Джей Пи

Собиратель кукол. Мой парень – серийный убийца

Глава 1. Бекки. Глаза в толпе

– Прошу вас отпустите, – умоляю я и пытаюсь вывернуть запястье из толстых пальцев. Каждый раз, когда я предпринимаю попытку к бегству, он только сильнее сжимает руку, заставляя хныкать от боли.

– Ты тиснула у меня двадцатку! Я покажу тебе как воровать! – басит он.

Здоровый жлоб тащит меня сквозь толпу радостных людей, что готовятся к сочельнику, и плевать хотели на такой мусор, как я. Никто и пальцем не пошевелит, чтоб помочь бродяжке, которую насильно уводит мужик, не вызывающий доверия.

– Я клянусь, что ничего не брала, – мямлю я сквозь слезы.

– Я отучу тебя воровать раз и навсегда, – говорит он угрожающе.

– Прошу вас, только не копы, – умоляю я.

Я на три головы ниже, и ноги у меня не такие длинные. Я стараюсь поспевать, но всё же спотыкаюсь и падаю. Наледь на дороге счесывает кожу на коленях, и я вскрикиваю от боли. Он оборачивается и одаривает меня презрительным взглядом. Его глаза налиты кровью и безумием, а ноздри раздуты, как у быка. Мужик, не выпуская затекшего запястья, хватает меня за шкирку, ставит на ноги и опять куда-то тащит.

– Я сам с тобой разберусь! Без всяких копов, – бросает он на ходу.

Вместо того, чтоб орать, отбиваться и кусаться, я лишь слабо сопротивляюсь. Я пытаюсь договориться без шума, потому что не хочу обратно в приют.

Он что-то ищет глазами. Местечко потемнее. Укромный уголок, где только крысы и мусор. Дыру, в которой никто не помешает ему сделать со мной самые ужасные вещи.

Эта гора жира затаскивает меня в проулок и прижимает мою ладонь к стене. Я слышу металлический щелчок и замечаю у него в руке нож. Лезвие неспешно царапает кирпичную кладку между пальцами. У меня перехватывает дыхание.

– В Турции принято отрезать руки за воровство, – говорит он с видом эксперта, – а я отрежу тебе только палец. Давай выберем какой. Эники-беники….

– Не надо! Умоляю! Я клянусь, что ничего не брала! – выкрикиваю я и в ужасе зажмуриваюсь.

– Отпусти девочку или вызову полицию, – слышу я спокойный голос, который переливается стальными нотками.

– Иди своей дорогой, мужик, пока ноги тебе не переломал! А с воровкой я сам разберусь! – басит он, обдавая меня волной перегара.

– Что она у тебя украла?

– Двадцатку.

– Я дам тебе две сотни, если уберешь от нее руки, – предлагает мой спаситель, которого я даже не могу разглядеть.

Он хватает меня за шиворот и вытаскивает на свет, как котенка.

– Хочешь её, гони две сотни! – выкрикивает мерзкий тип, не забыв хорошенько меня встряхнуть.

Неужели кому-то не плевать? Я смотрю на парня, который за меня вступился. Левая сторона лица скрыта в тени, правая же ярко освещена уличным фонарем. На голубой радужке то и дело вспыхивают и гаснут золотистые искорки.

Он молча достает из кармана светлого пальто бумажник, вытаскивает пару купюр и бросает к ногам амбала.

Увалень кидает меня вперед, хватает деньги и спешит смыться, ведь я, и правда, ничего не украла. Я, не удержавшись на ногах, падаю на колени прямо у ног своего спасителя.

– Ты в порядке? – спрашивает парень и протягивает мне руку.

Я хватаюсь за нее, как за спасательный круг. Он помогает мне подняться. Я смотрю на него. Красивое лицо, на вид не больше тридцать. Глаза голубые, а темные волосы уложены в зализанную прическу, которую разрушают хлопья снега.

– Да. Я ничего у него не брала.

– Я знаю, – усмехается он. – Откуда у него двадцатка?

– Спасибо!

– Есть хочешь? – спрашивает он, и у меня отвисает челюсть.

При слове “есть” желудок скручивает болезненный спазм; он громко урчит, а я согласно киваю.

– Пойдем! – бросает незнакомец.

Я завороженно наблюдаю, как золотистые всполохи на радужке появляются и исчезают. Люди, которые умеют улыбаться глазами просто не могут быть плохими, правда? Тем более, он только что спас меня. И даже не пожалел две сотни.

Понятия не имею, куда мы идем, но все равно плетусь за этим человеком. Есть в этом парне нечто такое, что уводит за собой.

Он открывает передо мной дверь ближайшего кафе и жестом приглашает войти. Я застываю на пороге. Если сунусь туда, добром это не кончится. Незнакомец берет меня за руку и втягивает внутрь. Галантно отодвигает стул, и я сажусь на самый краешек. Парень сканирует меня взглядом. Не морщится, не сдвигает брови, не перекашивается от отвращения.

Рядом, словно из-под земли, вырастает официант, и под его взглядом я чувствую себя тараканом; мне хочется спрятаться под салфеткой, пока ботинком не раздавили.

– Мы не обслуживаем бродяжек, – говорит он брезгливо. – Ей придется уйти.

Кто бы сомневался! Прячу грязные руки под стол.

– Я пойду, – бормочу я, поднимаясь на ноги.

– Сиди! – говорит незнакомец и подмигивает мне, а потом обращается к официанту: – Дайте нам меню и позовите управляющего.

Он бросает на стол две книжки в кожаных переплетах и торопливо уходит.

– Мистер, он же просто вызовет копов, – говорю опасливо.

– Не вызовет. – Он улыбается, подняв глаза от меню. Они такие искристые и смеющиеся, что отогревают меня изнутри.

Тем временем к столику подходит толстый коротышка. От него отвратительно пахнет сигаретами, а отдышка такая сильная, что, кажется, он сейчас протянет ноги.

– Джимми сказал, что у вас тут проблемы, – говорит толстяк, не забыв одарить меня еще более уничижительным взглядом.

– Никаких проблем. – Мой спутник спокоен и приветлив. – Мы с девочкой просто хотим поужинать, а ваш Джимми не пожелал нас обслужить.

– Но она может помешать кому-то, – парирует управляющий и ввинчивает «железный» аргумент: – Только посмотрите, как она выглядит!

– Она нарушает своим видом какой-то закон? – Он мило улыбается.

– Нет, но…

– В таком случае вам лучше нас обслужить, если не хотите, чтоб я выложил негативную сторис и отметил ваше заведение. Вы же знаете, как в нашем толерантном мире относятся к подобной дискриминации. Принесите нам курицу на пару, овощной салат, апельсиновый сок и эспрессо.

– Хорошо. – Управляющий багровеет еще сильнее и шагает прочь.

– Ловко вы его, мистер. – Я потрясена. Это первый человек, который дважды кинулся меня защищать. Этот парень, словно рыцарь в сияющих доспехах, только современный и без коня. Да только я даже близко не принцесса.

– Меня нет ни в одной социальной сети, – заговорщицки шепчет он. – Я, кстати, Митчелл.

– Митч, значит, – повторяю я, пробуя его имя на вкус.

– Нет. – Он качает головой и морщится. – Меня зовут Митчелл, не Митч или как-то иначе. А к тебе как обращаться?

– Я Бекки, – представляюсь без апломба.

– Ребекка, значит! – говорит он весело.

Теперь уже я морщу нос и объясняю:

– Без понятия, кто такая Ребекка, все всегда звали меня Бекки.

– Приятно познакомиться, Бекки – Протягивает руку.

Его ногти наполированы до блеска и идеально подпилены. С сожалением смотрю на свои неровные грязные обрубки и пожимаю руку.

Появившийся из неоткуда Джимми выставляет на стол огромные белые тарелки, в центре которых сиротливо лежат кучки еды.

– Ешь, – говорит Митчелл.

– Достаточно было бы бутерброда. – Я знаю, что делать с бутербродами, но понятия не имею, как подступиться к вилке и ножу. Всю жизнь я ела только ложкой.

– Пустые калории. – Он морщится, как если бы я предложила ему отужинать сырой змеей.

Зажимаю вилку в кулак и начинаю охоту на курицу. Несчастный кусок прыгает по тарелке, пока не вываливается на скатерть. Битва проиграна. Беру еду пальцами и запихиваю в рот. В более сытый день я бы поиграла с ней еще, но сейчас мне уже невтерпёж. Я проглатываю курицу и принимаюсь за салат. На вид он объемный, а во рту тает, совершенно не спасая от голода. Еда кончилась, а желудок продолжат требовать добавки.

Митчелл цедит черный кофе из крохотной чашечки и молча наблюдает. Я для него как мартышка, которой кинули банан. Жестом подзывает Джимми.

– Принесите девочке десерт.

– Какой?

– Чего желаешь, Бекки?

– У вас есть яблочный пирог?

– Да, – обращается он к Митчеллу, все еще делая вид, что я не важнее надоедливого насекомого.

– Несите двойную порцию.

– С мороженым, – прошу я, совсем обнаглев.

– С мороженым, – повторяет он.

Джимми пропадает и появляется спустя пару минут. Я поняла правила игры: он делает вид, что я таракан, но продолжает ставить передо мной громадные белые тарелки.

– Сколько дней не ела? – спрашивает Митчелл.

Я старательно прожевываю слишком большой для моего рта кусок и, чуть подумав, отвечаю:

– Пару дней уже.

– Есть, где ночевать?

– Да, я обычно сплю в парке, на скамейке.

– Ночь будет холодная.

– Делать нечего, – вздыхаю я. Пальцем собираю последние крошки с тарелки и поднимаюсь на ноги. – Ладно, Митчелл, спасибо за всё! Я пойду, а то все скамейки займут.

Мне зябко от одной мысли, что надо опять идти в темный и холодный парк, где ночью совсем не так радостно, как днем.

Митчелл с минуту что-то обдумывает, а потом выдает:

– Поехали!

Он расплачивается за ужин, и мы выходим на улицу. С неба сыплет редкий снежок, который сразу разносится ветром. Митчелл поднимает воротник пальто и шагает к сверкающей черным хромом машине. Как он умудряется содержать ее в такой чистоте, когда на дорогах уже который день снежная слякоть? Он открывает пассажирскую дверцу и ждет, пока я сяду.

Я неуклюже залезаю в салон; он захлопывает дверцу и садится за руль. В ужасе замечаю, что салон обделан молочного цвета кожей, на которой уже расплываются грязные следы.

Мы проезжаем мимо парка, где я так часто провожу ночи, и оказываемся в облюбованном местными извращенцами квартале. Моя знакомая Джен – проститутка с провалившимся от «снежка» носом – называет его «зоной красных фонарей», хотя фонари здесь обычные.

– Тебе холодно? – спрашивает Митчелл, видя, как я дрожу.

Мне холодно. Я чувствую себя куском мяса, который оттаивает. Митчелл врубает печку на максимум, тормозит и выходит из машины. К нему сразу подходит девица, одетая в коротенькую розовую шубейку и очень высокие леопардовые сапоги. Она говорит ему что-то тихо, но Митчелл качает головой. Тогда явно разочарованная деваха уходит, а парень возвращается с пледом в руках.

Я знаю, что здесь работают женщины, которые торгуют телом, и начинаю думать, что нужна ему для подобных услуг.

– Укутайся. – говорит он, протягивая плед.

– Куда мы едем? – спрашиваю севшим голосом.

– Ко мне.

– Слушай, Митчелл, я не знаю, что ты подумал, но я не занимаюсь такими делами, ради которых мужчинам нужны женщины. – Меня обливает холодным потом, а слова перестают складываться во что-то внятное.

– Какими делами? – Его правая бровь взметнулась вверх.

– Такими.., – опускаю глаза и смотрю, как белоснежные коврики заливает грязь.

– Ну что ты… я не для этого везу тебя к себе. – В его взгляде читается: на что тут можно позариться?

Мне становится еще стыднее за свой вид. Я стараюсь не чесаться, но в тепле вши кусаются так сильно, что я то и дело скребу голову ногтями. Поспешно прячу под шапку потемневшие от грязи волосы.

Притормозив на светофоре, он протягивает руку, беспардонно стягивает шапку и запускает пальцы в волосы. Увидев вошь, ползущую по руке, Митчелл вздыхает и говорит:

– Понятно.

– Эй! – возмущаюсь я.

Он молчит. Ни подколки, ни смешка; на его лице не отразилось ни капли отвращения, хотя Митчелл еще тот аккуратист.

Мы останавливаемся у круглосуточной аптеки. Через стеклянную дверь я вижу, как кокетливо его обслуживает аптекарша. Без конца улыбается, отпуская товар.

Митчелл забрасывает на заднее сиденье аптечный пакет, и мы продолжаем путешествие по ночному городу.

– Так зачем мы едем к тебе? – Я не унимаюсь.

– Чтоб ты помылась и поспала.

– А потом?

– Хочу предложить тебе работу.

– Работу? Так я ничего не умею, – говорю, как есть. Хотя вряд ли он думает, что я крутой счетовод или еще что.

– Ты не умеешь убираться?

– Мыть туалет, полы и все такое? – уточняю на всякий случай.

