Михаил Валерин

Если судьба выбирает нас…

Глава первая

1

Как там у Льва Николаевича Толстого про небо Аустерлица сказано?

«Над ним было опять все то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которое виднелась синеющая бесконечность… Он видел над собою далекое, высокое и вечное небо…»[1]

У меня вот почти то же самое. Лежу, понимаешь, смотрю на небо. Потому как никуда больше смотреть не могу… по непонятным причинам. И небо тут какое-то не такое – низкая серая беспросветная муть, характерная для поздней осени. Ни облаков, ни высоты, ни вечности-бесконечности. Сплошная проза жизни. Хорошо, хоть дождя нет…

В голове звенит, гудит и даже вроде как потрескивает что-то. Вы знаете, что такое похмелье? Ну так вот мне гораздо хуже. Причем в разы.

Где я? Кто я? И что вообще тут происходит?

Я – Александр Валерьянов, юрист адвокатского бюро «Карельский и партнеры», тридцати трех лет от роду. Не состоял, не привлекался, не участвовал. Из заметных событий в жизни – первая чеченская, в составе 165-го полка морской пехоты Тихоокеанского флота. Всего-то полгода до дембеля не хватило. Ранение в ногу, признан негодным к строевой, комиссован. Поступил в Московскую юридическую академию, на вечерний факультет. Окончил. С тех пор тружусь у своего бывшего одноклассника Андрея Карельского. Завсегдатай нескольких исторических форумов. Холост. Дети, может быть, где и имеются, но мне о них неизвестно.

Я – Александр фон Аш, прапорщик, 1899 года рождения, восемнадцати лет от роду. Следую вместе с пополнением в расположение Московского 8-го гренадерского полка.

То есть в расположение полка я, конечно, следовал…

Но, видимо, не доследовал. Последнее, что помню, – шли в походной колонне, затем нарастающий свист, удар и темнота.

Это – помню, как юный прапор.

Как трудоголик-юрист с кризисом среднего возраста, помню, что ехал домой в жуткий снегопад, и вдруг фура, вылетевшая передо мной со встречной полосы – лоб в лоб.

Постепенно помехи и посторонние шумы в голове стабилизировались и пошли на убыль. Процесс ощущался как-то вроде настройки телевизора.

Я немного освоился в новой ситуации и смог наконец двигаться. Приподнял правую руку и поднес ее к лицу.

В исцарапанном кулаке зажат смятый комок глины. Разжал пальцы, пошевелил ими.

Вроде все функционирует. Вставать надо, если получится, конечно.

С трудом приподнявшись на локтях, обнаружил, что лежу на дне старой воронки с осыпавшимися краями. Внимательно осмотрел нижнюю часть тела – перетянутый ремнем живот в оборванном кителе, вытянутые ноги в разодранных бриджах и высоких яловых сапогах.

Мои исследования были прерваны появлением целой группы лиц в несомненно русской военной форме: фуражки, гимнастерки, скатки через плечо, заправленные концами в котелок. Означенные лица удивленно меня разглядывали, качая головами, бурно что-то обсуждали и оживленно жестикулировали. Однако звенящий гул в ушах создавал полный эффект немого кино.

Меня оглушило – вот ничего и не слышу, догадался я.

Наконец дискуссия была прервана тем, что двое солдат спрыгнули в воронку и, аккуратно подхватив меня под руки, приподняли и подтащили к краю. Другая пара не менее аккуратно приняла меня наверху.

Судя по всему, походная колонна с пополнением попала под артобстрел. На дороге виднелось несколько свежих воронок, лежали раненые и убитые. Солдаты бережно посадили меня на землю, нахлобучили на голову фуражку. Один из них заговорил со мной, присев рядом на корточки.

– Я ничего не слышу, меня оглушило, – с трудом разлепив спекшиеся губы, проговорил я.

Собеседник закивал. Потом, словно встрепенувшись, отстегнул от пояса фляжку, открутил пробку и протянул мне. Тут на сцене появилось новое действующее лицо – пожилой седоусый дядька в фуражке с красным крестом над кокардой, медицинской сумкой через плечо и белой повязкой санитара на рукаве. Санитар что-то спросил, но сразу несколько человек ему ответили. Он кивнул, задумчиво глянул на меня, расправил левой рукой свои пышные усы, а потом забрал у сердобольного солдатика из рук флягу и, придерживая меня одной рукой за плечо, стал поить.

После нескольких глотков я почувствовал облегчение, но почти тут же скрутило живот. Тугой комок ринулся снизу вверх, и меня мучительно стошнило. Отблевавшись, я поднял глаза на «добродетеля», борясь с головокружением. Тот с озадаченным видом почесал в затылке, а потом махнул рукой солдатам. Меня подняли и, поддерживая с двух сторон, на подгибающихся ногах поволокли к подъехавшей телеге. Уложили на свежее сено, подоткнув под голову свернутую шинель. Седоусый дядька-санитар хлопнул ездового по плечу, и телега двинулась с места. От резкого рывка у меня в голове будто разорвалась граната, и я вновь потерял сознание.

2

Тепло, светло и мухи не кусают. Тюфяк удобный, подушка мягкая, чистота и больницей пахнет.

Хорошо, что я в лазарете. Есть время разобраться в ситуации и в себе – благо оглушенного и контуженного бедняжку прапорщика никто не беспокоит.

Полковой врач – забавный дедуля профессорского вида, с бородкой и в пенсне, – осмотрев меня, определил контузию средней тяжести и предложил погостить недельку. Общались мы с ним при помощи карандаша и тетрадки. Он писал вопрос – я отвечал. Расстались весьма довольные друг другом.

Офицерский лазарет – просторная светлая комната со скромным интерьером: беленые стены, печка, образа в красном углу, простая и добротная мебель. Прекрасное место для медитаций.

Личность Александра фон Аша тихо и незаметно угасала во мне, оставляя лишь воспоминания, с помощью которых я и пытался понять, что же со мной, в конце концов, произошло.

Перебросило меня в 10 мая 1917 года. Идет Первая мировая война. То есть, конечно, просто «мировая». Местные жители, к счастью, пока не догадываются о том, что она не последняя.

Ну, с войной – понятно, а вот все остальное…

Это не мой родной мир. Какой-то, видимо, параллельный или перпендикулярный. Чем больше подробностей я усваиваю из памяти реципиента, тем больше удивляюсь.

Итак. 1 августа 1914 года Германия объявила войну Франции[2], обвинив ее в «организованных нападениях и воздушных бомбардировках Германии» и в «нарушении бельгийского нейтралитета»[3]. И в тот же день немцы безо всякого объявления войны вторглись в Люксембург.

Франция обратилась за помощью к Англии, англичане, естественно, отказали Франции в поддержке, заявив, что «Франция не должна рассчитывать на помощь, которую мы в настоящий момент не в состоянии оказать». При условии, если «немцы вторгнутся в Бельгию и займут лишь ближайший к Люксембургу «угол» этой страны, а не побережье, то Англия останется нейтральной». Немцы решили, что Англия в войну не вступит, и перешли к решительным действиям[4].

Второго августа германские войска окончательно оккупировали Люксембург, и Бельгии был выдвинут ультиматум о пропуске германских армий к границе с Францией. На размышления давалось всего двенадцать часов.

Бельгия ответила на ультиматум отказом, и 3 августа Германия объявила ей войну, а 4-го лавина германских войск хлынула через бельгийскую границу.

Вот тут-то чужая память и подкинула мне информацию, которая вывела меня из равновесия минимум на полдня.

Россия объявила войну Германии 4 августа, потому что была связана с Бельгией союзническим договором. А все потому, что российский император Александр IV женат на бельгийской принцессе Клементине-Альбертине-Марии-Леопольдине[5], в миру – государыне Марии Петровне.

Так! Стоп! Какой, к черту, Александр IV?

Мама, роди меня обратно! Я и так на всю голову контуженный, так тут еще и такие потрясения.

Александр Александрович Романов – второй сын Александра III. Родился 20 мая 1869 года. Но, в отличие от нашей истории, не умер в возрасте 11 месяцев от менингита, а жив, здравствует и крепко держит в руках бразды правления.

А как же великомученик Николай, который Второй и Кровавый?

А никак! Трагически погиб 13 марта 1881 года, когда народоволец Игнатий Гриневицкий бросил бомбу в карету, сопровождаемую императорским конвоем на набережной Екатерининского канала. В карету, в которой ехал двенадцатилетний внук императора Николай со своим воспитателем генералом Даниловичем. Фатальное стечение обстоятельств. Император Александр II в тот день поехал другим маршрутом – торопился подписать проект конституции графа Лорис-Меликова…

Пришел санитар – тот самый усатый дядя, который эвакуировал меня с дороги. Звался он Василием Авдеевичем Парамошковым и до войны работал в Москве в Снегиревской больнице. Той самой, которую вместе с Кречетниковским и Дурновским переулками снесли в 60-х, когда строили Новый Арбат.

Санитар принес обед – горячий бульон, кашу, печеные яблоки и крынку с молоком.

Тошнота отступила после того, как я проспал целые сутки. Но передвигаться самостоятельно пока не мог – кружилась голова, подгибались ноги. С трудом «до ветру» ходил, и то при помощи Авдеича. Однако аппетит уже возвращался, и я с удовольствие м поел, сидя на лавке и подложив под спину подушку.

Откушав и завершив трапезу стаканом парного молока, я вновь улегся в постель и продолжил самоинвентаризацию.

Дворянский род фон Ашей происходит из Силезии и известен с XIV века.

В России семейство обосновалось в начале XVIII века, когда Фридрих фон Аш поступил при Петре I на военную службу. Он участвовал в битве под Полтавой, в Прутском и других походах, в 1726 году назначен почт-директором в Санкт-Петербурге.

Грамотой римского императора Франца I от 17 декабря 1762 года санкт-петербургский почт-директор статский советник Фридрих Георг (Федор Юрьевич) фон Аш возведен, с нисходящим его потомством, в баронское Римской империи достоинство за многочисленные заслуги. Высочайшим указом государыни-императрицы Екатерины II от 11 марта 1763 года разрешено ему принять вышеозначенное достоинство и пользоваться им в России.

Нынешний я – прапорщик барон Александр Александрович фон Аш 3-й, принадлежу к ветви, происходящей от третьего сына означенного Федора Юрьевича фон Аша – Ивана. Каковой прославился как известный дипломат, русский резидент в Варшаве и в Вене, где состоял при римском императорском дворе. В 1783 году император Иосиф II выдал ему диплом и утвердил герб на баронское достоинство, пожалованное отцу фон Аша родителем императора Францем I.

Мой отец – статский советник барон Александр Николаевич фон Аш, государственный управляющий на КЗВС[6] в Мытищах. Матушка – Мария Кирилловна, урожденная Елисеева.

Кроме меня у родителей еще двое сыновей. Старший – Николай, который барон фон Аш 2-й, старший лейтенант, командует на Балтике эскадренным миноносцем. Младший – Федор, в будущем барон фон Аш 4-й, сейчас постигает латынь в гимназии.

Надо сказать, что военной карьеры мой подопечный делать не собирался. Так что, заручившись поддержкой матушки, от поступления в кадетский корпус он отмазался. Маман было вполне достаточно одного сына, исполняющего воинский долг, да и система полного пансиона в кадетских корпусах ее тоже не устраивала.

И вырос бы Саша фон Аш банальным «ботаником», если бы не дядька – уссурийский казак Никифор Беспалый. Он обучал детей премудростям походной жизни, а также всяческим воинским уловкам, стрельбе и рукопашному бою. Однако это совершенно не способствовало превращению Александра в готового офицера русской армии. Учился он с удовольствием, но, будучи от природы спокойным и уравновешенным ребенком, войне предпочитал охоту, а детским шалостям – чтение книг. Его больше вдохновлял пример отца – прекрасного инженера, всю жизнь отдавшего государственной службе.

С уссурийским пластуном Никифором Беспалым случай свел старшего фон Аша в 1897 году, в период работы на строительстве Амурско-Маньчжурской железной дороги.

Да-да! Никакой КВЖД[7] в этом мире не было и в помине.

Но не суть…

Никифор был урядником и руководил охраной строительства моста через реку Сунгари. Там-то они и познакомились с моим батюшкой, отстреливаясь от большой банды хунхузов, решивших пощипать лагерь строителей.

Второй раз судьба свела их в 1904 году во Владивостоке.

Отец был членом комиссии, принимавшей только что построенные верфи и морской завод «Вильям Крамп и сыновья»[8]. Никифор же приехал в штаб Уссурийского казачьего войска увольняться «по неспособности несения службы ввиду полученного увечья», ибо во время так называемого Хуньчуньского инцидента он потерял кисть левой руки. Впоследствии его любимой присказкой была: «Родился Беспалым, а помру – безруким».

Встретились, поговорили – и отец предложил пожилому инвалиду-вдовцу стать воспитателем его сыновей. Матушка в то время была сильно занята новорожденным Феденькой, и мы с Николя предоставлены сами себе. А должный присмотр нам был просто необходим.

Подумав три дня, Никифор согласился.

Кстати, история появления в семье фон Ашей дядьки Никифора выявила для меня новые различия исторических событий двух миров.

А все началось с того, что тройная интервенция – России, Франции и Германии – в Китай началась не после, а во время Японо-китайской войны 1894–1895 годов.

Обеспокоенные ходом войны, наносящей значительный ущерб их интересам в Китае, правительства трех государств заключили так называемое Кильское соглашение. В соответствии с данным очень хитрым документом в Китай вводились оккупационные войска означенных стран «для прекращения кровопролития и защиты своих граждан, находящихся на территории Китая». Чуть позднее к договору присоединилась Великобритания, понимавшая, что поддержка Японии – это хорошо, но иначе все преференции поделят без нее. Однако активного участия в интервенции бритты не принимали – хватало забот с восстанием Махди в Судане…

Нельзя сказать, что китайцев эти действия сильно обрадовали, и Восстание боксеров произошло на три года раньше, нежели в нашей истории. Это дало участникам Кильского соглашения чудесный повод с большой буквы «П».

В итоге по Сеульскому мирному договору 1895 года произошел банальный раздел Китая между четырьмя великими державами и Японией. В результате Россия получила северную китайскую провинцию Хэйлунцзян, где русских к этому моменту и так было предостаточно, а также кусочек Внутренней Монголии «для спрямления железнодорожного пути до Владивостока». Германия приобрела стратегически важный Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, но Россия получила право на строительство порта Дальний. Англия приросла Циндао и Вэйхайвеем, вместе с полуостровом Шаньдун. Франция в жаркой схватке с англичанами вырвала для себя остров Хайнань. Японцы получили Формозу[9] и Пескадорские острова. Кроме того, Китай признал самостоятельность Кореи, тем самым открывая возможности для японской интервенции.

Этой самой интервенции пришлось ждать девять лет, до апреля 1904 года, когда высадили десант в корейских портах Чемульпо, Пусане и Гензане. Началась оккупация Кореи, воспринятая великими державами без особого беспокойства. Все понимали: восточному тигру тоже надо чем-то питаться.

Тогда-то и произошел единственный в местной истории военный конфликт России и Японии, не приведший, однако, к серьезным последствиям.

Эпизод назвали Хуньчуньским инцидентом.

Оккупировав Корею, японцы двинулись дальше в Южную Маньчжурию. А из Гензана на участок новой русско-китайской границы направился сводный отряд под командованием полковника Микавы. Возрастание напряженности привело 9 мая 1904 года к открытым столкновениям подразделений японской армии и русских казаков в районе китайского городишки Хуньчунь. Боевые действия продлились 4 дня, после чего японцы, понеся значительные потери, отошли.

Появление японских войск в Маньчжурии, в непосредственной близости от немецкого Ляодуна, да еще на территории Китайско-Маньчжурской железной дороги, соединявшей Дальний и Порт-Артур с русским Харбином, вызвало резкую реакцию Санкт-Петербурга и Берлина.

Японцы отвели все свои воинские подразделения в Корею, а конфликт посчитали исчерпанным.

3

Увлекшись историко-политическими изысканиями в своей новообретенной памяти, я незаметно заснул и проспал до утра следующего дня.

Разбудил меня задорный петушиный крик.

Вот зараза, горластый какой! Как его до сих пор на суп не пустили «по законам военного времени»? И только несколько минут спустя до меня наконец-то дошло: я – слышу! Слух вернулся.

Ну наконец-то… Мне, признаться, здорово надоела моя вынужденная глухота, и теперь я наслаждался доносящимися с улицы через открытое окно разнообразными звуками.

Вот глухой лошадиный топот и скрип несмазанных колес – проехала телега. Вот мерный гул множества шагающих ног – строем прошли солдаты. Птички чирикают, ветер шумит в кронах деревьев. Лепота…

Я лежал, не открывая глаз, и с удовольствием слушал.

Бухнула дверь, затопали по коридору, и в комнату вошел Авдеич. В руках он тащил облупленный кожаный чемоданчик и походный брезентовый ранец – мои вещи, оставшиеся в обозе.

– Доброе утро, Авдеич!

– Доброе, доброе, ваше благородие! Я тута вещички ваши у полкового каптера получил. Куда ставить-то? – пробормотал себе под нос седоусый санитар, не особо рассчитывая на ответ.

– Да вон под лавку и ставь!

Мой ответ заставил его замереть на месте:

– Ой, царица небесная, да вы никак от контузии очухались? Ну и слава богу! Ну и замечательно! – Авдеич пристроил вещи и размашисто перекрестился на иконы в красном углу. – Богородица Дева, радуйся! Я за дохтуром побегу и насчет завтрака все устрою! Сей секунд…

Прежде чем я успел что-то сказать, он опрометью выскочил из комнаты.

Я подоткнул подушку и сел на постели – ожидать прихода полкового врача. Ожидание, надо сказать, продлилось недолго. Не прошло и десяти минут, как в дверях появился давешний доктор Айболит. Сходство с персонажем старого советского фильма было поразительным.

– Ну здравствуйте, голубчик! Поскольку в прошлый раз ваше самочувствие не позволило нам соблюсти формальности, разрешите представиться: старший полковой врач надворный советник Нижегородский Валерий Михайлович!

– Прапорщик барон Александр Александрович фон Аш Третий! Очень приятно!

– Вот и славно! Ну-с, как мы себя чувствуем?

– Удовлетворительно, но очень скоро будем чувствовать себя хорошо!

– Шутить изволите?

– Что вы, Валерий Михайлович! Пытаюсь выглядеть оптимистом.

– А выглядите записным острословом, голубчик! – отсмеявшись, ответил доктор. – Я, признаться, рад, что вы воспользовались нашим гостеприимством. Полк сейчас стоит в резерве, на фронте затишье, и я в некотором роде лишен медицинской практики. А тут вдруг германский аэроплан сбросил бомбы на нашу колонну с пополнением – вот и пациенты появились. Ничего не поделаешь, люблю свою работу!

– А я думал, что нас обстреляла артиллерия…

– Вовсе нет, дорогой мой! Тогда бы вы так легко не отделались – до фронта далеко, и к нам только изрядные «чемоданы» от восьми дюймов залетают.

Появился Авдеич с ведром воды. Вылил ее в громадный чугунок и стал хлопотать у печи – разогревать воду. Потом вновь ушел и опять вернулся – на этот раз он принес полотенца и потертый кожаный саквояж.

