иных преступлений против Российской империи: государственная измена, странные убийства и исчезновения людей – разве с этим могут справиться полицейские? Такими делами занимается Тайная экспедиция. Кроме того, она осуществляет разведывательные и контрразведывательные функции, к чему со временем мы намерены вас привлечь. Соглашайтесь, Петр Андреевич, это весьма увлекательное занятие, уверяю вас.
– Но я причислен к Военной коллегии, – уже не очень уверенно произнес Татищев. – А экспедиция Тайных розыскных дел, насколько мне известно, состоит при Сенате.
– Это не должно вас волновать, – заверил его Шешковский. – Из Военной коллегии вы будете бессрочно прикомандированы к экспедиции, причем вам будет оставлен ваш чин и обеспечен служебный рост. Жалованье почти профессорское, полторы тысячи рублей в год, плюс квартирные. Неплохо, согласитесь.
– Неплохо, – был вынужден признать Татищев.
– Стало быть, вопрос решен, – подвел итог Шешковский.
Так капитан-поручик Павел Татищев сделался чиновником Тайной экспедиции, о чем впоследствии ни разу не пожалел.
* * *Дом Нелидовых показался сразу, как только коляска повернула на Садовую. Подъехав к арочным воротам небольшой усадебки с двухэтажным особняком в двенадцать окон по фасаду, Павел Андреевич отпустил извозчика, поднялся по нескольким ступеням крыльца и дернул звонковую кисть.
Не открывали довольно долго. Наконец вышел розовощекий слуга, тот самый, что три четверти часа назад принес от Нелидова записку.
– Чем могу служить, господин… – начал он, но, подняв блуждающий взор (оторвали от Лизаветы в самое время, когда уже рук стало не хватать), распахнул двери: – Проходьте. Барин ожидают-с.
Павел Андреевич вошел в дом. Навстречу со ступеней второго этажа мало не бегом спустился Нелидов:
– Вы пришли! Слава богу! Пройдемте в мой кабинет.
– Мы, кажется, были на «ты»? – сказал Павел Андреевич, усевшись в кресло против Нелидова.
– Да, были, – кивнул Андрей.
– Тогда рассказывай.
– Понимаете… Понимаешь, много чего произошло.
И Нелидов рассказал Татищеву все, с самого начала. Как проиграл в фараон в клубе семьдесят тысяч, как повстречал антиквариуса Христенека, и как тот пожелал купить книгу, как он в полупьяном бреду и отчаянии совершил роковую ошибку – выкрал у отца «Петицу» и принес проклятому антиквариусу. Как отца хватил удар, и теперь он при смерти, и дабы лечение его могло быть успешным, надо вернуть книгу, чтобы устранить, как говорит госпожа Турчанинова, причину, вызвавшую несчастие. Он попытался это сделать, и вот теперь сидит под домашним арестом.
– Кто такая госпожа Турчанинова? – после недолгого молчания спросил Татищев.
– Это лекарка, согласившаяся пользовать отца.
– Бабка-знахарка? – удивленно вскинул брови подполковник.
– Все не так, как ты думаешь, – принялся уверять его Нелидов. – После ее посещения вчера отец какое-то время мог двигаться и говорить.
– Вот именно, «какое-то время», – проворчал подполковник. – А что говорят настоящие врачи?
– Что у отца имеется кровяная опухоль в мозге и жить ему осталось всего два-три дня. – Андрей замолчал, потом с усилием добавил: – Теперь уже меньше.
– Да, брат, наворотил ты делов, – раздумчиво произнес Павел Андреевич. – А к этому, как его, Христенеку зачем поперся? Ведь и ребенку ясно, что с этой книгой все было подстроено.
– Что значит «подстроено»? – в упор посмотрел на собеседника Нелидов, вдруг начиная понимать, к чему клонит Татищев.
– То и значит. Этот Христенек был в клубе?
– Не знаю. Может, был записан чьим-то гостем.
– Не Огниво-Бурковского, случаем?
– Ты хочешь сказать, что…
– Впрочем, решительно не важно, был антиквариус в клубе или не был, – не дал договорить Нелидову Татищев. – Важно то, что против тебя был настоящий сговор. Огниво-Бурковский обдирает тебя как липку – нашел с кем играть, святая простота! – и тут как бы случайно подворачивается со своим предложением продать книгу этот антиквариус. Ты посылаешь его в известное место, но предложение-то сделано! Хочешь не хочешь, но подспудно ты раздумываешь о нем. Когда же остальные лихоимцы отказывают тебе в займе, что тоже являлось условием сговора и было подстроено, ты, впав в отчаяние и усугубив его винными возлияниями, созреваешь для злоумышления и изымаешь – скажем так – из библиотеки отца нужную Христенеку книгу. Ничего не скажешь, ювелирная работа! Обложили тебя весьма грамотно и тонко, с учетом твоего взбалмошного характера и привычки сначала сотворить, а потом подумать. И вся эта акция была затеяна единственно ради того, чтобы заполучить эту книгу. Как она, говоришь, называется?