– …и все такое, – повторяет он. – А с меня жилье, еда и мелочь на расходы.

– Это такая благотворительность?

– Нет, мне нужна, хм… помощница по хозяйству.

– Хорошо, туалеты так туалеты. – Я безумно рада, что не нужно спать на скамейке или заниматься чем-то отвратительным.

Мне тепло, и я почти не хочу есть. Машина едет так плавно, что я невольно закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

– Эй, Бекки, просыпайся!

Я с трудом разлепляю глаза и озираюсь по сторонам.

– Где мы?

– В Нью-Джерси.

Я никогда не была в пригороде Нью-Йорка. Здесь шикарно, ничего не скажешь. Митчелл обитает в таунхаусе из красного кирпича. Его квартира занимает весь третий этаж и имеет отдельный вход. Я с открытым ртом смотрю на эту мрачную громадину, ставлю ногу на ступеньку и тут же понимаю, что крыльцо стремительно приближается к моему носу.

– Осторожно! Крыльцо скользкое, – предупреждает он, оперативно придержав меня за капюшон.

Я благодарно киваю, а парень открывает передо мной дверь. Никто никогда не оказывал мне таких почестей.

Переступив порог, я оказываюсь то ли в больнице, то ли на небесах. Если рай и существует, наверное, он выглядит так.

За счет всевозможных оттенков белого пространство кажется бесконечным. Ну, правда, я вижу везде белый и понимаю, что он разный. А еще зеркала. Их много. В центре огромного помещения, разделенного на кухню, гостиную и что-то вроде библиотеки, возвышается зеркальная колонна.

Я поспешно скидываю насквозь промокшие ботинки – не хватало еще испортить белый ковер – и на носочках бегу за ним.

– В общем, тут кухня, рядом гостиная, а там, – он указывает на массивную черную дверь, резко контрастирующую со всем остальным и притягивающую взгляд, – спальня и мой кабинет. Туда тебе заходить нельзя.

– Почему?

– Не люблю, когда вторгаются в мое личное пространство.

– Хорошо.

– Почему у тебя нет елки? – спрашиваю я, удивленная отсутствием праздничной атрибутики.

Мне всегда казалось, что все нормальные люди вешают на двери венки из сосновых веток и наряжают елки.

Когда я думаю о Рождестве, чувствую во рту привкус копоти от сальных свечей. В моей семье этот праздник не воспринимался как что-то приносящее радость и удовольствие. Это время, когда ты должен думать о страшном суде и о важности спасения своей бессмертной души. А я всегда думала о клеклом кексе, что мать раздавала после рождественской трапезы.

– На что она мне? – пожимает плечами он.

– Так ведь скоро сочельник.

–Я не фанат праздников и всего этого безумного декора, – отмахивается Митчелл и резко меняет тему: – Надо обработать твои коленки.

Я только сейчас вспоминаю, что расшибла их. Опускаю глаза и вижу разодранные колготки, перемазанные запекшейся кровью.

– Сядь, – почти приказывает он.

Я продолжаю мяться на месте, боясь даже коснуться белоснежного кожаного дивана.

– Садись уже, а я схожу за аптечкой.

Он уходит и через минуту возвращается с небольшим прозрачным контейнером. Внутри странного вида ножницы, бинты, пластырь, какие-то флакончики, шарики ваты.

Митчелл присаживается на корточки у моих ног и берет в руки ножницы с короткими и широкими затупленными лезвиями. Ловко рассекает ими остатки колготок.

– Что за ножницы такие?

– Хирургические, – бросает он, пропитывая кусок ваты жидкостью из бутылочки.

– Ты доктор?

Поднимает на меня глаза, брови сдвинуты у переносицы.

– Нет, – отвечает кратко и прижимает вату к ссадине.

Я прикусываю губу, пытаясь не дернуться и не закричать.

Митчелл смотрит на меня, и я опять залипаю на искорки, которые вспыхивают на радужке, делая ее жемчужно-серой.

– Ты боец. Я бы уже плакал и вопил на твоем месте, – шутит он и дует на ранку.

Никто никогда не обрабатывал мне раны, и тем более не дул на них. От теплых прикосновений его пальцев и взгляда лучистых глаз мне хочется плакать.

– Вот и всё! – Бросает в лоток использованный кусок ваты.– Держи! – Митчелл сует мне флакон из аптеки и плотный пластиковый пакет.

– Что это?

– Ты не видишь? Шампунь от твоих маленьких друзей. Нужно выдержать десять минут. Вещи сложи в пакет и принеси сюда.

– А во что мне переодеться?

– О, сейчас. – Мне показалось, что он чуть покраснел.

Митчелл скрывается за той самой запретной дверью и почти сразу возвращается с футболкой в руках. Она так приятно пахнет свежестью постиранной вещи и чем-то еще. Если б он не стоял рядом, я зарылась бы в нее носом, чтоб этот аромат пропитал меня насквозь.

Послушно исполняю его приказ. Помыться мне реально не помешает.

Ванная белоснежная и такая зеркальная, что аж не по себе. Даже на потолке зеркало! Зачем их столько парню?

Мне теперь не укрыться от собственного отражения. Обычно я вижу себя в лужах или каких-то предметах, и меня это устраивает. Сейчас же я чуть не плачу: из-за толстого слоя грязи напоминаю странное существо без определенного пола.

Душа у него нет. Только ванна. Я наполняю ее горячей водой, скидываю одежду и, как он сказал, запихиваю лохмотья в пакет. Не могу вспомнить, когда мылась последний раз. Ну, по крайней мере, целиком. Лучшее, что мне светит, это раковина в туалете торгового центра.

Я медленно погружаюсь в горячую воду – она сразу становится грязной, – беру шампунь и лью его на голову прямо из пузырька. Он щиплет кожу, жжет глаза и мерзко пахнет, но я терплю, потому что вши достали.

Я тщательно намыливаюсь, стараясь не пропустить ни единого участка кожи, а потом погружаюсь в воду с головой. Отвратный шампунь теперь уже ест всё тело, и я спешу выбраться из ванны.

Его футболка доходит мне до колен. Я перетираю волосы полотенцем и пытаюсь посушить их его феном, но тот слишком маломощный для моих длинных и густых волос, которые спускаются ниже поясницы.

Я возвращаюсь в гостиную. Он сидит на диване и щелкает по каналам.

– Такая светленькая, просто богиня Фрейя. –Выражение его глазах такое странное, но оно мне нравится.

– Кто это? – Я понятия не имею, о чем он и даже не стыжусь быть дремучей. Уж какая есть.

– Дай книгу «Скандинавские мифы и сказания». Вторая полка слева.

Застываю на месте. В отчаянии пытаюсь выбрать книгу наугад, но их так много, что полки кажутся бесконечными.

– Ты не умеешь читать? – предполагает Митчелл. Он бьет не в бровь, а в глаз.

– Не умею, – признаюсь я честно. Сейчас он подумает, что я дурочка.

– Тебе же не меньше пятнадцати.

– Мне семнадцать, через два месяца восемнадцать. – Обидно, что Митчелл принял меня за сопливого ребенка.

– Как так получилось, что ты не умеешь читать? – Его тон не нравоучительный, скорее – удивленный.

– Долгая история, – отмахиваюсь я, не желая ворошить прошлое.

– У меня есть время, – говорит он с улыбкой. – Давай я принесу чай, и ты расскажешь.

Я сажусь за кухонный стол, медленно провожу подушечками пальцев по древесине, отмечая каждую неровность. Митчелл заваривает чай; я поедаю его движения глазами – они такие плавные и красивые. Он белый рыцарь в своем светлом, зеркальном замке.

Митчелл ставит на стол прозрачный чайник, в котором распускается причудливый цветок, две такие же чашки, а еще темный сахар, похожий на полированные мутные стеклышки. Митчелл пододвигает ко мне чашку, и я по привычке обхватываю ее ладонями – не пропадать же теплу. Он смотрит на меня испытывающе, и я понимаю, что мне не увильнуть от объяснений.

– Почти всю жизнь я жила в общине амишей, – говорю скороговоркой, желая поскорее с этим покончить.

– Что ж, Бекки, когда прославишься и будешь писать биографию, это станет яркой деталью.

– Это не яркость! Это серость, когда ты носишь капор, тебя секут розгами за любую провинность, а единственное развлечение – это общая молитва. А еще работа… Её много, и она всегда тяжелая. – Смотрю на свои ладони, покрытые желтоватыми мозолями.

– Так ты была изолирована от мира? – Брови сдвигаются. Он пытается осмыслить мой рассказ. Теперь я кажусь ему не только дурочкой, но и какой-то отсталой.

– Мы словно застряли в семнадцатом веке. Кроме того, моя семья была очень бедная и даже в изолированной общине мы считались чуть ли не изгоями.

– Ты сбежала?

– Я хотела…, но не успела. Однажды они все ушли на воскресную молитву, а я осталась дома. Честно сказать, я выпила в то утро целую бутылку касторки, чтоб у меня скрутило живот и я могла туда не ходить. А потом я услышала крики и побежала… – Мне сложно об этом говорить, но я продолжаю: – Когда я прибежала, молельный дом горел так сильно, что я даже не смогла приблизиться. Они так кричали, что я думала, что оглохну… Мне так хотелось оглохнуть. Они сгорели все: мать, отец, братья и сестра.

– Бекки, мне так жаль. Я соболезную. – Его рука дернулась, словно он хотел меня приободрить, но не решился. Мне бы этого хотелось. Мне бы хотелось, чтоб кто-то обнял меня. – Что случилось после пожара?

– Приехали пожарные и копы, и меня забрали в приют.

Кидаю в чашку кусочки сахара. Он кажется мне совсем не сладким. Митчелл перехватывает мою руку на пятом:

– Эй, мне не жалко, но ты покроешься прыщами и заработаешь диабет. Как тебе жилось в приюте?

Я не спорю и отпиваю чай. Стараюсь, чтоб всё было прилично, но издаю противные звуки. Сладкая жидкость огненным потоком прокатывается по кишкам.

– Там было странно. Я была как инопланетянка. Современный мир обрушился на меня разом. Я думала, что телевизор – это волшебная коробка, в которой заперты живые уменьшенные люди. Холодильник, да и даже вилка для меня до сих пор в новинку.

– Прям как Русалочка, – ухмыльнулся он. – И ты решилась на побег?

– Ну да! Я решила, что и сама о себе позабочусь.

– Сколько ты уже живешь на улице?

– Где-то год, – пожимаю плечами.

Я жутко устала; кладу голову на стол и закрываю глаза. Я уступаю сну всего на секунду, и он тут же побеждает.

– Сладких снов, – говорит Митчелл.

Или мне это только снится?

Глава 2. Митчелл. Абсолютная красота

Я открываю глаза, когда до сигнала будильника остается не меньше получаса. Привычно пытаюсь оценить свое состояние по десятибалльной шкале, где единица означает, что я буду весь день лежать овощем и смотреть в потолок, а десятка сигнализирует о том, что я напишу три годовых отчета за день, а потом зависну в клубе на всю ночь. Вчера я бы едва дотянул до тройки, а сегодня что-то словно откатило наступление нового приступа. Я чувствую только любопытство и удивление.

Вчера вечером по дороге домой я обдумывал поездку в Гранд-Каньон. Я мечтал приехать туда и, как только кроссовки коснутся песка, рвануть с места. Бежать, пока силы не кончатся, а мышцы не начнут гореть. Петлять, пока не потеряюсь, а потом лечь на песок и ждать смерти от теплового удара и обезвоживания.

И вдруг я вижу ее. Девочку тащит семифутовая горилла, а она только и может, что молить о помощи глазами. Потрясающими синими глазами, обрамленными кукольными ресницами. Распахнутый взгляд, что подкупает и одновременно соблазняет. Чумазое лицо, грязь под ногтями и сотни вшей в волосах – все это не вызвало во мне отвращения. В ней есть нечто большее. С какой же брезгливостью на Бекки смотрели в той претенциозной забегаловке. Знали бы они, кто есть я и какой станет она уже совсем скоро.

Не пойми откуда взявшаяся энергия бежит по венам и артериям, пульсирует и побуждает жить. Я переодеваюсь в спортивную форму и покидаю квартиру, стараясь не шуметь.

Небольшой парк, который находится неподалеку, безлюден и встречает хлесткими порывами ветра. Я поселился здесь как раз из-за него, а еще из-за некой приватности, которую дарят местные таунхаусы.

Бег – одна из тех вещей, которые помогают навести порядок в голове и избавиться от лишнего. От лишних мыслей и чувств. Я возвращаюсь домой приятно уставший и с каким-то новым и приятным ощущением теплоты, которое словно мини-солнце растет и крепнет внутри грудной клетки. Впервые за долгое время я встречаю новый день не один.

Накидываю на шею полотенце, чтоб не закапать всё потом и включаю соковыжималку. Подставляю стакан. А потом вновь осознаю, что она спит в соседней спальне, и беру второй стакан. Я не один. Мне бы лучше сторониться людей, но что-то в глубине души шепчет, что мы сможем ужиться.