Доктор тем временем засыпал меня вопросами:

– Вы испытываете головокружение? Слабость? Тошноту?

– Легкие головокружения. Остальное меня больше не беспокоит.

– А нет ли звона в ушах? В глазах не темнеет? Аппетит вернулся?

– Нет! Нет! Да!

– Замечательно! – Доктор извлек из бокового кармана френча тетрадку и огрызок карандаша. Раскрыл и стал делать какие-то заметки, напевая что-то вроде «трум-пум-пум, трум-пум-пум».

– Валерий Михалыч! Водица поспела, – подал голос из-за печи Авдеич.

– Иду! – Полковой врач отложил тетрадку и присоединился к санитару, на ходу засучив рукава. – Полей мне, дружочек.

Доктор опять возник в поле зрения, вытирая руки расшитым полотенцем. Подошел к саквояжу и вытащил из него свернутый белый халат. Расправил, надел и повернулся ко мне:

– Снимайте рубаху, голубчик, и садитесь – я буду вас осматривать!

Сперва он измерил мне пульс, отмеряя время по большим часам на цепочке, извлеченным из кармана бриджей. Затем достал стетоскоп и продолжил осмотр традиционным «дышите – не дышите», поочередно прикладывая трубку к груди и к спине. Закончилась процедура постукиванием каучуковым молоточком по локтям и коленям. Потом доктор уселся за стол и вновь взялся писать что-то в своей тетрадке, сопровождая свои действия уже знакомым мне «трум-пум-пум».

– Ну что ж, голубчик! Я думаю, что денька через два вас можно выписывать. Здоровье у вас отменное, и задерживать я вас более не стану. – Он поправил свое пенсне. – Кушайте побольше. Я распоряжусь, чтобы вам выдали красного вина для укрепления организма. Гуляйте, дышите свежим воздухом. Попробуйте завтра заняться гимнастикой – разомнете мышцы. А во вторник приступите к службе.

– Спасибо, Валерий Михайлович!

– На здоровье, голубчик! – Доктор стал собирать свои вещи. – Я скажу полковому адъютанту, что ваше обмундирование пришло в негодность. Он пришлет кого-нибудь разрешить этот вопрос. До свидания, Александр Александрович!

– До свидания!

После того как он ушел, явился Авдеич с завтраком, и я уселся за стол – заморить червячка.

4

Досыта наевшись, я взялся за ревизию своего барахла.

Сперва принялся за брезентовый походный ранец, обшитый по углам кожей. Открыл клапан и начал разглядывать содержимое.

В левом внутреннем кармане лежал гуталин в железной баночке и сапожная щетка. В правом – завернутые в тряпицу принадлежности для ухода за оружием: отвертка, масленка, протирные штирки.

В кармане на задней стенке ранца хранился кожаный походный несессер и два куска душистого мыла, которое дала мне мама. (Удивительно, но уже сейчас я именно так и воспринимаю эту женщину – как любимую и единственную Маму.) Там же – носовые платки и жестянка со швейными принадлежностями.

На дне ранца сложены полотенца, нижнее белье, свитер. Два комплекта портянок и пара шерстяных носков. Поверх этого – кружка, в которой обнаружились два кисета – с чаем и с сахаром. Мешочек сухарей и банка мясных консервов (неприкосновенный запас).

Венчала все коробка с патронами. Ее я тут же вытащил и стал изучать надписи на крышке: «Казенный патронный заводъ г. Тула» – ну это понятно. «Патронъ унитарный револьверный 20 шт.» – тоже понятно. «Калибръ 4 линiи» – а вот это интересно!

Четыре линии – это же сороковой калибр. Десять миллиметров с копейками[10].

Неслабо! Что-то я в нашей истории таких калибров в 17-м году не припомню.

Однако память услужливо подсказала, что калибр известен на весь мир как «русский сороковой», принят основным для личного оружия русской армии в 1905 году. Причиной перехода стало недостаточное останавливающее действие старого патрона 7,62 мм «Наган». После долгих споров и испытаний различных боеприпасов решили пожертвовать унификацией револьверных и винтовочных стволов и принять самый универсальный боеприпас.

Открыв коробочку, я стал разглядывать извлеченный оттуда патрон. Длинная гильза с пулей, полностью утопленной в зауженное дульце, – явно для револьвера с обтюрацией газов.

– Для нагана, ясное дело, – вновь поделилась информацией память.

– Черт!!!

Я сидел, вертя в пальцах злополучный патрон, и размышлял о том, что с этим раздвоением памяти на «свой – чужой» недолго сойти с ума. Если осознанный «модус операнди» полностью мной контролировался, то эмоциональные оттенки воспоминаний, доставшихся мне от личности фон Аша, сильно изменяли мое восприятие. Про то, как я воспринимаю свою новую маму, я уже упоминал. То же касается всех членов ставшей мне родной семьи. При мысли об императоре Александре IV я испытывал щенячий восторг и благоговение. Всей душой ненавидел германцев и австрияков, а перед будущими сослуживцами чувствовал почтительную робость.

Выстроить ассоциативные цепочки с чужой «базой данных» пока не получалось. На любой внешний раздражитель сперва реагировала память моей корневой личности, а уж потом подключалась память реципиента, причем иногда в виде диалога с самим собой.

И что мне теперь с этим делать?

Вопрос риторический…

Но в голове как будто что-то щелкнуло – все стало на свои места…

Отложив в сторону ранец, я взялся за чемодан.

Так-с. Две простые и одна крахмальная рубашки. Один свитер. Жилетка. Гражданский двубортный костюм. Галстук. Четыре пары носков. Носовые платки. Ага, а вот и то, что я искал: черные форменные бриджи от юнкерской формы. Хоть будет что надеть, а то я так в исподнем и хожу.

В вещах обнаружился бумажник с крупной по тем временам суммой в двести двадцать рублей с мелочью и фотография в деревянной рамке. На фотографии – вся моя родня. Семейный портрет клана фон Ашей в интерьере. Я вспомнил (легко и непринужденно), как мы все вместе отправились к фотографу на Малой Бронной.

Мне оставался месяц до окончания Александровского военного училища. Четырехмесячный ускоренный выпуск. На побывку с Балтики приехал старший брат Николай – командир эсминца «Эмир Бухарский»[11]. Отец на полдня вырвался с завода. Помню, как мы дожидались, пока младший брат Федечка придет из гимназии.

С грустью смотрю на фото. Родители сидят на стульях с высокими резными спинками. Мама – в строгом закрытом платье и в шляпке. Отец – в сюртуке с орденом Святого Владимира. Справа стоит Николя в морской форме, заложив руки за спину. Мы с Федечкой – слева. Я – в юнкерской, а он – в гимназической форме.

Нахлынувшие воспоминания ввели меня в такое смятение, что я даже поначалу не понял всей важности момента, а осознав – буквально впился глазами в фотографию.

До сих пор мне не представлялось возможности увидеть себя со стороны. Зеркала в доме не было, а ушат, в котором я умывался, был слишком мелок, чтобы на поверхности воды появлялось отражение. Внимательно, стараясь не упустить ни единой детали, я изучал свою новую внешность.

Лицо европейского типа, мужественное, открытое, располагающее к себе. Волосы – светлые. Глаза?

– Глаза – голубые, – откликнулась память.

В общем, образ эдакий одухотворенно-возвышенный и сплошь положительный. Вспомнилась фраза из «Семнадцати мгновений весны»: «Характер нордический, стойкий…»

Да уж! Не то что в прошлой жизни – пьяный мачо рязанского разлива.

В общем, с внешностью мне повезло…

5

Надо бы мне пойти прогуляться – подышать свежим воздухом.

Я натянул старые бриджи и оглянулся в поиске сапог.

– Упс! – Сапоги по непонятной причине отсутствовали. – Авдеич! Авде-е-и-ич!

– Туточки я, ваше благородие! – искомый персонаж нарисовался в дверном проеме.

– Авдеич, а сапоги-то мои где?

– Дык здеся все! Сей секунд! – Санитар извлек из кармана шаровар связку ключей на большом металлическом кольце. Подслеповато щурясь, выбрал нужный и направился к старому окованному железом сундуку, стоящему в ногах моей кровати. Открыл замок, приподнял массивную крышку: – Извольте, ваше благородие!

– Спасибо! – Я подошел ближе и заглянул в сундук. Все на месте. Наклонился и стал по очереди вынимать вещи – сапоги, бриджи, китель, фуражку, скатку, ремень с кобурой и шашку.

Н-да… Доктор был абсолютно прав, сказав, что обмундирование пришло в негодность. Китель изорван. Один погон болтается на пуговке, второй вообще отсутствует. Левый рукав – лохмотья. Левая пола кителя вместе с карманом оторвана начисто. Обратив внимание на заметную припухлость нагрудных карманов, я хлопнул себя по лбу.

– Ну конечно же! Документы!

Так! Тут у нас офицерская книжка, простенькая, заполненная от руки.

Посмотрим… «Фон Аш Александр Александрович. Рожден января 28 числа 1899 года. Роду дворянского, достоинства баронского…» – бла-бла-бла.

О! Тут еще какой-то листочек вложен. «Предписание. Явиться в расположение Московского 8-го гренадерского полка для дальнейшего прохождения службы». Тоже понятно.

А здесь у нас что? В другом кармане обнаружилась фотография на толстом картоне – мама. Снимок оттуда же – с Малой Бронной. Вместе с фото иконка в деревянной оправке – Богородица, на обороте крестик и надпись «Спаси и сохрани». Засунув все под подушку, я продолжил осмотр.

Бриджи зияют многочисленными прорехами. Левая штанина разодрана по шву сверху донизу. Взяв скатку, я увидел, что она буквально разрезана пополам – видимо, крупным осколком. По спине пробежал неприятный холодок. Чудом уцелел, господин прапорщик. Еще бы чуть-чуть – и хана…

Не пострадали только фуражка и сапоги. Ремень с кобурой из кожи желто-коричневого цвета тоже выглядел нормально. А вот ножны шашки смотрелись так, будто по ним прошлись наждачкой.

Присев к столу, я раскрыл кобуру и достал револьвер. То, что это изделие братьев Наган, сомнений не вызывало. Характерная форма рукояти, рамки, спицы курка. Только вот массивнее привычного мне образца. На вороненой рамке клеймо: двуглавый орел и надпись «Императорскiй Тульскiй оружейный заводъ. 1912 г.». Чуть ниже – пятизначный серийный номер. На стволе – другая надпись: «Наганъ М1906 кал. 4 л.» – модель девятьсот шестого года, калибр четыре линии.

Моторная память – великая вещь! Руки сами все сделали – открыли защелку, откинули влево шестизарядный барабан[12]. Сдвинули штифт экстрактора назад, вытряхивая патроны на стол.

Не знаю зачем, посмотрев на свет через каморы револьверного барабана, я щелчком поставил его на место.

Знатная пушечка, однако. Примерился и нажал на спусковой крючок – самовзводом пошло туговато. Сухо щелкнул курок. Потом, взведя курок большим пальцем, попробовал еще раз. Ага, так гораздо лучше. Что ж, если по надежности он своему прародителю не уступит, то по убойной силе явно превзойдет.

Пару раз крутанув револьвер на пальце, зарядил оружие и убрал в кобуру.

В принципе мне приходилось иметь дело с наганом советского образца выпуска 28-го года. Он попал ко мне в Чечне зимой 1995-го. В нашу засаду угодила группа боевиков, пытавшаяся просочиться в занятый нашими войсками поселок через лесопосадки.

Наган вместе с кобурой я снял с пояса убитого чеченца – немолодого бородатого мужика в пижонской папахе. Вот тогда-то я и рассмотрел легендарное оружие как следует. Мы даже постреляли из него по банкам и бутылкам, пока не закончились найденные в карманах «горца» патроны. Наган потом сменял за ненадобностью «контрабасу»[13] из инженерной разведки – на три бутылки водки.

На очереди – шашка. Особенно она меня не заинтересовала – обычная драгунка. Выдвинул из ножен клинок, прочитал надпись «За веру, Царя и Отечество!» да и задвинул обратно – пора и честь знать.

Сложил вещи обратно в сундук – мало ли как у них тут с отчетностью. Шашку повесил на спинку кровати, ремень с кобурой убрал под подушку.

Намотал портянки, натянул вычищенные до блеска сапоги. Встал, притопнул, проверяя, как сидит обувь.

– Э-эх! – потянувшись всем телом, вышел в узкий темный коридор. Авдеич куда-то запропастился, поэтому я двинулся дальше – на улицу, по пути едва не споткнувшись о стоящее прямо у дверей ведро.

На высоком крыльце не обнаружилось никого, кроме пушистой полосатой кошки. Она дремала на перилах, нежась в лучах предполуденного солнца. Я встал рядом и осмотрел окрестности.

Дом, где находился лазарет, был частью большого хутора, весьма своеобразно застроенного. Налицо было явное смешение стилей – традиционно-русского и восточноевропейского. С парой больших изб соседствовали крытые соломой мазанки и двухэтажный дом немецкого типа – с мореными внешними балками, белеными стенами и красной черепичной крышей.

Я задумался, пытаясь определить, в каком регионе я нахожусь. Попытка вспомнить хоть какие-то детали успехом не увенчалась. Причиной всему была явная посттравматическая амнезия – последствия контузии. Закрыв глаза, я усиленно рылся в памяти, но кроме мелькающей череды смутных образов – ничего. Внезапно в голове явственно прозвучал звон станционного колокола и хрипловатый, зычный голос объявил: «Поезд отправляется!» – а перед глазами встала картина – двигающиеся за окном вагона постройки, люди на перроне и крупная вывеска на здании вокзала: «ВАРШАВА».

6

Нервное напряжение сказалось незамедлительно – я почувствовал головокружение: волной накатила слабость. Меня качнуло. Чтобы не упасть, пришлось ухватиться за опорный столб крыльца.

Окружающая действительность сильно искажалась фиолетовыми кругами в глазах и все время норовила расплыться до полной потери четкости. Обняв полированное резное дерево, я прикрыл веки и попытался привести мысли в порядок. В голове бурлило, как в перегретом паровом котле, который взорвется с минуты на минуту. Какая-то чудовищная воронка закружилась в моем сознании, увеличиваясь в размерах. Я чувствовал, что сейчас может произойти что-то необратимо ужасное…

Неожиданно меня прорвало:

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, – сами собой шептали непослушные губы. – Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь! – сказал и, не открывая глаз, медленно перекрестился…

Отпустило…

В голове всплыла глупая фраза из известного фильма: «Вот что крест животворящий делает!»[14]

Переждав внезапные последствия своего вынужденного мнемонического кретинизма, я осторожно спустился с крыльца и, пройдя с десяток шагов, с облегчением присел на завалинку.

– Фу-у-ух. Эвона как меня торкнуло…

– Я прошу прощения, но мне показалось, вы что-то сказали? – Неуверенный ломающийся голос прозвучал совершенно неожиданно.

Я повернул голову, пытаясь разглядеть говорившего. В воротах стоял высокий нескладный молодой человек в форме с погонами вольноопределяющегося. Обмундирование топорщилось на нем, в полной мере олицетворяя идиому «как на корове седло». Маленькие круглые очки-велосипеды на носатом веснушчатом лице усиливали впечатление общей несуразности.

– Э? Да… – только и смог я выговорить.

– Ах, простите! – Он подошел ближе, смешно, по-птичьи, переставляя ноги. – Мы, кажется, незнакомы. Засим разрешите представиться. Комаровский Георгий Сергеевич, вольноопределяющийся при штабе полка.

– Очень приятно! Прапорщик фон Аш Александр Александрович. – Я сделал попытку встать, чтобы поздороваться, но был остановлен собеседником:

– Сидите-сидите! Мне показалось, что вы чувствуете себя не совсем хорошо!

– Спасибо. – Я с облегчением плюхнулся обратно.

– Собственно говоря, господин прапорщик, меня направил к вам мой непосредственный начальник – полковой адъютант. Доктор доложил, что ваше обмундирование утрачено в результате боевых действий. Я вызвался оказать содействие. – Комаровский извлек из-за спины доселе невидимую пухлую полевую сумку, расстегнул ремешок и с заметным трудом вытащил тетрадку в картонной обложке. – Вы позволите?

– Присаживайтесь!

– Благодарю! – Он по-сиротски примостился рядом, раскрыл тетрадку на чистой странице, заложенной карандашом. – Итак, вы не могли бы поведать мне все подробности произошедшего?

– В каком смысле?

– В прямом. Ваш рассказ станет основой для разъяснительной записки об обстоятельствах приведения в негодность действительного обмундирования. На основании данной записки вам выдадут внеочередные «мундирные». Военная бюрократия, так сказать.

– Ну что ж… Я не очень хорошо помню произошедшее, но… – И я принялся рассказывать.

Выслушав краткое изложение события, Комаровский попросил рассказать поподробнее, то и дело задавая наводящие вопросы. При этом он непрерывно чирикал карандашом в своем «кондуите»[15]. Обессиленный, я почти не сопротивлялся и лишь под конец вежливо спросил – неужели получившийся рассказ на пять страниц необходим для соблюдения всех формальностей?

– Ну что вы! – Мой собеседник смущенно улыбнулся. – Для отчетности мне бы и трех строк хватило. Дело в том, что я в некотором роде летописец полка. Записываю все важные события или занимательные происшествия. А ваше чудесное спасение вполне достойно быть занесенным в анналы. Я, возможно, несколько злоупотребил вашим вниманием, но поверьте – это же живая история.

– М-да… – Я не нашелся что ответить. Все сказанное вольноопределяющимся было столь искренне и непосредственно, что я даже раздумал возмущаться. – Георгий Сергеевич, а давно ли вы ведете свою хронику?

– В полку я менее полугода, однако мои записки пополняются ежедневно. Собственно, записи я начал вести с самого первого дня войны, еще будучи студентом. – Комаровский поправил очки. – Я просто почувствовал, что должен непременно составить отчет о столь тяжком для отчизны времени.

– А где вы учились?

– Историко-философский факультет Московского университета. Я верю в свое призвание и в действующую армию пошел, дабы стать непосредственным участником событий. Вот посмотрите. – Вольноопределяющийся достал из своей сумки кипу тетрадок. – Общий ход военных действий, мои размышления о судьбе Отечества, жизнь в тылу. А вот тут уже фронтовые записи.

– Любопытно. Георгий Сергеевич, не могли бы вы одолжить мне для первичного ознакомления хотя бы вот это? – Я взял из его рук тетрадку с надписью «ВОЙНА. 1914–1915 –1916».

– Да-да, конечно! – Собеседник аж покраснел от смущения. – Буду рад.

– Премного благодарен.

– Прошу прощения я, кажется, отнял у вас много времени. Впрочем, меня, наверно, и так уже ищут. – Вольноопределяющийся стал судорожно засовывать свои тетрадки в полевую сумку. – Ах да! Я готов забрать ваши документы для зачисления в полк и соблюдения всех формальностей. Завтра же вы сможете получить у полкового казначея казенные средства на приобретение обмундирования и снаряжение, а как только доктор сочтет возможным – будете представлены командиру полка и офицерскому собранию.

– Извольте.

7

Когда утомительный, но неожиданно полезный посетитель ушел, я, сняв сапоги, расположился на кровати с заветной тетрадкой в руках. На потрепанных, исписанных трудночитаемым почерком листах была масса так необходимой мне сейчас информации.