– «Петица», – мрачно ответил Андрей.
– Что, очень старинная книга?
– Ты не представляешь, насколько она старинная и что в ней написано. Отец говорил, что эта книга…
Дальше случилось весьма странное. Нелидов открывал рот и что-то, очевидно, говорил, но слышно ничего не было. Он был похож на большую рыбу в аквариуме, беззвучно открывавшую рот. Наконец он сам понял, что из него не исходит звуков, и «замолчал».
– Ну что же, ясно, – резюмировал сей оглушительный монолог армейского товарища Татищев.
И тут в кабинет постучали.
– Войдите, – вполне членораздельно произнес Нелидов.
– Я к вам… – Стремительно вошедшая в кабинет Турчанинова осеклась, заметив Татищева.
– Знакомьтесь, – поспешил представить их друг другу Нелидов. – Павел Андреевич Татищев, Анна Александровна Турчанинова.
Подполковник окинул пренебрежительным взглядом Анну. Турчанинова кивнула, и вовсе не глядя на Татищева.
– У вашего батюшки начался судорожный припадок, – сказала она, обращаясь к Нелидову. – Дыхание весьма хриплое, возможно, его будет тошнить. Велите, чтобы кто-нибудь из горничных всегда был при нем, даже ночью.
– Хорошо, – ответил Андрей. – Что еще от меня требуется?
– Вернуть книгу, – не задумываясь, ответила Анна. – И чем скорее, тем лучше.
Татищев с немым вопросом воззрился на Нелидова.
Андрей коротко кивнул ему и сказал тихо:
– Этим я как раз сейчас и занят. Вот, прошу Павла Андреевича, моего фронтового товарища, помочь мне.
– Смею надеяться, что господин Татищев будет в состоянии оказать вам помощь, – сухо произнесла Турчанинова, скользнув взглядом в сторону подполковника. – Для вашего отца это вопрос жизни и смерти. Что вы собираетесь предпринять?
Вопрос предназначался Татищеву. Подполковник молчал и, очевидно, не собирался раскрывать своих планов перед «бабкой-знахаркой».
– Можете не отвечать мне, – взглянула наконец на Татищева Анна. – Но к этому антиквариусу я пойду с вами.
– Нет, – решительно ответил Татищев.
– Да, – спокойно и быстро промолвила Анна, словно ожидала подобный ответ. – Возможно, вам понадобится моя помощь.
– Это в чем же, позвольте вас спросить? – не без язвочки в голосе поинтересовался Павел Андреевич.
– Вы думаете, что вы придете к антиквариусу, и он запросто отдаст вам книгу? – блеснула глазами Анна Александровна.
– Нет, мы так не думаем, – повернул голову в ее сторону подполковник. – Антиквариус, конечно, будет запираться. Поначалу. А потом добровольно отдаст нам книгу.
– А если ее у него уже нет?
– Тогда он скажет, где она.
– А если не скажет? – спросила Анна. – Что, примените пытки?
– Пытки запрещены законом, – холодно ответил Татищев.
– Я могу помочь вам разговорить его, – примирительным тоном произнесла Турчанинова. – А если я увижу, что проблем с возвратом книги у вас нет, я тотчас повернусь и уйду.
Нелидов вопросительно посмотрел на друга.
«Какая все же странная женщина эта Турчанинова», – подумал Павел Андреевич и молча пожал плечами.
Сей жест совершенно не означал «да».
Но не означал и «нет».
Глава шестая
Визит к антиквариусу. – Как Иван Моисеевич Христенек, «разложенный на атомы», сползал со стула и жалостливо пукал. – Новый хозяин «Петицы». – Проклятая щука. – Некто Катерина Дмитриевна. – Дай почувствовать женщине ее необходимость и считай, что любовная игра проиграна. – Ошибки, боль и исцеление влюбленного мужчины. – Намерения подполковника Татищева и… никаких дискуссий.
При виде Нелидова лакей Христенека непроизвольно поджался и прикрыл лицо руками, а на короткий вопрос ротмистра: «У себя?» лишь быстро кивнул.
– Доложи, что к твоему господину с визитом подполковник Татищев и ротмистр Нелидов с дамой, – буркнул лакею Павел Андреевич и пошел следом за Нелидовым, который ориентировался в доме антиквариуса, как в своем собственном.