Я заглядываю в гостевую спальню. Она спит, разметавшись по постели. Одеяло с подушкой валяются на полу, а Бекки лежит на животе и сладко посапывает в обрамлении светлых прядей. Волосы такие длинные и густые, что она приобретает сходство с мифической Рапунцель. Должно быть, летом они выгорают так сильно, что становятся цвета выбеленного льна.

Я ставлю стакан с соком на подоконник. Осторожно укладываю руку, которая соскользнула с кровати, на место, и укрываю ее одеялом. Бекки поворачивается набок и опять скидывает его с себя. Я вновь наклоняюсь и оказываюсь совсем рядом с ней. От нее пахнет так чудно и чуднО одновременно: смесью мыла «Сейфгард», теплого молока и ромашкового чая. Этот запах как что-то из детства, когда ссадины на коленках тебе промывают антибактериальным мылом и дают молоко с печеньем, а ты мечтаешь вновь пробежаться по ромашковому полю, запах которого, такой кроткий и свежий, пропитывает тебя насквозь. А внутри все замирает оттого, что мир такой бескрайний и весь принадлежит тебе.

Когда ты взрослеешь, жизнь наполняется другим запахами, которые не оставляют свежести и невинности ни единого шанса на выживание. Теперь легкие наполнены терпким ароматом дорогих духов, вонью прокуренных волос, телесным запашком, что источают созревшие женские тела. И ты вскоре перенасыщаешься этим до такой степени, что перестаешь чувствовать. Чтобы преодолеть это онемение, эту атрофированность, приходится идти на поступки дикие как современный мир.

Я делаю несколько глубоких вдохов и спешу выйти. Не хватало еще, чтобы она проснулась и увидела меня рядом с собой.

После почти ледяного душа я приступаю к бритью. Соскребаю щетину максимально тщательно, а потом долго рассматриваю себя в зеркале со всех сторон, чтоб убедиться, что кожа абсолютно гладкая. После удаляю триммером волоски в носу и ушах.

Я достаю из гардероба тщательно выглаженную рубашку, а другую такую же укладываю в чехол, чтоб взять с собой на всякий случай. Повязываю синий галстук. Они всегда синие по пятницам. Застегиваю запонки в тон галстука и надеваю черный костюм. Костюм – это нечто такое, что не позволяет расслабиться. Благодаря этой оболочке я обретаю контроль над собой и всем остальным в придачу. Замечаю складку на рукаве и разглаживаю ее утюжком для волос. Последний штрих: зачерпываю пальцами немного помадки для волос и зачесываю жесткие кудри назад.

Уже пора выходить, но я решаю оставить Бекки небольшое послание. Так как она не умеет читать, я достаю из ящика письменного стола диктофон, записываю послание и леплю на клавишу стикер со смайликом.

На носочках пробираюсь в спальню и опять невольно бросаю на нее взгляд. Футболка задралась так высоко, что еще пара сантиметров и я увижу то, чего не должен. Мне становится неловко. Оставляю диктофон рядом с соком и ухожу.

***

В офис приезжаю с небольшим опозданием, что для меня нетипично. Наша фирма арендует четыре комнаты на сорок шестом этаже во "Всемирном торговом центре 7". Я занимаю отдельный кабинет, а все остальные ютятся в трех оставшихся помещениях.

– Ну и кто она, Блейк? – спрашивает Стивен, когда я прохожу мимо его стола.

Стоит сказать, что он испытывает ко мне неприязнь, но скрывает это, пытаясь притвориться моим другом. Нет, приятель, даже не близко.

– Ее зовут квартальный отчет, – бросаю на ходу. – Тебе тоже советую.

Спешу укрыться у себя и опустить жалюзи. На столе ноутбук, стопка писчей бумаги и ручка. Ничего лишнего. Открываю ноутбук и засекаю на таймере два часа. Пытаюсь сосредоточиться на мерном стуке клавиш, но ее образ меня не покидает. Мягкие волны волос, детский запах, от которого щемит в груди, голос, переливающийся всеми оттенками эмоций.

Меня будоражит увиденное утром: стройные длинные ноги с изящными щиколотками, тонкая талия и кожа, словно высеченная из бледного мрамора. В ее лице сохранилось что-то детское и наивное. Оно везде: в мило вздернутом носике, в меру пухлых губах, слишком высоких скулах и заросших бровях с нежными тонкими волосками.

Мне нравятся другие женщины: темноглазые брюнетки с большой грудью и хриплым голосом. Но с эстетической точки зрения я не могу не восхищаться Бекки. Таким трепетным созданиям посвящают стихи, с них пишут картины и увековечивают грацию тел в мраморе, но все это мертво, а она – живое воплощение идеальной красоты.

От мыслей о Бекки меня отрывает стук в дверь.

– Открыто, – говорю я и кошусь на таймер. Еще двадцать минут. Ненавижу, когда отвлекают.

В кабинет мягкой поступью кошки заходит Кэнди. И честно сказать, с таким именем и соответствующим потенциалом ей бы иди работать танцовщицей, но любящий отец, он же основатель нашей фирмы, решил, что дочке безопаснее будет в финансовой сфере.

Она растягивает в улыбке припухшие от уколов красоты губы, залитые розового цвета блеском – слой такой толстый, что грозит закапать на стопку бумаги. Ставит на стол чашку чая и коробочку, перевязанную ленточкой.

– Принесла тебе чай и кое-что к нему. – Ее голос такой сладкий, что может запустить метаболический синдром.

– Спасибо, но ты не должна приносить мне чай, – говорю я и отпиваю глоток.

– Мне несложно. Не хочешь открыть подарок? – Она присаживается на край стола; узкая юбка задирается, засвечивая кусочек кружевной резинки.

– Не стоило так стараться ради меня, – улыбаюсь в ответ. Это не флирт, простая вежливость.

– Митчелл, я не поздравила тебя со вступлением в новую должность, вот исправляюсь, – говорит она, выкрутив томность на максимум.

Я открываю коробку. На бархатной подушечке лежат серебряные запонки – буквы МБ. Мои инициалы.

– Мило. Не знаю, как тебя благодарить.

Улыбается, стреляет глазками так, что может замкнуть проводка.

– Давай примерим. Можно? – Она накрывает ладонью мое левое запястье.

Я протягиваю ей руки ладонями вверх. Кэнди ловко отщелкивает запонки и откладывает их в сторону. Ее пальцы проникают под манжеты, поглаживают меня с минуту, а потом выныривают. Девушка поднимает на меня глаза и, не увидев желаемой реакции, вдевает новые запонки и тщательно расправляют манжеты.

– В этом году тебе не отвертеться от рождественской вечеринки! – заявляет она, дабы преодолеть неловкость.

Она все еще надеется подпоить меня и заманить под омелу. Чтоб усидеть на двух стульях, нужны впечатляющие дипломатические навыки и недюжинный такт. Вероятно, я неплохо прокачал и то и другое, раз умудряюсь работать на довольно вспыльчивого человека и при этом держать во френдзоне его дочку, которая предпринимает все мыслимые и немыслимые попытки меня соблазнить.

– Ты же знаешь, что у меня аллергия на такого рода мероприятия – отвечаю с улыбкой. Смотрю прямо в глаза. В них вспыхивает разочарование.

– Митчелл, ты теперь глава отдела! Ты просто не можешь не прийти!

– Глава отдела, – повторяю я со смешком, который не смог сдержать. – Глава отдела из четырех человек, включая тебя.

– Это тот потолок, который ты сам себе выбрал. Ты умный парень и мог бы работать на Нью-йоркской бирже или типа того. – Она перегибается через стол так, чтоб я точно оценил декольте.

– Меня все устраивает, Кэнди. Прости, но у меня другие планы на сочельник.

– Тогда, может, отпразднуем рождество вместе? Ты, я и яхта. Никого лишнего.

Кэнди пошла ва-банк. Еще бы добавила, что вырядится в костюм оленя Санты и позволит себя отшлепать.

– Кэнди, – беру ее за руку и делаю виноватое выражение лица, – если бы ты предложила это на прошлое рождество, я бы с удовольствием согласился, но на это у меня есть планы.

– У тебя кто-то есть? – она почти плачет.

– Да, я живу с девушкой, и она вряд ли обрадуется, если я отправлюсь с тобой в закат на яхте.

– Извини, – выдавливает она и выбегает из кабинета.

Я даже близко не карьерист. Да и крупное жалование меня не интересует. Благодаря семейному делу я могу вообще не работать и жить неплохо даже по меркам "Большого яблока". Работа здесь дает мне чувство стабильности. А стабильность – это путь к нормальности. Рутина, график, строгий костюм и даже заигрывания Кэнди – это швы, которые не позволяют мне развалиться на части.

Ровно в пять вечера я захлопываю крышку ноутбука. Пора домой, проверить, как там маленькая дикая ласточка. Но перед этим надо кое-куда заскочить.

Я отправляюсь в универмаг, где обычно покупаю себе вещи. Мне нравится этот магазин, потому что там нет ничего кричащего – только чистые цвета и классический крой. Это первый раз, когда я захожу в женский отдел.

Я выбираю для нее голубые джинсы, классическую юбку-карандаш, блузки, одну цвета шампанского, другую – изумрудную, черную и белую футболки, белый кашемировый свитер с укороченным рукавом, а также колготки, носки и прочие женские мелочи. Долго думаю, уместно ли будет купить комплект нижнего белья. Наконец решаю, что, если обойдусь хлопковой повседневностью без кружевных изысков, это сойдет за простую внимательность.

– Женщина не должна одеваться как шлюха. Если встретишь такую, беги от нее, – любила повторять моя мать.

Честно сказать, не имею ничего против развратных нарядов, но Бекки – это нечто нежное и трепетное, и заслуживает женственной и классической обертки.

– Носите с удовольствием! – выдает продавщица на автомате и смущенно улыбается. Кажется, мне удалось разочаровать вторую женщину за день.

В книжном на углу покупаю несколько детских книг и алфавитные карточки и в нерешительности останавливаюсь у цветочного киоска. Рука уже тянется к лилиям, прохладным и влажным как ее кожа, но решаю, не смущать девочку таким пристальным вниманием.

Вставляю ключ в замок, и на меня накатывает страх, липкий и холодный. Что, если она просто ушла? Ничего, если обчистила квартиру. Скорее, меня пугает мысль о том, что мы больше никогда не увидимся.

Я открываю дверь, и Бекки тут же выбегает мне навстречу. Я сую ей пакеты, чтоб отвлечь от дурацкой улыбочки, которая заиграла на моем лице помимо воли.

Наблюдаю, как она прямо на полу разбирает покупки. Смотрит то на меня, то на вещи глазами-сияшками. Как бы мне хотелось так радоваться мелочам.

– Это все мне? – спрашивает она, прижимая мягкую кофточку к груди.

– Конечно, не все же время тебе ходить в моей футболке. – Хотя мне нравится видеть Бекки в ней. Это мило.

– Иди к себе, примерь!

Я снимаю пиджак и возвращаю его в шкаф. Развязываю галстук и вешаю к остальным, рассортированным по дням недели, подворачиваю рукава рубашки на три оборота и расстегиваю две верхние пуговицы.

Я принимаюсь за ужин: режу морковку брусочками, перемешиваю с кусочками куриной грудки и соцветиями брокколи, сбрызгиваю все оливковым маслом и отправляю в духовку. Цвета кажутся неестественно яркими, а к языку без конца цепляются сопливые попсовые мелодии.

Бекки влетает в кухню как поток свежего воздуха. На ней свитер и джинсы, а волосы собраны в пучок, скрепленный карандашом, который так и норовит развалиться, а пока на шею легли две невесомые пряди.

– Все подошло? – спрашиваю у неё, смущенной и красной как помидор.

– Да, спасибо!

– Не благодари! Спасибо тебе за компанию и за то, что согласилась помочь по хозяйству.

– Ну, тут и так все идеально. – Бекки пожимает тонкими плечиками.

Она права. Убраться я и сам могу, но не придумал лучшего повода, чтоб привести ее сюда. Сам не знаю, зачем сделал это, но точно не из-за самаритянских порывов.

Она ест руками: берет кусочки еды пальцами, отправляет в рот, а потом слизывает остатки.

Я деликатно пододвигаю к ней вилку. Бекки зажимает ее в кулак и начинает зачерпывать еду словно ложкой. Все валится на стол, пол и ее колени, и с каждой новой попыткой получается все хуже.

Я подхожу ней, поправляю вилку и ставлю пальцы в правильное положение. Оплетаю ее руку с вилкой своими пальцами и показываю, как накалывать кусочки, как набирать их. Бекки продолжает есть, не зная, куда деться от стыда.

– Не стоит стыдиться, если ты чего-то не умеешь.

– Я всегда ела только ложкой.

– Ничего.

У меня нет желания быть для нее строгим учителем, просто хочу дать Бекки хоть что-то, чем ее обделили общество и семья.

Я отношу тарелки в раковину, заливаю их водой.

– Давай я, – предлагает она, прежде чем я успеваю дотронуться до первой.

– Хорошо.