Эдакая игра «Что? Где? Когда?» с самим собой.

Итак…

«Кампания 1914 года почти сразу же пошла по совершенно иному сценарию – гораздо более благоприятному, чем в нашем варианте истории.

Восточно-Прусская операция до поры до времени шла в колее, знакомой всем по школьным учебникам: русская 1-я армия наступает в Восточной Пруссии севернее Мазурских озер, отрезая основные силы германской армии от Кенигсберга. 2-я армия наступает из Польши, западнее тех же Мазурских озер, с целью недопущения отхода немцев за Вислу. Однако Ренненкампф, который командовал всем Северо-Западным фронтом[16], подгоняемый регулярными животворящими пинками из Ставки, повел операцию в tempo di marcia[17], отличившись при этом жесткой скоординированностью действий обеих армий.

Итак! Германская 8-я армия после Гумбинен-Гольдапского сражения с русской 1-й армией была развернута на юг, против 2-й армии. В моем родном мире из-за задержки продвижения 1-й армии на 2 дня эта авантюра окончилась для немцев удачно. Здесь же…

Остановка русского наступления в Восточной Пруссии была, но на деле оказалась гроссмейстерской паузой, сопровождаемой изящной дезинформацией о невозможности дальнейшего продвижения.

Немцы купились.

Оставленный против них заслон – полторы пехотных и одну кавалерийскую дивизию – части русской 1-й армии просто смели, выйдя в тыл основной группировке германской 8-й армии. Потомки нибелунгов, увлеченные боданием с передовыми частями 2-й армии, по сути, оказались между молотом и наковальней.

Итог – левый фланг немцев был отрезан от основных сил, окружен и уничтожен в районе Алленштайна. Правый фланг 8-й армии в упорном сражении вырвался из клещей, и немцы спешно стали отходить к Висле. Потери германской стороны убитыми, ранеными и пленными составили 43 тысячи человек. Три немецких генерала были убиты, пятеро попали в плен. В том числе и фон Гинденбург![18]

Эх! Не назовут теперь его именем дирижабль.

Кроме того, было захвачено двести пятьдесят орудий и большое количество иного военного имущества. Общие потери немцев за все время операции превысили семьдесят пять тысяч человек.

Русская армия вышла на линию Лаутенбург – Эльбинг. Началась осада Кенигсберга.

Боевые действия в Восточной Пруссии и поражение германской 8-й армии вынудили немецкий генштаб перебросить три армейских и один кавалерийский корпус с Западного фронта в Восточную Пруссию, что серьезно ослабило германскую армию перед битвой на Марне, результатом чего было ее поражение. Французский маршал Фош сделал вывод: «Если Франция не была стерта с лица Европы, то этим прежде всего мы обязаны России, поскольку русская армия своим активным вмешательством отвлекла на себя часть сил и тем позволила нам одержать победу на Марне»[19].

Кроме того, успех русского оружия в Восточно-Прусской операции вынудил немцев отказаться от нанесения удара по северному фасу Варшавского выступа в момент, когда на его южном фасе шла Галицийская битва, что позволило русской армии нанести поражение австро-венгерским войскам.

Сентябрьский контрудар германских войск с целью деблокировать Кенигсберг и вытеснить русских из Восточной Пруссии успехом не увенчался. В упорных боях Ренненкампф отступил, заняв оборону по восточному берегу рек Пассарга и Алле.

Галицийская битва, в свою очередь, протекала по привычному мне сценарию.

В этом грандиозном сражении австрийские войска потерпели сокрушительное поражение: их потери составили 400 тысяч человек, в том числе 100 тысяч пленными; в ходе боев русские захватили более 400 орудий.

Наши войска заняли почти всю восточную часть Западной Галиции и почти всю Буковину с Черновцами и осадили Перемышль. В начале ноября русская армия взяла Лупковский перевал и перешла Карпаты, а к концу ноября были заняты города Медзилаборце, Свидник, Гуменне, Снина.

На Дальнем Востоке германская Восточно-Азиатская крейсерская эскадра с началом войны блокировала Дальний. Военным кораблям – броненосцу «Пересвет» и, вот судьба, крейсеру «Варяг», а также двум миноносцам был выдвинут ультиматум. Русские моряки ответили отказом. В результате завязавшегося боя удалось вырваться лишь одному миноносцу. Остальные корабли в коротком, но тяжелом бою погибли, нанеся немцам заметный урон: броненосный крейсер «Шарнхорст» получил тяжелые повреждения, а германский легкий крейсер «Эмден» и один эсминец – потоплены.

Русские торговые корабли, находившиеся в порту, наши моряки затопили, чтобы не достались врагу.

Немцы же высадили в Дальнем десант, вступив в бой с войсками гарнизона, и, подавив сопротивление немногочисленных защитников, захватили порт.

В ответ русские начали переброску по железной дороге из Харбина двух стрелковых дивизий и одной казачьей кавалерийской дивизии. Из Владивостока вышли корабли Тихоокеанского флота.

Обеспокоенные таким развитием событий, японцы спешно объявили войну Германии и приступили к формированию экспедиционных сил и военной и транспортной эскадры для переброски войск на Ляодунский полуостров.

В итоге русские войска освободили Дальний и южное побережье Ляодунского полуострова. Японцы захватили сердце германских владений в Китае – Порт-Артур и северную и центральную часть Ляодунского полуострова. Немецкая колония на Дальнем Востоке перестала существовать.

Кампания 1915 года началась вступлением в войну Османской империи.

Первого января Турция объявила банальный для моих современников «джихад» странам Антанты. Турецкий флот под командованием германского адмирала Сушона[20] обстрелял Севастополь, Одессу, Феодосию и Новороссийск[21]. 2 января Россия объявила Турции войну, за ней последовали Англия и Франция. Вступление Турции в войну прервало морскую связь между Россией и ее союзниками через Черное и Средиземное моря. Был открыт Кавказский фронт между Россией и Турцией. В ходе Сарыкамышской операции русская Кавказская армия остановила наступление турецких войск на Карс, а затем разгромила их и перешла в контрнаступление, выйдя на линию Ольта – Сарыкамыш – Баязет.

Как и в нашей истории, в 1915-м немцы нанесли основной удар на Восточном фронте, пытаясь вывести Россию из войны и следуя своей доктрине «больших качелей».

Исходно германский план подразумевал гигантские «Канны» – фланговыми ударами из Восточной Пруссии и Галиции прорвать русский фронт и окружить противника в Польше.

На северном фасе в ходе зимних сражений в Мазурии немцам удалось оттеснить русские войска и деблокировать Кенигсберг, но большего они добиться не смогли – удар 8-й армии на юг успехом не увенчался. Понеся чудовищные потери при прорыве глубокоэшелонированной обороны русской 12-й армии, германские войска смогли продвинуться не более чем на 5–6 километров от русской границы.

На юге битва за перевалы в Карпатах закончилась боевой ничьей. Первая попытка австрийцев выйти к Перемышлю тоже полностью провалилась, а сам город-крепость капитулировал в начале марта.

В конце марта австро-германские войска начали широкое фронтальное наступление на Варшаву, бросив в бой немецкую 9-ю и 1-ю и 2-ю австрийские армии, а австрийская 3-я армия вновь двинулась на Перемышль. В ходе кровопролитных сражений армии центральных держав захватили Лодзь и Ченстохов и продвигались дальше. Части русских 1, 2, 3, 4, 5, 8, 11 и 12-й армий упорно оборонялись, медленно отступая на восток.

К сентябрю фронт стабилизировался на линии Инстербург – Танненберг – Лодзь – Сандомир – Перемышль – Черновцы. Стороны перешли к позиционной войне.

На Кавказском фронте в июле 1915-го русские войска отразили наступление турецких войск в районе озера Ван. В октябре русские войска высадились в порту Энзели, а к концу декабря разгромили протурецкие вооруженные отряды и взяли под контроль территорию Северной Персии, предотвратив выступление Персии против России и обеспечив левый фланг Кавказской армии.

В мае в войну на стороне Антанты вступила Италия.

В январе – феврале 1916 года на Кавказе русская армия осуществила успешную Эрзерумскую наступательную операцию, в результате которой русские войска подошли к Эрзеруму. И после пятидневного штурма город был взят. Турецкая армия отступила, потеряв больше половины личного состава и почти всю артиллерию. Преследование отступавших турецких войск продолжалось, пока линия фронта не стабилизировалась в 100 км западнее Эрзерума. Действия русских войск на других направлениях Кавказского фронта также были успешными: русские войска подошли к Трапезунду, выиграли сражение у Битлиса. Весенняя распутица не дала русским войскам полностью разгромить отступавшую из Эрзерума турецкую армию, однако на побережье Черного моря весна наступает раньше, и русская армия начала там активные действия. Уже в апреле в ходе успешной наступательной операции был захвачен порт Трапезунд. К лету 1916 года русскими войсками была занята большая часть Западной Армении[22].

Поражение турецкой армии в Эрзерумской операции и успешное наступление русских на трапезундском направлении принудили турецкое командование принять меры к усилению 3-й и 6-й турецких армий с целью перехода в контрнаступление. В начале июня турецкие войска перешли в наступление с целью отрезать русские силы в Трапезунде от основных сил. Наступавшим удалось прорвать фронт, однако спустя две недели, понеся большие потери, турки были вынуждены приостановить наступление. Фронт стабилизировался, а к концу августа, когда в горах выпал снег, боевые действия практически прекратились. Линия соприкосновения пролегала южнее Трапезунда, далее Эрзинджан– Муш – озеро Ван.

На Западном фронте русская армия воспользовалась тем, что немцы вновь обратили внимание на Францию, пытаясь вывести ее из войны, а Антанта в свою очередь запланировала свое наступление на Сомме. Шестнадцатого мая началось крупное русское наступление. Одновременно наносилось аж четыре основных удара. Первый – отвлекающий, с юга по германской 10-й армии в Восточной Пруссии в районе Инстребурга в направлении на Кенигсберг. Второй – силами двух русских армий (8-й и 11-й) под общим командованием Брусилова, от Перемышля на запад по 3-й и 4-й австрийским армиям в Австрийском Прикарпатье. Третий и четвертый удары – сходящиеся – от Танненберга на юго-запад и от Сандомира на северо-запад. Цель – окружение частей германской 9-й армии фон Маккензена и 1-й и 2-й австрийских армий в районе Калиша на западной границе Польши.

Удар Брусилова был сокрушительным: австрийская армия просто развалилась. Русские войска двигались на запад ударными темпами. Первого июня взяли Горлице и Тарнув и стремительно продвигались к Кракову. Обеспокоенное австро-германское командование развернуло навстречу русскому наступлению австрийскую 1-ю армию, но в момент перегруппировки их настиг удар 3-й и 9-й армий русских под командованием генерала Лечицкого. Австрийский фронт практически рухнул на всем протяжении от Лодзя до Карпат. К концу лета русские войска полностью захватили Прикарпатье, освободили Ченстохов, взяли Краков и вторглись в Силезию, захватив Ратибор и Катовице, вплотную подойдя к Оппельну.

На правом фланге наступление развивалось не столь удачно. Разгромить или окружить немцев не удалось. В кровопролитных боях, с огромным напряжением всех сил, удалось оттеснить 9-ю армию фон Маккензена и ХХ армейский корпус к довоенной границе Польши.

Немцы спешно перебросили с запада два армейских корпуса, но исправить положение не удалось. Удар 8-й армии фон Белова из Восточной Пруссии на юг удалось сдержать ценой больших потерь частей русской 12-й армии.

К концу 1916 года фронт проходил по линии Инстребург – Танненберг – Александров – Калиш – Ополье – Ратибор– Карпатское нагорье. Австро-германские войска потеряли два миллиона человек убитыми, ранеными и пленными. Двуединая монархия была на грани краха.

Что касается Болгарии и Румынии, то в этом мире они остались нейтральными».

Читал я запоем.

Незаметно подошло время обеда. Оторвавшись ненадолго, я на автомате съел все, что подал к столу Авдеич, не чувствуя вкуса. Не глядя махнул кружку «особо пользительного» красного вина и вновь принялся за чтение.

Закончил уже под вечер и почти сразу же уснул, утомленный обилием впечатлений, которые обрушил на меня этот теплый майский день.

8

На следующее утро за завтраком меня наконец-то настигла сильно припозднившаяся мысль, навеянная внезапными «новыми старыми» воспоминаниями.

Офицеры снаряжаются за свой счет! Во вчерашнем разговоре Комаровский изрек нечто подобное, но я, находясь в состоянии некоторого помрачения рассудка, не врубился. Все эти «мундирные», «столовые» и «снарядные» деньги время от времени прибавляются к жалованью. Не регулярно, но непременно полностью.

Значицца, так! У меня там, кажись, было двести с лишним рублей – приличные деньги. На них и экипируюсь. Вот только надо узнать где.

– Авдеич, а где бы мне тут приобрести новую форму? – как бы невзначай изрек я, оторвавшись от вкуснейшей яичницы с перченой колбасой.

– Дык в лавке!

– ???

– Эвона, через два двора от нас походная лавка «Обчества». Там все и прикупите, ваше благородие, – отозвался старый санитар, сосредоточенно ковыряясь в печи. – Токмо вы сейчас не ходите. Сейчас – дохтур придет!

– Ну а после-то покажешь, где это?

– А как же! Отчего ж не показать-то? Я ить и сопроводить могу дотудова!

– Договорились!

– День добрый, господин прапорщик! – Сияющий доктор появился в комнате как раз в тот момент, когда я серьезно раздумывал над вопросом «что надеть?». Надо ведь как-то до полковой лавки добираться, а то в рубахе и непонятных бриджах могут и за шпиона принять с перепугу. Или, что гораздо хуже, напорешься в таком виде на начальство – и прощай репутация.

– Доброе утро, Валерий Михайлович! Рад вас видеть!

– И я, голубчик, рад вас видеть. Как самочувствие?

– Прекрасно! – Я действительно чувствовал себя прекрасно. Энергия буквально переполняла меня. Хотелось прыгать, кричать и совершать всякие несовместимые с моим прошлым возрастом поступки.

– Чудесно. Тогда сегодня ограничимся первичным осмотром. – Доктор присел на скамейку. – Будьте любезны присесть на корточки и вытянуть руки вперед.

– Пожалуйста…

– А теперь встаньте-ка!

– Оп!

– За-ме-ча-тель-но, – по слогам произнес Валерий Михайлович. – Голова не кружится? В глазах не двоится? Не тошнит?

– Нет. Я же сказал, что чувствую себя от-лич-но, – передразнил я медицинское светило.

– Ну тогда, голубчик, извольте явиться ко мне после обеда – я оформлю выписку. – Валерий Михайлович с усмешкой посмотрел на меня. – Хотя, признаться, еще вчера я серьезно опасался за ваше здоровье!

– Почему? – При воспоминании о вчерашнем «откате» у меня екнуло сердце…

– Боялся, что наш вольноопределяющийся при штабе – Жорж – заговорит вас до смерти! – Доктор весело рассмеялся. – Ага! Испугались?

– Так и удар может хватить!

– Экий вы чувствительный. Вот пропишу вам еще недельку в лазарете – будете знать, как шутить с пожилыми земскими врачами. Ну до свидания, голубчик!

– До встречи, Валерий Михайлович.

Шутник, блин!

Ведь правда чуть инфаркт не хватил. Думал, вдруг кто-нибудь наблюдал, как меня вчера колбасило! Не гожусь я в нелегалы. Чуть не прокололся на такой ерунде.

Ладно, проехали…

– Авдеич, ты где там?

– Туточки мы. – Санитар возник в дверном проеме с ведром в руках. – Чего изволите, ваше благородие?

– В лавку проводи!

– Сей секунд, только воду поднесу!

Пока мой «домохозяин» хлопотал в сенях, я сунул бумажник в карман бриджей и полез в сундук за останками старой формы. Если попадусь – всегда можно сказать, что иду к полковому портному. Ну или еще что-нибудь изобрести.

Фуражку я лихо нахлобучил на манер бейсболки, а вот китель придется в руках нести – не надевать же лохмотья.

Вернулся Авдеич и, оглядев меня с ног до головы, с ходу просек мои затруднения:

– Ваше благородие, да вы не сумлевайтесь. Я дворами вас проведу – никто и не увидит. Фараоны по дворам не лазиют.

– Фараоны? – Я слегка опешил. – Какие фараоны?

– Ну дык жандармская команда!

– А-а-а! Ну тогда пошли.

Идти оказалось и правда через два двора. Авдеич не обманул и провел меня палисадниками прямо к большой армейской палатке, пристроенной к длинному защитного цвета фургону с вывеской «Военное экономическое общество. Отделение Московскаго 8-го гренадерскаго полка»[23]. Интересно!

– Спасибо, Авдеич! – Распрощавшись со стариком, я решительно двинулся ко входу в местный «супермаркет».

9

Внутри палатка представляла собой беспорядочный склад различных ящиков, коробок и тюков с неизвестным, но несомненно разнообразным содержимым.

Складской беспорядок начинался сразу за добротным прилавком из струганых досок, передняя стенка которого была облеплена рекламными афишками, предлагавшими покупать «Папиросы ПУШКА фабрики А. Ф. Миллера» и «Папиросы ОТТОМАНЪ», «Мармеладъ ЛИЛИПУТЪ. Товарищество А. И. Абрикосова и Сыновей» или «Какао товарищества Эйнемъ». Горы барахла были частично скрыты несколькими открытыми шкафами с полками, заставленными различным товаром.

В зоне для посетителей имелся небольшой стол и пара массивных стульев.

Поскольку за прилавком никого не было, я, прокашлявшись, подал голос:

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

– Чего-с изволите-с? – Из-за шкафов появился румяный прилизанный тип в армейской гимнастерке без погон и подобострастно уставился на меня.

– Прапорщик фон Аш, – представился я. – Хотел бы приобрести обмундирование и снаряжение.

– Все-с к вашим услугам-с, ваше благородие, – приказчик поклонился. – У нас наилучший выбор-с для господ офицеров.

– Мне нужно китель полевой, бриджи, шинель, погоны, портупею и все необходимое снаряжение. И… как там тебя?

– Власием величают, ваше благородие!

– Ну так вот, Власий, я отсюда должен выйти при полном параде!

– Не извольте-с сумлеваться! Все сделаем-с в лучшем виде-с! – Приказчик вытянулся во фрунт, еще раз поклонился и закричал куда-то за шкафы: – Дорофей! Дорофе-э-эй!

– Чегось? – донесся из глубин палатки солидный бас.

– Дорофей, тащи мерный аршин! И Федьку сыщи, пущай в примерный угол бежит… Да поворачивайся шибче!

– Чи-ча-ас иду-у…

– Идемте-с в примерную, ваше благородие. – Власий провел меня в дальний угол палатки, где стояло ростовое зеркало, швейная машинка и манекен.

Вслед за нами появились здоровенный мужик борода-лопатой и худенький кучерявый паренек в жилете.

– Я аршин принес, – пробасил человек-гора.

– Ну дык Федьке отдай! И пошли, снимешь мне тюк с кителями.

Приказчик и его подчиненный удалились, а вокруг меня захлопотал кучерявый Федька. Замерил рост, охват, длину и размах рук, черкая при этом огрызком карандаша прямо на струганой поверхности стола со швейной машинкой.