– А не зря ли ты пошел со мной? – совершенно игнорируя Турчанинову, спросил Андрея Татищев. – Все же ты под домашним арестом и делать визиты тебе не положено.
– А кто об этом узнает? – буркнул в ответ ротмистр.
Павел Андреевич покосился в сторону Анны Александровны. Та фыркнула, промолчала.
Иван Моисеевич Христенек снова намеревался отведать фаршированной щуки – верно, в прошлый визит Нелидова антиквариус так и не возымел этого удовольствия. Он уже занес над щукой серебряный двузубец, выбирая самый сладкий кусочек, как в столовую буквально влетел лакей, за коим вошли Нелидов, плотный среднего роста подполковник с каменным лицом и субтильная дамочка в черном. Если бы не малиновый берэт, Иван Моисеевич несомненно принял бы ее за монашку. Сия троица, не чинясь приличиями, прошла к столу и остановилась возле Христенека.
– Ну! – грозно произнес человек с каменным лицом и в подполковничьих эполетах.
– Что, простите, «ну»? – тихо произнес Иван Моисеевич, с тоской поглядывая на щуку.
– А вы сами не догадываетесь? – еще более грозным тоном спросил каменнолицый подполковник.
– Н-нет, – быстро сморгнул Христенек.
– Огниво-Бурковский арестован и все нам рассказал, – чеканя каждое слово, заявил подполковник.
Антиквариус поежился и заерзал на стуле: от этого человека, чем-то смахивающего на разбуженного некстати медведя, ощутимо веяло угрозой.
– О ком вы говорите? – принудил себя посмотреть на каменнолицего Христенек.
– Вы не знаете? Это ваш соучастник, господин антиквариус. Подельник, как говорят прокурорские и судейские чины.
– К-какие с-судейские-е? – пролепетал антиквариус.
– Которые судить вас будут! – сказал, будто заколотил последний гвоздь в крышку гроба, каменнолицый.
– За что судить? – уже едва слышно произнес Христенек и шумно втянул в себя воздух. Ему было явно нехорошо.
– За мошенничество и преступный сговор нескольких лиц, принесший имущественный и моральный ущерб другому лицу и повлекший, к тому же, ущерб здоровью лицу третьему. Каторга, милейший, решительнейшим образом каторга, – мрачно констатировал Павел Андреевич. – А далее: Сибирь, острог, голод, чахотка, смерть.
Христенек обмяк и стал потихоньку сползать со стула, словно куль с мукой. Не придержи его за рукав Татищев, Иван Моисеевич, верно, сполз бы под стол.
– Вы куда это? – поинтересовался подполковник.
– А?
– От нас не скроетесь, – угрожающе молвил каменнолицый и закончил: – Кажется, я не представился. Экспедиции Тайных розыскных дел при Правительствующем сенате подполковник Татищев Павел Андреевич.
Иван Моисеевич жалостливо пукнул и натурально превратился в подрагивающее желе. Он был «готов».
– Верните господину ротмистру книгу. Немедленно, – приказал антиквариусу Татищев. – Деньги за нее будут возвращены, очевидно частями. Может быть.
– У меня нет книги, – булькнул горлом Христенек.
– А где она? – продолжал вести себя как прокурор с обвиняемым Татищев.
– Я ее отдал, – проблеял Иван Моисеевич.
– Отдали или продали? – спросил Татищев.
– Отдал.
– Значит, деньги, что вы передали господину Нелидову, не ваши?
– Не мои.
– А чьи?
– Господина адмирала де Риваса.
– Вот как! – удивленно поднял брови подполковник. – Выходит, это вы ему передали книгу?
– Ему, – выдохнул антиквариус и в изнеможении прикрыл глаза.
– Хорошо, – чуть смягчившись, произнес Татищев, – мы покидаем вас. Вам будет зачтено, что вы не увиливали от моих вопросов и не пытались ввести следствие в заблуждение. Однако я просил бы вас повременить покуда с выездом из города.
Когда страшные визитеры удалились, Христенек еще с четверть часа полулежал на стуле, бездумно уставясь в потолок. Потом подтянулся на стуле, сел нормально. Взгляд его упал на щуку, и его едва не стошнило прямо на фарфоровое блюдо.
* * *– Ну, вы… ты, Павел Андреевич, ма-астер, – протянул восхищенно Нелидов. – Разложил этого Христенека прямо на…
– Атомы, – подсказала ротмистру Турчанинова.