Я отдаю ей губку. Посуду Бекки моет старательно и умело, до скрипа, а я стою рядом с полотенцем наготове и перетираю посуду, как делал в детстве, когда помогал маме на кухне. Последняя тарелка занимает свое место, и я просушиваю полотенцем ее руки, завороженный длиной и изяществом пальцев. Она опускает глаза, скромно и достойно, но в следующий момент трепещущие, как крылья бабочки, ресницы подлетают, и Бекки смотрит на меня так пронзительно, что пульс подскакивает до сотки. Сквозь тонкую ткань я чувствую, как ее руки дрожат и горят огнем. Пара секунд, и я наконец разжимаю пальцы, позволив ей выскользнуть из полотенца.

– У меня есть для тебя еще кое-что, – говорю я и кладу на стол сверток из книжного.

– Что это? – Щеки ее вновь заливаются деликатным румянцем.

– Открой!

Она разворачивает коричневую бумагу и смотрит на содержимое немного разочарованно.

– Книги?

– Я буду учить тебя читать, – говорю я не в силах скрыть воодушевления.

Я считаю, что чтение – это дар человечеству. Буквы – это ключи к фантастическим мирам, коих миллиарды, и они все твои. И я хочу подарить их ей.

Бекки так мила в своем детском упорстве и старательности. С готовностью произносит звуки и слова своим серебряным голоском. Вспоминаю недавний разговор с Кэнди. Она всегда говорит более высоким голосом. Большинство женщин симулирует. И не только оргазм. Одни предпочитаю говорить высоким голосом, другие, наоборот, – низким и грудным. А она звенит, словно в голос замешали хрусталь, и это природная данность. Ее свежее личико, тронутое только умыванием, – тоже подарок природы. Я давно не соприкасался с чем-то столь чистым и неиспорченным.

Бекки сдувает со лба прядь волос и засучивает рукава. На правой руке, тонкой и изящной, уродливый, застарелый шрам.

– Что это? – спрашиваю.

Она краснеет и натягивает рукав так, чтоб спрятать от меня это «украшение».

– Мать приложила меня рукой о плиту.

– В смысле?

– Просто взяла мою руку и прижала к горячей поверхности на некоторое время.

– За что тебя так? – Я ошарашен. Моя мать сама бы приложилась рукой о плиту лишь бы меня уберечь.

– За воровство, – отвечает она тихо, стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Что ты украла?

– Сладкую булочку.

– Господи, Бекки!

– Знаешь, Митчелл, поучение розгами и другие наказания – это часть жизни в общине.

Она медленно поднимается на ноги, поворачивается ко мне спиной и чуть приподнимает кофточку: поясница исполосована длинными белесыми шрамами.

– Мне так жаль.

Я подхожу к девочке и кладу руку на плечо, а она смотрит на меня, как на человека, способного вырвать треклятые розги и распылить их на атомы.

Ты права, девочка. Я сломаю об колено каждого, кто посмеет тебя обидеть.

Глава 3. Фрэнсис. Жертва № 3

Мы бодро шагаем по коридору полицейского морга. Над головами трещат лампы, наполняющие пространство голубоватым светом, который кажется таким же мертвым, как и здешние постояльцы. Я вдыхаю влажный воздух, пропитанный дезинфицирующими средствами и легким формалиновым душком, таким же острым, как духи Эли. Сегодня тут абсолютно пусто, и наши шаги наполняют это тихое место непочтительным эхом.

Саймон останавливается у дверей прозекторской и резко поворачивается лицом ко мне.

– Босс, можно я сегодня не пойду? – гнусавит он.

– С чего вдруг? – огрызаюсь я, готовый в любой момент вспыхнуть, как спичка.

Все, о чем я могу думать – это девушка, которая там лежит. Девушка, которая оказалась на холодном столе из-за нас. Все остальные воспринимают дело Душителя как обычную работу, а в его жертвах отказываются видеть людей. Так проще. Да только я так не могу.

– Понимаете, босс, этот запах… он просто впитывается в тебя, а у меня свидание с девушкой вечером.

– Так пойди и помойся, – цежу я сквозь стиснутые зубы.

– Его не отмоешь. Он впитывается в слизистые рта и носа, а мне еще целовать ее на прощанье. Поцелуй с запахом мертвечины. – Он морщится.

– Из тебя не выйдет хорошего копа, – отпускаю я хлесткое замечание, которое, впрочем, не производит на протеже должного эффекта.

– Я понимаю, босс, но не всем так повезло совместить личную жизнь с просмотром трупов. – Он понимает, что сморозил лишнего, и тут же заводит новую тираду, пытаясь вывернуться из неловкой ситуации: – Я имел в виду, что миссис Малленс тоже профессионал и ничего против душка не имеет.

– Еще раз скажешь нечто подобное и будешь Эли столы мыть! – бросаю я угрозу эффектную, но, к сожалению, абсолютно невыполнимую.

Я борюсь с искушением взять его за шкирку и втащить в прозекторскую, но меня сдерживает уважение, которое я испытываю к жертвам нашей халатности.

Цоканье туфель на высокой шпильке по кафельной плитке становится все более отчетливым. Двери прозекторской открываются, и в коридор с грацией олимпийской богини выходит Элисон.

Если вы когда-нибудь представляли судмедэксперта, как мужика за пятьдесят в замызганном фартуке и жующего бутерброды рядом с очередным клиентом, то увидев Эли, испытаете неслабый когнитивный диссонанс. Медицинский костюм сидит на ней так ладно, что можно легко оценить точеную фигурку, волосы забраны в высокий пучок, а на ногах обязательные туфли на шпильке.

Парни называют Элисон «Королевой севера», и каждый не прочь выпить в ее компании пиво или чего покрепче, но у Эли специфический вкус. Мне кажется, что в партнере она ищет того же, что и я: безудержного драйва и животной страсти, чтоб кровь вскипала от мимолетного прикосновения или взгляда.

– Ну что, мальчики, заходить будем? А то все в коридоре мнетесь, как после учебки, – улыбается она.

– Иди уже, – недовольно ворчу я, тихонько врезав Саю по плечу.

– Спасибо, босс! Я отработаю, – говорит он и припускается к выходу, словно мальчишка, которого отпустили на переменку.

– Прости за этот цирк, Эли. – Я виновато опускаю глаза.

–Да брось ты, Фрэнни! Нельзя быть таким серьезным. Вот, держи. – Она протягивает мне баночку.

Я запускаю туда палец и оставляю под носом пару щедрых мазков ментоловой мази. Вхожу в прозекторскую на вдохе, словно в ледяную воду ныряю. Сразу понимаю, что мазь тут не поможет. Запах гнили настолько сильный, что желудок сразу начинает выворачивать, хотя я предусмотрительно пропустил завтрак.

Я удивляюсь Эли. Знаю ее не первый год, но все равно восторгаюсь. Стоит у стола с тем, что осталось от бедняжки, и выглядит бодрой и свежей. Смотрит на меня с чуть заметной усмешкой. Отвратительный контраст. Живая цветущая женщина, а рядом с ней то, во что она может превратиться, встретив не того парня

– Все еще не куришь? – вздыхает она.

– Нет, – выдавливаю я, борясь с рвотными позывами. Чувствую, как воротник рубашки намокает, а сердце выбивает в груди ритм настолько бешеный, что под него можно отплясывать самбу.

– Это ты зря! – произносит она экспертным тоном.– Было бы проще! Обоняние не такое острое. Не понимаю, чего ты боишься. Шансы умереть от эмфиземы легких, вызванной курением, у людей твоей профессии куда ниже, чем риск скончаться от инфаркта, вызванного нервными стрессами и литрами черного кофе.

– Ты умеешь обнадежить, Эли! – улыбаюсь через силу.

Я приближаюсь к столу, и запах становится настолько нестерпимым, что я прижимаю к носу платок. Уж сколько видел подобных трупов, а привыкнуть все не могу. Точнее так – привыкли моя психика и глаза, но не желудок.

С фото из досье на меня смотрит красивая девушка. Темные волосы, живые карие глаза – всего этого больше нет. Есть только подгнившие куски плоти, которые Эли выложила на столе, словно собирала конструктор или сшивала разорванную куклу. Лицо – распухшая восковая маска, в которой с трудом можно различить человеческие черты. Длинные волосы, испорченные химией, висят лохмотьями, а некогда пышная грудь напоминает неопрятные лепешки с темным центром. Кожа желтовато-коричневая, будто смазанная йодом.

– Чем порадуешь, Эли?

– Особо ничем. Все как обычно. – Тон её такой будничный.

Обычно. Когда это успело стать нашей повседневностью? Уже третья жертва, а мы тыкаемся по углам, как слепые котята.

–Причина смерти?

– Ты ее знаешь, – говорит она ледяным тоном. И только я знаю, что под этой внешней холодностью кроется атомный реактор. – Давай по порядку, Фрэнни. Убитая – белая женщина двадцати семи лет, волосы темные, глаза карие, рост при жизни 170-175 сантиметров, вес, предположительно, 55-60 килограмм. Странгуляционная борозда выражена слабо, подъязычная кость сломана, так что причина смерти – механическая асфиксия. В борозде обнаружены шелковые волокна. Их мало, и они почти уничтожены отбеливателем.

– Изнасилована, как и остальные?

Она качает головой.

– У нее был сексуальный контакт незадолго до смерти. Труп относительно "свежий". Пролежала не больше месяца, так что можно сказать, что это вряд ли было изнасилование.

– Почему?

– У нее очень высокий уровень окситоцина. Это был страстный секс, которого она хотела. И, вероятно, с ярким финалом, – объясняет Эли с мечтательной улыбкой на губах.

– Как тогда объяснить эти отметины? – Я указываю на сошедшую кожу на запястьях.

– Похожи на следы от наручников, но посмотри на это. – Эли показывает мне её пальцы с длинными красными ногтями, а потом берет скальпель и кончиком лезвия соскребает немного лака с ногтя. – Понятно, что лаковое покрытие пострадало от пленки, но это обычный лак, и ногти тонкие. Так что, если бы она дралась и царапалась, то содрала бы лак и переломала все ногти. Соскобы из-под ногтей тоже ничего не дали.

– Может, он ее чем-то накачал?

– Токсикология ничего такого не показала. Даже алкоголя нет.

– Она еще и трезвая была? Как тогда объяснить наручники?

– Ой, Фрэнни, будто ты не знаешь, как можно еще использовать наручники, – ухмыляется Эли, и в ее глазах появляется узнаваемый блеск.

– Есть что-то новое в ритуале?

– Нет. Все как обычно. Тело обескровлено, обработано хлором внутри и снаружи. В нее буквально вливали отбеливатель. Руки, ноги и голова отделены острым предметом. Вероятно, были использованы скальпель и костная пила. Со знанием дела кромсал, если можно так сказать. Внутренние органы удалены почти всем комплексом и уложены в пакет. Остальные части тела обмотаны пленкой. Похоже, что какое-то время он держал ее в промышленной морозилке или типа того. Что-то еще сказать сложно. Сам понимаешь, воздействие хлора, холода и парникового эффекта – еще тот ад для тела. Даже более или менее точное время смерти установить невозможно.

– Каким надо быть больным женоненавистником и ничтожеством, чтоб такое творить? Наверное, прыщавый урод, которому по-другому не добиться женской ласки.

– Не думаю. – Она смотрит на меня снисходительно. Так делают все женщины, когда, по их мнению, мужик выдал редкую глупость. – Если исходить из отсутствия сопротивления, чистейшей токсикологии и уровня гормонов, можно сказать, что они сами на него клюют. Знаешь, все эти штучки с удушением. К тому же, все девушки – десятки, и вряд ли хоть одна позволила бы прыщавому задроту завязать шарф или галстук вокруг шеи.

Мне неприятна сама мысль о том, что Душитель может быть кем-то привлекательным. Тем, кто, по крайней мере, кажется нормальным.

– Я приму это к сведению. Почему ты думаешь, что это шарф или галстук?

– Это логично. – Очередной взгляд, как на деревенского дурачка.

– Что по вещам?

– Он как всегда педантичен. После хлорной ванны все пошло в отдельный пакет. Мне показалось, что вещи меньше повреждены в этот раз.

– Как думаешь почему?

– Он использует бытовой хлорный отбеливатель из магазина. Наверное, не нашел свой любимый, – хихикает довольная шуткой. Только мне совсем не до смеха.

– Все в комплекте, и все целенькое,– разводит руками. – Ни следов крови, ни семенной жидкости, ни порезов или разрывов.

– Нижнее белье?

– В наличии.– Расправляет на столе красные кружевные трусики и спортивный бюстгальтер, наполовину съеденные отбеливателем. – А это нашли в ее сумке. – Кладет рядом обычные трусики, неопределенного цвета. Повседневные, похожие на те, что обычно носит Кэтрин.

– Двое трусиков?

– Ага, все выглядит так, будто она носила с собой кружевную сменку, и когда представился случай переоделась. Что еще раз доказывает, что это свидание. И желанное. На всех было соблазнительное белье. Я проверила.

– Но не все сняли его добровольно, – парирую я, пытаясь доказать хотя бы себе, что монстр не может быть привлекательным соблазнителем.

– Ты про разрезанный комплект? На жертве не было порезов. Не скажу за уровень окситоцина, но остальная одежда цела. Некоторые любят игры с ножом. Некоторые женщины…

– Ты его будто оправдываешь! – не выдерживаю я.

– Я пытаюсь объяснить, зачем он это делает. И почему они идут за ним.

– Преступление сексуального характера, – твердо говорю я. – Они же все изнасилованы.

– Мы не можем этого утверждать. Точно можно сказать только то, что у всех незадолго до смерти был секс. Кроме того, отсутствие разрывов и повреждений говорит не в пользу изнасилования. Впрочем, может он был аккуратен или размерчик так себе.

– Не могла бы ты оставить нас на пару минут? – прошу я, понимая, что спорить с женщиной, которая еще и судмедэксперт, еще тот дохлый номер.

– Конечно! Она вся твоя.

Эли стягивает с рук перчатки и выходит из прозекторской, плавно виляя красивым задом.

Я заглядываю в досье. Ее звали Франсин.

– Франсин, прости, что не поймали его, пока он не добрался до тебя. Я обещаю, что найду его и добьюсь смертной казни для этого нелюдя. Твоя смерть не будет напрасной!

Я почтительно накрываю ее простыней и почитаю память молчанием. Кровь этой девушки не только на его руках. Она и на моих тоже. И я отмоюсь, только если увижу, как Душителю вкалывают смертельную инъекцию.

Разбитый и сломленный я выхожу в коридор. Эли сидит на подоконнике и курит в открытое окно.

– Ты воспринимаешь это дело слишком близко к сердцу, Фрэнни, – говорит она, протягивая мне тлеющую сигарету.

– Я просто не люблю делать свою работу некачественно. – Жестом отказываюсь от предложения, хотя рот предательски наполняется слюной, и я почти чувствую вкус никотина на языке.

– Ты просто не любишь, когда кто-то лучше тебя. Ладно, подожди меня в кабинете. – Эли бросает мне ключи. – Спрячу нашу красавицу в морозилку, приму душ и приду.

Я знаю, сколько шагов от прозекторской до ее кабинета. Знаю, что замок заедает и лучше подпирать дверь стулом. Он небольшой и темный, а на стенах развешены африканские похоронные маски с отвратительными гримасами.

Эли не видит в смерти чего-то сверхъестественного. Для нее это повседневная работа, где нет места суевериям и излишней драме. Она профи, выдержанная, скрупулезная, но за пределами прозекторской Эли другая. Редко, кто это видит, но я знаю ее хорошо. Лучше, чем должен.

Она возвращается довольно быстро. Волосы еще влажные, а форма сменилась на футлярное платье. Фривольный наряд в купе с пламенной помадой создает впечатление неуместности.

– Когда ты спал в последнее время? – спрашивает Элисон, подойдя так близко, что запах разложения, застрявший в носу, смешивается с ароматом ее духов. Он сладкий, как тлен и терпкий, как формалин.

– Не помню. Пару жизней назад, наверное, – пытаюсь разрядить сексуальное напряжение, что повисло между нами, шуткой.

– Я знаю, как тебе помочь, – шепчет она, почти уткнувшись своими губами в мои.

Ее руки уже расстегнули пряжку ремня и пуговицу на брюках, и теперь упрямо тянут молнию вниз. Она смотрит, не моргая. Глаза почти черные из-за расширенных зрачков. Тонкие гибкие пальцы уже проникли под резинку трусов и ведут себя по-хозяйски.

Минутное замешательство. Мне хочется усадить ее на стол и долбить изо всех сил, не сводя глаз с жутких масок с пустыми глазницами, но я делаю над собой усилие и вытаскиваю руку из брюк.

– Эли, мы не можем больше этим заниматься. Я думал, мы все решили.

– Это ты все решил за нас. – У нее такой обескураженный вид, что я удивлен, как Эли не залепила мне пощечину. – Кэтрин что-то узнала?

– Нет, – мямлю я, стараясь смотреть в пол.

– Тогда в чем дело?

– Я так больше не могу.

– Тебе все устраивало еще неделю назад, – говорит она, прищурившись.

Эли права. Мне нравилось проводить с ней время. Страстность и необузданность под присмотром погребальных масок или в обстановке морга. Время, проведенное с ней, – это самые острые моменты моей интимной жизни. Особенно тот раз, когда я взял Королеву севера прямо на секционном столе. Могильный холод и всепоглощающий жар.

Это длилось полгода. То был тяжелый период. Я жил на кофе, сигаретах и наших с Эли встречах. А потом я понял, что люблю Кэтрин. Люблю, несмотря на то, что она не дарит мне таких острых ощущений, и не хочу обманывать. Я же сам женился на женщине, которая была мне, скорее другом, чем возлюбленной.

– Эли, прости! – беру ее за руку. – Я никогда не забуду то, что было между нами, но меня съедает совесть.

– Я понимаю, Фрэнни, – говорит Эли, пытаясь скрыть обиду. – Но если тебе захочется спустить пар, я не против.

– Я найду другой способ, – обещаю я.

– Сомневаюсь, – говорит Эли и отворачивается.

Я застегиваю брюки и оставляю ее наедине с масками и одиночеством.

***

– Босс, в кабинете вас ждет жена, – сообщает Саймон, перехватив меня у кофейного автомата.

Прекрасно. Мертвая женщина. Дикая женщина. Женщина, которой стыдно смотреть в глаза. А еще даже не обеденное время.

– Кэти, здравствуй! – приветствую я жену, которая сидит на стуле и нетерпеливо клацает ногтями по кромке стола.

– Ты был в морге? – спрашивает она без приветствия.

– Да, прости, не успел отмыться от трупного запаха. – Я обнимаю ее.

– Ее духи похуже будут, – морщится Кэтрин и высвобождается из объятий.

– Что случилось, Кэти?

По ее сдвинутым бровям и огоньку в зеленых глазах, я понимаю, что она мне не ланч бокс пришла занести.

– Ты видел заключение нового профайлера? – спрашивает она с напором.

– Еще нет, но его навязали ФБРовцы, и он вроде профи.

– Он описывает Душителя как маргинала и простого насильника! Вы так никогда его не поймаете! Он скорее эстет, человек с медицинским образованием. Он не так прост. Сделай что-нибудь!

– Что я могу, Кэти? – реву я, вмиг вскипев. – Мы не можем работать вместе на одном деле. И с Бюро я бодаться не могу.

Пинком отправляю стул в стену.

Я замалчиваю горькую правду, которая сводит с ума. Если мы не поймаем его в ближайшее время, меня отстранят и передадут дело Душителя федералам. А я должен поймать его сам.

– Прошу тебя, хотя бы прими к сведению мой отчет, – говорит она умоляюще и вкладывает мне в руки папку.

– Кэти, давай поговорим об этом дома. – Я тоже смягчаюсь, видя, что она переживает не меньше моего.

Я опускаю жалюзи, хотя это надо было сделать сразу после того, как я переступил порог. Добрая половина парней подтянулась сюда, чтоб попить утренний кофе и понаблюдать за семейной ссорой, будто это мыльная опера какая, а не моя чертова жизнь!

– Хорошо, прости, Фрэнни. Я знаю, как ты стараешься, и не имею права давить.

Я смотрю на нее и не могу отделаться от мысли, что был бы счастливее, если б она начала одеваться, как Эли. Реальность такова: мешковатые пиджаки, юбки чуть ли не в пол, хлопковое белье максимально закрытого фасона и полное отсутствие косметики на лице. Библиотекарша, что дружит с вашей матушкой, и с которой в постели можно только читать.

– Ничего, я понимаю, что ты хочешь помочь, – выдавливаю я, возвращая стул на место.

Она чмокает меня в щеку и идет к выходу. У самой двери оглядывается и одними губами шепчет:

– Я тебя люблю.

– И я тебя, – отвечаю так же беззвучно.

Когда дверь захлопывается, я достаю из папки фото девушки и прикрепляю к пробковой доске, что висит на стене, напротив моего стола. Доска почти пустая, потому что мы ничего на него не нарыли. Только девушки. Третье фото. Третья жизнь. И я ничего не сделал, чтоб его остановить.

Я достаю из ящика стола маленькую серебристую фляжку и с минуту борюсь с искушением отвинтить крышку. Я не сломаюсь так просто. Отказал Эли, не закурил и пить тоже не стану.

– Вот же, зараза, – выдаю я и швыряю фляжку обратно в ящик.

Глава 4. Бекки. То, что скрыто

Я показываю отражению язык, забрызгиваю его жидкостью для чистки стёкол и остервенело растираю её тряпкой. По сути, я чищу чистое зеркало. Тут вообще стерильно, как в больнице, и моя уборка погоды не делает – мне просто хочется угодить Митчеллу.

Я так сильно нажимаю на зеркало, что оно щёлкает и отходит в сторону. Я в ужасе отшатываюсь, подумав, что опять что-то сломала. К своему удивлению, понимаю, что это не просто зеркало, а шкаф с зеркальной дверкой. На нижней полке, той, до которой я достаю, ничего необычного: бритвенные принадлежности, дезодорант… А вот верхняя вводит в ступор. Там целая батарея оранжевых баночек с лекарствами. Невежливо, конечно, рыться в его вещах, но ведь Митчелл не запрещал мне заглядывать в шкафчик.

Я встаю на бортик ванны, снимаю баночки по одной и выставляю на раковине. Читаю названия по слогам: "Агомелатин", "Тразодон", "Прозак", "Валиум". На одной из потертых этикеток можно разобрать имя: Митчелл Блейк. Теперь я знаю, как его зовут.

Я пересчитываю баночки. Их ровно восемь. Он болеет. Или болел. Лекарства выписаны так давно, что у некоторых уже вышел срок годности.

Когда я заболевала, меня лечили горячими травяными отварами. В реалиях семнадцатого века лекарств не было – их как бы не изобрели. Наш дом сильно продувался зимой, и в детстве я болела больше всех. Однажды меня лихорадило так сильно, что я провела добрых пару недель в бреду. Когда мне удавалось на пару минут вцепиться в реальность и разлепить припухшие веки, я видела кого-то из родителей, стоящим у кровати на коленях и молящимся.

– Ей нужен доктор! – говорит мать в горячечных воспоминаниях.

– Господь – наш доктор, и если он призовёт девочку к себе, то так тому и быть!

– Ты не хочешь ей помочь, потому что Ребекка – не твоя дочь! – шепот матери такой горький и язвительный.

Перед тем как снова провалиться в бред, я, наконец, понимаю, почему отец всегда называет меня «девочка».

Мне удалось пережить лихорадку, но с того момента жизнь стала еще хуже. Мой отец мне чужой. Вот почему я единственная из всей семьи блондинка со светлыми глазами. Моя мать – вовсе не добрая католичка, а прелюбодейка-грешница. Этим людям было всё равно, умру я или нет.

Я хорошо помню тот день, когда спросила у матери, кто мой отец.

Мы стоим на коленях и выпалываем сорняки в огороде.

– Кто мой настоящий отец? – выпаливаю я вопрос, который неделями прожигал меня изнутри.

– О чём ты? – спрашивает мать беззаботно, а глаза её бегают, и пальцы мнут край передника.

– Я слышала ваш разговор.

– Ребекка, не говори глупостей!– отвечает устало. Только она зовёт меня Ребекка. – Ты дочь своего отца.

– Но я не знаю, кто он.

– Его давно уже нет в живых, – отвечает она с тёплой грустью в голосе и опять принимается за работу.

– Расскажи мне про него, – умоляю я.

– Ты очень на него похожа, но это не важно. Забудь о том, что узнала. Томас – твой отец, и он любит тебя как дочь. – Она берёт паузу, вздыхает и добавляет, чтоб слова приобрели хоть какой-то вес: – не меньше, чем Мэри.

– Он не захотел меня спасти! – кричу я.

– Не думай, что ты, сопливая девчонка, знаешь всё о жизни! – кричит она, схватив меня за плечо и развернув лицом к себе. – Твой отец – хороший человек и очень набожный! Как тебе не стыдно говорить о нём такое! Он провёл у твоей постели столько ночей и привёз лекарство, которое тебя спасло! Ты дерзкая, Ребекка! Неблагодарная! Мне всегда говорили, что от девочки, рожденной в грозу, не жди ничего хорошего.

Мне нечего ей ответить. Я подбираю юбку и, на ходу утирая слезы, бегу к дому.

Я зажмуриваюсь и считаю до десяти, пытаясь прогнать воспоминания, которые до сих пор делают больно. Вновь залезаю на ванну, чтоб вернуть лекарства на место. Полка кажется пустой, но я шарю рукой, пока не натыкаюсь на что-то плоское и тонкое. Вытаскиваю находку. Это стопочка маленьких фотографий с белой окантовкой, скреплённая канцелярской резинкой.

На первой фотографии Митчелл обнимает какую-то девушку с рыжим каре. Он широко улыбается и выглядит по-другому. Моложе. Щеки поросли тёмной щетиной, которая делает его еще более привлекательным. На второй фотографии та же рыжуха – её лицо в веснушках крупным планом. На третьей она же, но с обнажённой грудью. Грудь большая. Меня окатывает жаром. Такое странное чувство. Я не знаю эту женщину, но уже ненавижу, потому что он с ней, и я явно уступаю.

Спрыгиваю. Я стягиваю с себя футболку и смотрю на свои маленькие груди в светлом бюстгальтере. Перевожу взгляд на его девку и понимаю, что сравнение не в мою пользу. Тогда я выдёргиваю несколько салфеток и запихиваю в лифчик, чтоб округлости выглядели хоть немного повнушительнее. Не сказать, что очень довольна результатом, но оставляю салфетки на месте.

Я опять лезу на скользкий бортик и кладу на место сначала фотографии, а потом таблетки, стараясь выставить всё как было.

Всё чаще я думаю о нём. Митчелл особенный. Он словно киногерой. Я могу мечтать о нём, сколько влезет, но в реальности такой парень никогда не обратит на меня внимания.

Мне постоянно хочется быть к нему поближе. Я как собака обнюхиваю его рубашки перед стиркой. А когда мы смотрим фильмы вечерами, я притворяюсь уставшей, закрываю глаза и кладу голову ему на плечо. Тогда он старается не двигаться и подставить плечо так, чтоб мне было удобно. Я фантазирую о нас вместе. Я не совсем понимаю, чего хочу от него, но когда Митчелл рядом, чувствую себя счастливой.

Я возвращаюсь в гостиную. Воровато оглядываюсь и быстро перебегаю в другой конец квартиры. Меня завораживает дверь в его угодья. Дергаю ручку. Ничего. Каждый день, когда Митчелла нет дома, я пытаюсь заглянуть внутрь, но дверь всегда заперта.

Ужином заниматься ещё рано. Я забираюсь с ногами на диван и включаю телевизор. Новости не люблю и хочу нащёлкать какие-нибудь мультики, но почему-то не переключаю.

– В национальном парке было найдено ещё одно расчаленное тело девушки. Личность погибшей установить пока не удалось. Также неизвестно, была ли она изнасилована и задушена, но с большой вероятностью это очередная жертва Шелкового душителя. Сейчас мы попытаемся взять интервью у детектива Малленса.

Репортёрша с яркой азиатской внешностью подбегает к жёлтой ленте и, приподняв её рукой, проникает в огороженную зону. Детектив Малленс стоит к ней спиной. Серый пиджак красиво облегает его широкие плечи, русые волосы зачёсаны назад. Он оборачивается и одаривает журналистку недобрым взглядом. Брови насуплены, и из-под них смотрят проницательные светло-карие глаза. На лице россыпь родинок, самая крупная из которых на щеке, недалеко от крыла носа, разбавляет брутальность образа.

– Детектив Малленс, это очередная жертва Шелкового Душителя?

– Без комментариев!

– Детектив, сколько ещё это чудовище заберёт жизней прежде, чем вы его не остановите? – выкрикивает она провокационный вопрос.

– Уведите дамочку за периметр, – говорит он и вырывает камеру из рук оператора.

У меня мурашки бегут по телу, и я выключаю "ящик". Мне тяжело смириться с жестокостью и безразличием внешнего мира, потому что наш замкнутый мирок был другим: там не было воровства и убийств, а само слово «преступление» подменялось словом «грех». Там было рукоприкладство, но не потому, что кто-то был жесток, а лишь, в качестве поучения. Там не запирали дверей, и всё было общее. Незнакомцев не боялись, потому что все они остались во внешнем мире, которого как бы и не существовало.

Наверное, маньяк из новостей выглядит, как уродливый каннибал из фильма «У холмов есть глаза». Сидит сейчас где-то в лачуге на свалке и варит суп из очередной бедняжки.

На душе как-то муторно, и я решаю отвлечься готовкой. Митчелл идеален во всём. Он разбирается в манерах, знает, как надо одеваться, может ответить на любой вопрос. А ещё он прекрасно готовит. После переваренной пресной еды, приготовленной из минимума ингредиентов, то, что я ем здесь, кажется пищей богов. Мне всегда говорили, что наслаждаться едой греховно, но как же приятно позволить себе съесть что-то вкусное, не ограничивая себя постом.

Я разворачиваю пергамент и выкладываю на разделочную доску лоснящиеся жиром стейки лосося. Митчелл говорит, что свежая рыба пахнет морем, но я понятия не имею, как оно пахнет. Нагреваю сковороду, и чтоб убедиться, что она максимально горячая, провожу ладонью почти над самой поверхность. Горячо. Тогда я укладываю кусочки рыбы кожей вниз. Засекаю на кухонном таймере две минуты, а пока рыба шкварчит, опускаю в кипяток стебли спаржи. Спаржа – непонятная мне трава, но Митчелл говорит, что она для чего-то там полезна. Он знает так много умных слов, что я иногда теряюсь в разговоре и просто улыбаюсь и киваю. Таймер щелкает. Я переворачиваю рыбу и щипчиками выкладываю спаржу в миску со льдом.

Ставлю на стол две большие тарелки. На каждую укладываю горку салатного микса и хаотично разбрасываю сверху яркие половинки помидоров черри. Сбрызгиваю всё бальзамиком, стараясь, чтоб капли ложились красиво и только на салат. Рыба подоспела, и я выкладываю её рядом, не касаясь салата. Как он меня научил, приправляю горсткой морской соли и ставлю рядом дольку лимона; облизываю липкие солено-кислые пальцы и морщусь. Спаржу укладываю поленницей и поливаю ложечкой растопленного сливочного масла.

Выкладываю на стол серые льняные салфетки. Тщательно натираю приборы и стаканы, и выставляю их по линейке. Проблема у меня с глазомером.

Он приходит ровно в шесть. Минута в минуту.

– Привет! – говорю я, задыхаясь от восторга.

– Привет, Бекки. – Он улыбается глазами. Искорки на радужке разгораются. Обожаю этот момент!

Митчелл снимает пальто и вешает его в шкаф. Я привычным движением накидываю его пиджак на вешалку, пока Митчелл снимает тяжелые металлические часы и запонки. Он кладёт их рядом с ключами и заворачивает рукава рубашки – всегда три оборота.

Меня удивляет, что Митчелл никогда не переодевается в домашнее. Когда отец приходил домой из сапожной мастерской, он переодевался в старые штаны и рубаху, которые мать постоянно латала. Митчелл же всегда "при параде". Он одновременно и спокоен, и в состоянии повышенной готовности.

– Красиво! – констатирует он, вооружившись ножом и вилкой. – Ты молодец!

– Это всё ты научил, – говорю краснея.

– Бекки, нож! – Смотрит на меня пристально.

Я опять держу нож в левой руке. Поспешно меняю приборы местами.

– Очень вкусно. – замечает Митчелл, отправив в рот кусочек лосося.

Для меня каждый наш обычный ужин в шесть тридцать сродни торжественному приёму или свиданию.

После ужина Митчелл моет посуду, а я вытираю её насухо – важно следить, чтоб не было разводов. Его огорчает, когда что-то неидеально.

– У меня для тебя кое-что есть.

Я откладываю в сторону полотенце и замираю. На кухне горит только свет над столешницей, и всё так романтично.

Из кармана брюк он достаёт маленькую коробочку. Молча, вкладывает мне её в руку. Я затаив дыхание, открываю крышку, которая откидывается с приятным щелчком.

Внутри подвеска из белого металла в виде буквы «В» на тонкой цепочке.

– Сегодня какой-то праздник?

– Нет. Чтоб сделать что-то приятное, не нужен конкретный день. Я просто хочу тебя за всё поблагодарить. Нравится?

– Да.

– Давай помогу примерить.

Он поддевает цепочки и аккуратно опускает буковку мне на грудь. Я приподнимаю волосы, чтоб Митчелл мог застегнуть замок. Его пальцы чуть влажные, и мне хочется, чтоб время остановилось.

– Почему ты не женат?

Митчелл чуть заметно вздрагивает.

– Умеешь ты озадачить вопросом, Бекки! – Смеётся. – Вероятно, не нашлось той, кто бы согласилась стать моей женой.

– Я бы точно согласилась.

Я тут же затыкаюсь. Вот это меня угораздило, сморозить такую глупость!

– Бекки, я понимаю, что ты юная трепетная девушка и, наверное, воспринимаешь моё внимание, как некий романтический интерес, но не забывай, что мы с тобой просто друзья.

– Просто друзья, – повторяю я, почти теряя сознание.

Глупая дурочка! Как я могла подумать, что он за мной ухаживает. Как красивый взрослый мужчина без единого недостатка может заинтересоваться мной? Мне так стыдно, что я не знаю, куда деться.

– Бекки, юношеские платонические влюбленности – это нормально, – продолжает он лекцию. – И обычно мы идеализируем объект влюбленности, в то время как в жизни это совсем другой человек. Ты меня понимаешь?

– Нет никакой влюблённости, – вру я. Я боюсь, что, если стану доставлять ему неудобства, Митчелл предпочтёт от меня избавиться. – Я просто сказала глупость. Я имела в виду, что есть много женщин, которые пошли бы с тобой в церковь.

– Для этого уже давно не нужна церковь, – шутит он.

– Да! Верно…

– Бекки, я точно тебя не обидел?

– Нет! – Я улыбаюсь через силу, хотя на душе погано. – Спасибо за подарок. Ничего, если я пойду спать? Очень устала.

– Если устала, иди, конечно, – Митчелл озадачен, – Доброй ночи, Бекки.

– Спокойной ночи, Митчелл.

Я иду к себе. Захлопываю дверь и заваливаюсь на кровать не раздеваясь. Прижимаю к себе подушку и крепко закусываю её угол. Слёзы струятся по щекам, и я изо всех сил сдерживаю рыдания, боясь, что он услышит.

Я для Митчелла друг, а он для меня нечто большее. Он был прав про юношескую влюблённость. Ночами я вижу его в постыдных снах, после которых просыпаюсь вся в поту и с бешеной пульсацией внизу живота. Стыдно признаться, что это происходит и ещё постыднее признать, что это так приятно, и что я постоянно думаю о нем перед сном, чтоб снова познать это греховное удовольствие.

Глава 5. Митчелл. Чудо по-ньюйоркски

В раковину падают клочья пены для бритья вперемешку с крупными бордовыми каплями.

– Зараза! – выдыхаю я и стираю с лица остатки пены вместе с кровью.

Полотенцем протираю кусочек запотевшего зеркала и оцениваю глубину пореза, который противно саднит и кровит.

Я открываю аптечный шкаф, достаю бутылочку перекиси и, щедро смочив край полотенца, прикладываю к порезу, отчего кровь сразу начинает пениться.

С силой захлопываю шкаф, но что-то заставляет снова его распахнуть. Я достаю с верхней полки несколько флаконов – "Агомелатин" и "Тразодон". Открываю оба и высыпаю таблетки на ладонь. Давай, Митчелл, отправь их в рот, и всё, возможно, будет хорошо. Ты же не станешь растением, которое будет весь день пускать слюни, если проглотишь этих «малышек».

Не всё так гладко, как хотелось бы. Лекарства выпивают душу, делают тебя онемевшим. Ты оглушён, седирован: в сознании, всё понимаешь и даже способен реагировать на вопросы и простейшие команды, но ничего не чувствуешь. Ничего.

Я высыпаю содержимое баночек в унитаз и жму кнопку слива. Возвращаю их пустые на место. Под пальцами скользят фотографии, но я не решаюсь их достать. Я отчётливо помню, что они лежали в глубине, теперь – почти на краю. Заглядывала сюда, маленькая проныра.

По сути Бекки не сделала ничего плохого, но для меня любое вторжение в личную жизнь сродни пощечине. Устроить ей выволочку? Тогда придётся объяснять, зачем мне все эти таблетки, а я этого не хочу. Промолчать, как сделала она?

Я был слишком самонадеян, когда думал, что приведу её сюда, и мы будем жить как соседи. Бекки непосредственная, обаятельная, и настолько притягательная, что соблюдать дистанцию всё сложнее. Она проникает под кожу, подсаживает на себя, как на наркотик. С ней так просто, что можно забыться и стать собой. Но вряд ли кому-то понравлюсь я настоящий.

На раковине стоит баночка с блеском для губ. Я хватаю её и кручу в пальцах. Вечно все разбрасывает. Иногда это раздражает. А иногда хочется, чтоб она всё засыпала вещами со своим запахом.

Я одеваюсь и иду на кухню. Она сидит прямо на столешнице, болтает ногами и читает женский журнал, посасывая красную карамельку на палочке, которая окрашивает губы в нежно-розовый цвет.

– Я же просил тебе не сидеть на столах, – ворчу, хлопнув её по коленкам.

– Прости. – Бекки спрыгивает на пол.

Я засовываю в блендер куски зелёного яблока и начинаю кромсать сельдерей. Нож соскальзывает, и лезвие входит в палец, рассекая плоть чуть ли не до кости. Я выдёргиваю лезвие из раны, и кровь фонтанчиком выплёскивается на белую столешницу.

– Проклятье! – Я зажимаю рану салфеткой; тягучие капельки часто стучат по полу.

– Дай посмотрю! – Бекки несётся ко мне. Лицо обеспокоенное, руки дрожат.

– Мне не нужна нянька! – кричу я, вырываясь из ее рук. – И не смей рыться в моих вещах! Поняла?

– Поняла, – кивает она, а глаза уже переполняются слезами.

– Иди к себе уже!– рявкаю я.

Бекки смотрит на меня широко распахнутыми глазами, дышит часто и поверхностно, словно задыхается, щёки пылают. Этот взгляд. Я только что ударил её словом.

Резко разворачивается и бежит к себе, шлёпая по полу босыми ногами.

Я достаю из ящика бинт и наспех заматываю кровоточащий палец. Затягиваю потуже и спешу за ней.

Стучу в дверь костяшками пальцев, хоть она и приоткрыта.

– Чего тебе? – спрашивает, задыхаясь от рыданий.

– Можно войти?

– Ага. – голосок такой жалобный, что у меня всё сжимается внутри. Молодец, Митчелл, ты парень что надо!

Вхожу. Она бегает из одной части комнаты в другую с рюкзаком в руках и запихивает туда, что попадется под руку. Из-за слёз даже не видит толком, что пакует.

– Что ты делаешь?

– Ухожу! – выкрикивает Бекки. Теперь уже настала её очередь кричать.

– Бекки, прости меня! Я вёл себе как сволочь.

– Ты же был таким хорошим, – всхлипывает она. – Что на тебя нашло? Если ты хочешь, чтоб я ушла, просто скажи.

Я хватаю её запястье, чтоб, наконец, остановить бешеные метания и забираю из рук рюкзак. Бекки смотрит на меня огромными влажными глазами, верхняя губка покраснела и припухла, а плечи вздрагивают от рыданий. Это все так по-детски. Или так по-женски.

Мне ничего не остаётся, кроме как опуститься перед ней на колени. Не люблю, когда женщины плачут. И уж тем более по моей вине. Она так удивлена моим поступком, что даже прекращает всхлипывать.

Мои руки лежат на её талии, и я чувствую, какая она горячая под футболкой, пропитанной потом. Я смотрю на неё пристально, и Бекки делает то же самое. Удивительный момент: мир сжался до размера ее глаз, взгляд которых прожигает насквозь. Эта девчонка сносит все мои надстройки, развеивает барьеры по ветру.

– Прости, – шепчу снова.

– Прошу тебя, встань, – просит Бекки.

Я поднимаюсь на ноги, беру её за руку и усаживаю на кровать.

– Я хочу, чтоб ты осталась! Ты молодец. Отлично убираешься и готовишь. Я постараюсь больше на тебе не срываться, это неправильно. Просто много всего навалилось, аврал на работе.

– У тебя какая-то страшная болезнь? – выдаёт она внезапно. Гром и молнии!

Я чувствую себя ещё большей сволочью. Она же всё это время думала, что я умираю. Из-за своей наивности и необразованности Бекки понятия не имеет для чего все эти пузырьки. Она увидела кучу лекарств и решила, что я болен чем-то страшным и неизлечимым. Носила это в себе и мучилась.

– Нет! Нет, что ты! – Я улыбаюсь через силу. – Я здоров. По крайней мере физически. У меня были проблемы когда-то, но сейчас всё хорошо.

Бекки вдруг бросается мне на шею, словно я солдат, который вернулся с войны. Она так отчаянно стискивает руки вокруг моей шеи, что становится одновременно тошно и тепло от этой близости. Я глажу её по волосам и спине.

– Всё же будет хорошо? – спрашивает она, заглядывая мне в глаза.

– Будет! – обещаю я. – Я всё для этого сделаю.

– Тебе помочь с рукой?

– Нет, – показываю забинтованный палец. – Всё уже хорошо. Мне пора на работу. Не делай сегодня ничего. Отдыхай!

***

Я стою у огромного окна скромного в плане размеров кабинета и наблюдаю величественную панораму бизнес-центра Нью-Йорка. Тот случай, когда вид из окна перекрывает все минусы. Даже если ты делишь офис с ещё пятью парнями, стоя у такого окна, все равно чувствуешь себя королём мира. При условии, что умеешь абстрагироваться, конечно. Ловлю себя на мысли, что неплохо бы пригласить Бекки на смотровую площадку, и тут же гоню ее прочь. Слишком романтично. Не стоит тешить её ложными надеждами.

Красивая, утончённая, пластичная ввиду молодости. Казалось бы, бери и лепи девушку под себя и её сияние будет только разгораться с каждым днём. Но я не хочу ломать ей жизнь. И отпустить тоже не могу. Слишком эгоистичен.

Я возвращаюсь к столу и замечаю там сердечко. Не открывая, сминаю картонку в кулаке и швыряю в корзину для бумаг. Сохраняю файл с отчетом и выключаю компьютер. Поднимаюсь на ноги и беру со спинки стула пиджак. Что-то вылетает из внутреннего кармана и шмякается на пол. Ещё одно сердечко. Я раскрываю его и вижу аккуратную надпись: "Спасибо за все!"

Я бережно закрываю открытку и кладу её в нагрудный карман.

– Что же мне теперь делать? – бормочу я, натягивая пиджак.

Захожу в лифт. Знаете, что такое чудо по-ньюйоркски? Оказаться с кем-то в лифте тет-а-тет. Мы с ней вдвоём. Я смотрю на девушку оценивающе: длинные тёмные волосы забраны в элегантную ракушку, на аккуратном носике, кончик которого подчеркнут хайлайтером, сидят круглые очки. Без диоптрий. Хочет казаться более представительной, но в таком случае не помешало бы застегнуть пару верхних пуговиц на блузке. Она сводит колени и соединяет носки леопардовых туфель. Леопард – не очень удачный выбор для бизнес-леди. Смотрит в зеркало и поправляет помаду. Демонстративный жест, потому что тёмно-вишнёвая помада наложена идеально. Ее взгляд не менее оценивающий.

– Какой вам этаж?

– Р2 – отвечает попутчица томным грудным голосом.

– Не видел вас здесь раньше.

– Я здесь не работаю. Я дизайнер интерьеров. Пришла образцы показать, – взмахивает большой кожаной папкой.

– Успешно?

– Не совсем.

– Жаль, – бросаю я.

Она делает несколько грациозных шагов, выставляя каблуки перед носками туфель. Поправляет мне узел галстука, который цветом почти как ее помада.

– А вы здесь работаете? – спрашивает «пантера» и проходится кончиком языка по губам.

– Да, верно, – говорю так, словно ничего особенного не происходит.

– Хуго Босс. Ничего так выбор, если забыть, что он одевал нацистов.

– Спасибо.

Я аккуратно снимаю очки, складываю дужки и вкладываю в карман её узкого пиджака. Она закусывает нижнюю губу.

Прижимаю её к стене и впиваюсь в манящие губы. Незнакомка перехватывает инициативу и близко знакомит наши языки. Ногти-стилеты с такой силой впиваются в шею, что я в ответ прикусываю кончик ее языка. Лифт останавливается, но я зажимаю кнопку закрытия дверей, и волнующий спуск продолжается.

Я продолжаю «мазать» незнакомку по стенам лифта, и она тоже не дает мне спуску. Теперь уже ее очередь прижать меня так, чтоб мало не показалось. Давление настолько сильное, что я чувствую, как под спиной трещит зеркало. Девушка ослабляет узел галстука, расстёгивает несколько первых пуговиц. Ее поцелуи прожигают кожу. Не часто приходится встречать настолько требовательных женщин. Она отрывается от моей шеи и закусывает мочку уха. Я стискиваю зубы, чтоб не вскрикнуть.

На парковке мы выходим из лифта и идём рядом как ни в чём не бывало. Ее волосы разметаны по плечам и спутаны на затылке, а помада размазалась по лицу так же, как и тушь. Люблю такое.

Убедившись, что мы одни, она хватает меня за руку и притягивает к себе. Я вдавливаю ее в бетонную колонну, по-хозяйски запускаю руку под юбку. Девушка направляет мои пальцы себе под трусики, и с ее губ слетает стон. Сладкий и тягучий, как медовая капля. Я понимаю, что должен это прервать, пока все не случилось прямо здесь. В противном случае дозу кайфа получит только «пантера».

– Эй, не здесь, – шепчу я, освобождая руку.

– Почему же?

– Не хочу, чтоб нам мешали. Не люблю второпях.

Я замечаю охранника и отступаю от нее на пару шагов. Мы стоим как два школьника, которых поймали на «горячем».

– Все нормально, мэм? – спрашивает он, светя в глаза фонариком.

– Да, более чем, – говорит она, пытаясь отдышаться.

Увидев её довольное лицо, которое напоминает морду кошки, что только что нализалась сметаны, тот спешит удалиться.

– Вызови такси! – Это не просьба. Настоящий приказ. У меня закрадываются сомнения в том, что она декоратор.

– Зачем?

– Увидишь, – говорит она, поглаживая мой подбородок кончиком ногтя. Впрочем, поглаживания быстро сменяются чувствительным тычком. – Едем к тебе.

Я согласно киваю. Она хватает меня за галстук и тащит за собой к выходу – кожаная юбка поскрипывает на ладном заду.

На улице понимаю, что дома меня ждёт Бекки, и придется, как-то выкручиваться. Буду импровизировать.

Тормозим такси и заваливаемся на заднее сиденье. Пучеглазый индус забивает адрес в навигатор, и мы трогаемся. Каждый раз, когда происходит нечто неприличное, он вздыхает и дотрагивается до четок, что болтаются на зеркале заднего вида.

Незнакомка кладёт мне голову на грудь и затихает. Впрочем, ненадолго. Девушка запускает руку в папку и вытаскивает оттуда фляжку. На сиденье вываливается бутылочка с массажным маслом и футляр с чем-то продолговатым.

Дорогая девочка по вызову, которая захотела гульнуть в свободное от работы время. Что ж, не могу ее осуждать.

– Ты всегда так подбираешь обои? – спрашиваю я, поглаживая ее колено.

– Смотря что ты называешь подбором обоев.

Делает хороший глоток.

– Пей! – Тон опять командный.

Я пытаюсь отказаться, но она хватает меня за подбородок, запрокидывает голову и почти силой вливает в рот спиртное. Губы обжигает чем-то горьким.

– Что это?

– Абсент.

– Сложно, наверное, подбирать обои, – ухмыляюсь я.

– По-разному! Иногда бывает весело.

– Слушай…,– осекаюсь, понимая, что не знаю ее имени.

– Клэр,– бросает она и присасывается к фляжке.

– Я…

Закрывает мне рот ладошкой.

– Мне неважно, как тебя зовут. Просто отвези меня к себе, сделай всё, что хочешь и забудь, когда я уйду.

– Хорошо. Но я живу не один.

– В смысле? – Она не расстроилась – даже какое-то любопытство в глазах мелькнуло. Должно быть, заказы фейковому декоратору поступают разные.

– Я живу с сестрой.

– Это проблема? – протягивает Клэр разочарованно.

– Нет! – Я отмахиваюсь от уколов совести. – Я отправлю её погулять.

Пока я ищу ключи, она продолжает обхаживать меня: кончик языка обрабатывает шею, руки поглаживают внутреннюю сторону бёдра через брючину.

– Клэр, сбавь обороты на время, – прошу я.

– С чего вдруг?

– Не хочу шокировать малую.

– Ей что четырнадцать?

– Восемнадцать.

– Ничего нового она не увидит, – фыркает Клэр.

– Она очень скромная. Так что прибереги свою страсть до того момента, пока мы не останемся одни. Тогда всё что угодно.

– Ладно, – бросает она, пригладив волосы.

Бекки, как всегда, встречает меня, чуть ли не у порога. Ее глаза такие красноречивые. Ей даже не надо озвучивать, что происходит внутри. Все скажут глаза. Наблюдаю, как теплый взгляд сменяется злым и колючим, как у волчонка.

Я пытаюсь предугадать ее реакцию. Устроит сцену? Нет, не станет. Слишком гордая.

– Это моя сестра, Бекки, – говорю я, пока она меня не опередила.

– Я не…– начинает Бекки, но я тут же приобнимаю её и тихонько щиплю за руку, чтоб замолчала.

– Клэр, – представляется моя неожиданная любовница.

– Располагайся, а мы сейчас.

Я беру её за руки и тащу на кухню. Бекки пытается вывернуться из моей хватки, но я сильнее.

Когда мы остаемся одни, Бекки возмущенно шепчет:

– Зачем ты врешь этой про меня?

Она такая красная, что, кажется, сейчас задохнется от злости.

– Слушай, Бекки, погуляй немного, часов до одиннадцати.

Я достаю бумажник, выдергиваю оттуда несколько сотен и вкладываю ей в руку.

– Куда мне идти? – спрашивает она, одарив меня таким отчаянным взглядом, что с меня почти слетает одержимость новой знакомой.

– Пройдись по магазинам, сходи в кино, не знаю, – спешу отделаться от нее, пока мысли окончательно не ушли не туда. – Прости, что заранее не предупредил, но мне очень надо остаться с ней наедине.

Бекки не спорит, просто смотрит щенячьими глазами.

– Хорошо, – наконец говорит она и быстрым шагом идёт в коридор.

– Бекки, не думай, что я гоню тебя. Просто мне нужно немного времени на личную жизнь.