Тут же все завертелось и понеслось полным ходом – притащили три кителя на примерку, бриджи, шинель – и подгоняли, подшивали, утягивали, наращивали. Меня крутили и вертели, кололи булавками, пачкали мелом. Потом примеряли и вновь корпели над формой…

Спустя пару часов я, уже в новых бриджах, сидел за столиком у входа с кружкой душистого чая, поправляясь свежевыпеченной сдобой. Все эти портновские манипуляции здорово меня утомили, и теперь я отдыхал в ожидании своего заказа.

За прилавком вновь появился Власий, который приволок кучу чего-то, завернутого в промасленную бумагу. По очереди распаковывая товар, приказчик выкладывал его на прилавок: портупея «уставной» желтой кожи, бинокль в кожаном же футляре, кармашек со свистком на плечевой ремень, полевая сумка. Все новое, добротное.

Бинокль меня порадовал особенно – шестикратный, с надписью «Казенный оптическiй заводъ г. Изюмъ»[24], он был отделан кожей и медью и выглядел шикарно.

А потом мне задали интересный вопросик:

– Ваше благородие, не желаете ли приобрести-с пистолет?

– Какой пистолет?

– Русский браунинг Сестрорецкого заводу. Рекомендованный для господ-с офицеров!

– Тащи!!! – Предложение заинтересовало меня чрезвычайно, и, пока Власий копался в закромах, я мучительно пытался вспомнить что-нибудь про означенный девайс.

Тщетно.

Какие-то смутные образы и ощущение щенячьего восторга…

Наконец на столик передо мной поставлена коробочка мореного дерева с красивым клеймом «Браунингъ русскiй. Нацiональная фабрика военнаго оружiя г. Сестрорецкъ». Внутри на подушке лежал массивный армейский пистолет, как две капли воды похожий на «Кольт М1911», виденный мною на картинках.

Хотя, присмотревшись, я заметил отличия – не было автоматического предохранителя в рукоятке и головка курка вроде другая. Ну и калибр, конечно: уже известный мне «русский сороковой», только патрон другой. Здесь же в коробке, вместе с пистолетом, два магазина, отвертка, масленка и еще какая-то мелочь.

– Сколько?

– Тридцать четыре рублика, ваше благородие. Вместе с кобурой и двумя коробками патронов.

– Беру!!! – Эта пушка получше нагана будет. Я, человек XXI века, уважаю револьвер за надежность, но автоматический пистолет в бою – лишний шанс выжить. – Скажи, Власий, а еще пару запасных магазинов к пистолету можно купить?

– Никак нет-с. У нас не имеется, но можно у полкового оружейника сговорить, за долю малую.

Из большого ростового зеркала на меня смотрит веселый юнец в ладно сидящей форме русской армии. Как картинка – новый китель, перетянутый ремнями, на одном боку кобура с браунингом, на другом – полевая сумка. На шее – бинокль. На плечах зеленые полевые погоны с металлической «гранатой об одном огне»[25] и полковым знаком – вензелем в виде стилизованной буквы «М».

Орел!!!

Я бы даже сказал: БЕРКУТ!!!

– Красавец писаный, – бубнит за спиной Власий.

– Хоть сейчас на парад, – вторит ему голосок кучерявого Федьки.

– Молодцы! Хорошо поработали! Спасибо!

На выходе из палатки я столкнулся с высоченным офицером в синих кавалерийских бриджах и в синей фуражке. «Жандарм», – понял я, приглядываясь повнимательней.

Роста он был такого, что шашка казалась при нем несуразно короткой. На простом открытом лице – рыжие бородка и усы.

Блин. Приветствовать же надо!!!

– Прапорщик фон Аш, – гаркнул я, прикладывая ладонь к виску.

– Поручик Михайлов. – Он тоже козырнул, а потом протянул руку: – Михаил Афанасьевич. Командую полковой жандармской командой.

– Александр Александрович! Весьма рад, – представился в ответ. – Назначения пока не получил.

– Зато получили известность.

– В каком смысле?

– Наш Жорж, по обыкновению, сочинил из служебного документа настоящий исторический эпос. Теперь подробности вашего чудесного спасения попадут в архивы военного министерства.

– Не знаю даже, хорошо это или плохо. А что касается чудес – Господь сохранил!

– Вы куда-то торопитесь, Александр Александрович?

– Хотел еще заглянуть к скорняку. Ножны моей шашки безнадежно испорчены.

– Ну это не к спеху. При полевой форме пехотные ее все едино не носят[26]…

В общем, немного поболтали о всякой ерунде и расстались, вполне довольные друг другом. Милейший и интеллигентнейший человек.

Хоть и жандарм.

10

Волнительный момент.

Стою навытяжку перед командиром полка.

Полковник Николай Генрихович Беренс[27]. Высокий, представительный, с пышными ухоженными усами и аккуратным пробором в волосах. Маленькие круглые очки несколько смягчают суровый образ кадрового офицера.

Рядом за столом сидит начальник штаба – подполковник Левицкий. Грузный седоусый мужчина с озорным огоньком в прищуренных глазах.

Справа от меня у дверей стоит адъютант полка – поручик Шевяков.

– Ну что ж, – полковник заложил руки за спину, – очень рад, барон, что вы к нам присоединились. Вы назначаетесь младшим офицером в десятую роту. Служите достойно и помните о богатой истории нашего славного полка! – Он взял со стола мою офицерскую книжку и нагрудный полковой знак 8-го гренадерского. – Поручик Шевяков введет вас в дела. А в ближайшие дни ждем вас в офицерском собрании.

– Слушаюсь! Разрешите идти?

– Идите.

Четким шагом вышел за дверь и, пройдя еще пару метров, привалился к стене.

Фу-у-у-у-у…

Пронесло…

Снял фуражку и дрожащей рукой провел по взмокшим волосам.

Почему-то момента представления командиру полка я боялся больше всего. Обе половинки моей, с медицинской точки зрения, шизофренической личности впадали в панику при одной только мысли о предстоящей процедуре. Я-старый боялся ляпнуть что-нибудь не то. Я-молодой опасался показаться несерьезным.

Слава богу, обошлось.

Теперь: что там с назначением?

По довоенному штату, в роте три младших офицера – заместители командира роты по различным вопросам. Сейчас, во время войны, в связи с большой убылью офицерского состава что-то могло и измениться.

Значит, буду заместителем командира роты.

Вообще, местная войсковая организация значительно отличалась от того, что было в нашем мире. Полки были трех-, а не четырехбатальонного состава, зато значительно сильнее оказались прочие подразделения.

Пулеметная рота – двадцать четыре станковых «максима». Артиллерийская рота – шестиорудийная батарея знаменитых «трехдюймовок», три полевые 122-мм гаубицы и шесть траншейных 47-мм пушек Гочкиса[28] для действия в рядах пехоты. Минометная команда из шести четырехдюймовых минометов. Егерская команда – десяток снайперов.

Кроме того, значительно урезали нестроевой состав полка. Стало меньше денщиков, избавились от всяческих носильщиков-уборщиков и прочих бездельников.

В общем, воевать можно.

Только осторожно.

Хлопнула дверь, и в коридор вышел адъютант:

– Господин прапорщик, сего дня вы поставлены на довольствие. Если желаете питаться от солдатского котла – извольте, за счет казны. Если хотите разносолов – взнос в офицерскую столовую 30 рублей. – Поручик задумался, что-то припоминая. – Огнеприпасы для личного оружия получаете под расписку, тоже за счет казны. Денежные выплаты будете получать соответственно. А сейчас зайдите к вашему знакомому – Жоржу. У него для вас ордер на внеочередные «мундирные». Их получите у казначея. – Он немного помолчал. – Вроде бы все. Идите!

– Есть, – четко развернулся через левое плечо и двинулся в полковую канцелярию.

– И не тянитесь, барон! Чай, не на параде! – насмешливо бросил мне вслед адъютант.

У-у-у… Крыса штабная. Еще прикалывается.

Пройдя по коридору в первую от входа комнату, я был радостно встречен ославившим меня на весь полк вольноопределяющимся историком-летописцем Жоржем Комаровским.

– Здравия желаю, господин прапорщик! – Он вскочил из-за стола, отдавая честь. При этом его гимнастерка, по обыкновению, встопорщилась, живя как бы отдельной от тела жизнью.

– Здравствуйте, господин вольноопределяющийся. Знаете, Жорж, я пришел вас пожурить. Благодаря вашему опусу меня теперь не вышучивает только ленивый. И я не могу сказать, что меня это радует. Мне кажется, вы злоупотребили моим доверием.

– Простите… Я… Я не хотел ничего такого. Просто историки пишут для грядущих поколений и могут быть не поняты современниками. Еще раз прошу прощения.

– Ничего-ничего. Вы полностью искупите свою вину, если выдадите мне полагающийся денежный ордер и совсем чуть-чуть расскажете мне о моих новых сослуживцах. – Я присел на стул у окна. – Итак, я весь внимание!

– Да-да, конечно! – Комаровский с облегчением плюхнулся обратно за стол. – Вы, кажется, назначены в десятую роту?

– Именно так.

– Ну что ж, – он поправил очки, – командует ротой поручик Казимирский. По имени-отчеству – Казимир Казимирович, но все называют его «triple Kazimirsky»[29]. Он – поляк. Храбрый и решительный офицер, но слишком эксцентричен. Отмечен наградами.

– А командир батальона?

– Капитан Берг. Иван Карлович. Очень уравновешенный во всех отношениях офицер, коренной москвич.

– Достаточно. Спасибо вам, Жорж. Давайте ордер – и я пойду, мне еще в расположение роты надо добраться дотемна. И, кстати, будьте добры забрать вашу тетрадь.

– И каково ваше мнение о моих сочинениях? – Вольноопределяющийся аж привстал от волнения.

– На мой взгляд, для историка вы слишком субъективны и многословны, но как часть большого романа о великой войне – ваше произведение вполне достойно!

– Спасибо за откровенность. Вот ваш ордер, господин прапорщик. А что касается вашего беспокойства о своевременном прибытии в роту, то сегодня вечером в третий батальон едет наш полковой священник – отец Серафим. Он будет рад компании…

На том и порешили, а я отправился к полковому казначею получать свои кровные, которые мундирные.

Вечерело.

Стрельбы, которая время от времени доносилась от линии фронта, слышно не было. Видно, и наши, и немцы на сегодня уже угомонились.

Трещали цикады, мерно поскрипывала телега, на которой мы с полковым священником путешествовали в расположение 3-го батальона.

Отец Серафим, массивный здоровяк с заметной офицерской выправкой, поначалу расспрашивал меня о моем житье-бытье, о ставшем уже притчей во языцех моем спасении. А потом предложил спеть что-нибудь жизнеутверждающее, дабы скоротать дорогу.

Хотя ехать было недалеко – минут двадцать – батальон стоял в двух верстах) – я согласился. Дело в том, что в прошлой своей жизни петь я любил, но совершенно не умел. Переболев в детстве бронхитом, я навсегда потерял способность к воспроизведению каких-либо мелодий голосом. Зато здорово научился играть на гитаре: не могу петь – значит, буду аккомпанировать…

Теперь же, когда я для пробы спел вместе со священником «Рвемся в бой мы всей душою…», обнаружилось, что я стал обладателем весьма приятного баритона.

А когда, батюшка предложил мне спеть что-нибудь по моему выбору, я затянул Розенбаума:

Ох, проводи-ка меня, батя, да на войну,

Да не серчай, но чует сердце – быть беде,

Ты дай-ка, батя, я в последний раз прильну

Щекою к мокрой бороде[30].

Голос красиво играл в пахнущем майскими травами теплом вечернем воздухе, а я думал совсем о другом.

Песни песнями, а ведь еду-то на ВОЙНУ…

Глава вторая

1

«Социализм – это учет и контроль!» – так, кажется, говорил видный теоретик марксизма, а по совместительству вождь мирового пролетариата и мой теперешний современник товарищ Ульянов-Ленин.

Так вот. Армия – это учет и контроль, помноженные на русский авось и приправленные русским же народным раздолбайством.

Особенно ярко все это осознается в тот момент, когда ты, взяв голову в руки и напрягая мозговые извилины до полного перегрева, распределяешь жалованье по роте.

Картина маслом – сижу на бревнышке, а передо мной импровизированный стол из двух патронных ящиков, поставленных друг на друга. На столе ведомость на десяти листах – весь списочный состав 10-й роты, числом двести тридцать пять голов, не считая двух офицеров – меня и ротного.

Означенный ротный – расфуфыренный польский индюк (хотя, надо признать, индюк бойцовый), усвистал куда-то в тыл – «по бабам», оставив младшего офицера (то есть меня любимого) на хозяйстве.

И вообще мой «тройной Казимирский» считает, что занятия с личным составом, хозяйственная канитель и прочая проза военной службы – это ниже его достоинства. Даже ротную кассу мне отдал, ибо на то и есть младшие офицеры, чтобы начальство не обременяло себя рутиной.

Вот и сижу – мучаюсь. Занимаюсь, так сказать, распределением материальных благ.

По правде сказать, я этим не один занимаюсь. Рядом со мной примостился ротный фельдфебель – Кузьма Акимыч Лиходеев. Замечательный дядька годов около сорока. Крепкий, почти квадратный, с шикарными «тараканьми» усами на добром улыбчивом лице. Солдаты его уважают и обожают – у него и по службе не забалуешь, и по жизни не пропадешь.

Тут же, прямо на земле, расположились четверо взводных унтеров. А за моей спиной маячит ротный каптенармус – унтер-офицер Копейкин, которого на эту должность выбрали за одну только фамилию и по местному обыкновению зовут «артельщиком».

Спрашивается, зачем для раздачи денег созывать такой консилиум?

А это и есть та самая вышеупомянутая проза военной службы. Жалованье одного солдата – два рубля с копейками. А ведь еще есть ефрейторы, унтеры. И у всех выплаты – тоже с копейками. Проблема в том, что полковой казначей выдает деньги на всю роту скопом и в основном ассигнациями. Вот и получается, что есть купюры по рублю, трешки, пятерки и десятки, а то и четвертной дадут. Мелочи же – кот наплакал, и ту приходится выцарапывать с боем.

Выходит, что деньги надо раздавать «артельно», то есть на несколько солдат общая сумма. Сиди теперь и решай, а как самый образованный, еще и высчитывай – кому сколько.

Бяда…

– Филимон, – это я Копейкину. – Сколько ты там мелкой деньги припас?

– Чятыре целковых да тридцать одну копеечку, вашбродь!!!

– Молодец! Тащи все сюда! Делить будем.

Полк уже некоторое время стоит в тылу и активно пополняется и снаряжается.

Чего-то ждем.

Чего ждем – никому не известно, но всем понятно.

А по значительной концентрации в округе других воинских частей понятно особенно: скоро наступление. Опять же распутица прошла. Здесь, в северной Польше, на границе Мазурских болот, это немаловажный фактор.

Так что попал я удачно, есть время осмотреться и втянуться.

Мое прибытие к месту службы прошло без особой помпы.

Представился командиру батальона – высокому флегматичному блондину. Он порасспрашивал меня о моем военном и гражданском образовании. Поинтересовался, не сын ли я Александра Николаевича фон Аша. Спрашивал, где мы жили в Москве и тому подобную ерунду.

Тем временем появился мой непосредственный начальник – поручик Казимир Казимирский. Высокий, как все гренадерские офицеры, темноволосый, с ухоженными и напомаженными усиками на породистой шляхетской физиономии. Наперекор уставу он носил при полевой форме золотые галунные погоны, белые перчатки и шпоры на высоких кавалерийских сапогах. Форма, сшитая из дорогого сукна, сидела на нем безукоризненно.

В общем, «франт шел по бульвару из театра…».

В процессе дальнейшего общения мне было сообщено, что я принимаю должность младшего офицера 10-й роты прославленного (георгиевские ленты, георгиевские трубы и какие-то непонятные «мальтийские знамена») Московского 8-го гренадерского полка и типа должен соответствовать.

Я сделал вид, что проникся.

После чего мы с Казимирским отбыли в роту.

Уже в полной темноте солдаты под руководством каптера поставили мне палатку, в которую я и завалился спать, укутавшись в шинель.

Проспал до подъема мертвецким сном без сновидений.

– Следующий. Подходи! – гаркает Лиходеев.

– Так. – Я сверяюсь со списком. – Четвертый взвод! Акимкин, Белов, Воскресеньев и Гусев! Вот вам записка, кому сколько причитается. Кому деньги давать?

– Акимкину!

– Получай. – Отсчитываю положенное. В ведомости – в трех экземплярах под копирку – чернильным карандашом напротив означенных фамилий ставлю «галки».

– Дальше.

– Следующий. Подходи! – вновь орет над ухом ротный фельдфебель.

И вот так полдня, до самого обеда.

2

Последние несколько дней я нахожусь в состоянии перманентного шока. Причем только я отхожу от шока по одному поводу – как тут же появляется новый.

Источников непрерывного напряжения моей нервной системы два, причем равноценных.

Во-первых, я в шоке от необходимости управлять ротой. Учитывая, что прежде я ничем крупнее отделения морпехов не командовал, а тут, считай, две с половиной сотни подчиненных. Сами понимаете.

Конечно, Лиходеев мне здорово помогает – золото, а не мужик. Но все равно тяжко.

Во-вторых, «неизвестно-какой-хренов» шок от несоответствия местного окружения моим представлениям о данном времени, почерпнутым из исторических книг и мемуаров. Почти каждый день сталкиваюсь с чем-то, чего в известном мне варианте истории не было и быть не могло.

Например, в первый же день ротный каптенармус Копейкин вручил мне казенный противогаз и каску. Противогаз как противогаз – что-то подобное я видел на картинках и старых фотографиях. А вот каска сразила меня наповал. Вместо привычного «русского Адриана»[31] у меня в руках оказалось нечто, весьма напоминающее «стальной шлем РККА образца 1936 года», виденный мною в музее, только гораздо менее «ушастый» и с имперским гербом на лобной части.

И это только цветочки.

На утреннем построении роты, когда поручик Казимирский любезно представил меня личному составу, меня ожидал новый удар судьбы. Морально я был к этому готов – модернизированный наган и штатный браунинг уже дали какое-то представление об уровне вооружений. Но оружие доблестных московских гренадер превзошло все мои ожидания.

«Единый трехлинейный карабин образца 1907 года» – модернизированная «мосинка». Укороченный ствол, новая, более удобная форма ложа и приклада, рукоять затвора, загнутая книзу, на курковой части затвора – кольцевой прицел, как у английского «Ли-Энфилда»[32]. В придачу – ножевой штык с десятидюймовым клинком. В общем, венец эволюции.

В каждом взводе по ручному пулемету. «Ружье-пулемет системы Бертье – Федорова[33] образца 1914 года» со складными сошками под стволом и вертикальным рожком магазина сверху. Сделано грубовато, но в целом неплохо.

Кое-кто из солдат вооружен дробовиками. Обладатели «траншейного ружья Браунинга модели 1905 года»[34] выделяются «охотничьими» патронташами крест-накрест, дополнительной гранатной сумкой и кинжалом-бебутом вместо штыка.

До нормативов образца 1945 года, конечно, далековато, но для 1917-го – мечта…

Может быть, я чего-то не понимаю, но, по моему скромному мнению, подобный прорыв в организации армии и обеспечении ее вооружениями без какого-либо «постороннего» вмешательства абсолютно НЕВОЗМОЖЕН. Даже учитывая ту самую «роль личности в истории», которую у нас сыграл Николай II Кровавый, а здесь исполняет Александр IV Реформатор.