«Шибко умная, что ли»? – едва не сорвалась с языка Татищева расхожая в простонародье фраза. Он даже кашлянул, чтобы, не дай бог, не произнести ее вслух. Ведь умная и образованная женщина, помимо всех плюсов, имеет один значительный минус: рядом с ней надобно быть тоже умным и образованным.
Однажды он уже был знаком с умной дамой – Катерина Дмитриевна ее звали, – и хоть соответствовал ей вполне, но намучился с нею по самую маковку. Возможно, образованность и прочие духовные достоинства Катерины Дмитриевны являлись злом наименьшим по сравнению с настоящей бедой, произошедшей с Павлом Андреевичем. Татищев влюбился. И ведь знал: нельзя даже на миг дать почувствовать женщине, что не можешь без нее жить, ибо как только исчезнут у нее в этом сомнения – начнутся муки. Так всегда: чем больше любит один человек другого, тем второму меньше этой любви хочется, ведь первый никуда не денется и сделает все, чего ни пожелает второй. Если нет препятствий – тает страсть и исчезают искания души. У того, кто любит больше, и страсти, и исканий в избытке, но тепла получает он все меньше и меньше. И приходит боль, и начинаются муки.
Татищев страдал, метался, пытался вылечиться, но Катерина Дмитриевна время от времени вновь была с ним ласкова, покорна и уступчива, давая ему ненадолго торжествовать победу. Потом начиналось все сначала: она отдалялась и Павел Андреевич заглатывал сей любовный крючок все глубже, а боль и муки делались все нестерпимей.
Когда власть ее над ним стала безграничной, Татищев дошел до края и начал бороться. Он вытравливал из себя любовь с мясом, кровью и слезами. Долго и мучительно.
И вытравил.
С тех пор Татищев был с женщинами не особенно приветлив.
– Вот видите, сударыня, ваша помощь совершенно не понадобилась, – съязвил Павел Андреевич.
– Понадобится в следующий раз, – самоуверенно парировала она.
– А вы полагаете, он будет, следующий раз?
– Нам необходимо нанести визит господину адмиралу де Ривасу, не так ли?
– Нам? – снова искренне удивился Павел Андреевич. – Мне. Одному, – добавил он, заметив, что Нелидов собрался что-то возразить. – К тому же я должен подготовиться к этому визиту.
– Вы хотите узнать больше про адмирала, – догадалась Турчанинова.
Татищев взглянул на нее и ничего не ответил. Не хотел объясняться с этой дамочкой, говорить, что намерен посетить архив Тайной экспедиции. Но как она точно все схватывает! Прямо на лету.
– Может, все-таки я пойду с тобой? – спросил Нелидов. – Этот адмирал фигура непростая, как я слышал.
– Право же, господин подполковник, – попыталась встрять Турчанинова. – Ну, что вы какой… упертый!
Павел Андреевич бросил на нее испепеляющий взгляд и нахмурился: ведь он сказал же, что пойдет один! Значит, так оно и будет. Поэтому уже с явным раздражением Татищев как отрезал:
– Все. Прения и дискуссии по этому вопросу отменяются.
Глава седьмая
Как чрезвычайно далеки от жизни некоторые романисты и романистки. – Пиратские отпрыски, или характер и поступки людей зачастую определяются местом их рождения. – На что смотрели пустые глазницы контрабандиста Сильвио Касторе. – Лейтенант русского флота Иосиф Михайлович де Ривас. – Архивные изыскания подполковника Татищева, или подноготная адмирала де Риваса.
Иногда жизнь выкидывает такие коленца, что куда там до них разным Августам Лафонтенам, Сэмюэлям Ричардсонам, Мариям Коттен и Жанам Батистам Луве де Кувре с их семейными и чувствительными романами о Клариссах, Матильдах, Ловеласах и Фобласах! Настоящие, невыдуманные истории, кои время от времени преподносит нам жизнь, куда романтичнее, неожиданнее и хлеще писательских измышлений и фантазмов.
Взять хотя небезызвестных братьев Орловых. Или знаменитого князя Потемкина. Или генералиссимуса Суворова.
Или вот, сподвижника и приятеля обоих светлейших сих князей, адмирала Иосифа Михайловича де Риваса.
Да про таких, как он, и десятка романов будет мало, а может, и целой сотни. Жизнь их полна столь причудливыми кунштюками, что перьев не хватит все описать.
По чину старше адмирала де Риваса только канцлер да генерал-фельдмаршал. Еще выше, милостивые государи, идет уже сам государь император да следом за ним Господь Бог.
Кому бы могло прийти в голову, что Хосе, сын дона Мигеля де Ривас-и-Бойенса, управляющего королевской Военной канцелярией, окажется в русской службе?