– Я понимаю! – Она накидывает пальто и нараспашку, без шапки выскакивает из квартиры.

Дверь с грохотом захлопывается, и я пытаюсь нащупать угар, который кружил голову еще пару минут назад.

Клэр сидит на диване в одной нижней сорочке. Максимально откровенной, кстати.

– Всё нормально?

– Отлично! – уверяю я ее. Или убеждаю себя?

Я беру фляжку и одним глотком приканчиваю остатки.

Клэр подходит ко мне, прижимается пружинящей грудью и кончиком ногтя проводит по нижней губе.

– Где ты любишь это делать?

– Я старомоден.

Подхватываю ее на руки и взваливаю на плечо. Девушка – добыча, и я тащу ее в логово. Вношу внутрь и довольно грубо швыряю на кровать. Она смотрит на меня вожделенно. Еще более вожделенно, чем когда сама проявляла инициативу.

Клэр откидывается на локтях и просто ждет. Я скидываю рубашку и пиджак, которые совсем потеряли товарный вид, пока мы обжимались по дороге в койку. Аккуратно развязываю галстук и бросаю его на кровать. Стаскиваю с себя брюки и прежде чем кинуть их на пол, вытаскиваю ремень. Хороший кожаный ремень с массивной пряжкой.

Нависнув над ней, говорю приказным тоном:

– Дай сюда руки!

Она с готовностью протягивает мне руки, сложив ладони ковшиком. Я стягиваю тонкие запястья ремнем.

– Туже, – шепчет она.

Я повинуюсь.

– На тебе много одежды, – предполагаю я.

– Так реши проблему.

Она выпячивает вперед грудь. Я хватаюсь пальцами за тонкое кружево и дергаю на себя. Получаю еще один довольный, тягучий стон. У нее соски кофейного цвета. Безумная мысль пулей простреливает мозг – Бекки, наверное, везде пудрово-розового цвета. Я останавливаюсь и, пытаясь прогнать ненужные мысли, смотрю на Клэр.

– Прости, но ненавижу всю это романтическую фигню, когда глаза в глаза, – вздыхает она. – Хотя глаза у тебя красивые.

Клэр подмигивает мне, поворачивается спиной, встает на четвереньки и округляет аппетитный зад, затянутый полупрозрачными трусиками.

– Тогда я знаю, что тебе понравится!

Я сдираю с нее трусики и накидываю на шею галстук. Кончики ногтей в нетерпении скребут простыню.

Глава 6. Фрэнсис. Счастливого дня страданий

Лесной заповедник имени Брендана Бирна всегда манил природными красотами, безопасностью и доступностью. Это место такое родное и домашнее. Мы с отцом любили проводить здесь выходные. Только я и он – мужская компания. Устраивали долгие пешеходные прогулки, катались на велосипедах, проводили ночи в палатке у озера Пейким, которое много лет назад казалось мне мальчишке чуть ли не целым морем.

Он осквернил места, которые ассоциируются у меня с самой невинной порой жизни. Это дело становится все более личным. Вместе с новой жертвой Душитель убивает частичку меня, забирает что-то, что мне дорого: покой, воспоминания, надежду на лучшее и веру в людей. Я теряю жизнь по каплям. Карьера, да и не только она, несётся под откос. Если я его не поймаю, то меня не станет, как и их.

Под подошвами мягко шелестит лесной настил. Этот звук, что всегда воспринимался, как что-то уютное, сейчас кажется хрустом костей на капище.

– Вот зараза! – потираю ушибленный лоб. Меня только что хлестанула очередная ветка.

– Извините, босс, что подняли вас посреди ночи, – извиняется Саймон, который идет рядом, освещая мне путь мощным фонарём.

– Издеваешься? Если это опять наш парень, и ты бы сразу мне об этом не сообщил, я бы как минимум вынес тебе выговор.

Мы находимся в самой заросшей части заповедника. Сюда редко кто заходит. Я продираюсь сквозь ветки, прикрывая лицо руками, перешагиваю корни, которые вылезли наружу и норовят подставить подножку. С каждым шагом прохладный ночной воздух становится всё более затхлым.

– Наши уже развернули бурную деятельность, – говорит Саймон, словно спецы способны вернуть убитую из мёртвых.

Я уже вижу свет прожекторов невдалеке, и фигуры, облачённые в белые костюмы, которые снуют между деревьями словно призраки.

– Кто нашел тело?

– Да тут парочка решила устроить романтик под звездами.

– В такой глуши?

– Единение с природой хотели почувствовать, – пожимает плечами Саймон. – Или провести время наедине.

Я тяжело вздыхаю. Давным-давно мы с Кэтрин были как это парочка. Нам хотелось забраться подальше, чтоб видеть только друг от друга. Но для нее я быстро стал чем-то повседневным, скорее, другом, чем возлюбленным. Когда же мы так и не смогли завести ребенка, жена и вовсе охладела. А мне так хочется насытиться огнем, чтоб тот бежал по жилам и зажигал глаза.

– Почувствовали? – отшучиваюсь я, пока протеже не стал допытываться, что меня гложет.

– Ну, парень пошел отлить и наткнулся на коробки. Три штуки. Заглянул в одну и всю веганскую еду выблевал.

– Заблевал место преступления? – морщусь я.

– Ну да, и я его не виню.

Мы проходим мимо палатки, рядом с которой сидят бородатый парень и девушка. Бородач бледный, и Эли хлопочет над ним со своими медицинскими штучками. Она у нас специалист хоть куда! Хоть живого реанимирует, хоть про мертвого всю подноготную расскажет.

Я игнорирую свидетелей. Надо сначала взглянуть на находку. Парочка подождет.

Саймон приподнимает желтую ленту, которой огорожен периметр, и мы заныриваем внутрь хорошо освещенной мощными фонарями местности. Он затыкает нос тыльной стороной ладони и в момент зеленеет, хотя запах еще не столь острый.

Парни работают. Алекс фотографирует находки; я невольно моргаю от вспышки. Крис снимает слепки следов, фиксирует каждую примятую травинку, каждую сломанную веточку, каждый фантик или окурок. Впрочем, тут этого добра негусто. Место уж слишком глухое.

Ко мне подходит Линдси, глава группы экспертов. Я замечаю у нее в брови новый пирсинг. Пикантно.

– Привет, Фрэннни. – Она протягивает белый костюм и бахилы. – Место преступления и так порядком затоптано.

– Как так? – спрашиваю, натягивая костюм.

– Ребята сообщили рейнджерам. Те приехали посмотреть и наследили.

– Идиоты, – бормочу я.

– Это тоже не помешает. – Дает мне респиратор.

– Давний схрон? – предполагаю я.

– Точнее скажет Элисон, но судя по запаху и виду останков, пролежала она здесь немало.

В колючих кустах одичавшей малины стоят чертовы коробки, при виде которых внутри все каменеет. Три потемневшие картонные коробки. Заглядываю в первую. Там женский торс, обмотанный целлофаном так плотно, что можно разглядеть только темные ореолы сосков. Слои пленки склеены желтоватым жировоском. Сверху рядочком уложены части ног от бедра до колена. Каждая плотно завернута в целлофан и тщательно проклеена скотчем. Через упаковку проступает жировоск. Худшая стадия разложения. Запах гнили ужасающий, но я игнорирую респиратор, и только подношу к носу платок, когда тошнота совсем уж подступает к горлу. Всегда считал, что брезговать видом и запахом тел жертв – это неуважение

Содержимое второй коробки – кисти рук, ступни, пакет с одеждой и личными вещами, пакет с внутренними органами, и как вишенка на торте – голова, завернутая в пластик. На меня смотрят два побелевших глаза. Вокруг лба обернуты пряди темных волос.

Третья коробка содержит то, что нужно, чтоб получить труп полностью: руки от плеча до кисти и голени.

– Кажется, он опять подкинул нам конструктор, – хохмит Саймон, стоящий в хороших десяти шагах от находки.

– Не смешно! Прояви хоть немного уважения, – говорю я тихо, но твердо.

– Простите, босс, – осекается он.

Я присаживаюсь рядом с коробками и набираю рядом с одной из них пригоршню земли. Разжимаю ладонь и смотрю на бурые крупинки. Ни одна не шелохнется.

– Что, Фрэнни, опять молишься, чтоб дождь не смыл улики? – шутит Эли.

– Тут уже было порядочно дождей. – Я ссыпаю землю с ладони и поднимаюсь на ноги. – Он будет и дальше убивать.

– С чего ты взял? Земля сказала? – Ее левая бровь вопросительно изгибается.

– С того, что мы ничего не можем сделать, и он творит всё это безнаказанно! Сколько она здесь пролежала?

Сдергивает с руки перчатку. Ногти коротко подстрижены и покрыты бесцветным лаком. Кончики пальцев желтоватые как у всех курильщиков. Эли вынимает из кармана комбинезона сигарету и со вкусом закуривает. Эта женщина все делает со вкусом. Я иногда очень скучаю по ее горящим глазам, и по тому, как она берет инициативу в свои руки. Да даже по тому, как смачно Эли ест стейк с кровью.

– Полгода, может, больше. Сложно сказать. Тут столько факторов, которые влияют на нормальный ход разложения. Тело было обескровлено, заморожено и обернуто пленкой. Внутренние органы удалены, плюс она лежала в тени. Точнее скажу, когда ее доставят в мое королевство.

– Когда заглянуть к тебе за отчетом?

– Фрэнни, через недельку. У меня же не только она, но и другие трупы.

– Эли, мне нужно в понедельник.

– Нужно? – Она понижает голос. – Ты думаешь, что если у нас был небольшой роман, то я сделаю для тебя все в ущерб остальной работе?

– Эли, я знаю, что обидел тебя, но это не ради меня! Это ради нее и всех остальных. А главное, ради его будущих жертв. Мы должны его остановить.

– Ладно, Фрэнни, я постараюсь что-нибудь придумать. Привет жене, – говорит она, и я понимаю, что разговор окончен.

Я возвращаюсь к парочке, которой не посчастливилось наткнуться на жертву. Впрочем, если б они не забрались так далеко, мы бы ее нескоро еще нашли.

– Детектив Малленс. – Я показываю им удостоверение. – Расскажите, как вы нашли тело?

– М-м-мы п-п-приехали от-т-тдохнуть от г-г-г-городской суеты. – Парень так сильно заикается, что мне сложно его понимать.

– Мы захотели побыть вдвоем, – продолжает девушка за него и зябко поводит плечиками. – Мы знаем, что в этой части заповедника безлюдно. Когда мы уже поставили палатку, мне показалось, что здесь странно пахнет, но я подумала, что какое-то животное сдохло неподалеку. Мы решили, что утром перенесем ее в другое место. Мужу приспичило по большой нужде…и ему для этого нужны были густые кусты. Тогда он пошел туда и нашел…– Она замолкает.

– Зачем вы полезли внутрь?

– Л-л-любопытство. – поясняет он смущенно.

– Понятно, – говорю я, понимая, что толку от них будет мало. Все произошло давно и, как всегда, без свидетелей. – Сейчас можете ехать домой, а на следующей неделе я вызову вас на допрос. Если вспомните что-то, позвоните. – Протягиваю им визитку.

Бедолаги начинают собирать туристические пожитки, а мы с Сайманом идём в сторону пешей тропы. Бросаю взгляд на часы – четыре утра.

– Подкинуть вас домой, босс? – спрашивает Сай, бесстыдно зевая во весь рот.

– Едем в управление.

***

Я быстро глотаю черный обжигающий кофе и рассматриваю фотографии девушек на пробковой доске. Все как на подбор: молодые, красивые, темноволосые. У него хороший вкус. Хотя мне больше нравятся блондинки. Скоро я приколю сюда еще одну фотографию. Установить ее личность будет несложно. Он не пытается скрыть, кем они были. Отпечатки пальцев и зубы на месте, а в кульке с вещами найдутся документы, испорченные отбеливателем, но легко поддающиеся восстановлению.

У меня четыре сестры, так что я рос в семье, переполненной женщинами. Пока мне не исполнилось два, соседи думали, что Айлин Малленс произвела на свет очередную девчонку. Каждый раз, когда мы находим очередную жертву, я представляю на ее месте одну из сестер. Я думаю о подрастающих племянницах, и о том, что одна из них может попасться в его лапы, если я ничего не сделаю.

Хуже всего стоять у двери жертвы и ждать, когда тебе откроют. Дверь распахивается, и ты видишь встревоженные глаза её папы, мамы или еще кого-то, кто столько времени беспокоился о своей девочке. Ты вынужден промямлить, что их любимой дочки, внучки и жены больше нет. И даже попрощаться с ней нельзя, потому что он забирает у них не только жизни, но и человеческий вид.

– Простите меня, девчонки! – шепчу я.

Я сажусь за стол, и сам не замечаю, как проваливаюсь в сон. Первое, что я вижу, разлепив веки, – это кекс с голубой глазурью и воткнутой в нее свечкой. Он словно насмехается надо мной.

Я хватаю кекс и вылетаю из кабинета.

– Кто оставил это на моем столе?! – рычу я так громко, что стёкла дребезжат.

За столами повисает гробовая тишина. Все уставились на меня в ужасе.