Я настолько погрузился в размышления по данному вопросу, что прослушал всю «торжественную» речь командира роты и очнулся только после команды «разойдись».

У меня появился ординарец.

Вообще-то, в теории, у каждого офицера должен быть денщик – нестроевой солдат, который в атаки не ходит, а занимается хозяйством командира. Знаменитая военная реформа 1908 года, не перестающая меня удивлять, несколько урезала офицерские привилегии. Теперь денщик полагался не по званию, а по должности. Командиру роты – положено, а мне вот – не положено.

Поэтому у меня – ординарец.

Ординарца мне «родил» Лиходеев после того, как «тройной Казимирский» приказал ему это сделать. Буквально так и сказал:

– Лиходеев, где хочешь, но роди господину прапорщику ординарца!!!

– Слушаюсь, вашбродь!!! – гаркнул бравый фельдфебель и, четко повернувшись через левое плечо, рысью унесся к палаткам личного состава – «рожать».

Через четверть часа он вернулся, притащив на буксире долговязого темноволосого парня с ухоженными маленькими усиками на курносом лице.

– Савва Мышкин, Кондратьев сын! – отчеканил «новорожденный», вытягиваясь передо мной во фрунт.

Родом Савва был из города Мышкина Ярославской губернии. С двенадцати лет в Москве. Сначала мальчиком в лавке, потом помощником приказчика. На ответственную должность был выбран Лиходеевым за сметливость, прошлые умения и добрый характер.

Хороший паренек. Мне понравился.

3

Командир батальона Иван Карлович Берг приказал провести в ротах полевые занятия и стрельбы. Как мне потом шепнул подпоручик Литус, младший офицер 9-й роты, обычно комбат так реагировал на какой-либо непорядок по службе. В данном случае катализатором послужило то, что повозка с обедом из офицерской столовой опоздала на полчаса.

Обед привозили прямо в судках к штабу батальона, где собирались все офицеры. Ели за вкопанным в землю большим дощатым столом под парусиновым навесом. Солдаты питались от полевых кухонь, каждая рота отдельно, по месту расквартирования.

Сегодня полковые кашевары припозднились, поэтому начальство решило пресечь расхлябанность, но почему-то именно в наших рядах.

Рассевшись за столом, офицеры принялись за еду, приправляя и без того вкусные блюда приятным разговором.

Я с удовольствием пообщался с уже упомянутым Генрихом Литусом – румяным блондином со светлым пушком на верхней губе, подразумевающим усы. Мы как-то очень быстро познакомились и перешли на «ты».

– Скажи, Генрих, а что Берг подразумевает под «занятиями»?

– Дадут пострелять по мишеням, по две обоймы на ствол. Стрелять надобно поотделенно, без пулеметчиков – они занимаются сами. Потом проверка состояния оружия, снаряжения, обмундирования. – Подпоручик пожал плечами. – Не знаю, Саша, что тебе еще сказать. Может быть, потом батальонный результаты стрельб спросит. И все!

– А если не спросит?

– Не спросит сам – пришлет адъютанта. Он запишет – и тогда совсем все!

– Хм. Понятно…

– Что понятно?

– Понятно, что ничего не понятно! – вздохнул я.

Глаза у Литуса округлились, он покраснел, с трудом проглотил очередной кусок гуляша и захихикал, прикрывая рот рукой. В общем-то обычный для моего времени грустный каламбур вызвал весьма бурную реакцию.

Впрочем, реакцию вполне ожидаемую.

Я очень быстро оказался в полку в записных остряках. Этому способствовало то, что, зная массу шуток и анекдотов из своей прошлой жизни, по неизменной привычке очень часто применял их в качестве присказок или комментариев. А поскольку в большинстве случаев все эти приколы были моим сослуживцам внове, просьбы рассказать какую-либо соответствующую случаю шутку случались довольно часто.

Вот и теперь, заметив смеющегося Генриха, офицеры, до сих пор занятые пересудами о стратегических перспективах текущего 1917 года, обратили на нас свое внимание.

– Так! Что тут у нас! Барон, вы опять о чем-то несерьезном? – шутливо обратился ко мне начальник Литуса, командир 9-й роты штабс-капитан Ильин.

– Что вы, господа! Всего лишь смиренные рассуждения о превратностях судьбы!

– Не поделитесь своими умозаключениями?

– Мы с господином подпоручиком пришли к выводу, что в жизни каждого должна быть хотя бы одна любимая женщина… Главное, чтобы жена о ней не узнала…

После секундной задержки мои сослуживцы взорвались хохотом! Обычно невозмутимый Берг даже промокнул салфеткой уголки глаз, слезившиеся от смеха.

– Нет, ну каков… – восхищенно приговаривал потешавшийся вовсю Ильин.

– Вы, помнится, рассказывали какую-то презабавнейшую историю про британцев? Не напомните ли подробностей? – вмешался батальонный адъютант подпоручик Цветаев.

– Один англичанин спрашивает другого: «Извините, сэр, ваша лошадь курит?» – «Нет! А в чем дело?» – «Тогда, сэр, мне кажется, что у вас горит конюшня».

Сидевшие за столом офицеры вновь захохотали.

Вот так и живем.

– Подходим поотделенно, получаем огнеприпасы – и марш на стрелковую позицию. Лиходеев, проследи! – Стоя перед ротными шеренгами, я как раз закончил объяснять солдатам суть предстоящих занятий.

– Слушаюсь, вашбродь! – Фельдфебель козырнул и, повернувшись лицом к строю, скомандовал: – Ро-о-та-а! На-а-а-ле-во-о-о!!! Бего-о-ом, марш!!!

Мой незабвенный ротный опять куда-то свинтил, сказавшись штабной надобностью. Теперь я проводил сверхплановое полевое занятие без его трогательного участия.

Конечно, по здравом размышлении это даже хорошо. Если стану делать что-то не то, под руку никто вякать не будет. А вот «что-то не то» я вознамерился делать с самого начала.

Дело в том, что по местным понятиям гренадерский полк – ударное подразделение, заточенное под прорыв обороны противника. Взводы вооружены и организованы так, чтобы образовывать готовые штурмовые группы. Вот мне и захотелось посмотреть, на что они способны. В принципе гренадерские части стараются пополнять обстрелянными солдатами и унтер-офицерами, но процент новобранцев из учебных полков все же велик. В моей роте это пятьдесят человек – почти каждый пятый. А главное, очень интересно было понаблюдать за действиями опытных солдат, узнать, каковы их повадки и методы ведения боя.

Я тоже принял участие в стрельбах. Сперва пострелял из нагана, потом взялся за браунинг.

Наган, конечно, хорош, но отдача сильная, перезаряжать долго, и усилие на спусковом крючке великовато. А браунинг – удобен, скорострелен и перезаряжается быстро. Отдача терпимая, и бьет точно. Буду тогда наган вторым стволом носить – пригодится.

В целом рота отстрелялась неплохо, хотя обнаружилось, что мой ординарец отнюдь не снайпер: едва-едва в мишень попадает. Надо будет ему карабин на дробовик сменить – парню меня в бою прикрывать. Так оно надежнее будет.

Потом, пока личный состав готовился к смотру, собрались с унтерами, поговорили по душам. Чтобы солдат поучили, как по полю боя двигаться, как укрываться, как врукопашную биться.

Заодно я вопросики всякие практические позадавал. И, видать, правильно задавал. Потому что унтер-офицеры – сплошь бывалые мужики за тридцать (многие с нашивками сверхсрочников) – по мере продвижения разговора оттаяли ко мне, и беседа вышла весьма конструктивной.

Под конец я решил проверить их в рукопашном бою.

– Савка, – окликнул я своего ординарца. – Ты колышки заготовил?

– Так точна, вашбродь!!! – Он протянул мне пару коротких кольев, которые я хотел использовать как имитацию ножей.

– Ну кто мне покажет, как действовать, когда в траншее на вас германец с тесаком кинется?

– Это как? – опешил старший унтер Наумов.

– А так! – Я бросил ему деревяшку и встал. – Вот я. Патроны у меня кончились. А ты на меня с траншейным ножом прешь! Ну нападай!

– Эвона как… – Наумов поднялся, перехватил колышек поудобнее, но остановился в нерешительности. – А ну как задену я вас, вашбродь?

– Нападай, говорю!!!

Унтер бросился на меня, замахиваясь «ножом» сверху, и… со всего маху плюхнулся на траву после броска через бедро. Его деревянный клинок остался у меня в руках.

– Вот так вот… – Я бросил деревяшку на землю рядом с поднимающимся Наумовым. – Видать, и вам есть чему у меня поучиться.

– Ловко вы, вашбродь! – высказался за всех Лиходеев, задумчиво покручивая кончик длиннющего уса.

– Я с детства уссурийским казаком учен. И учен на совесть. А теперь и вас учить буду, ну и сам учиться понемногу. Ладно. Фельдфебель, командуй оружие к осмотру. Гляну, как наши олухи стволы содержат!

– Ро-о-та-а! – Лиходеев вскочил на ноги и заорал во всю глотку: – А-аррружи-я-а-а к осмотру-у-у!!!

Ближе к вечеру я стал свидетелем самого настоящего воздушного боя. С севера над нашим расположением появился аэроплан и, еле слышно стрекоча мотором, стал описывать растянутые круги.

– Эвона! Германец прилетел, – задрав голову и придерживая фуражку рукой, изрек Лиходеев, сидевший вместе со мной на бревнышке у моей палатки. Мы проверяли результаты бурной хозяйственной деятельности Фили Копейкина.

– Бомбить будет?

– Не! Это, вашбродь, разведчик. Покружит, поглядит да и улетит восвояси.

– Ну-ну…

Неожиданно сверху со стороны солнца на немца спикировала размытая тень. Затрещали пулеметы. Германский аэроплан начал крутить виражи со снижением, уворачиваясь от атак русского истребителя. При этом немец уходил в сторону линии фронта – отрывался.

Не помогло.

Через пару минут наш летчик подловил противника и начал палить по нему практически в упор. От германского разведчика отлетели какие-то куски, потом одно крыло надломилось, и он, беспорядочно вращаясь, рухнул вниз.

Из-за деревьев мы не могли видеть, куда он упал.

Русский самолет снизился и прошел над нашими головами, покачивая крыльями с нарисованными на них красно-сине-белыми кругами. Хвост истребителя черного цвета был украшен черепом и костями.

Пилот помахал рукой, приветствуя наших солдат, которые азартно орали, свистели и подбрасывали вверх фуражки.

– Молодец. Чисто он его уделал, – невольно восхитился я искусством пилота. – Но вернемся к нашим баранам.

– Чего? – недоуменно пробасил до этого молча стоящий передо мной каптенармус.

– Не «чего», а «так точно, ваше благородие»! – передразнил я его. – Ладно, унтер-офицер Копейкин, иди! Пока у тебя с учетом все в порядке. На кухню и на выдачу казенного припаса ни у кого жалоб тоже нет.

– И смотри у меня, Филька! Будешь шельмовать – в первом ряду на германские пулеметы выйдешь! – Сказал свое веское слово Лиходеев, поднеся к вытянувшейся физиономии «артельщика» внушительного размера кулачище.

4

Рано утром прискакал вестовой из штаба полка.

Сие заурядное на первый взгляд событие я наблюдал лично в процессе умывания. Не знаю, что тут за водоем поблизости, но вода настолько холодная, что даже Савка, помогающий мне в оной гигиенической процедуре, не может смотреть на все это без содрогания. Каждое утро умываюсь до пояса, а потом растираюсь полотенцем до красноты. Зато бодрит!

Слава богу, роса по утрам прибивает пыль к земле, иначе мне пришлось бы мыться заново. Всадник пронесся мимо нас и погнал коня дальше между рядами палаток по направлению к штабу батальона.

– Тьфу, оглашенный! – буркнул Савка, подавая мне чистую рубаху.

– Интересно… Что ж это такое случилось, если вестового сюда погнали? – вслух поразмыслил я. – Могли ведь и по телефону позвонить.

– Не могу знать, вашбродь.

– А знать, Савва, и не надо. Надо догадываться!

Гадал-гадал, да не догадался – приказ командира батальона, полученный получасом позже, приводил в еще большее недоумение.

– Господа офицеры! Получено указание из штаба полка. Всем офицерам, а также ротным, взводным и отделенным унтер-офицерам прибыть на поле для занятий, предварительно заготовив мишени. Всем остальным расположения батальона не покидать! – Капитан Берг сложил полученный из штаба полка пакет и положил его на походный столик. Делегаты от каждой роты прибывают по расписанию. Для нашего батальона оно таково: девятая и десятая рота – в тринадцать часов; одиннадцатая и двенадцатая рота – в четырнадцать часов. – Приказ ясен?

– Так точно! – хором отозвалось батальонное офицерство.

– Меня вызывают в штаб. За меня остается штабс-капитан Ильин. Дмитрий Владимирович, проследите за надлежащим исполнением приказа.

– Слушаюсь! – козырнул командир 9-й роты. – А что вообще происходит, Иван Карлович?

– Не знаю и даже не догадываюсь, господа!

Во как!!!

– Черт возьми! Да что же, в конце-то концов, происходит? – страдал командир «последней» 12-й роты поручик Павлов. – Приказы какие-то бессмысленные.

– Они не бессмысленные. Просто мы этого самого смысла в них не видим, – флегматично отозвался Казимирский, раскуривая очередную папиросу. – Пока не видим…

Хм… Надо же! А он у меня – философ, оказывается. Вот так и открываются в человеке, которого ты уже оценил, взвесил и наклеил ярлычок, новые стороны характера.

Офицеры батальона скопом торчали у штабной палатки, оживленно обсуждая полученные указания. Версий было множество, пустого трепа – и того больше. «Мозговой штурм» начался спустя минуту после отбытия комбата в штаб полка и продолжался с небольшими паузами уже полчаса.

Моего мнения тоже спросили.

Я честно ответил, что для полноценного анализа ситуации маловато информации…

А они ржать начали – решили, видать, что опять прикалываюсь.

Тьфу…

Всеобщий спор и мои грустные размышления были прерваны стрельбой со стороны учебного поля.

– Из пистолетов бьют! – прислушавшись, сообщил Генрих Литус. – С чего бы это вдруг?

– Вот именно… С чего бы это вдруг понадобилось из личного оружия мишени портить? – задумчиво изрек штабс-капитан Ильин.

– Может быть, начальство какое нелегкая принесла? Или очередной приказ «о недопущении» огласили – вот наши там с горя и стреляются, – иронично отозвался Казимирский.

Приказ «о недопущении» – это такая местная хохма.

Верховное командование издало приказ «О недопущении использования противогазов для очистки через активированный уголь, в них содержащийся, денатурата, лака и других спиртовых суррогатов. Предлагается командному составу установить наблюдение и не использовать противогазов для очистки спиртовых суррогатов»[35]. Поскольку, ввиду малообразованности солдатской массы, никто не знал, что противогаз может служить хорошим фильтром для очистки денатурата и прочей химии, никто этим и не занимался. А как только означенный приказ довели до личного состава – просветили, так сказать, – злоупотребления с употреблением спиртосодержащих жидкостей начались сплошь и рядом.

В общем, века идут, а в русской армии ничего не меняется. Чем старше наши командиры – тем круче их идиотизм.

Тем временем одиночная стрельба сменилась сухим треском очередей.

– Вот черт! – Штабс-капитан Ильин метнулся в штабную палатку. – Штаб полка давай! – гаркнул он на унтера-связиста, сидевшего у полевого телефона. – Быстрее!!!

– Есть! – Тот схватил трубку и яростно закрутил ручку аппарата. – Береза! Береза! Я – Сосна! Извольте, вашбродь! – Унтер-офицер протянул трубку Ильину.

– Алло-алло! Это штабс-капитан Ильин. Слышим стрельбу из пулеметов со стороны штаба! Да? Что? Понял! Понял! Хорошо! – С озадаченным видом он вернул трубку связисту.

– Ну что там? – набросились на него остальные офицеры.

– Сказали, что все в порядке. Так и должно быть. Интересовались нашей готовностью к часу дня.

– Чертовщина какая-то!

– Секретики!

– Ничего не понимаю…

Все загомонили разом, а я скромненько помалкивал. И хотя тоже ни хрена не понимал, но догадывался – уж звук пулемета от пистолета-пулемета я отличить в состоянии.

5

В 13–00 офицеры и унтеры 9-й и 10-й рот уже выходили согласно приказанию начальства на поле для занятий. Младшие унтеры тащили на плечах заготовленные мишени – дощатые щиты на палках, с намалеванным по центру темным кругом.

Навстречу нам попалась делегация двух рот 2-го батальона в сопровождении полкового адъютанта. У каждого из них при себе был брезентовый футляр для охотничьего ружья, что вызвало недоумение у моих сослуживцев.

Наша попытка переговорить с офицерами была этим самым адъютантом пресечена на корню. Правда, после того как сразу несколько человек попросили его «не зарываться», поручик Шевяков закатил глаза и взмолился:

– Да успокойтесь вы, господа! Я тут ни при чем! Приказано соблюдать строжайшую секретность. Сейчас вам все разъяснят.

На окраине поля было выставлено несколько больших палаток. На площадке перед палатками стояли длинные столы, вокруг которых суетилось полковое начальство и несколько незнакомых штаб-офицеров. Здесь же присутствовала вся наша полковая жандармская команда, выставленная в караул.

– Вы вовремя, – поприветствовал нас подошедший капитан Берг. Комбата просто распирало сообщить нам нечто совершенно, по его мнению, удивительное, но он явно сдерживался. – Девятая рота, занимайте места у столов с первого по пятый, десятая – с шестого и далее.

Мы распределились по столам, как и было приказано, и замерли в ожидании.

К нам вышел сухощавый артиллерийский полковник с аксельбантом Генерального штаба на правом плече:

– Здравствуйте, господа. Я – полковник Феклистов Александр Федорович. По поручению командования должен ознакомить вас с новым образцом вооружения, поступающим в войска. Это пистолет-карабин системы Фролова. Оружие сконструировано под четырехлинейный пистолетный патрон и способно вести как одиночный, так и автоматический огонь…[36]

Я слушал и внутренне восхищался своей прозорливостью.

В принципе, идея пистолета-пулемета была реализована итальянским инженером Ревелли еще в 1915 году. Но вот сам путь реализации…

Означенный девайс, вошедший в историю как «Виллар-Пероса», или «ФИАТ», представлял собой именно двуствольный пулемет под пистолетный патрон – тяжелый, сложный и жутко ненадежный. Всего через пару недель все присланные на фронт образцы вышли из строя и были заброшены в мастерских в связи с невозможностью ремонта. И только после серьезной модернизации боевое применение этого чуда инженерной мысли стало хоть как-то возможно.

А вот у представленного нам изделия господина Фролова схема была лучше, но по идее тоже не фонтан. Для пистолета-пулемета система с закрытым полусвободным затвором – не лучший вариант. Оружие будет клинить при загрязнении и перегреве.

Прообраз всех современных пистолетов-пулеметов – немецкий «бергман» 1918 года – был сделан по прогрессивной схеме со свободным затвором, однако надежностью тоже не отличался. Хотя на безрыбье…

Короче, будем воевать тем, что дают.