Родился будущий русский адмирал в Неаполе летом 1749 года. Детство провел в ампирных и необарочных залах дворца и на террасе с фонтанами: должность отца и происхождение его от дочери английского короля Эдуарда I Елисаветы сделали свое дело.
А что такое, милостивые государи, детство в залах дворца?
О, это совсем не то, что детство в рыбацких поселках острова Капри, расположенного в южной части Неаполитанского залива, в коем было полно внуков и правнуков пиратов, что не единожды высаживались на Капри отдохнуть и расслабиться и чувствовали себя здесь как дома. Кто мог вырасти из таких детей? В лучшем случае какой-нибудь рыбак по имени Доменико или Адриано, обремененный семьей в двенадцать человек и проклинающий день своего рождения. В худшем же – отчаянный контрабандист Сильвио Касторе, которого нашли в одну из полнолунных ночей у фонтана Непорочного зачатия Девы Марии в конце улицы Партенопе со стилетом в спине. Его пустые глазницы, лишенные глазных яблок, были устремлены в сторону залива и горы Везувий, а руки с отрубленными кистями были скрещены на груди.
Еще из такого вот ребенка, родившегося в рыбачьем поселке с названием Казамиччиола, мог вырасти бродяга вроде Чезаре Чипполоне, коий убил и изнасиловал восемнадцать толстушек в возрасте от тринадцати до тридцати трех лет и в конце своей кровавой карьеры расчленил на сорок четыре кусочка известного тенора Придворного театра Джузеппе Скарлаттини.
Нет, не так сложилась судьба дона Мигеля. Напротив, сказывали, что молодой де Ривас уже в отрочестве владел семью языками и отличался от своих сверстников живым воображением, ясным умом, предприимчивостью, страстностью натуры и явной нетерпеливостью характера. К совершеннолетию Хосе Мигеле приобрел качества необычайно умного, хитрого, ловкого и крайне осторожного человека, неимоверно обаятельного и большого мастера тонкой интриги. Его прозвали Улиссом – за многоумие, бывшее, как известно, характерной чертой литературно-мифологического Улисса, или Одиссея. Невероятно, но хитрый и расчетливый делец и комиссионер вполне органично уживались в нем с отважным рыцарем без страха и упрека, смелым до безрассудства и благородным. Правда, последнее качество для многих являлось губительным, но только не для него.
Двадцати годов от роду, лейтенант неаполитанской армии Хосе Мигеле де Ривас познакомился в порту Ливорно с русским графом Алексеем Орловым, стоявшим здесь со своей эскадрой. Ох уж эти Орловы! Знакомство с оными красавцами, силачами и заговорщиками, прирожденными героями, победителями и авантюристами, переворачивало судьбы всех, кто попадался им на пути. Они сами для многих были Судьбой.
Де Ривас почувствовал это сразу. И принял предложение графа вступить в русскую службу. Поговаривали, что причиной сему послужило жалованье, много большее, нежели Хосе получал в неаполитанской армии, однако знающие люди утверждали, что лейтенант просто сбежал от вендетты, грозящей ему на родине неминуемой гибелью.
Первым делом, в котором участвовал лейтенант де Ривас, было сражение при Чесме у побережья Малой Азии. Алехан, как звали графа его братья, не имел никакого опыта ведения морских баталий, да и флот нельзя было назвать хорошо подготовленным, однако Орлов пошел на риск, запер турецкий флот в Чесменской бухте и уничтожил его посредством брандеров, одним из которых командовал де Ривас. Когда загорелся флагманский корабль турок «Реал-Мустафа», его пылающая мачта упала на русский «Евстафий», и тот, взорвавшись, уничтожил и флагман, и вместе с ним надежду турок на победу. Мало кто из командиров и матросов зажигательных суден смог увидеть, как горит и тонет турецкий флот. Все они были обречены на смерть. Лейтенант де Ривас выжил.
Флот возвратился в Ливорно. Война с турками не была окончена, и пороховой дым еще витал над Средиземным морем. К тому же из России приходили тревожные вести: звезда фаворита императрицы Екатерины Второй князя Григория Орлова закатилась и он подал в отставку, как и остальные братья. Алехан же остался в службе, попал в весьма необычную историю, а вместе с ним попал в необычную историю и капитан Иосиф Михайлович де Ривас – именно так стали звать бывшего неаполитанца на русской службе.