На стол перед каждым был положен уже знакомый чехол для охотничьего ружья. А инструктор – штабс-капитан с нашивками пулеметчика на рукаве – стал объяснять устройство, последовательность сборки-разборки и давать рекомендации по уходу за оружием на примере демонстрационного образца.

Собственно, сам пистолет-карабин представлял собой короткое ружье на деревянном ложе с классическим прикладом. Ствол – толстый, сужающийся к срезу, с набалдашником на конце, без какого-либо кожуха или оребрения. Переводчик режима огня и окно для выбрасывания гильз – справа. Рукоятка затвора – снизу, между защитной скобой курка и горловиной тридцатипатронного магазина.

Под руководством инструктора мы достали из чехлов автоматы, осмотрели, попробовали частичную разборку. В общем, жить можно.

Потом каждому выдали по четыре магазина – два снаряженных патронами и два пустых для комплекта – и разрешили попробовать оружие на практике.

Сначала стреляла 9-я рота. Подходили по пять человек, били по мишеням. Сперва одиночными, потом короткими очередями.

Затем пришел и наш черед.

Я вышел на позицию, подсоединил магазин, передернул затвор и, с разрешения инструктора, открыл огонь. Первый магазин расстреливали одиночными из положения стоя, с колена и лежа.

Точность боя меня приятно удивила. На дистанции в cто шагов все пули попали в «яблочко».

Потом сменил магазин, перевел оружие в автоматический режим – и короткими очередями расстрелял положенный остаток патронов. При автоматической стрельбе ствол задирало вверх, и меткость резко снизилась, но в саму мишень я попадал стабильно.

Учтем…

После стрельб инструктор записал номера выданных нам автоматов, порекомендовал в походе носить оружие в чехле, в бою – беречь затвор от загрязнения и длинными очередями не стрелять.

На чем и распрощались.

На обратном пути нам навстречу попались офицеры и унтеры 11-й и 12-й рот.

Интересно, у нас были такие же недоуменно-любопытные лица, когда мы шли на стрельбище?

6

– Мудрено как-то все… – бубнил Кузьма Акимыч Лиходеев, с которым мы возле моей палатки учились обращаться с новинками вооружения, расположившись на патронных ящиках.

– Ну конструкция, конечно, не ахти… – я выложил на тряпки извлеченный из автомата затвор, – но сама идея очень прогрессивная.

– Это как это? – Фельдфебель аккуратно повторил мои действия со своим оружием.

– А так! Эта машинка короче и легче пулемета. В окопе с ней поворачиваться удобно. Стреляет очередями – при штурме самое оно. А то, что попасть с большого расстояния трудно, – не беда. Головы солдаты противника попрячут – пули-то над головой свистят (я припомнил, как советская пехота в 1941-м пряталась от немецких МП), а ловить их лбом никому не хочется.

– Это верно…

– Во-о-о-от! – Я заглянул во внутренности автомата. – Смотри, каждому отделенному и взводному такой пистолет-карабин выдали, значит, в роте, почитай, две дюжины пулеметов прибавилось. Плотность огня какая получается!

– Мудрено говоришь, вашьбродь! Но в суть-то я проник – выходит, немака можно огнем прижать?

– Точно! А потом подойти поближе и гранатами забросать. – Я вздохнул. – Только вот обращаться с нашим чудо-оружием надо бережно, аки с иконой Божьей Матери.

– Это почему, вашбродь?

– Сейчас объясню. – И, посмотрев на часы, продолжил: – Как только узнаю, где наши унтеры ходят. Савка, где взводные? Сказано было – после ужина всем к моей палатке с оружием явиться.

– Сей минут будут, вашбродь! – подскочил ординарец.

– Ну-ка, пробегись – посмотри, где они там запропастились! А найдешь – хоть пинками сюда гони!

– Слушаюсь! Токмо…

– Что?

– Вона они идут, вашбродь!

Плотной группой, держа чехлы с автоматами в руках, из-за рядов палаток показались искомые унтер-офицеры.

– Та-а-а-ак… Где вас черти носят? – вступил в разговор Лиходеев.

– Дык пока то, пока се…

– Ладно! – Я встал, потянул спину и продолжил: – Садитесь к ящикам, готовьте оружие и слушайте внимательно, что я говорить буду!

Подчиненные расселись на расставленных полукругом ящиках и начали доставать из чехлов свои автоматы.

– Итак! Всем вам выдали образцы нового оружия, и теперь надо научиться правильно с ним обращаться. Главное – следите, чтобы грязь и земля не попали снизу в затвор и сбоку в окошко для выброса гильз. Это вам все инструктор говорил, а я повторяю! – Я взял с тряпицы затвор. – Вот этот вот выступ при откате затвора после выстрела упирается в паз на коробке ствола. Если между направляющими затвора и стенками коробки попадет грязь – его на хрен заклинит! Рукоятка затвора маленькая, и с первого раза выкинуть застрявший патрон, скорее всего, не получится. То же самое может произойти при перегреве. Это понятно?

– Точно так, вашбродь.

– Чтобы всего этого избежать, надо смотреть, куда кладешь оружие. Если в грязь упало, я понимаю, всякое может быть – рукавом затвор протри и стреляй дальше. Издали лучше стрелять одиночными, так как точность у пистолета-карабина отличная. Ближе к окопам подошли – тут можно и очередями стрелять, но короткими. По три-пять выстрелов. И перегрева не будет, и германцев огнем поприжмем. Как в окопы вошли – то же самое. Чтобы человека убить, трех пуль вполне достаточно. Длинными очередями стрелять можно, только когда другого выхода нет – много народу на вас лезет или взводный пулемет вышел из строя. Но долго оружие этого не выдержит – перегреется и заклинит. Понятно?

– А зачем оно нам такое, ежели этого нельзя, того нельзя? – изрек наш народный философ – старший унтер-офицер Наумов.

– А затем, что стреляет оно чаще, а значит, можно убить больше врагов! Машинка сложная, но при должном уходе – незаменимая. Будете ее холить и лелеять, как жену любимую, – и она вас не подведет.

Мужики заржали. И принялись на все лады повторять и склонять мое сравнение автомата с бабой.

– Тихо! Слушайте дальше! При стрельбе держите оружие за цевье. За магазин не хватайтесь – иначе патрон перекосит. Перед тем как магазин вставлять, берете его вот так, – я взял магазин в руку, – и вот так стучите себе по каске. – Пару раз стукнул себя по тулье фуражки – на манер того, как это делают американские солдаты в военных фильмах. – Это чтобы и в магазине патроны выровнялись и не было перекоса. Вопросы есть? Если есть, зададите их Лиходееву! Он сейчас проверит, как вы усвоили то, что я вам тут наговорил, а заодно – как вы умеете собирать-разбирать новое оружие.

Пока унтеры, собравшись кружком, обсуждали сказанное и готовились к занятиям, я быстренько собрал автомат, убрал его в чехол и, посадив Савку набивать магазины, рванул по нужде. Ну очень хотелось, а из-за этих «опоздунов» пришлось терпеть. На обратном пути из-за палаток мне навстречу шагнул Казимирский.

Черт! Этому еще что понадобилось?

– Браво, браво, барон! – Он пару раз хлопнул ладонями, затянутыми в белые перчатки, изображая овацию. – Прекрасная лекция!

– Благодарю. Я всего лишь исполнил свой долг.

– Позвольте полюбопытствовать: откуда такие познания в области оружейных механизмов? Вы же, кажется, училище оканчивали ускоренным выпуском? К тому же сразу после гимназии?

– Видите ли, в чем дело, господин поручик… – Я остановился, как бы подбирая слова, а на самом деле – усиленно изобретая отмазку. – Мой отец – известный инженер. Он принимал участие в разработке многих образцов вооружений и руководил организацией производства этих образцов на различных заводах. Дома у нас – масса соответствующей литературы и подшивки российских и иностранных технических журналов. Я с раннего детства имею интерес к инженерии, а посему достаточно подкован, дабы правильно оценить некоторые технические решения.

Во завернул! Прямо адвокат Плевако, прозванный «московским златоустом».

– Надеетесь на этом сделать военную карьеру? – Хотя тон Казимирского был шутливым, по глазам я понял, что для него все очень серьезно!

– Увы! Никогда не мыслил себя кадровым офицером. И хотя весьма интересуюсь техникой, все равно собирался поступать в Императорское училище правоведения. Мама всегда говорила, что у меня склонность к юриспруденции.

– Зачем же вы пошли в армию?

– В этом мой долг честного человека и дворянина – помогать стране в трудное время всеми доступными мне методами.

– Еще раз браво, барон! Надеюсь, что у нас с вами не случится каких-либо недоразумений на почве вашей склонности к гуманитарным, а не военным наукам?

– Не стоит беспокойства, господин поручик! В данный момент все мои помыслы направлены на победу русского оружия.

– Прекрасно. В таком случае не смею вас больше задерживать. И поторопитесь – скоро отбой. – Казимирский заложил руки за спину, развернулся и неторопливо направился к своей палатке.

Я длинно и сочно выматерился – естественно, про себя!

Принес же шайтан этого карьериста долбанного. Я себе чуть мозги не вывихнул, придумывая правдоподобное объяснение и одновременно упражняясь в изящной словесности.

Пся крев! Или как там у вас, у пшеков, говорится?

Уже после отбоя, шуганув часового, ко мне явились Лиходеев с Копейкиным.

– Вашбродь, разговор есть!

– Чего вам?

– Говори уж! – Фельдфебель ткнул каптера кулаком в спину.

– Ну это… Мне полковой каптенармус сказал – завтра получать патроны и походные пайки…

– И что?

– Ну дык, значит, выступаем завтра.

– Ага… – Я задумчиво потер переносицу. – До линии фронта тут верст десять?

– Так точно, вашбродь.

– Значит, идем в наступление!!!

7

Подготовив одежду и снаряжение к подъему по тревоге, я улегся на походную кровать – эдакую разновидность раскладушки.

Все-таки палатка – это хорошо. От погодных неприятностей прикрывает, не лишая при этом прелестей ночевки на природе. Хотя, конечно, кровати я бы предпочел спальник.

Погода теплая. Воздух пахнет сосной и травами. Мягко потрескивают в ночной тишине костры.

Лежа на душистой, набитой сеном подушке, я постепенно расслаблялся после тяжелого дня, пытаясь собраться с мыслями.

Не получалось. Мешали отчетливо слышимые голоса солдат. Люди вели неспешные беседы о доме и родне, о войне и смерти, о всякой ерунде. Говорили о чудесах и предчувствиях, рассказывали различные солдатские были и небылицы. Вспоминали мирное житье.

Кто-то тихонько пел «Долю горькую проклинаючи…».

Манера исполнения живо напомнила мне фильм «Особенности национальной охоты» – там мужики так же тянули «Черного ворона».

Внезапно накатила тоска. Вспомнил свою прошлую жизнь, родителей, друзей, коллег…

Остро захотелось маминых домашних котлет, поспорить с отцом о футболе, послушать мою любимую группу «Dire Straits».

Эх!

Телик хочу посмотреть! В Интернете полазить! В стратегию какую-нибудь поиграть или бродилку-стрелялку!

И бабу! Бабу хочу особенно – гормоны молодого тела жару подбавляют.

Перед глазами стояла моя последняя пассия – Татьяна. Высокая спортивная брюнетка. Милая, умная, смешливая, с озорным взглядом карих глаз из-под «анимешной» челки. Вспомнилось, как мы катались на теплоходе по Москве-реке, как ели суши в ресторанчике в Камергерском переулке, как потом поехали ко мне…

Прошлое… Прошлое… Прошлое…

А как насчет будущего?

Пока что перспектива моего существования ограничивается завтрашним днем.

Завтра полк скорее всего выдвинется к линии фронта и пойдет в атаку на немецкие позиции. Вероятно, намечается прорыв фронта с юга на север с целью отрезать Восточную Пруссию вместе с 8 и 10-й германскими армиями.

Хватит ли нам сил для осуществления задуманного?

Хватит ли сил лично мне – поднять в атаку свою роту на вражеские пулеметы и колючую проволоку?

Хватит ли мне удачи – выжить?

С этими невеселыми мыслями я уснул…

Тревожного подъема не случилось, и до завтрака ничего необычного не происходило, а потом – началось!

Говорят: переезд равносилен пожару.

Так вот – экстренное свертывание воинской части для передислокации по разрушительной силе сравнимо с одним потопом и двумя землетрясениями, вместе взятыми. Все бегают, орут, суетятся. Лиходеев матерится с такой громкостью и интенсивностью, что лесополоса, в которой мы расположились, вероятно, увянет навсегда. Я тоже успел сорвать голос и отбить кулак, раздавая животворящие тумаки и ценные указания.

– В-Господа-Бога-твою-душу-мать!!! – убедительно мотивировал я копейкинского зама – тормознутого, но исполнительного ефрейтора со смешной фамилией Юрец. – Если ты сейчас же не свернешь своих долбаных палаток и не погрузишься со всем своим долбаным барахлом на свои долбаные подводы, я тебе… Я тебе… В общем, не знаю, что я с тобой сделаю, но тебе от этого будет очень-очень плохо!!!

– Слушаюсь, вашбродь!!!

– Бего-о-о-о-о-о-м!!!

Ефрейтор унесся прочь, едва ли не оставляя за собой инверсионный след, – подальше от начальственного гнева.

Ротное имущество – это семь повозок и две полевые кухни. Собрать весь ротный скарб, разместить его на повозках, причем в максимально упорядоченном виде, – это эпический подвиг, особенно с учетом того, что Филя Копейкин сейчас занят в полку с погрузкой пайков, патронов и массы другой сопутствующей хрени, а Лиходеева на всех не хватает.

Передо мной возникает унтер-офицер Шмелев – командир 4-го взвода.

– Вашбродь, каптеры на нашу подводу шанцевый инструмент нагрузили!

– Твою мать!!! Поймаю Юрца – расстреляю на фиг, как врага народа!

– Дык чего делать-та?

– Сам разбирайся! Ты гренадер или хрен собачий? – Сказал, не подумав, а фраза мгновенно «ушла в народ» и употреблялась потом во всем полку по поводу и без повода.

Феерическая картина – посреди всего этого бардака стоит ясновельможный пан Казимир Казимирович Казимирский. В отутюженном кителе со сверкающими золотыми погонами, начищенных до зеркального блеска сапогах, в белых перчатках. И курит папироску, морщась от удовольствия, как сытый кот.

Вот кого точно пристрелил бы к едрене-фене…

Тьфу…

– Ваши блаародия! – Из глубин хаоса вынырнул вестовой командира батальона. – Господин капитан требует господ офицеров к себе.

– Идемте, барон, узнаем последние новости. – Казимирский щелчком выбросил окурок. – Быть может, они нас даже порадуют…

Все просто, честно и кристально ясно…

– Через час выступаем походной колонной. По прибытии на место – господам офицерам организовать рекогносцировку на местности, привязку по ориентирам для артиллерии, пулеметных и минометных команд. Личному составу батальона провести развертывание и по сигналу быть готовым к выдвижению в первую линию окопов. Вопросы? – Капитан Берг окинул взглядом офицеров батальона, окруживших стол с лежащей на нем картой.

– Цель и время начала наступления? – будничным тоном спросил штабс-капитан Ильин.

– Вы все узнаете на месте. Секретность, господа!

8

– Бух! Бух! Бух! – стучат солдатские сапоги по дороге. Мы выдвигаемся к линии фронта. Полковые колонны растянулись на порядочное расстояние. Впереди всех идет конная разведрота. За нею стройными ротными колоннами двигаются гренадеры, саперы, связисты. Позади движутся пулеметные повозки, за ними – артиллерия полка: привычные трехдюймовки и легкие полевые гаубицы. Еще дальше – минометная команда и обоз.

Казимирский с Лиходеевым топают в голове нашей колонны, а я с Савкой – в конце.

Идти не то чтобы очень весело – когда я нацепил на себя всю положенную амуницию, почувствовал себя верблюдом. Даже при условии, что мой ранец ехал отдельно – вместе с ротным обозом, – получалось тяжеловато.

Конечно, во времена оные – в учебке – мне пришлось побегать в «полной боевой», а в Чечне-то – мы все больше на БТР или на «уралах» рассекали…

Но сейчас – другое дело и другое тело. Да и амуниция образца 90-х годов ХХ века не в пример практичнее амуниции года 1917-го. Тут все надо подгонять до миллиметра, ибо всего до хрена и размещается исключительно на поясе. Если бы не плечевые ремни – вообще труба.

– Бух! Бух! Бух! – Мерный топот множества ног постепенно вводит в какое-то гипнотическое состояние.

Жара, пылища, мошкара… Все тридцать три удовольствия.

На ходу внимательно осматриваюсь по сторонам: признаки серьезного наступления налицо. Прифронтовая полоса буквально забита частями русской армии – видны позиции тяжелой артиллерии. То и дело мимо нас проскакивают кавалерийские разъезды, мелькают посыльные, связисты.

Сквозь грохот сапог, скрип телег и сопровождающую повседневную жизнь русского человека матерщину мне послышался странный тарахтящий звук – подвывая мотором, навстречу колонне катил мотоцикл. На вид – гибрид горного велосипеда с машинкой для стрижки газонов. На узком длинном седле, крепко вцепившись в руль руками в громадных кожаных крагах, восседал пропыленный самокатчик. На голове кепка козырьком назад и очки-консервы.

У меня перед армией был мотоцикл «Ява» – летал на нем как сумасшедший, но к этому агрегату я бы и близко не подошел. Экзотика, блин…

– Вашбродь! – От головы колонны мелко рысил нам навстречу Лиходеев.

– Ну что там случилось?

– Господин поручик отослал проверить – не растянулись ли.

– Не растянулись вроде. – Я окинул взглядом шагающий строй. – Четве-о-ортый взвод, шире шаг!!! О! А это еще кто такие?

По обочине дороги нам навстречу разрозненными группами движутся какие-то пехотинцы. Хмурые, серые, небритые и замызганные, в худом заношенном обмундировании.

– Это, вашбродь, линейная пехота. Та, что тут фронт держала да в траншеях всю зиму просидела. Отводят, видать, на переформирование. – Фельдфебель недобро зыркнул на плетущихся оборванцев. – Эвона, так и рыщут глазенками-то, ироды. Как бы Филька там, в обозе, чего не проворонил!

– Чего это ты их так?

– Да ведь линейные – это ж первейшие воры. Глазом моргнуть не успеешь – непременно чего-нибудь сволокут: кусок сахару, котелок, походную кухню, заводную лошадь, пушку… Да хоть самого императора германского упрут и в борщ сунут. Такие социял-дымокрады, что ой-ой-ой…

Да-а-а…

Век живи – век учись!

Плотной группой мы – офицеры 3-го батальона – в сопровождении ординарцев идем проводить рекогносцировку.

Пройдя насквозь обгорелые, но уже начавшие заново зеленеть останки небольшого леса, выходим на открытое место.

Километра за два до линии фронта начинается жуткий постапокалиптический пейзаж. Та самая «лунная поверхность», о которой я прежде только читал. Ни кочки, ни холмика, ни деревца, ни кустика… Воронки, воронки, воронки…

Развороченная земля практически без травы вся изрезана траншеями, ходами сообщений, капонирами, блиндажами, пулеметными гнездами.

Сразу же втягиваемся в бесконечные извилистые переходы полного профиля, тянущиеся эмпирическим зигзагом до самой первой линии окопов.

Сопровождает нас усталый и апатичный подпоручик из «аборигенов», державших оборону на данном участке, – 6-го финляндского полка. На бледном лице офицера ярко выделяются болезненно-красные глаза в темных полукружьях от недосыпа и напряжения.

В ходах сообщения то и дело натыкаемся на «бледные тени» наподобие тех, что встретились нам на дороге. Солдаты в грязном заношенном обмундировании – худющие, угрюмые и молчаливые – занимаются своими повседневными делами: кто-то спит, кто-то ковыряет ложкой в котелке, кто-то возится с оружием. При нашем появлении они равнодушно козыряют и уступают дорогу.

Однако во всем виден порядок – окопы и переходы укреплены плетнем или досками, а дно устелено кругляком и горбылем.

Минуем минометную позицию – квадратную площадку с капониром. Тут установлена пара вполне даже современных минометов солидного калибра, сделанных по схеме «мнимого треугольника».

– «Система Стокса» Путиловского завода, – сообщает сопровождающий нас офицер, видя мой заинтересованный взгляд.

– А какой калибр?

– Четыре дюйма!

Неплохо! Нечто среднее между полковым и батальонным минометом. И конструкция вполне прогрессивная.

Я в музее, в Питере, видел всякие чудесатые приспособления времен Первой мировой. Так там такие экземпляры есть, что мама не горюй…

Продолжаем путь.

Время от времени слышны одиночные разрывы снарядов – это ведет беспокоящий огонь немецкая полевая артиллерия. Изредка прилетают гостинцы калибром покрупнее – подозреваю, дюймов эдак около шести.

Пройдя через этот лабиринт, оказываемся у мощно укрепленного блиндажа – крыша в пять накатов и более метра земли сверху. Это – ротный командный пункт.

По очереди заходим внутрь, в узкое помещение с бревенчатыми стенами и низким потолком. У самого входа за ширмой расположился связист со своими телефонами. Он что-то старательно записывает, высунув кончик языка и прижимая трубку к уху плечом.

Посредине – заваленный картами стол. Нас встречают два офицера – командир батальона капитан Патрикеев и адъютант подпоручик Роотс.

Короткий деловой разговор, обмен мнениями.

Офицеры нависают над картой немецких огневых точек, составленной финляндцами, – слушают комментарии, задают вопросы.

А на меня напал какой-то ступор.

Стою… Молчу… Слушаю…

И понимаю, что ничего не понимаю. Просто не воспринимаю. Сознание почему-то отказывается фиксировать информацию.

Внутренне напрягаясь, заставляю себя вслушиваться. С большим трудом начинаю вникать – говорят о возможном немецком противодействии.

Чтобы как-то прийти в себя, достаю из планшета карту и карандаш и начинаю перерисовывать линию боевого соприкосновения, огневые точки и тому подобное.

Мои опыты в военной картографии заканчиваются одновременно с прениями о достоинствах и недостатках наших и немецких позиций.

– Господа офицеры, извольте провести рекогносцировку самостоятельно. Через полчаса жду вас здесь для обсуждения плана атаки, – прекратил диспут капитан Берг, а мы по очереди стали выбираться на свет божий.

На позициях финляндцев было два наблюдательных пункта в первой линии окопов, и еще один – в третьей линии, у артиллеристов. Мы с Казимирским вместе со штабс-капитаном Ильиным и Генрихом Литусом, естественно, направились в передовую траншею.

Все траншеи как бы двухъярусные – по нижнему ярусу глубиной больше человеческого роста можно спокойно передвигаться. С верхнего яруса, который представляет собой порог на полметра выше дна траншеи, солдаты ведут огонь в случае отражения вражеской атаки.

Наблюдательный пункт – это выступающая вперед сдвоенная ячейка с таким же высоким порогом и укрепленными стенками. Здесь установлено две стереотрубы, у которых непрерывно торчат наблюдатели.

Пока наши командиры заняли места у окуляров, мы с Генрихом немного поговорили вполголоса, дабы не привлекать внимания начальства:

– Ну что, Саша? Завтра – в атаку?

– Смело мы в бой пойдем! – пропел я.

– Что?

– Это песня такая. Слышал когда-то, вот строчка и вспомнилась.

– Как ты думаешь, чем все обернется?

– Если все пойдет как задумано, то это будет перелом в войне. Этот театр для Германии хоть и второстепенный, но значимый. Поражение здесь приведет к поражению во Франции.

– Это в глобальном масштабе. А для нас?

– Для нас, Генрих, все окончится хорошо, если не будем пороть горячки.

– В каком смысле?

– В таком! Задачу надо выполнить хладнокровно, с минимальными потерями, и для этого приложить все наше умение и сообразительность.

– Ты, Саша, слишком рассудителен!

– А ты, Генрих, слишком романтичен!

– А вы, господа офицеры, будьте любезны к перископам! – вмешался в наш разговор штабс-капитан Ильин.

Казимирский прикурил очередную папиросу, поглядывая на нас с Литусом с молчаливой насмешкой. Видно было, что наш разговор его позабавил, но от комментариев он воздержался.

Вздохнув, я взобрался на порог и прильнул к окулярам… Сразу у наших окопов местность слегка понижалась, так что на выходе образовалось подобие «мертвого пространства», где огонь стрелкового оружия нам не опасен. Для наступающих это было как раз «живое» пространство – шагов пятьдесят шириной, – а дальше бугорок и чистое, изрытое воронками поле, по которому надо пройти еще две сотни шагов до передовой немецкой траншеи.

Я внимательно оглядывал вражеские позиции, пытаясь в уме увязать увиденное с информацией, нанесенной мною на карту.

Получилось не сразу.

Пришлось дважды сверяться с планшетом и усиленно вертеть верньеры настройки стереотрубы, прежде чем я обнаружил наконец ориентиры.

Почти незаметная верхушка бетонного дота. «Pillbox» – коробка для пилюль, как их называли англичане. Небольшой, примерно два на два метра, бетонный параллелепипед.

Ага! Судя по отметкам, их должно быть два.

А вот и второй.

Я вновь посмотрел на карту и наконец «прозрел» – все стало на свои места. Схема немецкой обороны накрепко отпечаталась у меня в мозгу.

Теперь не пропадем!

По возвращении в блиндаж мы узнали подробности предстоящей атаки. Артиллерийская подготовка начнется в четыре часа утра и будет продолжаться почти двенадцать часов, то есть до 16–00, когда наступит наш черед идти в атаку.

До этого в передовых окопах будут только секреты и пулеметные команды 6-го финляндского полка. Наш полк будет рассредоточен на запасных позициях до пятнадцати часов, чтобы не попасть под упреждающий огонь немецкой тяжелой артиллерии, который непременно будет. Как только противник поймет, что с нашей стороны это не обстрел, а артподготовка, он начнет бить по окопам и по местам вероятного сосредоточения резервов, чтобы расстроить атаку.

В ответ специально выделенная с нашей стороны артиллерия начнет контрбатарейную стрельбу, а в воздух будет поднят отряд бомбардировщиков «Александр Невский»[37] для подавления обнаруженных германских батарей.

Роты занимают исходное положение: 9-я в передовом окопе, наша – 10-я – во второй параллели, 11-я в третьей и 12-я в четвертой.

Как только 9-я рота выходит, 10-я ходами сообщения сразу же идет на ее место и, не задерживаясь, выходит за ней в поле, следом 11-я, за ней 12-я.

Таким образом, в указанную минуту, безо всяких дополнительных приказаний, весь боевой порядок начинает движение одновременно. Наступаем вслед за огневым валом.

Порядок выдвижения таков – в авангарде саперная команда, за ней 9-я рота повзводно.

Потом – наша 10-я рота двумя полуротами по флангам, а вместе с нами приданные четыре «максима» и две траншейные пушки Гочкиса. Следом – 11-я рота развернутой цепью, с нею – телефонисты и артиллерийские наблюдатели. Замыкает 12-я рота, тоже цепью. В арьергарде – минометная команда: два 4-дюймовых «стокса», санитары и подносчики боеприпасов.

– Вопросы? – Командир батальона, как всегда, предельно лаконичен. – Если вопросов нет – отправляйтесь в роты готовиться к завтрашнему дню. С Богом, господа!

Глава третья

1

Тяжелый артиллерийский снаряд летит очень шумно и страшно. Когда он пролетает над головой на высоте нескольких сотен метров, его вибрирующий гул напоминает проносящийся мимо автобус. Звук рассекаемого снарядом воздуха накатывает подобно волне, а затем медленно удаляется. Если постараться, летящую смерть даже можно увидеть, глядя ей вслед. Черное веретено падает с неба, описывая дугу куда-то за переделы видимости, а через несколько секунд долетает раскатистое «гда-да-а-ах».

Страшно от мысли, что вот эдакий «чемодан» ухнет тебе на голову, и тогда – все. Совсем все!!!

Артподготовка длится уже шесть часов.

Через наши головы непрерывно долбят орудия всех калибров. Очень утомительно слушать всю эту многодецибельную какофонию, а еще более утомительно – сидеть и ждать. Пока стреляла только наша артиллерия – было еще ничего, но около девяти утра немцы начали встречный обстрел. Для начала досталось выгоревшему лесу, отделявшему нас от передовых позиций, а потом германские двадцативосьмисантиметровые гаубицы стали бить по предполагаемым районам сосредоточения резервов.

Вот тут-то я страху и натерпелся.

Этот страх двойной – подсознательный и иррациональный, который испытывает тело, и сознательный, с которым пытается бороться разум, понимая опасность.

Одиннадцатидюймовые снаряды перелетали через наши позиции и взрывались где-то в пятистах метрах позади.

Тем не менее сотрясение земли ощущалось всем телом.

Это вам не минометный обстрел, под который в 95-м угодил на Кавказе…

Я посмотрел вверх. Там, на значительной высоте, шли большие четырехмоторные бипланы – русские бомбардировщики несли свой смертоносный груз, предназначенный немецким артиллеристам. Шесть групп по три самолета. На некоторой дистанции от бомбовозов мелькали шустрые истребители.

Поторопились бы, а то мы тут уже час сидим, обстрел терпим. Вот накроют нас, совершенно случайно притом, – им потом стыдно будет.

Земля вновь содрогнулась от падения очередного двадцатипудового гостинца.

Сволочи…

Напротив меня, скрючившись и зажав между коленями дробовик, в окопе сидел Савка.

При каждом взрыве его каска звякала о ствол ружья. Бледные губы непрерывно шевелились – мой ординарец истово молился.

А вот сидящий справа от меня унтер-офицер Наумов внешне был абсолютно спокоен. Глаза закрыты, на умиротворенном лице – улыбка.

Как там у поэта – «Гвозди бы делать из этих людей»?

Так вот, Наумов – мужик для этого дела вполне подходящий. Нервы – так точно железные.

Блин! Да когда же все это кончится!!!

У меня сейчас такое состояние, что дайте мне немца – я его зубами загрызу. Даже стрелять не буду, потому что пуля – это слишком легкая смерть.

Однако спустя некоторое время вражеский обстрел внезапно прекратился.

Слава богу!

Наши же орудия продолжали палить, перемалывая оборону противника, районы сосредоточения подкреплений, полевые батареи. И это хорошо. Чем больше они сейчас перебьют немцев, тем меньше нам потом возни.

Я посмотрел на часы – без четверти одиннадцать.

2

Прошлым вечером, незадолго до ужина, нас посетили командир полка с офицерами штаба и мой знакомый любитель пения – отец Серафим, оказавшийся протоиереем!

Полковник Беренс произнес прочувствованную речь о трудном часе для Отчизны, о полковых традициях, о чести и мужестве.

Под сенью развернутого полкового знамени батюшка отслужил молебен: «Моли, Угодник Божий Николай, воинству нашему даровати на враги одоление, Отечеству во благочестии непоколебиму пребыти и сыновом Российским спастися».

По окончании обряда в сопровождении служки с иконой он прошелся вдоль строя всех четырех рот нашего батальона, окропляя шеренги святой водой. Потом солдаты повзводно подходили за благословением, целовали крест.

Я тоже приложился.

Артподготовка продолжалась.

Из ответвления хода сообщения появился Лиходеев и с заговорщическим видом вручил мне бебут в ножнах – изогнутый обоюдоострый кинжал с сорокасантиметровым клинком. Бебутами вооружали пулеметчиков и солдат с дробовиками – вместо штыка. Савка тоже обзавелся таким, когда сменил винтовку на помповое ружье.

– Это еще зачем?! – Из-за грохота артиллерийской стрельбы приходилось орать.

– Нехорошо это, вашбродь, без ножа по траншеям лазать. Тут ведь как – тонущий за соломину хватается, а гренадер – за нож.

– Да куда мне такой! Им же коня зарубить можно!

– Вот! – Лиходеев поучительно поднял палец. – Вы, вашбродь, в самую суть проникли! Без него – никак невозможно. Бебут знатный. Сам подбирал в оружейке!

– А ты-то как же?

– А у меня «братишка» при себе. – Кузьма Акимыч ловким движением достал из-за спины топор с оплетенной кожаными ремешками ручкой. – Я к нему привыкши. А вам бебут – в самую пору будет.

– Ладно, давай… – Я забрал у совершенно счастливого фельдфебеля кинжал. – Пригодится!

Разберусь как-нибудь. Скомпилирую знание ножевого боя конца ХХ века и науку Никифора Беспалого, учившего меня и брата владению шашкой в ХХ века начале!

Вздохнув, встал на одно колено и принялся цеплять ножны к правому боку. Е-мое! Ремень и так обвешан по периметру – кобура с браунингом, фляжка, лопатка, противогаз, патронная сумка, а теперь еще и это. Через плечо на ремнях – гранатная сумка, полевая сумка. На шее – бинокль, в руках – автомат в чехле и свисток в кожаном кармашке на портупее – до кучи. Сразу вспомнился анекдот: «А теперь со всей этой фигней мы попытаемся взлететь…»

Это притом, что ранец офицеру в бою не полагается и мой сухпай и четыре коробки патронов тащит Савка. Мне еще вчера при переходе нелегко пришлось, а тут – в атаку идти. Залегать, ползать, окапываться.

В общем, «Господи, спаси и сохрани…».

По окопу в сопровождении двух вестовых аккуратно пробирался Казимирский, тоже весь обвешанный амуницией. Различие состояло в отсутствии холодного оружия и наличии фонарика в кожаном футляре и нагана в кобуре. Поручик наконец-то сменил погоны с галунных на полевые, и перчатки на руках были уже не белые, а из коричневой кожи.

Все равно – пижон…

– Ну что, барон, не скучаете? – Командир роты присел рядом со мной на корточки.

– Нет, господин поручик! Немцы два часа развлекали, как могли, – сильно подняли настроение!

– Рад за вас! Напоминаю – при развертывании вы находитесь на правом фланге цепи и ведете вторую полуроту, я – на левом, с первой полуротой, фельдфебель идет в арьергарде! Связь через вестовых! Я вам, кстати, привел двоих. Распоряжайтесь!

– Слушаюсь!

3

После десятичасового грохота, в полуобалделом состоянии, с шумом в ушах, мы – все офицеры батальона – отошли немного в сторону, поднялись на холмик на окраине леса – самое высокое место, откуда немецкие позиции были довольно хорошо видны. Но рассмотреть ничего не удалось: над всей немецкой линией стояло сплошное густое облако пыли, и к роте мы вернулись ни с чем.

В пятнадцать минут третьего роты выстроились в порядок, удобный для прохождения наших траншей. Артиллеристы и минометчики пойдут впереди, чтобы занять позиции для прикрытия рот в атаке. За нами должны выдвигаться пулеметные команды.

Тройной Казимирский еще раз деловым тоном повторил, как мы должны идти, по каким ходам сообщения проходить из линии в линию, как выходить в поле и кто кого замещает в случае чего.

Накануне у всех офицеров и унтер-офицеров часы были выверены минута в минуту.

В полтретьего, под грохот непрекращающегося артобстрела, на позицию тронулись расчеты двух траншейных пушек и минометные команды. Без пятнадцати три пошла девятая рота, а за ней в обгорелый лесок вошли и четыре наших взвода. Дождавшись, пока передовая рота втянется в ходы сообщения, Казимирский махнул рукой, подавая сигнал к движению.

Переходы извилистые и узкие, так что идти можно только цепочкой. Я во главе четвертого взвода иду по крайне правому на нашем участке. Правее нас, через несколько сот метров, уже участок наступления соседей – Сибирского 9-го гренадерского полка.

На полста метров левее, по соседнему ходу сообщения, идет третий взвод унтер-офицера Зайцева.

Еще левее, по двум соседним ходам, движутся первый и второй взводы, с Казимирским во главе.

Сразу за мной по траншее топает Савка, с ним – мои связные: Жигун и Палатов. За нами поспевает старший унтер-офицер Шмелев со своим взводом.

Наконец доходим до второй линии окопов и рассредоточиваемся. К нам присоединяются четыре пулеметных расчета со своими «максимами» под командованием тощего чернявого унтера по фамилии Смирняга.

Смотрю на часы – без четверти четыре. Еще пятнадцать минут. Ждем-с.

Солдаты проверяют оружие, гранаты. Я тоже вынимаю автомат из чехла, осматриваю, вставляю магазин. Передергиваю затвор. Ту же операцию проделываю с пистолетом, ставлю его на предохранитель и убираю в кобуру. Еще раз проверяю гранаты в сумке.

Ну все, я готов!

Стрелка на швейцарских наручных часах со светящимся циферблатом показывает без трех минут четыре…

Без двух минут…

Время ползет необычайно медленно.

16-00!!!

Звук артиллерийской канонады изменяется. Тяжелые удары становятся глуше – теперь тяжелая артиллерия бьет по немецким тылам. Громче и звонче звучат разрывы у немецких траншей – это наши трехдюймовки создают огневую завесу.

Еще минута – и послышались первые выстрелы винтовок, затрещали пулеметы.

Солдаты вокруг меня снимали каски и крестились.

Я последовал их примеру.

– Господи, спаси и сохрани! – Надел каску и скомандовал: – Гренадерство! Штыки примкнуть!

Со всех сторон защелкало.

– Па-а-ашли!!!

По прямой до первой линии окопов было около ста шагов. Но по извилистым ходам – раза в три больше.

Стрельба нарастала, сквозь артиллерийскую канонаду и пулеметно-винтовочную пальбу слышались звонкие хлопки ручных гранат. Доносился и отрывистый треск автоматов.

Беглым шагом, пригнувшись, подходим к передовой траншее.

Там пусто. Значит, девятая рота вышла.

Бегу влево, мое место – на стыке взводов. Останавливаюсь у деревянной лесенки, выходящей наверх – в поле.

– Выходим! Выходим!

На бруствер вылезает шустрый Жигун и подает мне руку.

Выбираюсь наверх, вслед за ним, помогаю вылезти Савке. За ним лезет Палатов и остальные.

Перебегаю чуть вперед, встаю на одно колено – и что есть сил диким голосом ору, начисто забыв про свисток:

– Десятая, выходи! Вперед! В ата-а-ку-у-уу!

Гренадеры хлынули из окопов. Кучка здесь, кучка там. Впереди пулеметчики и гранатометчики.