* * *Папка была пухлой. Верно, адмирал успел натворить в своей полувековой жизни столько дел, что иным бы хватило на десяток жизней. Пришлось потрудиться, чтобы заглянуть в ее содержимое: наивысший гриф секретности, стоявший на ее обложке, закрывал доступ к ней даже секретарям Тайной экспедиции, не говоря уже о прочих чиновниках, в число коих входил Татищев. Павлу Андреевичу пришлось несколько дней добиваться аудиенции у генерал-прокурора и в приватной беседе просить его выдать письменное разрешение на досмотр личного дела адмирала де Риваса. Генерал-прокурор таковое разрешение, правда, не без колебаний, выдал.
Татищев посмотрел на архивного секретаря, погруженного за соседним столом в какие-то бумаги.
«Непыльная у них работа», – подумал подполковник. Как бы в ответ на его мысли секретарь поднял голову и, встретясь с ним глазами, улыбнулся немного виновато. «Каждому свое», – казалось, хотел сказать ему архивный секретарь. Павел Андреевич отвел взор и принялся читать дальше.
* * *Когда Алехан, увенчанный лаврами героя Чесменской битвы, находился у берегов Италии, там объявилась отчаянная молодая дама, княжна Тараканова, выдававшая себя за тайную дочь покойных императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Григорьевича Разумовского.
Напуганная обилием самозванцев и претендентов на русский трон, самым опасным из коих был Емелька Пугачев, Екатерина решила покончить с очередной побродяжкой-авантюрьерой, как она называла Тараканову. Для сей деликатной миссии требовался человек отважный и преданный ей безусловно. Выбор пал на графа Алексея Орлова, маявшегося бездельем опального вельможи на почетной должности генерал-аншефа и главнокомандующего русским флотом в Ливорно. К сему времени капитан де Ривас, благодаря своей отваге под Чесмой – Алехан, сам до отчаяния бесстрашный, любил и приближал к себе смелых людей, – приобрел расположение графа, и тот поручил ему прояснить все касательно объявившейся «авантюрьеры». Иосиф Михайлович покинул эскадру, и через некоторое время графу Орлову пришло пространное письмо.
Копия, оригинал писан на французском языке:
Главнокомандующему российской эскадрой на Средиземном море Его Высокопревосходительству господину генерал-аншефу графу Алексею Григорьевичу Орлову.
Ваше Сиятельство!
Во исполнение поручения, данного мне Вашим Высокопревосходительством, имею сообщить следующее.
Особа, интересующая Вас, выдает себя за родную дочь императрицы Елисаветы от ее тайного брака с графом Разумовским. Имянем она обладает таким же – Елисавета. Ребенком двух лет якобы была оная свезена на юг России, в Малороссию к родственникам графа Разумовского, казакам Дараганам в их поместье Дарагановку, кою народ прозывал Таракановкой. Толкуют некие, что царица-мать в шутку прозывала девочку Тьмутараканской княжной. Сперва ее снабжали, чем надо, перевозили с места на место: из Малороссии в Сибирь, затем в Персию, где она жила у одной старушки в Испагани, потом в Багдад. Сие мною лично слышано из уст ее секретаря некоего ляха Чарномского, вызвавшегося добровольно служить ей. Это человек сорока лет, бывший рубака и дуэлист, некогда весьма и весьма богатый, бросивший все свое состояние к ногам «княжны», в которую, верно, без памяти влюблен. Сведения о ее прошлом он клятвенно подтвердил мне в личной беседе, устроенной моим знакомцем маркизом де Марином, который тоже подпал под дьявольское обаяние сей «княжны» (как и иные, но об этом позже), но можно ли верить человеку, связанному с конфедератами, ищущими любую возможность подставить ножку России?
После смерти императрицы ее потеряли из виду и наконец забыли. Возможно, и она забыла, кто она такая, однако, как говорят, нашлись добрые люди, напомнили.
«Княжна» начала свой вояж: она объявила себя воспитанницей турецкого вельможи княжной Алин Эметте и… наследницей Российского престола. Попутешествовав по Персии, с почетом и свитой, преимущественно из поляков и иезуитов, Эметте появилась в Германии, Киле и Берлине под именем принцессы Пиннеберг и едва не вышла замуж за немецкого принца из княжеского дома Нассау. Затем она посетила Лондон и Париж под именем принцессы Азовской. В Венеции, где она сейчас проживает, она зовется «Всероссийской княжной Елисаветой» и, по слухам, собирается ехать в Стамбул к султану, а затем в Рагузу (Дубровник) искать защиты своих прав в его армии, воюющей с нами на Дунае. Французский двор уже выбирает помещение для нее в доме своего консула и готов оказать ей всяческую поддержку и содействие.
Теперь, Ваше Сиятельство, что касается самой Алин Эметте.
Первое, что бросилось мне в глаза, это ее совершенно вульгарный практицизм, расчетливость и жесткость, ежели не жестокость. Всех, кто ее окружает, она обирает до последней нитки! Князя Филиппа Лимбургского, своего очередного «жениха», она заставила оплатить все ее векселя на баснословные суммы, чем привела его в совершеннейшее разорение. А человека, узнавшего ее как содержанку богатого старика, она, посредством того же князя Лимбургского, упрятала в тюрьму, и это притом, что сей человек был другом князя! Воистину, влюбленный ума лишен.
Всюду толкуют, что она красива, умна и обаятельна. Верно, она умеет пробуждать в мужчинах фатальную страсть, как Клеопатра, коли все, от герцогов Эмбса и Рошфора и до князей Лимбурга и Доманского, ее натуральные рабы, не говоря уж о маркизе де Марине. Она положительно роковая женщина, некий падший ангел, коего то и дело бросаются спасать благородные рыцари. Благородные, но слабые к ее чарам. К тому же, говорят, она немного косит, а сие отличительная черта всех ведьм.
Да, я обещал Вам, Ваше Высокопревосходительство, рассказать о маркизе де Марине, тем паче что он поведал о «княжне» весьма много интересного.
Бедный маркиз! Когда я увиделся с ним, то совершенно не узнал его! Выглядел он так, как натурально выглядят усопшие на смертном одре.
«Она порабощает души, – сказал он мне, мало не плача. – Мне, блестящему вельможе самого блестящего двора в мире, она предложила стать ее интендантом. И я согласился! Стать мальчиком на побегушках у неизвестной женщины с неизвестным прошлым! Я бросил двор, бросил замки на Луаре, бросил все, что имел! Я подписывал ее векселя на чудовищные суммы. Я следовал за ней повсюду! И сам не заметил, как низко пал. Чтобы добывать для нее деньги, я сделался карточным шулером, и от меня отвернулись все! Мне всегда нужны деньги. Только с деньгами я могу показаться к ней. Я ненавижу ее, когда ее не вижу. Но она велит, и я скачу, куда она прикажет, дабы помочь ей бежать от долгов. О, она демон! У нее не только разные имена, но, клянусь, и разные лица! Вот ее волосы кажутся совсем черными и глаза становятся как уголь – она истинная персиянка. А затем ты видишь, что на самом деле ее волосы темно-русые, а лицо нежно-румяное и с веснушками. Она истинная славянка! А вот она повернулась в профиль, и этот хищный нос с горбинкой, и этот овал… Дьявольщина, но она уже итальянка! Она мое проклятие! И если вы пришли убить ее – умоляю, сделайте это скорее».
Вот истинные слова человека, находящегося в свите сей «княжны». Помимо его и секретаря Чарномского, в ее ближнем круге состоят ее «близкий друг» князь Радзивилл и его сестра графиня Моравская, княгиня Сангушко, граф Потоцкий – глава сплотившейся против нас польской конфедерации, староста Пинский, граф Пржездецкий и несколько радзивилловских офицеров. Все они величают ее «ваше высочество» и не смеют сидеть в ее присутствии.
Русского языка «княжна» не знает. «Забыла». Так она отвечает всем, кто об этом спрашивает. Она располагает французскими списками завещания императора Петра Первого и духовной Елисаветы, по коей императрица завещает престол ей. Имеются якобы и оригиналы, которые из-за боязни покражи она хоронит в секретном и одной ей известном месте.
Недавно она тайно виделась с путешествующим по Европе графом Шуваловым, бывшим в свое время фаворитом императрицы Елисаветы. Говорят, граф после беседы с ней был крайне смущен. Но чем вызвано сие смущение: тем, что он признал в ней действительную дщерь императрицы Елисаветы или просто поражен безмерной наглостию сей особы, – о том не ведает никто, кроме него самого. Узнать же о том подробнее не представляется возможным.
А теперь, Ваше Сиятельство, вкратце о том, чего желает новоявленная «княжна». Вот ее собственные слова, пересказанные мне тем же маркизом де Марином:
«Я единственно желаю признания меня и моих прав. Если императрица Екатерина захочет по совести и без спора мирно поделиться со мной, я готова сделать для нее все. Отдам ей Север; с Петербургом, балтийскими провинциями и со всею московской областью; себе возьму Кавказ, вообще юг и часть востока империи. Я буду свято чтить мирный раздел, буду всем довольна; населю и устрою мои родовые страны – увидите, я мастерица. И, разумеется, прежде всего восстановлю Украину и Польшу. Я ведь жила в детстве на Украине. Если же Екатерина заспорит, мне остается добывать мои права силою. Я собираюсь в Стамбул, к султану; он ждет меня. Я явлюсь среди его войск за Балканами, у Дуная, перед армией Екатерины. И я ей отплачу. При этом многие мне помогут, в том числе все недовольные, например…»
И тут, Ваше Высокопревосходительство, она назвала Ваше имя, сказав, что Вы-де обижены за брата, «коего время кончилось», и будете ей весьма полезны в ее начинаниях. И она уже якобы послала Вам свой «Манифест», в коем предлагает Вам объявить его эскадре, принять ее и всегласно заявить ее права на Российский престол.
За сим послание оное заканчиваю, оставаясь преданнейшим Вашим слугой, капитан Иосиф де Ривас. Что произошло далее, Татищев более-менее знал. Когда случился мир с Турцией, поляки отвернулись от «княжны»: сие «знамя» их борьбы против «московитов» стало слишком обременительным и ненужным. «Княжна» оставила Рагузу и какое-то время жила в Барлетте, а затем под видом знатной польской дамы поселилась в Риме. Граф же Орлов приступил к последнему действию задуманной им пиесы. Он заплатил все долги «княжны» и открыл для нее безграничный кредит у римского банкира Дженкинса. После этого в ответном на «Манифест» письме послал ей приглашение в его штаб-квартиру в Болонье. Письмо сие должен был доставить «княжне Таракановой» не кто иной, как Иосиф де Ривас, выехавший в Рим резидентом по приказанию графа первого февраля 1775 года.
* * *Рим – город, куда ведут все пути. Сия фраза ходит уже не один век. Читая документы, Татищев нарисовал в своем воображении то, что могло произойти с героями этого весьма необычного дела.
Татищев представил дом Жуяни на Марсовом поле в Риме, где под именем знатной полячки графини Селинской стала жить «побродяжка-княжна». Дом стоит уединенно и особняком, прикрытый с улицы небольшим тенистым садом. Ривас подошел к двери и негромко ударил в нее скобой.
Из окна, увитого виноградными лозами, сперва выглянула горничная, а потом в дверях показалась фигура секретаря «княжны» Чарномского.
– Я с письмом от его высокопревосходительства господина генерал-аншефа графа Орлова, – важно произнес де Ривас.
– От кого? – спросил Чарномский, с недоверием оглядывая де Риваса.
– От его сиятельства графа Алексея Григорьевича Орлова, с личным письмом, – со значением повторил посланец и протянул пакет Чарномскому: – Писано собственноручно его высокопревосходительством генерал-аншефом графом Алексеем Григорьевичем Орловым.
Секретарь судорожно схватил письмо и скрылся за дверью. Через минуту он с вежливым поклоном широко растворил перед де Ривасом двери.
– Простите, не узнал вас сразу. Пожалуйте, милости просим.
Чарномский едва сдержался, дабы не броситься расцеловывать флотского капитана.
Княжна приняла де Риваса в небольшой комнатке на нижнем этаже дома, выходившей окнами в сад. Здесь уже не было ни дорогих штофных обоев и бронз, как в Неаполе или Берлине, ни золоченой мебели, не было и десятков комнат, наполненных поклонниками, которые нетерпеливо ожидают любого ее приказания или хотя бы благосклонного взгляда.
Несколько убогих комнаток, три горничные, секретарь, аббат-иезуит и доктор, – вот и все окружение княжны Таракановой. И всюду, во всех углах – откровенная бедность. Сама «Всероссийская княжна Елисавета Тараканова, принцесса Владимирская, dame d’Azov», пленительница персидского шаха и немецких фюрстов, лежала теперь в чахоточном жару на кожаной софе, прикрытая голубой бархатной мантильей. В комнате холодно и сыро. Языки тощего пламени едва заметны в камине. Верно, «княжна» экономила даже на дровах.
– Благодарю вас за письмо, – произнесла она по-французски и закашлялась. – Я прочла его. Весьма признательна.
На ее щеках выступил нездоровый румянец.
– Прошу прощения, что я принимаю вас так. Я, видите ли, приболела. Как некстати! Впрочем, не будем об этом говорить, все это пустяки по сравнению с вестью, которую вы принесли.
Она привстала и, поправив свои пышные волосы, дружески протянула де Ривасу руку, которую тот весьма почтительно поцеловал.
– Как видите, за исключением самых преданных друзей, – она с благодарностью посмотрел на аббата и секретаря, – едва армия заключила мир с Турцией, меня тут же все бросили, оставив без средств к существованию. Мне надо платить за квартиру пятьдесят цехинов в месяц, но у меня нет ни байока, и мне нечем даже заплатить доктору. Я задолжала за провизию, меня осаждают кредиторы, грозит полиция. Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги. Примечания
| 