Наконец вышла вся полурота. Группируемся у прикрывающего нас бугорка.

И вперед – на затянутое дымом и изрытое воронками открытое пространство.

– Ура-а-а-а-а-а-а-а!!!

Полурота пошла! Небольшими группами, перебежками от воронки к воронке…

Перед тем как бежать следом, успеваю увидеть, как артиллеристы по деревянным мосткам выкатывают траншейные пушки.

Выскакиваю из-за бугра, пробегаю пару десятков шагов и спрыгиваю в глубокую воронку, за мной ныряют ординарец и связные. Выглядываю – рота продвигается вперед. Командую:

– За мной!

Пригибаясь, бежим дальше, до следующей подходящей воронки. Ныряем.

Судя по всему, авангард батальона уже занял первую линию немецких окопов. Густой дым закрывает видимость. Обращаю внимание, что активного огня по нам почему-то не ведется. Ни пулеметного, ни артиллерийского.

В следующей воронке встречаем раненых из девятой роты. Двое тяжелораненых лежат на дне. Один – без сознания, второй, раненный в бедро, громко стонет. Оба довольно грамотно перевязаны. С ними трое легкораненых, в том числе ефрейтор с простреленной рукой.

– Что тут у вас? – спрашиваю его.

– Да пулемет германский, вашбродь! Откуда-то справа бьет, прямо наскрозь дым! Нас и подранило. Мы тяжелых-то в воронку стащили, а троих – наповал.

– Ясно! Из десятой проходил кто?

– Были. Дальше пошли! Из ваших вроде никого не зацепило!

– Это хорошо!

Подползаю к краю воронки, выглядываю: уже видны остатки немецкого проволочного заграждения. Колючка в восемь колов снесена практически начисто – на немногих уцелевших столбиках лишь жалкие обрывки. Знатно наши пушкари поработали.

Впереди, шагах в десяти, лежат убитые. Не повезло мужикам.

Передаю автомат Савке и пытаюсь в бинокль разглядеть, откуда ведут огонь.

Облом. Все скрыто дымом и пылью.

Хотя, если рассуждать логически, пулемет может быть только между участками наступления – нашего и соседнего. Причем ближе к нам, иначе стрелял бы по сибирцам.

– Ладно! Пошли! – Забираю у ординарца оружие.

Первым выскакивает Жигун, за ним – мы. Перебегаем до следующего укрытия. Здесь уже наши. В двух соседних воронках расположились младший унтер-офицер Рябинин и шестеро солдат. На дне нашей воронки – убитый. Лежит навзничь, широко раскинув руки, на груди несколько темных пятен. Лицо закрыто каской.

– Кто? – вместо приветствия спрашиваю у унтера, кивая на труп.

– Орехов… – просто и коротко отвечает он.

– Другие потери есть?

– Никак нет! Там, у кольев, в воронке еще пятеро наших. Успели добежать, а нас накрыло. Пулемет-то с перерывами бьет. – Рябинин вздохнул.

Глядя на его вытянутую унылую физиономию, почему-то вспомнил ослика Иа. Жалкое, душераздирающее зрелище. Вот не повезло человеку с внешностью, хоть и служака он отменный. Спокойный, расчетливый.

– Что думаешь делать?

– Обождем, пока он по нас пулять перестанет, и поползем, по трое.

Тем временем над нашими головами засвистели пули, сбивая с развороченного края воронки комья земли.

Вот гад! Пристрелялся!

Вдруг откуда-то сзади раздалось резкое и короткое: «Банг»! Потом еще раз: «Банг», – и пулемет, подавившись очередным патроном, смолк.

Мы с Рябининым одновременно высунулись посмотреть – что и как? Сзади, у нашего предыдущего укрытия, маячил клепаный щит 47-миллиметровки системы Гочкиса. Артиллеристы подоспели вовремя.

– Чего сидим? Кого ждем? – Я сразу взбодрился. – Пошли! Вперед!

Еще один короткий бросок – и мы в воронке посреди бывшего проволочного заграждения. Тут уже никого нет – ушли вперед. Дождавшись остальных, двигаемся следом. По пути замечаю еще несколько убитых.

Наши? Не наши?

Еще полсотни шагов короткими перебежками – и мы сваливаемся в полузасыпанную немецкую траншею.

– Фух… – С трудом пытаюсь отдышаться. – Дошли…

4

Оглядываюсь.

Со мной четырнадцать человек. Гренадеры распределились по окопу, изготовившись к бою.

Кругом картина полнейшего разрушения – траншея местами обвалилась, местами отсутствует вообще… Справа от нас – разбитый прямым попаданием блиндаж, из-под расщепленных бревен торчат тощие ноги в ботинках с обмотками. Еще несколько убитых в «фельдграу»[38] застыли в различных позах у лежащего на боку, среди измятых патронных коробок и обрывков лент пулемета МГ-08[39].

Огневая завеса, создаваемая нашей артиллерией, ушла вперед. Но несколько орудий бьют гранатами и шрапнелью по немецким траншеям метрах в двухстах правее нас. Обеспечивают фланг. Огонь русской тяжелой артиллерии стал еще глуше – эти гасят дальние тылы.

– Вашбродь! Наши идут! – окликает меня Рябинин.

Слева по окопу пробираются несколько человек, один из них с ручным пулеметом на плече. Впереди, низко наклонив голову, идет некто с автоматом в руках и тремя унтер-офицерскими лычками на погонах. Шмелев? Точно – Шмелев!

– Добрались?

– Так точно, вашбродь!

– Потери есть?

– Четверо раненых. Один – тяжелый. Вынесли мы его. Я там, у хода сообщения, второе и третье отделение оставил, прихватил пулеметчиков – да и вас двинулся искать.

– Кого-нибудь из девятой роты встретили?

– А как же. Там раненых с десяток. И один часовой – пленных охраняет.

– Пленных? И много пленных-то?

– Дюжины две будет. И новых тащат и тащат. Я уж думал, тут всех поубивало, ан нет – есть живые-то. Токмо очумелые совсем. Не соображают ничего.

– Ну еще бы! Двенадцать часов без перерыва долбили. Очумеешь тут!

Что там у нас на повестке дня? Задача второй волны атаки – обеспечение флангов. Значит, будем обеспечивать! Начинаю распоряжаться:

– Слушайте все! Сейчас идем вправо до первого хода сообщения, ставим там пост с пулеметом и ждем подхода одиннадцатой роты. Палатов, давай бегом, ищи командира роты. Доложишь, где мы и что с нами. Понял?

– Так точно!

– А чего стоишь, раз понял? Брысь отсюда!!! – Я перехватил оружие поудобнее. – Остальные – со мной. Кто там с дробовиком? Гусев? Пойдешь первым!

Двинулись. Первый – с ружьем, второй – с заточенной лопаткой в одной руке и гранатой в другой, третьим шел Рябинин с автоматом на изготовку.

Продвинувшись метров на двадцать, дошли до поворота. Гусев резко выглянул за угол, осмотрелся и посеменил дальше. По пути мы наткнулись на разбитый прямым попаданием наблюдательный пункт. Кругом какие-то окровавленные ошметки, обрывки проводов, разбитая стереотруба. Сразу за НП в окопе навзничь лежит убитый немецкий офицер с оторванной рукой и окровавленным лицом. Проходим мимо, стараясь не наступить. Ушлый Жигун наклоняется и снимает с убитого ремень с кобурой, безжалостно разрезав портупею штыком. Оглядывается на меня – я показываю ему кулак.

Еще немного – и подбираемся к развилке. Гусев повторяет свой фокус с выглядыванием: никого.

– Трое – по ходу сообщения, до ближайшего поворота! – оценив обстановку, командую: – Рябинин и еще трое – дальше по траншее. Осмотреться. Акимкин с пулеметом – здесь.

Гренадеры расползаются по окопам. Все предельно напряжены. Двигаемся уже минут десять – и ни одного немца.

Ну вот… Накаркал.

Рябинин спешит к нам.

– Немцы, вашбродь! За поворотом траншеи. Голоса слышно.

– Приготовиться!

У самого поворота, изготовившись, скрючился кто-то из наших с двумя гранатами – по одной в каждой руке. За ним с дробовиком на изготовку сидит на корточках Гусев. Еще один гренадер, не вижу кто, расположился на «смотровом» пороге траншеи, сжимая в руках карабин с примкнутым штыком.

– Давай! – командую Рябинину. Тот хлопает Гусева ладонью по спине, а Гусев хлопает гранатометчика.

Поехали.

Одна за другой за поворот траншеи летят гранаты. Дождавшись разрывов, в клубящиеся дым и пыль ныряют мои солдаты.

Бац! Бац! Бац! – гремит дробовик, словно бичом щелкает выстрел карабина.

– Oh! Mein Gott[40]… – кричит кто-то за углом. Я выскакиваю вслед за остальными.

У небольшого блиндажа с оружием на изготовку замерли гренадеры. На дне траншеи лежат несколько убитых немцев. У самого входа в укрытие, схватившись за развороченный живот, корчится и стонет еще один – из дробовика досталось. Не жилец…

– Давай, давай!!! – машу рукой. – Не останавливаемся!

Неожиданно где-то начинает бить пулемет. Пули с визгом проносятся над нашими головами.

Что за хрень? Неужели напоролись?

5

Спустя полминуты до меня наконец доходит: стреляет станковый пулемет. Видимо, откуда-то из второй линии немецких окопов.

Твою мать!!!

Чуть правее нашего участка наступления должен быть еще один бетонный дот! Это наверняка из него пуляют.

Что делать?

С одной стороны – фланг в передовой траншее мы прикрыли и теоретически можем спокойно ждать подхода одиннадцатой роты, а уж потом только идти дальше.

С другой стороны – этот долбаный «Pillbox» просто не даст подкреплениям подойти.

«Гочкисы» его не достанут – только если прямо в амбразуру, что маловероятно…

Навести на дот наши гаубицы – тоже нельзя. Связи нет, корректировать никто из нас не умеет, да и пушкари скорее в нас вмажут – до второй траншеи метров сто по прямой.

Вывод – надо брать своих бойцов и идти совершать подвиг, за который непременно дадут медаль. Но вручат ее уже семье…

– Шмелев! У кого-нибудь граната Новицкого есть? – осенило меня. Пятифунтовая граната системы Новицкого, прозванная в войсках «фонариком», обычно использовалась для подрыва проволочных заграждений и полевых укреплений. Для нашего случая – самое то!

– Так точно, вашбродь! Белов! Ко мне!

К нам с унтером протискивается названный ефрейтор.

– У тебя «фонарик» есть?

– А как же! Цельных три! И ишшо четыре фунта динамиту в шашках и десять аршин огнепроводного шнура!

– Тогда слушай мою команду! Подорвать германское пулеметное гнездо! Со мной пойдет отделение Рябинина! А тебе, Шмелев, обеспечить фланг наличными силами, потому что пулемет мы у тебя заберем!

– Слушаюсь, вашбродь!

– Пошли, что ли?

Быстро перебегаем до нашего поста в ходу сообщения. Рябинин о чем-то говорит с солдатами, а потом по очереди тыкает пальцем в бойцов передовой группы и всей ладонью указывает направление – вперед.

Движемся привычным порядком, разве что третьим по счету теперь идет пулеметчик с бертье-федоровым наперевес.

Один поворот, второй. Пока никого. Из живых, по крайней мере. Парочка мертвецов в «фельдграу» разной степени укомплектованности частями тела нам все же попалась.

Сразу за третьим поворотом ход сообщения обрывался. Дальше его просто не было, а была воронка от тяжелого снаряда. Идущий первым Гусев привычным макаром выглянул из-за нагромождения земли и расщепленных досок, образовавших на нашем пути своеобразный бруствер.

Тут такое началось!

По выходу из траншеи палило около десятка стволов. Сквозь щелчки винтовочных выстрелов слышались обрывки фраз по-немецки:

– Russische Grenadiere… Der Тeufel… Feuer![41]

Пули попадали в стенки окопа, в отвал вывороченной взрывом земли. Никого, слава богу, не задело, видимо потому, что стенка траншеи нас все-таки прикрывала. Мои бойцы справедливо отреагировали на такое негостеприимство трехэтажным матом.

А потом чертовы бундесы зафигачили в нас гранатой. Самой что ни на есть банальной «колотушкой»[42] на длинной деревянной ручке.

Сначала я услышал крик «Achtung! Granate!»[43], а потом увидел, как эта самая граната пролетела над нашими головами и разорвалась на поверхности земли над ходом сообщения, засыпав нас землей.

В ответ обозленный Гусев запулил к немцам целых три «лимонки» с самым прогрессивным на тот момент «автоматическим» запалом системы Миллса. То есть практически знакомую всем Ф-1, прозванную по фамилии изобретателя характерной формы – англичанина Лемона.

Взрывы. Крики.

Для полноты эффекта протиснувшийся вперед пулеметчик дал в сторону противника длинную очередь на полмагазина.

И тут же солдаты рванулись вперед. Пару раз бахнул дробовик. Мы с Рябининым, переглянувшись, поспешили следом. Проскочив большую, не меньше пяти метров в диаметре, воронку, я вслед за унтером ввалился в горловину хода сообщения.

Прямо на немецкие трупы. Враги лежали густо – прямо «тетрис» из десятка мертвецов. Как меня не стошнило – до сих пор удивляюсь.

Огляделся.

Ого! У нас потери. Наш ловкий гранатометчик – рядовой Селиванов – убит. Его подстрелил из «парабеллума» контуженный взрывами немецкий фельдфебель, которому спустя секунду Акимкин богатырским ударом прикладом пулемета под срез каски размозжил голову.

Гусев сидел у стенки окопа, зажимая ладонью распоротое плечо. Шустрый немчик, которого не задело гранатами, пырнул его штыком, получив в ответ заряд дроби в грудь. Наповал…

Перебинтовав раненого, двинулись дальше.

Теперь первым шел Рябинин. За ним – протиснувшийся мимо нас Белов с ручной гранатой в руке. Следом – Акимкин с пулеметом, я, Савка, Жигун и остальные.

Слава богу, без сюрпризов. Желающих нас убить нам не встретилось до самой траншеи второй линии. Да и в самой траншее серьезной опасности не угрожало. Не считать же за таковую двух олухов с катушкой полевого телефона, которых унтер скосил из автомата.

Треск пулемета, стреляющего длинными очередями, слышен уже совсем рядом. Буквально за поворотом траншеи.

Туда одна за другой летят две гранаты, а потом в дымное облако в два ствола стреляют Рябинин и Акимкин. Толпой вываливаем на небольшую площадку у стены дота – еще три трупа, посеченных осколками и продырявленных пулями.

Распределяемся в траншее. Белов начинает раскладывать под стальной дверью – входа в бетонную коробку – свое взрывоопасное хозяйство.

Я сижу рядом, на корточках, прислонившись спиной к стенке дота.

– Готово, вашбродь! – Довольная улыбка на закопченном лице ефрейтора. – Подрывать?

– Погоди! – Я неожиданно вспомнил, что теперь прекрасно говорю по-немецки, и, громко стукнув прикладом автомата в дверь, заорал:

– Die deutschen Soldaten – ergeben Sie sich! Wir werden den Bunker sprengen![44]

Стрельба прекратилась. Из-за двери нерешительно крикнули:

– Was ist los? Wer dort?[45]

– Es ist der Offizier der russischen Armee! Ergeben Sie sich! Meine Grenadiere werden den Bunker sprengen![46]

– Russischen Grenadiere?[47] – Голос умолк. Некоторое время никто не отзывался, но пулемет при этом не стрелял. Немцы, наверное, совещались.

Я еще раз стукнул прикладом в дверь.

– Ich gebe die Minute auf die hberlegung![48]

– Schie8en Sie nicht! Wir gehen hinaus![49]

– Не стреляйте! Они сейчас вылезут! – перевел я своим. – Только держите ухо востро! Мало ли что.

– Не сумлевайтесь, вашбродь!

За дверью что-то загремело, и она со скрипом открылась. Из проема показались вытянутые вверх грязные трясущиеся руки, и наружу шагнул тощий лопоухий немец в очках. За ним второй – пожилой седоусый, в мятой бескозырке с красным околышем.

Мои бойцы шустренько их обыскали и разоружили. Рябинин сунулся в дот, выставив вперед ствол автомата.

– Никого!

Я тоже заглянул внутрь.

Н-да! Места маловато! Это прямо какой-то бетонный шкаф. У амбразуры, занимая половину площади, стоит на станке пулемет МГ-08. На стенках – полки с патронными коробками. На крючках висят две противогазные сумки и винтовка «маузер». Весь пол завален стреляными гильзами. Духота и пороховая вонь. Как они тут сидели?

Пленных увели, а я присел на разбитый патронный ящик.

Интересно получилось – мы победили, а я даже ни разу не выстрелил!

Бывает же…

6

Передав захваченный дот подошедшей 11-й роте, мы двинулись разыскивать своих. Бой затихал. Артиллерия продолжала бить куда-то через наши головы, но в окопах выстрелы почти прекратились.

Это значит, что все линии окопов уже захвачены, а уцелевшие немцы либо удрали, либо сдаются в плен.

Устало шагая по ходам сообщения следом за вестовым, я пытался размышлять – что же дальше? Моя стратегическая прозорливость была величиной, близкой к нулю, а опыт ведения войны в условиях Первой мировой отсутствовал полностью. Если мне не изменяет память, согласно прочитанной когда-то книге «Великая война» Джона Террейна, за те двое-трое суток, во время которых наступающая сторона вела артобстрел, обороняющиеся успевали усилить вторую линию обороны в трех – пяти километрах от первой. Атакующие войска захватывали полностью разрушенный участок, продвигались до соприкосновения с более укрепленной и подготовленной линией обороны, и на этом наступательная операция с их стороны заканчивалась, а начиналось контрнаступление противника. Под Верденом таким вот макаром за год положили миллион человек.

Повторять судьбу наших малахольных союзничков как-то не очень хочется.

Не вдохновляет, знаете ли!

Хотя тут ситуация несколько иная. Наш полк базировался в районе старой польской границы. Если я правильно помню географию, то до Балтики тут по прямой километров сто. Мощных линий укреплений по дороге не предвидится. Разве что в самом конце – Мариенбург, Эльбинг. Но это – крепости. Их и обойти можно. Реальная угроза для наступающих русских войск – исключительно с флангов. Либо с запада, если немцы попытаются предотвратить выход наших войск к Балтийскому морю, либо с востока, если немецкие армии попытаются прорваться из образующегося мешка. Либо – и то, и другое одновременно. Последнее – очевидно, но маловероятно. Сидеть и ждать, пока мы отрежем Восточную Пруссию, – самоубийство. Быстро перебросить с Запада достаточное количество войск у немцев тоже не выйдет.

«Шанс – он не получка, не аванс…» – вспомнилась вдруг песенка из мультика «Остров сокровищ».

Наш удар – это и есть и шанс, и аванс! А сдачу с этого аванса нам выдаст Рейхсвер.

– А вот и вы, барон! – поприветствовал меня Казимирский. Он был прямо-таки необыкновенно приветлив. – Поздравляю вас с боевым крещением!

– Благодарю, господин поручик!

– Позвольте полюбопытствовать: каковы ваши успехи?

– Обеспечили фланг, захватили укрепленное пулеметное гнездо. Не знаю уж, много это или мало…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания