I

Тринадцатое мая – самый несчастливый день в году. Хуже всего, если выпадает на пятницу. В этом году 13 мая был понедельник – тоже ничего хорошего, но Мартин презирал суеверия и в любой день без колебаний брался за важное дело или без опаски садился в самолет.

Утром в школьном портфеле сына Мартин обнаружил пистолет. Вернее, в сумке – когда сам Мартин еще ходил в школу, такие называли ранцами.

В куче потрепанных задачников, учебников и мятых листков, к которым примешалась пара футбольных гетр, пистолет показался было Мартину настоящим, и секунд пятнадцать он с ужасом думал, что Кевин обзавелся огромным револьвером неизвестной системы. Убедившись, что это всего лишь копия, Мартин все же не замедлил ее изъять.

– С этой игрушкой можешь проститься, – сказал он сыну. – Навсегда!

Все это произошло в машине Мартина без малого в девять утра 13 мая по дороге в Кингсмаркэмскую школу. Плохо застегнутый портфель упал с заднего сиденья, и часть содержимого вывалилась на пол.

Кевин уныло проводил взглядом револьвер, исчезнувший в кармане отцовского плаща. Выходя из машины, он что-то пробормотал на прощанье и, удаляясь, ни разу не обернулся.

Таким было первое звено в цепи событий, которая приведет к пяти смертям. Если бы Мартин нашел пистолет прежде, чем они вышли из дому, ничего бы не случилось.

Если, конечно, не верить в судьбу и предопределение. Если не верить, что наши дни строго отмерены.

Если же представить, что дни нашей жизни сочтены и пронумерованы в обратном порядке – от смерти до рождения, то для Мартина наступил День Первый. Понедельник, 13 мая.

То был выходной, Первый День жизни сержанта Мартина, детектива Кингсмаркэмской уголовной полиции. Он выехал из дому в десять минут девятого, чтобы управиться с ремонтом “дворников”, и по дороге в мастерскую завез сына в школу.

Погода стояла ясная – солнце, чистое небо, и прогноз был хороший, но Мартин все равно не рискнул бы ехать с женой в Истборн на целый день с неисправными “дворниками”.

В гараже произошла классическая сцена. Приемщик будто впервые услыхал о нем, хотя два дня назад Мартин обо всем договорился по телефону, а единственный механик качал головой и говорил, что они, может, и успели бы, но Лес неожиданно уехал по срочному вызову, так что лучше Мартину оставить номер, ему позвонят…

В конце концов, Мартин выжал из него обещание, что все будет готово к половине одиннадцатого.

Из мастерской он возвращался пешком по Куин-стрит. Большинство магазинов было еще закрыто. Встречные прохожие спешили на лондонскую электричку. В правом кармане Мартина, оттягивая полу плаща, лежал револьвер. Большой и тяжелый, ствол четыре дюйма длиной. “Вот так оно и было бы, – думал Мартин, – если бы британскую полицию однажды решили вооружить. Каждый день с утра до вечера”.

Наверное, в этом есть и преимущества, и неудобства, но, как бы там ни было, Мартин не мог себе представить, чтобы в парламенте такой закон прошел. Он думал, сказать ли про револьвер жене, и еще, очень серьезно – нужно ли доложить старшему инспектору Вексфорду. Зачем тринадцатилетнему мальчишке револьвер калифорнийского рейнджера? Он уже слишком большой, чтобы играть в войну. А зачем может понадобиться модель пистолета, кроме как для того, чтобы пугать, заставлять других думать, что в твоей руке настоящее оружие? И могут ли у таких действий быть иные мотивы, кроме преступных?

Сейчас Мартину нечего было предпринять, но к каким бы выводам он ни пришел, вечером, конечно, с Кевином придется серьезно поговорить.

Он свернул на Хай-стрит, откуда были видны сине-золотые часы на башне церкви Святого Петра. Стрелки близились к половине десятого. Мартин направился к банку, собираясь снять немного денег, чтобы рассчитаться в мастерской, заправиться, пообедать с женой и оставить на мелкие расходы в Истборне да на жизнь в ближайшие два-три дня. Он не доверял кредитным карточкам и редко пользовался своей. К банкоматам у него было такое же отношение.

Банк еще не открылся, массивная дубовая дверь была плотно заперта, но разве не для удобства клиента в гранитный фасад вмонтирован банкомат? Карточка лежала в бумажнике. Мартин вынул ее и смотрел на нее, вспоминая ПИН-код. Он у него где-то записан. 50–53? 53–05? Но тут лязгнули замки, и тяжелая дверь отворилась. За ней была вторая, стеклянная. Клиенты, небольшой кучкой дожидавшиеся у входа, потянулись внутрь.

Мартин прошел к стойке, где были ручка, пристегнутая цепочкой к фальшивой чернильнице, и промокашка, вынул чековую книжку. Кредитка не понадобится, подтверждать чек нет необходимости: в этом банке у него счет, здесь его знают в лицо. Войдя, он перехватил взгляды одного-двух служащих и пожелал им доброго утра.

Впрочем, имя его мало кому было известно – все звали его просто Мартин. И жена тоже звала его Мартин. Конечно, Вексфорд должен знать его имя, и бухгалтерия, и те, кому это положено, в банке. Когда женился, он громко его произнес, и жена его повторила.

Многие думали, что Мартин – это и есть имя, а он старался по возможности секрета не открывать. Оформляя чек, подписался, как всегда, – “К. Мартин”.

За стеклянными перегородками принимали вклады и выдавали наличность два кассира – Шэрон Фрэзер и Рам Гопал, перед каждым стояла табличка с именем, а над головой висела сигнальная лампочка, которую кассир зажигает, чтобы показать, что свободен.

Посетители выстроились в очередь вдоль недавно устроенного барьера из хромированных стоек и протянутых между ними шнуров василькового цвета.

– Будто мы скотина на ярмарке! – возмущенно произнесла дама впереди.

– Что ж, так зато честнее, – возразил Мартин, приверженец справедливости и порядка, – так уж точно никто не пройдет в обход очереди.

Лишь только Мартин это сказал, он почувствовал неладное.

В банке всегда ощущается какое-то умиротворение. Деньги – это серьезность и тишина. Никакому веселью или фривольности, резким движениям и суете нет места в этом храме процента и денежного оборота. В такой атмосфере сразу чувствуется любое едва заметное возмущение. Небольшое повышение голоса привлекает внимание, булавка падает с грохотом. Ожидающие клиенты вздрагивают от малейшего беспокойства.

Мартин уловил движение воздуха – резко распахнулась стеклянная дверь – и заметил, как ложится тень: это внешнюю дверь, которая никогда не закрывалась в часы работы и весь день удерживалась защелкой у стены, осторожно и бесшумно затворили.

Он обернулся, и тут все стало совершаться очень быстро.

Человек, который затворил и запер дверь, скомандовал:

– Всем к стене! И прошу побыстрее!

По выговору, несомненно, – бирмингемец, и Мартин про себя назвал его “Брум”. Кто-то вскрикнул – в такой момент кто-нибудь обязательно вскрикнет.

В руке у человека был пистолет. Ровным гнусавым голосом он произнес:

– Делайте, что говорят, и с вами ничего не случится!

Второй – тот был совсем мальчишка – прошел в конец барьера из блестящих столбиков и синих шнуров, к кассирам. Одно окошко справа, одно слева, Шэрон Фрэзер и Рам Гопал. Вместе с остальными Мартин стоял слева, прижавшись спиной к стене. Тут были все посетители банка, все под прицелом у старшего грабителя.

Мартин был почти уверен, что у младшего в руке, затянутой в перчатку, – не настоящий пистолет, а игрушка. Даже не модель, какая сейчас лежит в его собственном кармане, а просто игрушка.

Парень выглядел совсем юным – лет семнадцать-восемнадцать, хотя Мартин понимал, что, пусть он сам и не старик, но уже слишком пожилой, чтобы отличить восемнадцатилетнего от двадцатичетырехлетнего.

Он старался запомнить каждую деталь в облике мальчишки и подумать не мог, что все, что ему удастся запомнить, пропадет впустую. Второго он тоже постарался рассмотреть. У парня на лице была какая-то странная сыпь или пятна – прежде Мартин не встречал ничего похожего. Мужчина был темноволос, с татуировками на руках, перчаток на нем не было.

Его пистолет тоже мог быть имитацией. Определить невозможно. Глядя на мальчишку, Мартин думал о своем сыне, который лишь немного младше. Не замыслил ли Кевин что-то в таком же духе?

Мартин опустил руку в карман и, заметив, что грабитель остановил на нем взгляд, отнял ее от рукоятки и сцепил руки перед собой.

Молодой что-то сказал кассирше Шэрон Фрэзер, но слов Мартин не расслышал.

В банке должна быть тревожная кнопка. Мартин подумал, что не представляет, как она устроена. Может, ее нажимают ногой. Может, тревожная сирена вот сейчас раздалась в полицейском участке.

Ему не пришло в голову изучить внешность тех, кто вместе с ним оказался у стены и ежился под дулом пистолета. Впрочем, если бы такая мысль и пришла, это уже ничего бы не изменило.

Об остальных он мог бы только сказать, что среди них не было ни стариков, ни детей, кроме младенца, который висел у матери на груди в “кенгуру”. Для него они были будто тени, безымянные и безликие “окружающие”. В его груди росла решимость действовать – сделать хоть что-нибудь.

Его охватило негодование. Он всегда переживал такое, столкнувшись с преступлением или преступным намерением. Как они смеют? Кем себя возомнили? По какому надуманному праву пришли сюда взять то, что им не принадлежит? Такое же чувство рождалось в нем, когда он узнавал, что одна страна напала на другую. Как можно допускать такую дикость?

Девушка-кассир отдавала грабителю деньги. Рам Гопал, похоже, не мог нажать тревожную кнопку. Не то окаменев от ужаса, не то в полной невозмутимости Рам во все глаза смотрел, как Шэрон в своей кабинке нажимает кнопки автомата, который выбрасывает упакованные пачки пятидесяти– и стофунтовых банкнот. Холодным взглядом он провожал пачку за пачкой – те ныряли в железный поддон и переходили под стеклянной перегородкой в жадные руки грабителя в перчатках. Парень левой рукой выгребал деньги из приемника и бросал в холщовую сумку, привязанную на поясе. Шэрон Фрэзер все время оставалась на мушке его пистолета – игрушечного пистолета.

Остальных, включая Рама Гопала, держал под прицелом старший грабитель – он занял выгодную позицию. Помещение было небольшое, и заложники жались друг к другу. До Мартина доносились тихие вздохи и слабые всхлипы – среди них плакала женщина.

Его ярость грозила вот-вот вырваться на свободу. Но не сейчас, еще не время! Если бы британским полицейским разрешалось носить оружие, он, пожалуй, теперь был бы достаточно знаком с ним, чтобы отличить настоящий пистолет от игрушки.

Молодой грабитель тем временем перешел к другому окошку и встал перед Гопалом. Юная толстушка Шэрон Фрэзер, дочь школьной подруги жены Мартина, сидела, сжав кулаки, вонзаясь красными ногтями в собственные ладони. Рам Гопал уже совал пачки банкнот в окошко. Почти закончилось. Через секунду все это будет в прошлом, и он, Мартин, так ничего и не сделает.

Он видел, как старший – темный коренастый мужчина – отступил к двери, но это мало что меняло: все по-прежнему оставались у него на мушке.

Мартин сунул руку в карман и нащупал тяжелый револьвер Кевина. Грабитель заметил это, но не отреагировал – ему нужно было открыть путь к бегству, отодвинуть засовы, отворить дверь.

В пистолете Кевина Мартин легко распознал имитацию. И теперь если не опыт, то наблюдательность и рассуждение подсказали ему, что пистолет юного грабителя – тоже ненастоящий. Настенные часы за спиной налетчика показывали 9.42. Как быстро все произошло… Всего полчаса назад он был в мастерской.

Сорок минут назад отобрал у Кевина найденный в портфеле револьвер.

Он выхватил его и закричал:

– Бросай оружие!

Человек у двери лишь на мгновение отвернулся сдвинуть засов. Он пятился, держа оружие двумя руками, как гангстеры в кино. Молодой принял последнюю пачку денег и бросил в сумку.

– Бросай оружие! – повторил Мартин. Медленно повернув голову, мальчишка посмотрел на него. У одной из женщин вырвался придушенный всхлип.

Пистолетик в руке мальчишки, казалось, задрожал. Мартин слышал, как внешняя дверь грохнула о стену. Он не видел, как убегал грабитель с настоящим пистолетом, но знал – тот исчез. По залу пробежал сквозняк. Хлопнула стеклянная дверь.

Мальчишка остановил на Мартине отстраненный и пустой, возможно, затуманенный наркотиком взгляд, держа пистолет так, будто вот-вот собирается уронить, будто испытывает, сколько тот удержится на кончике пальца.

Стеклянная дверь распахнулась – кто-то вошел.

– Назад! – заорал Мартин. – Вызовите полицию! Здесь ограбление!

И шагнул вперед, навстречу парню. Теперь все будет просто, все уже просто, настоящая опасность миновала. Он держал мальчишку на мушке, и тот дрожал.

“Я справлюсь! – думал Мартин. – Господи, в одиночку!”

Мальчишка нажал на спуск и выстрелил ему в сердце.

Мартин упал. Он не переломился пополам, а просто осел на подогнувшихся ногах. На губах показалась кровь. Он не издал ни звука, кроме какого-то слабого покашливания. Тело, будто в замедленном кино, содрогалось, руки хватали воздух, но движения их были слабыми и плавными, постепенно жизнь в нем угасла, и в полной неподвижности он лежал, уставив невидящий взгляд в сводчатый потолок банка.

Миг стояла тишина, а потом люди заголосили все разом.

Умирающего окружили. Из задней комнаты выбежал менеджер Брайан Принс и с ним еще несколько человек. Рам Гопал уже звонил по телефону. Женщина с “кенгуру” завизжала, запричитала и, обхватив двумя руками своего ребенка, с силой прижала его маленькое тельце к себе. Младенец завопил душераздирающе тоскливо.

Шэрон Фрэзер, знавшая Мартина, выбежала в зал и опустилась на колени возле тела, в слезах ломая руки и взывая о справедливости и возмездии:

– Боже, боже, что они с ним сделали? Что с ним стало? Помогите мне кто-нибудь, не дайте ему умереть!

Но Мартин уже умер.

II

Так Имя Мартина попало в газеты. Оно прозвучало на всю страну в вечерних новостях “Би-би-си” и потом еще раз – в одиннадцатичасовом выпуске.

Сержант Калеб Мартин, детектив, тридцать девять лет, имел жену и сына.

– Чудно, – сказал инспектор Бёрден, – ты не поверишь, но я и не знал, что его так звали. Всегда думал, что он Джон или Билл или что-то в этом роде. Мы звали его Мартин, как по имени. Не могу понять, чего он полез? Что его на это толкнуло?

– Храбрость, – ответил Вексфорд. – Бедняга Мартин был крутой малый.

– Безрассудство, – печально и без укора заметил Бёрден.

– Храбрость вообще не самая умная вещь, правда? Ей мало дела до логики и рассуждений. Не оставляет рассудку шанса посмотреть трезвым взглядом.

Он был такой же, как они, один из них. Полицейскому всегда дико, если убивают полицейского. Это сугубое злодеяние и квинтэссенция всех преступлений, потому что, в идеале, именно предотвращению преступлений посвящает свою жизнь полицейский.

Разыскивая убийц Мартина, старший инспектор Вексфорд прилагал не больше усилий, чем в охоте за любым другим убийцей, но чувствовал, что дело задевает его лично. При том, что он не особенно любил Мартина и часто раздражался от его сосредоточенной унылой старательности. “Роет землю”, – нередко с насмешкой и презрением говорят о полицейских. На жаргоне их иногда зовут “кротами”. Именно эти слова сразу приходили на ум, когда речь заходила о Мартине.

Но теперь все это было забыто – Мартин погиб.

– Я вот все думаю, – сказал Вексфорд Бёрдену, – каким неважным психологом показывает себя Шекспир, когда говорит, что злые дела остаются, а добрые часто сходят в могилу вместе с телом[1]. Я это не к тому, что Мартин был злой, ты понимаешь… Мы помним о людях хорошее, а не плохое. Я вспоминаю, каким он был усердным и педантичным, пусть и упрямым. По-доброму вспоминаю, но я зол как черт. Господи, как подумаю, что тот прыщавый сопляк хладнокровно пристрелил его, мне ярость застилает глаза.

Они начали с самого тщательного и обстоятельного допроса Шэрон Фрэзер, Рама Гопала и менеджера Брайана Принса. Потом перешли к посетителям, присутствовавшим при ограблении – вернее, к тем из них, кто остался и предложил помощь. Сколько же всего людей было в банке в момент убийства, не знал никто.

– Я уверен, Мартин знал, – сказал Бёрден, – он-то все заметил, это точно. Но он погиб, а будь он жив, все это не имело бы никакого значения.

Брайан Принс не видел ничего. Он ни о чем и не подозревал, пока не услышал выстрел. Рам Гопал, представитель немногочисленного в Кингсмаркэме индийского землячества, пенджабец из касты браминов, дал Вексфорду полное и точное описание обоих налетчиков. Не найти их, имея такого свидетеля, говорил потом Вексфорд, было бы преступлением.

– Я разглядывал их очень внимательно. Я сидел почти не двигаясь, концентрируя энергию, старался замечать каждую мелочь в их облике. Видите ли, я понимал, что тут ничего не поделаешь, но вот это я мог, и я постарался.

Мишель Уивер, служащая турагентства по соседству, в банк зашла по пути на работу. Она рассказала, что убийце было от двадцати двух до двадцати пяти, он не очень высок, у него светлые волосы и лицо в прыщах. Миссис Уэнди Галд, мать младенца, тоже сказала, что парень был светлым, но большого роста, шесть футов минимум. Шэрон Фрэзер тоже запомнила его высоким и светловолосым, но больше всего ей запомнились глаза – бледные, серо-голубые. Все свидетели-мужчины – трое – утверждали, что парню на вид двадцать два-двадцать три года, щуплый, невысок (один сказал “низкий”, другой – “среднего роста”). Уэнди Галд добавила, что он выглядел больным. Третья свидетельница, Барбара Уоткин, сказала, что убийца был низенький и темноволосый, с темными глазами. Все видели его нечистое лицо, но Барбара Уоткин усомнилась, что это прыщи. Больше похоже на множество мелких родинок, сказала она.

Старшему грабителю все согласно давали лет на десять – а миссис Уоткин на все двадцать – больше, чем мальчишке. Темный, кто-то сказал “смуглый”, с волосатыми руками. Мишель Уивер заметила у него родинку на левой щеке, Шэрон Фрэзер он показался очень высоким, но в то же время один из свидетелей-мужчин описал его как “мелкого”, а другой сказал: “Не выше подростка”.

Больше всего Вексфорд был склонен доверять уверенности и собранности Рама Гопала. Тот описал мальчишку очень худым, светловолосым и голубоглазым, ростом примерно пять футов восемь дюймов, с прыщавым лицом. На нем были синие джинсы, темная футболка или свитер и черная кожаная куртка. На руках перчатки – эту деталь упустили из виду остальные свидетели.

Второй был без перчаток. Его руки покрыты темными волосами. Волосы на голове – почти черные, на лбу большая залысина. Не моложе тридцати пяти, одет так же, как и первый, только джинсы темные, темно-серые или коричневые, а под курткой коричневый пуловер или что-то вроде того.

Молодой грабитель заговорил только раз, когда приказал Шэрон Фрэзер передать деньги. Описать голос она не смогла. Рам Гопал считал, что выговор был не кокни, но и не образованного человека, похож на южно-лондонский.

Мог ли это быть какой-то местный выговор, “лондонизированный” под влиянием телевидения и расширяющейся столицы? Рам сказал, что это возможно. Но он нетвердо различал английские диалекты – Вексфорд протестировал его, и Рам перепутал девонский выговор с йоркширским.

А сколько народу было на месте преступления? Рам говорил – пятнадцать человек, включая сотрудников банка. Шэрон Фрэзер насчитала шестнадцать. Брайан Принс не имел представления. Один из клиентов сказал “двенадцать”, а другой – “восемнадцать”. Но как бы много или мало их ни было, очевидно, не все пожелали общаться с полицией. С момента бегства грабителей и до приезда наряда человек пять спокойно покинули банк, пока остальные занимались Мартином.

Они устремились на волю, лишь только это стало возможно. Их не за что осуждать – особенно если они не запомнили ничего важного. Кто захочет связываться с полицейским расследованием, если и сообщить-то особенно нечего? Может, ты и видел что-то, но незначительное, или всеми замеченное – так не лучше ли, чтобы о том же рассказали другие, более наблюдательные очевидцы? Для душевного спокойствия и нормальной жизни гораздо проще выскользнуть за дверь и отправиться по делам: на работу, в магазин или домой.

Сыщики помнили, что четверо или пятеро свидетелей хранят молчание: может, что-то знают, может, не знают ничего, но таятся и молчат. Единственное, что было известно об этих пятерых или четверых или, быть может, троих, – никого из них работники банка не знали в лицо. Ни Рам Гопал, ни Шэрон Фрэзер, ни Брайан Принс не заметили в зале ни одного знакомого лица, кроме тех постоянных клиентов, что остались на месте после гибели Мартина.

Мартина, конечно, тоже знали – в числе других Мишель Уивер и Венди Галд.

Шэрон Фрэзер про ушедших могла сказать лишь одно: ей кажется, там были только мужчины.

Но поистине сенсационным было свидетельство Мишель Уивер. Она видела, как прыщавый парень бросил свой пистолет и лишь потом выбежал из банка. Бросил его на пол и побежал.

Бёрден не сразу понял, что она не шутит. Звучало все это предельно странно. Про ситуацию, описанную свидетельницей, он где-то читал или слышал в какой-то лекции, возможно, знал из учебного курса. Классический прием мафии. Бёрден даже сказал ей, что они, видно, читали одну и ту же книжку. Но Мишель Уивер настаивала. Она видела, как пистолет скользил по полу. Остальные бросились к Мартину, а она стояла в очереди последней, дальше всех от него.

Револьвер, с которым Калеб Мартин храбро пошел на злодея, выпал из его руки. Кевин позже опознал в нем свой, тот самый, что отец забрал у него утром в машине. Игрушка, грубая, с рядом неточностей, копия 10-й модели “Смит-и-Вессона”, армейского и полицейского револьвера с четырехдюймовым стволом.

Многие видели, как упал пистолет Мартина. Владелец строительной фирмы по имени Питер Кемп стоял рядом, он сказал, что погибший выронил оружие в тот самый момент, когда в него попала пуля.

– Миссис Уивер, а может быть, вы видели пистолет детектива Мартина?

– Что-что?

– Детектив Мартин держал в руке пистолет и выронил его. Под ногами людей пистолет катился по полу. Не его ли вы видели? Не ошиблись ли вы?

– Я видела, как парень бросил его на пол.

– Вы сказали, что видели, как пистолет скользил по полу. Пистолет Мартина скользил по полу. На полу было два пистолета?

– Не знаю. Я видела один.

– Вы видели его в руке преступника, а потом на полу. Видели вы тот момент, когда пистолет вылетел из руки?

Миссис Уивер засомневалась. Ей казалось, она это видела. Она точно видела пистолет в руке и потом видела, как он едет по блестящему мраморному полу под ногами людей.

Неожиданная мысль заставила ее на миг замолчать. Она посмотрела на Бёрдена в упор и сказала:

– Я бы не поклялась в этом в суде.

В последующие месяцы розыск грабителей, ворвавшихся в кингсмаркэмский банк, развернулся в национальном масштабе. Понемногу обнаружились почти все похищенные банкноты. Один из двоих успел купить машину, пока номера купюр еще не были разосланы, вручив ничего не подозревавшему автоторговцу шесть тысяч фунтов наличными.

Это был темный – старший – грабитель. Продавец дал его подробное описание и, разумеется, сообщил его имя – или то, какое покупатель пожелал назвать. Джордж Браун.

С того момента для кингсмаркэмской полиции он стал Джорджем Брауном.

Из оставшихся денег без малого две тысячи фунтов обнаружились в газетном свертке на городской свалке. Еще шесть тысяч так и не нашли. Возможно, грабители спустили их на мелкие расходы.

Тут они ничем не рисковали. Ни одна кассирша, говорил Вексфорд, не станет проверять номера двух десяток, которыми ты рассчитываешься за продукты. Нужно только быть благоразумным и не появляться в том магазине во второй раз.

Незадолго до Рождества Вексфорд отправился на север – проведать в Ланкаширской тюрьме одного подследственного. Такова обычная практика – если подследственный соглашается помогать полиции и сообщает полезные сведения, суд может оказаться к нему благосклоннее.

Подследственного звали Джеймс Вэлли, и ему светило семь лет. Вэлли сообщил Вексфорду, что был в деле с Джорджем Брауном, которого и вправду так звали. Это было давнее дело, Вэлли просил это учесть. Вексфорд навестил этого Брауна у него дома в Уоррингтоне. Довольно старый, хотя, должно быть, моложе, чем выглядит. При ходьбе хромает – несколько лет назад упал со строительных лесов, пытаясь забраться в чужую квартиру.

После этой встречи детективы стали говорить про “своего” грабителя “иначе известный как Джордж Браун”.

О прыщавом не поступало абсолютно никаких известий – ни следа, ни шепота. В воровском мире его не знали, о нем никто не слышал, будто он умер.

В январе объявился еще один Джордж Браун. Джордж Томас Ли, задержанный при попытке ограбления в Лидсе. В этот раз в следственную тюрьму ездил Бёрден. Он увидел маленького косого человечка с коротко стриженными рыжими волосами, который пытался скормить Бёрдену легенду о прыщавом юнце, который в брэдфордском пабе хвастал, что убил полицейского где-то на юге.

Рассказчик назвал сначала один паб, потом забыл и назвал другой, но зато он знал полное имя парня и его домашний адрес.

В твердой уверенности, что весь рассказ – попытка отомстить за какую-то пустячную обиду, Бёрден разыскал парня.

Он оказался высоким и темноволосым – безработный техник без единого пятнышка на лице и без единого привода в полицию. Он не помнил никакого Брауна в пабе, зато помнил, как на последнем месте работы кто-то забрался к нему в лабораторию – он обнаружил это и вызвал полицию.

Мартина застрелили из короткого “кольта-магнума” 357-го или 38 калибра. Сказать точнее было нельзя: на месте преступления нашли гильзу 38-го калибра, но 357-й тоже стреляет такими патронами.

Вексфорда тревожили мысли о пистолете, и однажды ему приснилось, будто он в банке и видит, как два револьвера крутятся на мраморном полу, а с ним, как на шоу, смотрят на это клиенты банка. “Магнумы” на льду…

Он лично побеседовал с Мишель Уивер. Она была весьма любезна, охотно отвечала, не проявляла ни малейшего раздражения. Но прошло пять месяцев, и ее воспоминания о том дне, когда погиб Калеб Мартин, не могли не поблекнуть.

– Я не могла видеть, как он бросил пистолет, правда? То есть мне это, должно быть, показалось. Если бы он бросил, то пистолет лежал бы там, а ведь его не было – только тот, что был у детектива. Когда приехала полиция, они нашли только один пистолет.

Вексфорд говорил с ней откровенно, будто они одинаково знали дело и у него нет от нее секретов. Она увлеклась, отвечала заинтересованно и уверенно.

– Все, что мы нашли, – говорил Вексфорд, – это игрушечный пистолет, который сержант Мартин забрал в то утро у сына. Не копия, не модель, простая детская игрушка.

Мишель удивилась:

– Неужели то, что я видела, – игрушка? Их делают такими реалистичными!

Барбара Уоткин в такой же неформальной беседе не сообщила ничего нового, а только упрямилась. Настаивала на своем описании грабителя.

– Прыщи-то я узнаю сразу! У моего старшего сына были ужасные прыщи, так что… Но у этого было что-то другое. Я вам говорила, больше похоже на родимые пятна.

– Может, шрамы, какие остаются после прыщей?

– Ничего похожего! Представьте себе большое лиловое родимое пятно, только у этого их было множество мелких – по всему лицу. И скорее – красных.

Вексфорд справился у доктора Крокера, и тот сказал, что родимых пятен, подходящих под такое описание, не бывает. На том и покончили. Обсуждать больше было особенно нечего, свидетелей расспросили обо всем.

С Мишель Уивер Вексфорд говорил в конце февраля, а в начале марта Шэрон Фрэзер сообщила, что кое-что вспомнила об одном из исчезнувших посетителей – среди них был мужчина с пачкой банкнот в руке, и банкноты были зеленого цвета. В Англии зеленых банкнот нет уже несколько лет, с тех пор как купюру в один фунт изъяли из обращения, заменив монетой. Больше ничего об этом человеке она не помнила. Помогут ли ее сведения?

Вексфорд не думал, что это серьезно подсобит делу, но полицейский не вправе остужать энтузиазм граждан.

Больше ничего примечательного не произошло до самого 11 марта, когда дежурная на линии 999 приняла тревожный звонок.

III

“Они все мертвые. – Голос был женский и юный, совсем юный. – Они все мертвые, – повторил голос и добавил: – Я истекаю кровью”. Дежурная, не новичок на тревожной линии, призналась потом, что при этих словах ей стало не по себе.

Она уже задала стандартный вопрос, нужна ли полиция, пожарные или “скорая”.

– Где вы находитесь?

– Помогите. Я истекаю кровью.

– Скажите адрес, где вы?

Голос в трубке начал диктовать номер телефона.

– Адрес, пожалуйста!

– Танкред-Хаус, Черитон. Помогите, пожалуйста. Пусть приедут скорее.

Было 20.22.

Территория в шестьдесят квадратных миль или около того сплошь покрыта лесом. По большей части это рукотворный бор из сосны, лиственницы и ели с возвышающимися тут и там одиночными пихтами-дугласиями. Но на юге еще сохранились остатки древнего Черитонского леса – одного из семи лесов, что росли в Суссексе в Средние века.

Остальные были Арундел, Уорт, Эшдаун, Уотердаун, Дэллингтон и Лес Святого Леонарда, и когда-то все семь, за исключением Арундела, были одним великим лесом площадью в три с половиной тысячи квадратных миль, который, согласно англосаксонским хроникам, простирался от Кента до Гэмпшира. Олени паслись там, и в чащах водились дикие кабаны.

Небольшая сохранившаяся часть этого леса – заросли дуба, ясеня, каштана, березы и калины – занимала южную окраину частного владения. Его хозяева насадили свой бор там, где до начала тридцатых были зеленые лужайки с елями, кедрами и редкими веллингтониями, да в пол-акра островок естественной поросли. Дороги к дому – одна не более чем узкая грунтовая колея – вьются через молодой зрелый лес, между крутых откосов, сквозь заросли рододендронов, местами в тени вековечных гигантов. Там скачут белки, иногда можно заметить мелькнувшую среди стволов лань. Изредка встретишь тетерева, порхают провансальские славки, а на зиму прилетают полевые луни. В конце весны, когда зацветают рододендроны, вереницы ярко-розовых цветущих деревьев плывут в зеленой дымке распускающейся буковой листвы. И поют соловьи. В марте леса стоят еще темные, но жизнь уже пробуждается в деревьях, а земля под ногами – огненно-золотая от буковых орешков. Буковые сучья блестят, будто кора прошита серебряной нитью.

Только ночью здесь тьма и безмолвие, глубокое молчание наполняет леса, пугающая тишина.

Владение не обнесено оградой, но на границах поставлено несколько высоких, в пять перекладин, ворот из красного кедра. По большей части, впрочем, сквозь них ведут тропы, проходимые только для пешехода, но есть главные ворота на дороге, что отходит на север от шоссе Б-2428, соединяющего Кингсмаркэм с Кэмбери-Эшз. Там установлен знак – простая табличка с надписью “Танкред-Хаус. Частная дорога. Пожалуйста, закрывайте ворота”.

Ворота должны стоять закрытыми, хотя чтобы открыть их, не нужно ни ключа, ни кода – вообще ничего. Вечером того вторника, 11 марта, в 20.51 ворота были закрыты. Сержант Вайн вышел из машины и отворил их сам, хотя по званию был старше едва ли не всех детективов, направлявшихся в двух машинах к месту преступления. В Кингсмаркэм он прибыл на место погибшего Мартина.

Третьей в колонне шла карета “скорой помощи”. Вайн пропустил всех и затворил ворота. Ехать быстро было невозможно, но здесь, на частной дороге, Пембертон старался вести как можно быстрее. Дорога, как они узнали потом, каждый день проезжая по ней, звалась главным проездом. Было темно, солнце село два часа назад. Последний фонарь остался в ста ярдах позади, на шоссе Б-2428, у ворот поместья. Полагались только на фары, в свете которых виднелся туман, текший между деревьями мглистыми зеленоватыми лентами.

Если кто-то смотрел на них из лесу, то и в лучах фар он оставался невидим. Древесные стволы вставали рядами серых колонн, окутанных дымкой. А за ними – непроглядная чернота.

Никто не произнес ни слова с тех пор, как Барри Вайн сказал, что выйдет открыть ворота. Молчал и инспектор Бёрден. Он пытался не гадать о том, что их ждет в Танкред-Хаусе, говоря себе, что заглядывать вперед бесполезно. Пембертону сказать было нечего, да он и не счел бы уместным первым затевать разговор. В следующей машине ехали шофер Джерри Хайнд, эксперт-криминалист по имени Арчболд с фотографом Милсомом и одна женщина – констебль Карен Малэхайд.

В “скорой” – два медика, мужчина и женщина. Сирену и маячки решили до поры не включать. Двигались без звука, если не считать шума трех моторов. Петляли среди деревьев то под косогорами, то по ровным песчаным участкам… Зачем дорога так вьется, оставалось загадкой – подъем был некрутой, склон невысокий, никаких заметных препятствий – кроме, разве, одиноких гигантских деревьев, неразличимых в темноте.

Прихоть планировщика, подумал Бёрден. Он попробовал припомнить, видел ли эти леса в пору их молодости, но он не вполне хорошо знал места. Хотя, конечно, он знал, кому принадлежит эта земля, – это знали в Кингсмаркэме все. Он гадал, дошло ли сообщение до Вексфорда и не едет ли уже старший инспектор вслед за ними, в миле-другой позади их колонны.

Вайн приник к окну, прижавшись носом, будто там можно было разглядеть что-нибудь кроме черноты и тумана да дороги впереди, желтовато блестевшей и будто мокрой в свете фар.

Ни разу в чаще не зажглись парой зеленых или золотых огоньков глаза, ни птицы, ни звери не подавали признаков жизни. И даже неба не различить – стволы деревьев отстояли друг от друга как колонны, но вверху ветви, казалось, сплелись, образовав сплошной потолок. Бёрден слышал, что в поместье должны быть коттеджи для служащих, которых нанимала Давина Флори. Должны стоять где-то недалеко от Танкред-Хауса, минут пять ходьбы, не больше, но им до сих пор не встретилось ни калитки, ни тропы, уводящей в лес, ни с какой стороны не блеснул им яркий или тусклый отдаленный огонь. Словно они были не в пятидесяти милях от Лондона, а на севере Канады или в Сибири. Лес тянулся без конца, деревья вставали ряд за рядом, иные до сорока футов высотой, другие не достигли еще половины своего роста, но уже довольно высокие. За каждым поворотом они ждали просвета, разрыва, в котором, наконец, покажется дом, но всякий раз их встречали только деревья, новые и новые отряды армии деревьев – безмолвных, застывших, ждущих…

Подавшись вперед, Бёрден спросил Пембертона:

– Сколько мы проехали от ворот?

Голос его раздался неожиданно громко. Пембертон проверил.

– Три мили и три десятых, сэр.

– Чертова даль, однако.

– По карте здесь три мили – сказал Вайн. На кончике носа у него остался белый след.

Бёрден вглядывался в стену леса за окном, в строй уходящих во тьму храмовых колонн.

– Так часами можно ехать, – проворчал он, и в тот же миг дом внезапно возник впереди, будто черт из табакерки.

Лес раздался, будто отдернули занавес, и дом стоял, как декорация, – ярко освещенный, залитый зеленоватым и холодным искусственным лунным светом. Он выглядел до странности театрально. Неярко светился и мерцал в озере света, разлившегося среди тумана и тьмы. Фасад был разбит другими огнями – оранжевыми квадратами и прямоугольниками освещенных окон.

Бёрден не ожидал увидеть свет – скорее, потемки и уныние. Вся сцена походила на первые кадры фильма-сказки с волшебными персонажами, обитающими в уединенном замке, фильма о Спящей Красавице. Не хватало лишь музыки – тихой, но зловещей мелодии с рожками и барабанами. Но стояла тишина, и сразу ощущалось отсутствие чего-то важного. Было ясно: что-то сломалось, и дело плохо. Отключился звук, но не погасло электричество.

Новый крутой поворот – и опять кругом лес. Бёрдена охватило нетерпение. Ему хотелось выскочить и бежать к дому напрямик, влететь туда и увидеть, пусть самое худшее. Он едва не подпрыгивал на сиденье.

Перед ними мелькнула лишь картинка, обещание; но вот лес, наконец, расступился, и в свете фар раскинулась широкая лужайка с редкими крупными деревьями. На открытом пространстве всем стало неуютно, будто они – разведчики наступающей армии и почувствовали впереди вражескую засаду.

Дом по ту сторону лужайки был теперь весь хорошо освещен. Капитальный загородный особняк. Если бы не острые крыши и трубы подсвечниками, это был бы традиционный георгианский замок. Огромный и величественный дом смотрел на них зловеще. Невысокая стена окружала его, разрезая лужайку посередине и под прямым углом пересекая дорогу. Перед воротами влево отходила дорожка, которая тянулась вдоль стены и, по-видимому, вела в обход, к задним дверям. Со стороны дома под стеной прятались прожекторы.

– Давай прямо, – скомандовал Бёрден.

Миновали воротца – два каменных столбика с навершиями. За воротами начался широкий двор, мощеный камнем: золотисто-серые булыжники были пригнаны друг к другу так плотно, что даже мох не пробивался между. Точно посередине двора располагался большой круглый бассейн c каменным бордюром, а посреди бассейна – островок, покрытый цветами и листьями из зеленоватого, розового и бронзово-серого мрамора, среди которых возвышалась темно-мраморная скульптурная группа: мужчина, девушка, дерево. Может, фонтан, может, просто статуи. Во всяком случае, струи не били, и вода в бассейне застыла неподвижно.

Дом – подковой, в плане – прямоугольник без одной длинной стороны, с простым и ровным фасадом возвышался над широким двором. Ни плети плюща – оживить гладкую штукатуреную стену, ни кустика – оттенить грубую кладку цоколя. Сильные прожекторы из-под ограды высвечивали каждую трещинку и каждое крохотное пятнышко на фасаде. Окна горели везде: в обоих крыльях, в центральной части, на галерее. Свет сочился через занавески – розовый, зеленый, оранжевый, в зависимости от цвета ткани – и лился из незанавешенных окон. Лучи прожекторов забивали мягкое разноцветное сияние, но не могли полностью растворить его. Ни движения, ни дуновенья – казалось, и воздух, и само время застыли.

Впрочем, что бы там могло шевельнуться, подумал потом Бёрден. Дуй хоть штормовой ветер, ему нечего было бы сотрясти. Даже деревья все остались позади – а тысячи других там, за домом, скрылись под пологом ночи.

Подъехали к парадному крыльцу, миновав справа бассейн со статуями, выскочили из машины. Первым у дверей оказался Вайн. Крыльцо в две широких низеньких ступени. Портик если когда-то и был, то теперь от него осталось лишь по паре гладких полуколонн с каждой стороны дверей. Ослепительно-белая дверь поблескивала в свете прожекторов, будто на ней еще не высохла краска. Вайн потянул кованую косицу звонка. Звон прокатился, должно быть, по всему дому – во всяком случае, его хорошо слышали медики, выходившие из машины в двадцати ярдах от крыльца. Вайн дернул еще и еще, потом застучал медным молотком. В ярком свете металлическая отделка двери сияла золотом. Они прислушались, думая о той, что звонила и звала на помощь из этого дома. Ни звука: ни стона, ни шепота. Бёрден постучал, похлопал крышкой почтового ящика. Никто не подумал ни о задней двери, ни о том, сколько здесь вообще может быть дверей. Никто не предполагал, что там может быть не заперто.

– Надо ломать, – сказал Бёрден.

Но где? Слева и справа от двери – по два широких окна. За ними виднелся как будто бы вестибюль – оранжерея с лаврами и лилиями в кадках, расставленных на крапчатом мраморном полу. Листья лилий лоснились в свете двух люстр. Из оранжереи вела арка, но что за нею, было не разглядеть.

Место, где покойно и тепло. Хорошо устроенный культурный дом, жилище богатых людей, ценителей роскоши. У стены – столик из красного дерева с позолотой. Рядом – небрежно отодвинутый высокий стул с красным бархатным сиденьем. На столике – фарфоровый кувшин, из него свисают длинные усики какого-то стелющегося растения. Бёрден спустился с крыльца и зашагал по булыжнику широкого двора, залитого будто лунным, но заметно усиленным светом – словно луна удвоилась в размерах или отразилась в каком-то огромном небесном зеркале. Позже Бёрден сказал Вексфорду, что от этого света было только хуже. Темнота была бы уместнее, он умел действовать в темноте. Бёрден направился к западному крылу – там на торцевой стене было широкое арочное окно всего лишь в футе от земли.

Из-за штор просачивалось мягкое зеленоватое свечение. Там горели лампы. Наружу шторы смотрели бледной изнанкой, но Бёрден догадывался, что с той стороны они зеленые, бархатные. Позже он не раз задумывался о том, какое чутье привело его к тому окну, заставило миновать ближние и выбрать именно это. Он интуитивно знал, что идти нужно сюда, что за этим окном – то, к чему они ехали, что должны были увидеть. Бёрден попытался заглянуть в узкую щель между шторами, откуда острием ножа выбивался яркий серебряный лучик, но не смог ничего разглядеть. Остальные молча стояли у него за спиной.

– Разбей окно, – велел он Пембертону. Готовый к такому повороту событий Пембертон аккуратно разбил стекло ударами монтировки, выбрав широкую прямоугольную секцию в центре окна, потом просунул в пролом руку, отодвинул край шторы и, нащупав внизу задвижку, повернул ее и поднял раму.

Первым в окно нырнул Бёрден, за ним Вайн. Путаясь в тяжелой портьере, отбрасывали назад плотную ткань, и бархат шуршал, а колечки тихонько позвякивали о стержень карниза. Сделав два-три шага по толстому ковру, они остановились, увидев, наконец, то, что должны были увидеть.

Барри Вайн с шумом втянул воздух. Пембертон и Карен Малэхайд влезли в комнату, и Бёрден отступил в сторону, чтобы дать им место. Но не шагнул вперед.

Не издавая ни звука, он смотрел. Пятнадцать секунд не отводил глаз. Встретил остановившийся взгляд Вайна, потом все же оглянулся и, будто в другой реальности, отметил, что портьера и в самом деле из зеленого бархата, а после вновь обернулся лицом к комнате.

На большом, метра три длиной, обеденном столе расставлено серебро и стекло. В тарелках еда, скатерть красного цвета. Могло показаться, что скатерть – из алого шелка, если бы не осталась белой та ее часть, что была ближе к окну, там, куда не докатился красный разлив. На середине же, где красный был всего гуще, лицом вниз лежала женщина, которую смерть застала за столом или у стола. Напротив, откинувшись на стуле, застыла вторая мертвая женщина – ее голова запрокинулась и длинные темные волосы рассыпались за спиной. Платье на ней было таким же красным, как и скатерть, будто она специально подбирала его под цвет.

Две женщины сидели друг против друга на середине стола, но по числу приборов и расположению мебели было понятно, что кто-то сидел и во главе, и еще один человек – в дальнем конце стола. В комнате, между тем, больше не было ни мертвых, ни живых. Только два тела и алый шелк между ними.

В том, что обе женщины мертвы, не было никаких сомнений. У старшей, чья кровь пропитала и окрасила скатерть, была пулевая рана в голове. Чтобы увидеть это, не пришлось трогать тело, да никто и не тронул бы. Выходя, пуля разрушила половину черепа и лишила женщину половины лица.

Вторая женщина получила пулю в шею. Ее белое восковое лицо странно было видеть неповрежденным. Широко раскрытые глаза убитой смотрели в потолок, забрызганный темными каплями – вероятнее всего, кровью. Пятна крови были и на зеленых обоях, и на зеленых с золотом абажурах, в которых продолжали гореть лампы; большими черными кляксами кровь испятнала темно-зеленый ковер.

Одна капля упала на картину на стене, стекла по мазкам светлой масляной краски и засохла там.

На столе стояло три тарелки. В двух оставалась еда – холодная и застывшая, но, несомненно, нормальная человеческая пища. Третья была затоплена кровью, будто блюдо щедро полили соусом – целую бутылку соуса вылили на какую-то жуткую снедь.

Был, несомненно, и четвертый прибор. Рухнувшая на стол женщина, чья кровь разлилась повсюду, лежала изуродованной головой в тарелке, и ее темные волосы с нитками седины, выбившись из узла на затылке, разметались по скатерти, опутав солонку, опрокинутый стакан и скомканную салфетку. Еще одна салфетка, насквозь пропитанная кровью, лежала на ковре.

Рядом с телом младшей женщины, чьи волосы рассыпались за спиной, стояла сервировочная тележка. Кровь заляпала белые салфетки и белые тарелки, обрызгала корзинку с хлебом. Ее капли впитались в ломтики французского батона и могли показаться кому-то ягодами смородины.

В большой стеклянной тарелке был будто бы пудинг, но Бёрден, который на все остальное смотрел без содрогания, не мог заставить себя увидеть то, во что превратила пудинг натекшая кровь.

Прошло время, целая вечность, прежде чем подкатила тошнота. Приходилось ли ему видеть такое прежде? Он чувствовал себя опустошенным, оглушенным, и любые слова показались бы сейчас бессмыслицей. И хотя в доме было тепло, его охватывал колючий холод. Бёрден сжал пальцы левой руки в ладони правой, и они были ледяными.

Он подумал, какой грохот здесь стоял – ужасный грохот зарядов, извергающихся из стволов. Что это было – пистолет, ружье или что-то мощнее? Тишина, тепло и покой, сотрясенные ревом выстрелов. Здесь сидели люди, ели, говорили… Их так не вовремя и так ужасно прервали.

Но обедали четверо. По одному с каждой стороны стола. Бёрден обернулся и вновь встретил пустые глаза Барри Вайна. Каждый понимал, что другой читает в его лице отчаяние и слабость. Увиденное поразило их. Бёрдену отчего-то стало трудно двигаться – будто на руках и ногах висели свинцовые гири. Дверь из столовой была отворена, и, чувствуя, как сжимается горло, он медленно прошел в следующую комнату.

Потом, спустя несколько часов, он признался себе, что в те минуты не вспомнил о той, кто звала на помощь. Вид мертвых заставил забыть о живых – а ведь кто-то мог быть еще жив.

За дверью оказалась не оранжерея, а большой величественный холл под световым куполом, освещенный, хотя и не так ярко, множеством ламп на серебряных, стеклянных и керамических основаниях, дававших неяркий свет абрикосового и кремового оттенков. По деревянному полированному полу были разложены восточные, как показалось Бёрдену, коврики с красно-синими и коричнево-золотыми узорами. Лестница из холла вела наверх, на галерею, обнесенную псевдоионической балюстрадой, откуда двумя расходящимися пролетами уводила на третий этаж. На нижних ступенях лестницы распростерлось тело мужчины.

Убит выстрелом в грудь. На красном ковре пролившаяся кровь напоминала винные пятна. Бёрден глубоко вздохнул, и рука его сама собой потянулась ко рту. Опомнившись, он заставил себя опустить руку и медленно обвел помещение глазами. И тут заметил какое-то движение в дальнем углу. В тот же миг раздался грохот упавшего предмета, и с губ Бёрдена сорвалось наконец восклицание, словно резкий звук разжал ему челюсти.

– Ах ты! – голос Бёрдена хрипел, будто его держали за горло.

Это был телефон, кем-то нечаянно сброшенный на пол. Оттуда, из тени, где не горели лампы, к Бёрдену кто-то полз. Невидимое существо издало жалобный стон. Очевидно, запуталось в проводе, и телефон тащился за ним, скользя и подпрыгивая по дубовым доскам пола, кувыркаясь, как игрушка на веревочке у ребенка.

Она и была почти ребенок – как раненое животное, испуская короткие и словно недоуменные звуки, к нему ползла на четвереньках совсем юная девушка. Она распласталась у его ног вся в крови. Кровь пропитала на ней одежду и склеила волосы, струйками стекала по голым рукам, и когда она подняла голову, Бёрден увидел, что лицо ее – тоже в кровавых разводах, будто она терла его окровавленными руками. Кровь, с ужасом заметил Бёрден, обильно текла из раны над левой грудью. Он опустился на колено и склонился к девушке. И тут она едва слышным шепотом произнесла:

– Помогите, помогите мне…

IV

Не прошло и двух минут, а “скорая” уже была на пути в Стоуэртонскую больницу. На этот раз поехали с лампами и сиреной, и двухголосый вой, тревожа спящие леса, полетел по темным опушкам.

Мчались так быстро, что женщина-водитель едва успела затормозить и выкрутить руль, чтобы не врезаться в машину Вексфорда, свернувшую с шоссе на дорогу к Танкред-Хаусу в пять минут десятого.

Известие застало его за ужином – Вексфорд с женой и их дочь со своим другом сидели в новом итальянском ресторане “Ла Примавера”. Ужин перевалил за середину, когда у Вексфорда запищал телефон и самым решительным, как это потом оценил инспектор, образом удержал его от поступка, о котором он мог бы пожалеть. Вексфорд тут же встал из-за стола с недоеденной телятиной в винном соусе и, бросив два слова жене и довольно сухо простившись с остальными, немедленно удалился.

Трижды он пытался связаться с Танкред-Хаусом, но линия была занята. Когда шофер Дональдсон повернул на первый вираж узкой лесной дорожки, Вексфорд попробовал дозвониться еще раз – теперь гудок был длинный, а ответил ему Бёрден.

– Трубка была снята. Лежала на полу. Здесь три трупа, застрелены. Вы должны были встретить “скорую” – там эта девушка.

– Как она?

– Не знаю. Была в сознании, но совсем плоха.

– Ты говорил с ней?

– Конечно. Пришлось, – ответил Бёрден. – В дом проникли двое, но она видела только одного. Говорит, все случилось в восемь или сразу после восьми – минута-две девятого. Больше ничего не смогла сказать.

Вексфорд спрятал телефон. Часы на приборной доске машины показывали двенадцать минут десятого. В тот момент, когда ему сообщили о происшествии, он был не то чтобы зол, а скорее раздосадован и огорчен. Сидя за столиком в “Примавере”, он пытался побороть в себе растущую неприязнь и упорное отвращение. Сдерживаясь только ради Шейлы, он в третий или четвертый раз повторял про себя готовую сорваться с языка колкость, когда телефон зазвонил. Теперь впечатления от горького ужина можно было задвинуть подальше, думать об этом нет времени, все внимание – на убийство в Танкред-Хаусе.

Дом весь в огнях мелькнул за деревьями и пропал во тьме, пока они проезжали извивы дороги, но вот вырулили на широкую лужайку, и дом снова показался впереди. У ворот Дональдсон помедлил, выбирая дорогу, потом прибавил газу и выехал на широкий двор. В темном зеркале бассейна отразилась статуя, изображавшая, должно быть, Дафну, убегающую от Аполлона. Дональдсон объехал ее слева и подкатил к полицейским машинам.

Парадная дверь была открыта. Вексфорд заметил, что в арочном окне левого крыла разбито стекло. Войдя в дверь через оранжерею, полную лилий и украшенную, как ему показалось, экранами в стиле Роберта Адама[2], он прошел в просторный зал, где пол и коврики были перепачканы кровью. На бледном дубовом полу лужицы крови образовали словно бы карту островов. Навстречу вышел Барри Вайн, и тут Вексфорд увидел тело на ступенях.

Вексфорд приблизился, чтобы рассмотреть его. Тело принадлежало мужчине лет шестидесяти. Высокий, стройный, с красивым лицом. У него были тонкие черты – такие обычно называют “чувственными”. Теперь его лицо стало восковым и желтоватым, челюсть отвисла, мертвые голубые глаза вытаращены. Убитый был одет в строгий костюм и галстук. Его белая рубашка стала багряной от крови, на темном пиджаке кровь расползлась черными пятнами. В него стреляли почти в упор, дважды: в грудь и в голову. Голова мертвеца представляла собой сплошное кровавое месиво, липкая бурая масса превратила в колтун густые седые волосы.

– Знаешь, кто это?

Вайн покачал головой:

– Откуда, сэр? Вероятно, парень был владельцем дома.

– Это Харви Коупленд, бывший член парламента от южных округов, муж Давины Флори. У нас ты, конечно, недавно, но ты ведь знаешь Давину Флори?

– Да, сэр, конечно.

По Вайну никогда нельзя было догадаться, знает он или нет. Непроницаемое лицо, невозмутимая манера, холодный флегматизм.

Входя в столовую, Вексфорд внутренне подобрался, и все равно от того, что он увидел, у него перехватило дыхание. Никто не черствеет окончательно. И Вексфорд знал, что никогда не сможет смотреть на такие вещи равнодушно.

В столовой были Бёрден с фотографом, криминалист Арчболд, что-то замерявший и писавший в книжку, и два судебных медика. Арчболд встал было навстречу Вексфорду, но тот знаком разрешил продолжать работу.

Он заставил себя на несколько мгновений задержать взгляд на трупах, а затем обернулся к Бёрдену:

– А девочка? Расскажи мне все, что она говорила.

– Что здесь побывали двое. Около восьми. Приехали на машине.

– А как еще сюда можно попасть?

– Они услышали какие-то звуки наверху. Мужчина, который лежит там мертвый на ступеньках, пошел выяснить, в чем дело.

Вексфорд обошел стол и остановился рядом с женщиной, запрокинувшей голову за спинку стула. Оттуда он смог увидеть первое тело в другом ракурсе. Взглянул на то, что осталось от лица, левой щекой лежащего в наполненной кровью тарелке на красной скатерти.

– Это Давина Флори.

– Я так и думал, – тихо сказал Бёрден. – А тот, на лестнице, видно, ее муж.

Вексфорд кивнул. Его посетило непривычное ощущение – почти страх.

– А это кто? Их дочь?

Второй женщине было на вид около сорока пяти. Темные волосы и карие глаза. Кожа, совсем белая и обескровленная, вероятно, была бледной и при жизни. Стройная, одета в романтически-цыганском стиле: свободное пестрое хлопчатобумажное платье с бисером и цепочками. В расцветке платья преобладал красный – но оно не было целиком красным, каким стало теперь.

– Должно быть, ужасный стоял грохот, – сказал Бёрден.

– Кто-то мог и услышать, – ответил Вексфорд. – В поместье должны быть другие люди. Кто-то ведь обслуживал Давину Флори, ее мужа и дочь. Я слышал, что здесь живет экономка и, возможно, садовник – в коттеджах при усадьбе.

– Я уже распорядился. Карен и Герри пошли их искать. Вы ведь заметили, что по дороге не встретилось никакого жилья.

Вексфорд обошел стол и, помедлив секунду, подошел совсем близко к телу Давины Флори. Ее густые темные с проседью волосы, выбившиеся из узла на затылке, разметались по столу склеенными кровью косицами. На красном шелке прилипшего к худому телу платья в области плеча темнело большое пятно. Ее руки на алой скатерти были сложены, как на спиритическом сеансе. Неестественно длинные кисти, какие бывают у восточных женщин и редко встречаются на Западе. Возраст почти не испортил их форму, хотя, возможно, это смерть опустошила вены. Никаких украшений, кроме простого обручального кольца на левой руке. Пальцы правой наполовину сжались в смертельной судороге, скомкав кровавый шелк скатерти.

В Вексфорде росло ощущение жути. Он отступил, чтобы окинуть взглядом всю ужасную картину гибели и разорения, и в этот момент с шумом распахнулась дверь и вошел эксперт-патологоанатом. За несколько секунд до этого Вексфорд обратил внимание на звук подъезжающего автомобиля, но тогда он подумал, что это вернулись Джерри Хайнд и Карен Малэхайд. На самом же деле то был доктор Бэзил Самнер-Квист, проклятие инспектора Вексфорда. Сейчас Вексфорд определенно предпочел бы видеть сэра Хилэра Тремлетта.

– О боже! – возгласил Самнер-Квист. – Так гибнут сильные мира сего!

Дурной вкус, нет, хуже – вызывающее, возмутительное отсутствие всякого вкуса – вот что отличало доктора. Однажды удушение он описал фразой “мой лакомый кусочек”.

– Это она, полагаю? – Он ткнул пальцем в обтянутую красным шелком спину. Прикасаться к телам запрещено всем, кроме патологоанатома.

– Мы думаем, да, – ответил Вексфорд, стараясь скрыть неудовольствие в голосе. Несомненно, для одного вечера он уже выказал достаточно неудовольствия.

– Вероятнее всего, это она, Давина Флори. Там, на лестнице, ее муж, Харви Коупленд, а это, мы думаем, дочь. Не знаю, как ее звали.

– Вы закончили? – спросил Самнер-Квист у Арчболда.

– Я могу продолжить позже, сэр.

Фотограф сделал последний снимок и вслед за Арчболдом и судебными медиками вышел из комнаты. Самнер-Квист не стал медлить и за волосы поднял голову убитой. Склонившийся доктор заслонил изуродованную половину лица, и Бёрдену был виден благородный профиль Давины Флори, высокий величественный лоб, прямой нос, круто изогнутая линия рта. Кожа ее была изрезана тысячей тонких и не очень тонких морщинок.

– Как она его подцепила? Похитила из коляски, не иначе. Она его старше минимум лет на пятнадцать.

Вексфорд покачал головой.

– Я как раз читаю ее книгу, первую часть автобиографии, – продолжал доктор. – Жизнь, можно сказать, просто начиненная случайностями. Вторая часть теперь останется ненаписанной. Что ж, по моему скромному разумению, в мире и так хватает книг. – Самнер-Квист испустил пронзительный визгливый смешок. – Говорят, в старости все женщины превращаются или в коз, или в обезьян. Эта, по-моему, была из обезьян, как вам кажется? Ни одного дряблого мускула.

Вексфорд вышел за дверь. Не оглядываясь, он знал, что Бёрден следует за ним. Гнев, который бурлил в нем в ресторане, теперь закипел вновь, хоть и по другому случаю, и грозил вот-вот прорваться наружу.

– Когда я убью его, по крайней мере вскрытие будет делать Тремлетт, – произнес он невыразительно и бесстрастно.

– Дженни большая поклонница ее книг, – сказал Бёрден. – Этих, антропологических, или как их назвать. Пожалуй, я бы сказал, что они и политические тоже. Выдающаяся женщина она была. На прошлой неделе я подарил Дженни на день рождения ее автобиографию.

В холл вошла Карен Малэхайд.

– Я не была уверена, что делать, – сказала она. – Я знала, что вы захотите поговорить с Харрисонами и Габбитасом, пока еще не совсем поздно, и потому сразу сообщила им факты. Кажется, это их потрясло.

– Ты все сделала правильно, – сказал Вексфорд.

– Я сказала, что вы придете не позже чем через полчаса, сэр. Они живут в коттедже на две семьи в двух минутах по дорожке, что ведет от сада позади дома.

– Покажи мне.

Карен проводила его к западному крылу, провела мимо разбитого полукруглого окна и показала дорогу, которая шла по саду и пропадала во тьме.

– Две минуты на машине или пешком?

– Пешком минут десять, я бы сказала. Я скажу Дональдсону, где это. Сказать? —

– Скажи мне, я пройдусь.

Дональдсон приедет с Барри Вайном. А Вексфорд зашагал по дорожке, отделенной от сада полосой высокого кустарника. По другую сторону дорожки возвышался лес. Встала луна, и тумана в лесу почти не было. Сюда не достигал свет прожекторов, и дорожку впереди выбелил зеленоватый фосфоресцирующий лунный свет, а ели и сосны бросали на нее черные тени, где сплошные, где ажурные. Такими же черными на светлом небе были силуэты фантастических деревьев, десятки лет назад посаженных здесь образцов самых разных пород. Даже ночью они выглядели удивительными и сказочными – из-за небывалой высоты, странной формы лап или вывернутых сучьев. На дорожке под ногами тени от их ветвей казались буквами древнего еврейского пергамента. Вексфорд думал о смерти и о контрастах. Самое отвратительное и безобразное случилось в таком прекрасном месте, “совершенство в горьком унижении”. Инспектор содрогнулся, вспомнив кровавые пятна, которыми, будто расплесканной краской, были испачканы вся комната и стол.

А здесь, совсем рядом, – будто другой мир. Сказочная дорожка, зачарованный лес. Не реальный пейзаж, а словно декорация к “Волшебной флейте” или сцена из сказки, не место, а картинка. И полная тишь кругом. Вексфорд бесшумно ступал по опавшей сосновой хвое. На каждом повороте тропы открывались новые купы деревьев: освещенные луной голые лиственницы, ветви араукарий, подобные каким-то застывшим рептилиям, остроконечные кипарисы с плотными, как гобелен, кронами, зонтичные сосны, стройные и густые можжевельники, ели, топорщившие на косматых лапах прошлогодние шишки. Бор, набирая силу, заливала светом луна, но в мерцающих аллеях тут и там не могла преодолеть непроницаемую завесу колючих ветвей или переплетенных, как спутанные бухты каната, сучьев. Природа, которая должна была восстать и взреветь, сотрясти леса воем урагана, заставить зверей и растения возмутиться, а ветви деревьев заколыхаться в горестной жалобе, дремала в безмятежном покое. Тишь стояла почти сверхъестественная – ни веточка не шелохнется. Дорожка вильнула и за поворотом сошла на нет, деревья поредели, и перед Вексфордом открылась поляна. Узкая тропа уводила за шпалеры каких-то более заурядных хвойных деревьев, в конце тропы мерцали огни коттеджа…

Барри Вайн и Карен Малэхайд поднялись на второй и третий этаж проверить, нет ли там других тел.

Бёрдену было любопытно, что там, наверху, но он не решился шагать через тело Харви Коупленда, пока Арчболд не записал его положение, фотограф не заснял во всех ракурсах, а патологоанатом не провел предварительный осмотр. Чтобы пройти на лестницу, Бёрдену пришлось бы перешагнуть через откинутую правую руку убитого. Вайн и Карен так и поступили, но его удерживали нерешительность, брезгливость и чувство приличия. Вместо того он прошел через зал и заглянул в смежную комнату. Оказалось – гостиная, изысканно отделанная и прекрасно обставленная, музей изящных вещиц и настоящих произведений искусства. Бёрден никогда не подумал бы, что так живет Давина Флори, – ему представлялось скорее что-то богемное и небрежное. Она ему виделась одетой в халат или брюки, она засиживалась допоздна за разговорами и вином в кругу друзей-единомышленников у старинного потрепанного стола в большой неприбранной комнате. Эту комнату его воображение рисовало чем-то вроде пиршественной залы. А Давину Флори, обитавшую там, – одетой в пеплум царицей из греческих трагедий. Он смущенно усмехнулся, еще раз окинул взглядом фестонные занавески, портреты в золоченых рамах, жардиньерки с толстянками и папоротниками, мебель XVIII века с тонкими ножками и закрыл дверь.

В задней части восточного крыла, за холлом, располагались кабинеты хозяина и хозяйки и еще одна гостиная, выходившая в большое застекленное помещение, полное растений. Кто-то из погибших был увлеченным садоводом. В воздухе стоял запах цветущих нарциссов и гиацинтов и ощущалась особая мягкая сырость, зеленая дымка, которая всегда бывает в оранжереях.

За столовой Бёрден нашел библиотеку. Все комнаты были так же изысканно отделаны, тщательно прибраны и ухожены, как и гостиная. Будто он пришел в дом-музей, во дворец, где некоторые помещения открыты для осмотра публики. Книги в библиотеке стояли за сдвижными экранами из тонких реек красного дерева и тонкого матового стекла. На столике открытой лежала единственная книга. Бёрден разглядел, что напечатана она старинным шрифтом, и подумал, что там, наверное, еще используются высокие S. От библиотеки он прошел коридором на кухню. Кухня большая, но ничуть не темная и не грязная, совсем недавно отделанная в псевдокрестьянском стиле “под маслобойню”, хотя дверцы шкафчиков, как показалось Бёрдену, были все же не сосновые, а дубовые. Здесь он нашел тот старинный столик, который ему представлялся: на его отполированной до блеска столешнице в центре стояло полированное деревянное блюдо с фруктами.

Покашливание за спиной заставило его обернуться. В кухню вошли Арчболд и Чепстоу, дактилоскопист.

– Извините, сэр. Отпечатки.

Бёрден поднял правую руку, показывая, что он в перчатках. Чепстоу кивнул и занялся ручкой на внутренней стороне двери. Это был слишком роскошный дом, чтобы черный ход вел прямо из кухни. Бёрден осторожно заглянул в открытые двери и увидел за одной из них прачечную со стиральной машиной, сушилкой и всеми приспособлениями для глажки, а за другой – подобие прихожей, с полками, шкафами и вешалкой, на которой висела одежда. Из третьей комнаты вел черный ход.

Он оглянулся на Арчболда, который шел следом. Арчболд чуть кивнул в ответ. Засов на двери не задвинут, ключ торчит в замке. Трогать ручку Бёрден не стал – все равно, голыми руками или в перчатках.

– Думаете, они прошли здесь?

– Это возможно, так ведь, сэр? А как иначе? Все остальные двери заперты.

– Если только их не впустили. Кто-то мог открыть им парадную дверь и пропустить в дом.

Вошел Чепстоу и стал снимать отпечатки с дверной ручки, замка и косяков. Затем осторожно, надев хлопчатобумажную перчатку, взялся за ручку и повернул. Ручка подалась, и дверь отворилась в прохладную зеленоватую ночь, слабо озаренную далеким лунным светом. Бёрден разглядел в темноте верхушки деревьев вокруг переднего двора.

– Кто-то оставил дверь незапертой. Может быть, экономка, уходя домой. Может, она никогда не запирает, уходя, а хозяева запирают только на ночь, перед тем как лягут спать.

– Ужасно, если приходится запираться даже в таком уединенном месте.

– Но они, очевидно, не заперлись, – ответил Бёрден сердито.

Он прошел через прачечную, оттуда в открытые двери в небольшой служебный холл, где по стенам стояли шкафы, а в середине уходила наверх огражденная лестница – гораздо уже, чем парадная. Это была “черная лестница” – принадлежность больших старинных домов, о которой Бёрдену часто приходилось читать, но почти или совсем не приходилось встречать. Он поднялся и оказался в коридоре с рядами распахнутых дверей по обеим сторонам. Комнат, казалось, было не перечесть. В таком большом доме, пожалуй, и не помнишь, сколько у тебя спален. Двигаясь по коридору, он зажигал и снова гасил огни в спальнях. Коридор свернул влево, и он понял, что вышел в западное крыло и находится над столовой. Здесь была единственная дверь. Закрыта. Бёрден отворил ее и, нашарив слева на стене выключатель, зажег электричество.

Зажег и увидел наконец тот беспорядок, в котором, как ему казалось, обитала Давина Флори. Но уже через мгновение он понял, что беспорядок оставили после себя побывавшие здесь убийцы или убийца. Что там говорила ему Карен Малэхайд? “Они что-то искали в ее спальне и все перевернули”.

Постель не была разбросана совсем, но покрывало отдернуто, подушки на полу. Ящички двух прикроватных столиков выдернуты и брошены, то же с двумя ящиками туалетного столика. Дверь платяного шкафа откинута, из шкафа на ковер вывалилась туфля. Крышка оттоманки, что стояла в изножье кровати, поднята, оттуда по полу размотан шлейф тонкой ткани с розово-золотым растительным орнаментом. Бёрдена посетило странное ощущение. Его представление о персоне Давины Флори и ее образе жизни упорно не хотело меркнуть. Вот так он и представлял себе ее спальню: великолепно устроенной, вымытой и прибранной, но в постоянном беспорядке, который устраивает сама хозяйка. И не то чтобы она барственно презирала труд слуг – просто не замечала, не понимала или не ценила опрятности в комнатах.

Но ведь это не так. Это сделал чужой, грабитель.

Что же тогда не вязалось в его сознании? Пустая шкатулка для драгоценностей, красная кожаная коробочка, брошенная открытой на ковре, вполне исчерпывающе объяснила ему, в чем дело.

Бёрден печально покачал головой – он никогда бы не подумал, что у Давины Флори есть драгоценности или шкатулка, в которую их кладут.

В маленькой гостиной Харрисонов пять человек уже создавали столпотворение. Из квартиры за стеной привели лесничего Джона Габбитаса. Стульев не хватало, так что пришлось внести недостающие сверху. Бренда Харрисон настояла, чтобы они выпили чаю, и хотя никто, казалось, чаю не хотел, Вексфорд подумал, что это всех успокоит и приободрит.

Бренда сохраняла хладнокровие. Конечно, до прихода Вексфорда у нее было примерно полчаса, чтобы справиться с потрясением. И тем не менее что-то в ее бодрой распорядительности его смущало. Будто бы Вайн и Карен Малэхайд сообщили ей, что у хозяев случились какие-то неприятности по дому: сорвало ветром кусок кровли или потолок протек. Она порхала по комнате с чашками и жестянкой сухого печенья, а ее муж подавленно сидел, уставившись в пространство перед собой, и покачивал головой, будто не желая верить.

Прежде чем пойти готовить чай, Бренда – показавшаяся инспектору женщиной чересчур активной, беспокойной – подтвердила его идентификацию убитых. Мужчина на ступенях был Харви Коупленд, старшая из двух женщин за столом – Давина Флори, вторая, по сведениям Бренды, была дочерью Давины, Наоми. Несмотря на высокий, с любой точки зрения, статус обитателей дома, здесь, похоже, все звали друг друга по именам: Давина, Наоми, Харви, Бренда… Бренда смешалась на секунду, вспоминая фамилию Наоми.

– Ах да, Джонс, она была миссис Джонс, но девочка называла себя Флори.

– Девочка?

– Дейзи была дочкой Наоми и внучкой Давины. Она тоже Давина, была как бы Давина Флори-младшая – если вы понимаете, о чем я, – но в семье ее звали Дэйзи.

– Почему “была”? – спросил Вексфорд. – Она жива.

Бренда слегка передернула плечами. В ее тоне Вексфорду послышалось возмущение – возможно, ей не понравилось, что ее поправляют.

– О, мне показалась, офицер сказала, что всех…

После этого она и отправилась готовить чай.

Вексфорд уже понял, что из этих троих она будет ему самым полезным человеком. Ее черствость и отвратительное безразличие делу нисколько не вредили. Напротив, благодаря этому она могла оказаться наилучшим свидетелем.

В самом деле, Джон Габбитас, мужчина под тридцать, хоть и жил в Танкред-Хаусе и следил за здешним лесом, работал еще и как свободный лесничий и в этот вечер выполнял работу на другом конце графства, а домой вернулся лишь час назад. Ну а Кен Харрисон вряд ли произнес хоть слово в присутствии Вайна и Вексфорда.

– Когда вы их видели в последний раз? – спросил Вексфорд.

Бренда отвечала не задумываясь. Она вообще была не из тех женщин, что задумываются.

– В семь тридцать. Это всегда так, я как часы. Если у нее не было гостей к ужину. Когда они ужинали одни, вчетвером, я всегда готовила, что там нужно было, сервировала на тележке с подогревом и отвозила в столовую. Стол накрывала Наоми. Вернее, я так думаю, я никогда сама не видела. Когда Давина была дома, она любила садиться за ужин ровно в семь сорок пять в любой день. Так было всегда.

– И сегодня?

– Как всегда. Я прикатила тележку в семь тридцать. Суп, палтус, абрикосы в йогурте. Я заглянула в саршо, и они все были там…

– Куда вы заглянули?

– В саршо. Так они называли это. Оранжерею. Я сказала, что ухожу, и вышла через заднюю дверь, как обычно.

– Вы заперли заднюю дверь?

– Нет. Конечно, нет. Я никогда не запираю. И потом, там еще была Биб.

– Биб?

– Она помогает по дому. Приезжает на велосипеде. По утрам у нее бывает работа где-то еще, так что она чаще приезжает после полудня. Когда я уходила, она заканчивала мыть холодильник и сказала, что идет через пять минут.

И тут Бренде внезапно пришла в голову какая-то мысль, и она изменилась в лице – впервые за вечер.

– А кошка? – спросила она. – Кошка цела? Ведь они же не убили кошку?

– Насколько я знаю, нет, – ответил Вексфорд. – Нет, точно нет. – Спрятав иронию, он добавил: – Только людей, – но едва успел открыть рот, как Бренда уже воскликнула:

– Слава богу!

Вексфорд дал ей секунду, потом спросил:

– Вы слышали что-нибудь после восьми часов? Машину? Выстрелы?

Он знал, что отсюда выстрелы не могли быть слышны. Если стреляли в доме. Она покачала головой.

– Машины здесь не проезжают. Тут дорога кончается. Тут ездят только по главному проезду и по короткой.

– По короткой?

Бренда рассердилась. Она была из тех людей, которые думают, что каждый должен знать порядки, правила и географию их личного мира так же хорошо, как они сами.

– Дорога от Помфрет-Монакорум, ну?

Габбитас сказал:

– По ней я сегодня возвращался.

– Когда это было?

– Минут двадцать девятого, полчаса… Никого не видел, если вы это хотите знать. Ни навстречу, ни по пути не было ни одной машины и вообще никакого движения.

Вексфорду этот ответ показался как-то чересчур продуманным. Тут заговорил Кен Харрисон. Слова складывались у него медленно, будто он перенес травму или болезнь гортани и теперь заново учился владеть голосом.

– Мы ничего не слышали. Ни звука не было. – И добавил с удивлением или сомнением: – Здесь никогда не бывает. – И пояснил: – Отсюда просто не слышно, что бывает в доме.

Остальные давно поняли, что произошло, и примирились. Миссис Харрисон сориентировалась сразу. Ее мир изменился, но она с этим справится. А вот ее муж вел себя так, будто до него только сейчас дошел смысл случившегося:

– Все мертвые? Вы сказали, они все мертвые?

Вексфорд подумал, что это звучит, как строчка из “Макбета”, хотя он не помнил там в точности такой. В этот вечер слишком многое было как будто из “Макбета”.

– Девочка, мисс Флори, Дейзи. Она жива.

“Но жива ли? – подумал он. – Жива ли еще?”

И тут Харрисон изумил его. Вексфорд думал, что такое невозможно, но Харрисону это удалось.

– Забавно, что они с ней не покончили, правда?

Барри Вайн кашлянул.

– Еще чашечку? – предложила ему Бренда.

– Нет, спасибо. Уже поздно, мы уходим. Вы, наверное, уже спать хотите.

– Так вы с нами покончили, нет?

Наверное, это было его любимое слово. Кен перевел на Вексфорда затуманенный потерянный взгляд.

– Закончили? Ни в коем случае. Мы еще поговорим с каждым из вас. И, может быть, кто-нибудь сообщит мне адрес Биб? И как ее зовут полностью?

Этого никто не знал. Адрес – да, а вот фамилии у нее будто не было. Просто Биб.

– Спасибо за чай, – сказал на прощание Вайн.

К дому Вексфорд вернулся на машине. Самнер-Квист уехал. Арчболд и Милсом работали наверху. К Вексфорду подошел Бёрден.

– Я забыл сказать. Когда сообщили по 999, я распорядился выставить посты на всех дорогах отсюда.

– Но ты же не знал, что произошло?

– Я понял, что тут какое-то… какая-то резня. Она позвонила в службу спасения и сказала: “Они все мертвые”. Что, думаете, перестраховался?

– Нет, – проговорил Вексфорд задумчиво. – Отнюдь нет. Ты правильно сделал. Если, конечно, можно закрыть все дороги. Здесь ведь, наверное, их десятки.

– Да нет. Дорога на Помфрет-Монакорум и Черитон, которую они зовут короткой. Потом главный проезд – выходит прямо на шоссе Б-2428. В одну сторону там через полмили город и патрульная машина. В другую сторону – Кэмбери-Эшз, как вы знаете. Тут нам немного повезло, или, во всяком случае, мне кажется, что повезло. Патруль в машине оповестили уже через три минуты после ее звонка. И с тех пор здесь никто не проезжал. Значит, они уехали по короткой. Ну, тогда у нас мало шансов. Ни описания, ни номера, даже приблизительного, ни малейшего понятия, что искать. Ничего пока нет. Я не мог больше расспрашивать ее, понимаешь, Рег? Я видел, что она умирает.

– Конечно, не мог. Конечно, нет.

– Дай бог, чтобы она выжила.

– Будем надеяться, – сказал Вексфорд. – Ей всего семнадцать.

– Конечно, мы все желаем ей выкарабкаться, но я думаю еще и о том, что она может рассказать. Практически все, как ты думаешь?

Вексфорд только молча поглядел на него.

V

Девушка могла бы рассказать им все. Давина Джонс, которую все звали Дейзи Флори, могла бы сказать, в какое время появились убийцы, как они выглядели и даже, возможно, что им было нужно и что они взяли. Она их видела и, может быть, говорила с ними. Она могла видеть их машину. Вексфорд предполагал, что она умна, и надеялся, что еще и наблюдательна. Он очень хотел, чтобы она выжила.

Вернувшись домой в полночь, он не мог решить, звонить ему в больницу или нет. Но какая польза сейчас в том, что он узнает, жива Дейзи или умерла? Если ему скажут, что она умерла, он не сможет спать. Потому что она совсем юная, и вся жизнь у нее впереди. И еще – Вексфорд честно признавал это – из-за того, о чем говорил Бёрден. Если она не выживет, расследовать дело будет гораздо труднее. А если ему скажут, что девушка не умрет и поправляется, он будет слишком взволнован мыслями о предстоящем разговоре с ней, чтобы уснуть. Хотя такого, конечно, он не услышит. Либо умерла, либо “борется”, либо “вне опасности”. В любом случае, рядом с ней сейчас констебль Розмари Маунтджой, она будет сидеть у дверей палаты до утра, а в восемь ее сменит констебль Анни Леннокс.

Он потихоньку поднялся наверх посмотреть, спит ли Дора. Ее лицо оставалось в темноте, луч света из приоткрытой двери широкой полосой пересек руку, лежащую на одеяле, высветил рукав ночной рубашки и небольшую изящную кисть с округлыми розовыми ногтями. Она крепко спала, дыхание было размеренным и глубоким. После всего, что произошло этим вечером у них с Шейлой и четвертым участником ужина, которого Вексфорд уже назвал про себя “этот гнусный тип”, она смогла спокойно уснуть. Вексфорд понял, что слишком сердит на жену. Он прикрыл за собой дверь, спустился в гостиную и стал рыться на полке с газетами в поисках последнего воскресного “Индепендента”.

Скоро он нашел его между “Радио Таймс” и каким-то бесплатным рекламным журнальчиком. Где-то здесь должно быть интервью Вин Карвер. Как ему помнилось, большое, на двух страницах, с крупной фотографией. Вот, страница одиннадцать. Он устроился в кресле и открыл нужное место. Перед ним был портрет. То самое лицо, которое час назад он видел мертвым, когда Самнер-Квист поднял убитую от стола за волосы, словно палач, подымающий напоказ отрубленную голову.

Начало интервью занимало одну колонку слева на странице. Вексфорд рассмотрел портрет. Такой снимок позволила бы публиковать только женщина, добившаяся триумфального успеха в сфере, далекой от почитания красоты и молодости. И дело было не в чертах лица, а в глубоких следах времени, в морщинах, приобретенных с возрастом. Ее нос птичьим клювом торчал из переплетения тысячи морщин, как из гнезда, губы сложились в полуулыбку, добрую и ироничную одновременно. Глаза, окруженные путаницей сходящихся складок, остались молодыми: искрящиеся темные радужки и чистые, без прожилок, белки.

Подпись под снимком гласила: “Давина Флори, чей первый том автобиографии “Последняя из девяти колпиц” издательство “Сент-Джайлз Пресс” выпустило в продажу по цене 16 фунтов”.

Вексфорд перевернул страницу и увидел авторессу юной: вот девочка в бархатном платьице с кружевным воротничком, а вот, десять лет спустя, – девушка с лебединой шеей и загадочной улыбкой, коротко стриженная, в прямом, по моде, платье без талии с поясом на бедрах.

Строчки поплыли у него перед глазами. Инспектор широко зевнул. Он слишком устал, чтобы дочитывать до конца. Оставив развернутую газету на столе, Вексфорд поднялся в спальню. Бесконечно долгий вечер остался позади, и там, в самом конце длинного коридора событий, у выхода из тоннеля, далекие, но несомненно различимые, стояли Шейла и тот гнусный тип.

Пока читатель Давины Флори искал помощи в газете, не-читатель обратился к первоисточнику.

Бёрден вошел в дом под пронзительный рев сына. Когда он поднялся наверх, крик прекратился – маленький Марк успокоился на руках матери. Бёрден услышал, как своим уверенным и несколько нравоучительным тоном, от которого сразу становилось спокойно, она сообщила, что гребнистый ящер диплодок не встречается на Земле уже два миллиона лет и уж, во всяком случае, никогда не выбирает для жилья шкафчики для игрушек.

Когда Дженни вошла в спальню, Бёрден уже сидел в постели с книжкой о последней из девяти колпиц на коленях, которую она получила от него в день рождения.

Поцеловав его, жена пустилась в подробный пересказ приснившегося Марку страшного сна и ненадолго отвлекла Бёрдена от чтения биографической справки на задней странице обложки. Он решил до утра не говорить о том, что случилось. Дженни восхищалась этой женщиной, собирала ее книги, повторяла ее путешествия. Вчера в постели перед сном они как раз говорили об этой книге и о детстве Давины Флори, о ранних влияниях, сказавшихся на формировании характера знаменитой писательницы-антрополога и “геосоциолога”.

– Не бери мою книгу, пока я не дочитаю, – сонно проговорила Дженни, поворачиваясь на бок и зарываясь головой в подушку. – И вообще, нельзя ли погасить свет?

– Две минуты! Только расслабиться. Спи, дорогая.

Не в пример многим писательницам, достигшим определенного возраста, Давина Флори не запрещала публиковать дату ее рождения. Ей было семьдесят восемь. Родилась в Оксфорде, последняя из девяти дочерей преподавателя греческого. Училась в колледже Леди Маргарет, получила докторскую степень в Лондоне. В 1935-м вышла замуж за такого же оксфордского выпускника Десмонда Кэскерта Флори. В его поместье Танкред-Хаус в Кингсмаркэме они вместе занялись спасением лесов и насадили знаменитый бор.

Окончив чтение, Бёрден выключил свет и лежал в темноте, обдумывая прочитанное. Десмонд Флори погиб во Франции в 1944-м, за восемь месяцев до рождения дочери Наоми. Через два года Давина Флори отправилась путешествовать по Восточной Европе и Ближнему Востоку и в 1951-м вышла замуж вторично. Дальнейшее он не запомнил – ни имени второго мужа, ни названий книг. Все это было неважно. От того, что Давина Флори была, кем она была, ее личность не становилась для них важнее, чем если бы Давина оказалась обычным, как это называл Бёрден, человеком. Вполне возможно, убийца не имел понятия, кем была его жертва. Многие из людей того сорта, с которым Бёрдену, как полицейскому, приходилось иметь дело, не умели даже читать. Для грабителя или грабителей Танкред-Хауса она была всего лишь старухой, которая имела драгоценности и жила в уединенном месте. Она сама, ее муж, дочь и внучка жили открыто и были легкой добычей. Это и решило дело.

Проснувшись, Вексфорд увидел телефон. Хотя обычно это бывал черный полукруглый будильник из “Маркс-Спенсер”, который либо уже верещал, либо вот-вот был готов заверещать.

Номера королевской больницы в Стовертоне он не помнил. Впрочем, констебль Маунтджой позвонила бы ему, если бы что-то случилось.

На коврике у дверей почта – открытка от Шейлы. Отправлена четыре дня назад из Венеции, куда она уехала с этим типом. На открытке – какой-то мрачный барочный интерьер, кафедра, украшенная драпировкой, очевидно, искусно высеченной из мрамора так, чтобы казалась настоящей тканью. Шейла писала: “Мы только что смотрели Джезуити, у Гаса это самая любимая во всем мире церковь-анекдот. Он говорит, ее нельзя путать с Джезуати. На каменном “Уилтоне”[3] немного мерзнут ноги, и вообще тут холодина. С любовью, Ш.”

Хочет быть такой же претенциозной, как тот. Вексфорд задался вопросом, о чем вообще написано в открытке. Что такое церковь-анекдот и что такое “каменный “Уилтон”? Звучит как название деревни где-нибудь в Котсуолде.

Со страницей из воскресного “Индепендента” в кармане он прибыл на работу. Там уже готовили мебель и технику для “комнаты происшествия” в Танкред-Хаусе, где будет работать следственная группа. Детектив Хайнд сообщил ему, что одна местная фирма-поставщик компьютерных систем бесплатно, как жест доброй воли, предлагает предоставить компьютеры, лазерные принтеры, факсы, оргтехнику, расходные материалы и все необходимые программы.

– Их исполнительный директор – председатель местного отделения тори, – сказал Хайнд. – Мужик по фамилии Пэджетт, Грэм Пэджетт. Звонил сюда. Говорит, он так понимает призыв правительства сделать борьбу с преступностью делом каждого гражданина.

Вексфорд промычал в ответ.

– Такая помощь нам на руку, сэр.

– Да-да, очень любезно с его стороны, – рассеянно отвечал Вексфорд. Сейчас он не собирался в Танкред-Хаус, а хотел прихватить Барри Вайна и, не теряя времени, разыскать женщину по имени Биб.

В этом деле, похоже, все просто. Убийство с целью ограбления или в ходе ограбления. Два грабителя в угнанной машине отправляются за драгоценностями Давины Флори. Может, они прочли интервью в “Индепенденте”, хотя там и не говорилось ни о каких драгоценностях, если не считать реплики Вин Карвер, отметившей, что Давина носит обручальное кольцо. И вообще, они из тех, кто скорее читает “Пипл”. Если они вообще умеют читать. Два грабителя, конечно. Но не два чужака. Один хорошо знал место и дом. Другой не знал: компаньон, приятель. Может быть, эти двое познакомились в тюрьме…

Кто-то, связанный со слугами, Харрисонами? Или с Биб? Биб живет в Помфрет-Монакорум, а значит, могла возвращаться домой по короткой дороге. Вексфорд считал, что именно по короткой дороге скрылись убийца и его напарник. Для них это было бы удобнее всего, особенно если кто-то из них знал округу. Вексфорд почти что слышал, как один говорит другому, что на этой дороге они не встретят легавых, выехавших по вызову.

От Танкред-Хауса, Кингсмаркэма, да и от всего почти белого света Помфрет-Монакорум отделен лесом. За лесом проходит дорога на Черитон и Помфрет. Еще здесь стоят разрушенные стены аббатства и собор – живописный снаружи, но полностью разгромленный внутри, сначала Генрихом VIII, а потом Кромвелем. А кроме развалин – только дом епископа, горстка коттеджей и небольшой муниципальный дом. Три частных домика под шиферными крышами располагались на Помфретской дороге отдельно. В одном и жила Биб, но ни Вексфорд, ни Вайн не знали, в котором. Все, что могли сказать им Харрисоны и Габбитас, – она жила на улице, носившей название “Дома Эдит”.

Табличка с этим названием и датой “1882” была прибита на фронтоне среднего коттеджа. Все три явно нуждались в покраске, и ни один не выглядел вполне благополучным. У каждого на крыше торчала телевизионная антенна, а у того, что слева, на стене рядом с окном спальни висела спутниковая тарелка. Рядом с парадной дверью правого коттеджа стоял у стены велосипед, а у ворот на обочине дороги – микроавтобус “форд-транзит”. В саду среднего домика на бетонированной площадке находился мусорный контейнер на колесиках, под тяжелой крышкой. В этом же саду цвели желтые нарциссы, тогда как у других домов не было вообще никаких цветов, а двор и сад правого заросли сорняками.

Поскольку Бренда Харрисон сообщила им, что Биб ездит на велосипеде, с правого Вексфорд и решил начать. Дверь им открыл молодой мужчина. Довольно высокий, но какой-то совсем тоненький. На нем были синие джинсы и американский университетский свитер, настолько заношенный, выцветший и застиранный, что от надписи остались различимы на бледно-серой ткани только буква У от слова “университет” и большие С и T – инициалы названия. Лицом обитатель походил на девушку – симпатичную девчонку-сорванца, свою в мальчишеской компании и играх. Должно быть, так выглядели юноши, которые играли героинь в театре XVI века.

– Хай! – приветствовал он их удивленно и нерешительно. Очевидно потревоженный и озадаченный, он бросил взгляд через плечо Вексфорда на дорогу и на машину, потом осторожно заглянул инспектору в лицо.

– Кингсмаркэмская уголовная полиция. Мы ищем женщину по имени Биб. Она здесь живет?

Мужчина изучал удостоверение Вексфорда с живым интересом, если не с беспокойством. Ленивая усмешка преобразила его лицо, неожиданно придав ему более мужественный вид. Он отбросил со лба длинную прядь черных волос.

– Биб? Нет, не здесь. В соседнем доме. В среднем.

Потом, поколебавшись, он спросил:

– Это насчет убийства у Давины Флори?

– Откуда вы знаете?

– Телепрограмма “Утренний кофе”, – ответил парень и добавил, будто сообщал Вексфорду что-то важное: – Мы изучали одну из ее книг в колледже. Я посещал курс английской литературы.

– Ясно. Благодарю вас, сэр.

Покуда человеку не предъявлено обвинение, в кингсмаркэмской полиции ему говорили “сэр” или “мадам”, обращались по имени или титулу. Вежливое обращение было одним из правил Вексфорда.

– Мы вас больше не побеспокоим, – закончил он.

Если молодой американец мог показаться переодетой девушкой, то Биб вполне сошла бы за мужчину, так мало она – или природа – пожелала дать проявиться половым отличиям. Возраст Биб тоже оставался загадкой. Ей могло быть и тридцать пять, и пятьдесят пять. Темные волосы коротко стрижены, лицо розовое и лоснящееся, будто только что отмытое с мылом и мочалкой, ногти ровно обрезаны, в одном ухе сережка – маленькое золотое колечко.

Вайн объяснил, зачем они пришли, она кивнула и сказала:

– Я видела по телевизору. Не могу поверить.

Голос у нее был грубоватый, ровный, странно невыразительный.

– Можно войти?

По мнению Биб, вопрос был не просто вежливой формальностью. Она, казалось, рассмотрела его в нескольких возможных аспектах и лишь потом медленно кивнула.

Свой велосипед она держала в прихожей у стенки, оклеенной выцветшими обоями – когда-то розоватыми, а теперь песочными. Ее гостиная выглядела, как жилище старой дамы, там и пахло так же: смесью камфары и бережно хранимой не очень чистой одежды, закупоренных окон и леденцов. Вексфорд ожидал увидеть здесь старенькую маму в кресле, но комната была пуста.

– Для начала не сообщите ли нам свое полное имя? – спросил Вайн.

Даже если Биб привели бы под арестом в суд и без адвоката допрашивали по обвинению в убийстве, она, наверное, и тогда не смогла бы проявить большей настороженности и осмотрительности. Она взвешивала каждое слово. Свое полное имя Биб назвала им с большой неохотой и сомнением:

– Эээ, Берил… эээ, Агнес… ммм… Мью.

– Берил Агнес Мью. Я знаю, что вы подрабатываете в Танкред-Хаусе и были там вчера вечером. Так, мисс Мью?

– Миссис! – Она поглядела на Вайна, потом на Вексфорда и повторила членораздельно: – Миссис Мью.

– Извините. Так вы были там вчера вечером?

– Да.

– И что делали?

Возможно, это последствие шока. А может, подозрительность и недоверие ко всему человечеству. Вопрос Вайна, казалось, удивил или возмутил ее. Биб наградила инспектора тяжелым взглядом, потом молча пожала своими квадратными плечами.

– Так что вы там делаете, миссис Мью?

Она снова задумалась. Тело ее оставалось неподвижно, но глаза меняли положение чаще, чем то обычно свойственно человеческим глазам. А теперь они так и забегали туда-сюда. К полному непониманию Вайна она сказала:

– Это у них черное.

– Вы делаете черную работу, миссис Мью, – сказал Вексфорд. – Понимаю. Метете полы, протираете пыль и все такое?

Неуклюжий кивок в знак согласия.

– Вы мыли холодильник, я слышал?

– Холодильники. У них их три. – Она замедленно покачала головой. – Я видела по телевизору. Не могу поверить. Вчера у них все было в порядке.

Будто бы, подумал Вексфорд, Танкред-Хаус опустошила эпидемия смертельной болезни.

– В котором часу вы ушли домой? – спросил он.

Если назвать собственное имя потребовало у Биб столь сосредоточенной внутренней работы, то на обдумывание такого вопроса у нее могли уйти минуты. Но она ответила почти сразу:

– Они уже начали есть.

– Вы имеете в виду, что мистер и миссис Коупленд и миссис и мисс Джонс прошли в столовую?

– Я слышала, как они разговаривали и закрыли дверь. Я все там сложила обратно в холодильник и включила его. У меня руки озябли, так что я немного погрела их под теплой водой. – На секунду-другую она замолчала – многословная речь отняла у нее много сил. Казалось, она собирается с духом. – Надела пальто, пошла за великом, как он был у меня сзади, где за кустами.

Вексфорду стало интересно, говорила ли она когда-нибудь с соседом-американцем, и если говорила с ним так же, как с ними сейчас, понял ли он хоть слово?

– Вы заперли за собой дверь?

– Я? Нет. Не моя работа закрывать двери.

– Так который был час? Без десяти?

Долгое размышление.

– Наверное.

– Как вы добрались домой? – спросил Вайн.

– На велике.

Ее рассердил глупый вопрос. Они должны и так знать. Все знают.

– Как вы ехали, миссис Мью? По какой дороге?

– По короткой.

– А теперь подумайте хорошенько, прежде чем отвечать…

Но она и так всегда хорошенько думала. Потому разговор и вышел таким долгим.

– Вы не встретили машин по дороге домой? Не проезжал ли кто навстречу или, наоборот, догнал вас? На короткой дороге. – Но вопрос пришлось растолковать еще. – Машину, фургон, может быть, такую, как та, у соседнего дома.

На секунду Вексфорд испугался, что внушил ей мысль, будто в преступлении замешан ее американский сосед. Она поднялась, прошла к окну и поглядела на “форд”. Теперь она смотрела неуверенно, прикусив губу.

– Ту машину?

– О, нет. Любую. Хоть какую. Вообще кого-нибудь вы встретили вчера вечером по дороге домой?

Она думала. Кивнула. Покачала головой. И наконец сказала:

– Нет.

– Вы уверены в этом?

– Да.

– Долго вы добираетесь до дому?

– Домой мне под горку.

– Да-да. И долго вы добирались прошлым вечером?

– Минут двадцать.

– И никого не встретили? Даже “лендровер” Джона Габбитаса?

Хоть какое-то оживление впервые мелькнуло в ее лице. Засветилось в ее беспокойных глазах.

– Он говорит, что я его встретила?

– Нет-нет. Да вы и не должны были, если, скажем, в восемь пятнадцать уже были дома. Мы вам благодарны, миссис Мью. Не покажете ли нам, как вы отсюда выбираетесь на короткую дорогу?

Долгая пауза, и потом:

– Могу.

Улица, на которой стояли коттеджи, полого спускалась по склону долины маленькой речушки. Биб показала, куда уходила дорога, и произнесла какие-то малопонятные наставления, постоянно стреляя глазами в сторону “форда”. Вексфорд понял: должно быть, он прочно внушил ей мысль, что она должна была видеть эту машину прошлым вечером. Отъезжая, они видели, как Биб стоит, облокотившись на калитку, и провожает их своим пронзительным взглядом.

Спустились к речке. Моста не было, только брод. Вайн переехал речку – дюймов в шесть глубиной, она стремительно бежала по плоским бурым камнями. Только узкий деревянный мостик для пешеходов и велосипедистов. На другом берегу они выехали на “Т-образный перекресток”, как его упрямо именовал Вайн, хотя этот термин никак не вязался с полной запущенностью места, крутой насыпью, обсаженной деревьями, нависшими кронами и густой травой. Инструкции Биб, если их так можно было назвать, предписывали повернуть здесь налево, а потом свернуть в первый же поворот направо. Это и был выезд из Помфрет-Монакорума на короткую дорогу в Танкред-Хаус.

Внезапно показался лес. Придорожные посадки расступились, и высокая темно-сизая стена леса встала впереди. Еще полмили – и лес уже окружил их со всех сторон, там, где глубокий желоб проселка выводил на дорогу к поместью и стояла доска с надписью: “Только для жителей Танкред-Хауса. Сквозного проезда нет. Две мили”.

Вексфорд сказал:

– Как останется миля, я выйду и дальше пойду пешком.

– Хорошо. Они должны были знать эти места, если проехали здесь.

– Они знали. По крайней мере, один из них.

Он выбрал удачный момент, чтобы выбраться из машины – показалось солнце. Лес не зазеленеет еще по меньшей мере месяц. Пока не закурилась даже зеленая дымка в посадках по краям грунтовой дороги. Деревья были насыщенного светло-коричневого цвета, кора на ветвях искрилась и золотилась, а почки отливали горячей медью. День стоял холодный и сухой. На исходе прошедшей ночи небо разъяснилось, и выпал иней. Он уже растаял – ни одной серебряной нитки не осталось, – но холод разливался в спокойном прозрачном воздухе. Небо в просветах между деревьями и над косматыми и ажурными верхушками леса было светлое, нежно-голубое, бледное, почти белое.

Из интервью Вин Карвер Вексфорд кое-что узнал об этих лесах. Когда они посажены: какие участки – в тридцатые, какие, тогда только подновленные, существовали и раньше. Древние дубы и одинокие каштаны с круто выгнутыми сучьями в клейких почках возвышались над ровной порослью меньших деревьев, с аккуратными, будто постриженными округлыми кронами. В этих Вексфорд узнал грабы. На стволе одного он заметил металлическую табличку. Так и есть, граб обыкновенный, Carpinus betulus. Немного дальше по дороге начались деревья повыше, стройные, изящные. Рябина, прочитал он, Sorbus aucuparia. Узнавать деревья, на которых нет листьев, – упражнение для специалиста.

Рябины уступили место насаждениям норвежского клена (Acer platanoides), чья кора – как панцирь крокодила. Хвойных здесь не было вовсе: ни сосна, ни ель не темнели зеленым пятном в сквожении голых ветвей. Самое красивое место здешнего лиственного леса – рукотворного, но повторяющего природу, четко спланированного, но с природной элегантностью. Валежник здесь не убирали, и упавшие деревья обрастали яркими грибами: гирляндами, гребешками, шишками желтого и бронзового цвета. Не упавшие мертвые деревья, белесые от старости, давали приют совам и охотничьи угодья дятлам.

Вексфорд шагал, ожидая, что любой поворот узкой дорожки выведет его прямо к восточному крылу дома. Но за каждым изгибом дороги продолжался лес: взрослые деревья, молодая поросль, валежник, кустарник. Вверх по стволу дуба метнулась серебристо-бурая с серым белка, скакнула с ветки на ветку и длинным прыжком перелетела на соседний бук. Последний плавный поворот, дорога расширилась, вышла на опушку – и вот уже дом, окутанный вуалью тумана, будто снящийся.

Восточное крыло величественно возвышалось перед инспектором. Отсюда были видны и двор, и сад позади дома. Не в пример общественным садам и уличным клумбам Кингсмаркэма, засаженным нарциссами, здесь голубыми самоцветами сверкали у подножий деревьев крохотные колокольчики подснежников. Но здешние сады еще не пробудились от зимнего сна. Цветочные бордюры, розарий, дорожки, кусты, аллеи и лужайки – они сохраняли такой вид, будто их причесали, постригли, подровняли, местами даже упаковали и уложили на зимнюю спячку. Высокие ряды тисов и кипарисов образовали стены, скрывающие все другие постройки от взглядов обитателей дома, – темные занавеси, искусно возделанные для привилегированного уединения.

Осмотревшись минуту-другую, Вексфорд прошел дальше – туда, откуда была видна стоянка полицейских машин. Комната происшествия расположилась в строении, которое когда-то, очевидно, было конюшней, хотя никаких лошадей в этих стойлах не бывало уже полвека. Для коней здание было слишком чистеньким, и совсем ни к чему были бы им жалюзи на окнах. Синие часы с золотыми стрелками на фронтоне конюшни показывали без двадцати одиннадцать.

Машина Вексфорда вместе с машиной Бёрдена и двумя полицейскими микроавтобусами стояла на переднем дворе. В конюшне техник устанавливал компьютеры, а Карен Малэхайд готовила к брифингу столик и микрофон, полукругом расставляла стулья. Брифинг они назначили на одиннадцать.

Вексфорд сел за стол, для него приготовленный. Его слегка умилило, какую заботу выказала ему Карен – он не сомневался, что все тут было делом ее рук. На столе лежали три новых шариковых ручки, медный нож для разрезания бумаги, воспользоваться которым ему никогда бы не пришло в голову, два телефона, будто бы у него не было личного “Водафона”, компьютер и принтер, в которых он ничего не смыслил, и кактус в расписном коричнево-синем глазурованном горшке.

Большой круглый серый кактус, покрытый ворсом, скорее походил на животное, чем на растение. Милое пушистое животное, но едва Вексфорд прикоснулся к нему, острый шип вонзился ему в палец.

Вексфорд помахал пальцем, ругнулся про себя. Такие вещи, наверное, выдаются по рангу. Хотя на столе, приготовленном, судя по всему, для Бёрдена, тоже стоял кактус, по размеру и волосатости ему было далеко до кактуса Вексфорда. А Барри Вайну всего-то и досталось, что узамбарская фиалка, даже не цветущая.

Констебль Леннокс звонила, едва заступив на дежурство в больнице. Докладывать ей было не о чем. Все нормально. Но что это значит? И что ему до того, выживет или умрет Дэйзи Флори? Девочки гибнут по всему миру: умирают от голода или не получая врачебной помощи, погибают от жестокого обращения, пропадают в войнах и мятежах. Почему жизнь этой должна его волновать?

Вексфорд набрал номер Анни Леннокс.

– Кажется, она в порядке, сэр.

Наверное, он ослышался.

– Она что?

– Она, кажется, в порядке. Знаете, ей намного лучше. Хотите поговорить с доктором Ли?

На том конце наступило молчание. То есть не звучал ничей голос. Но инспектор слышал звуки больницы: шаги по коридору, звяканье металла, какой-то шелест… Подошла женщина.

– Полагаю, вы из кингсмаркэмской полиции?

– Старший инспектор Вексфорд.

– Я – доктор Ли. Чем я могу быть вам полезна?

Голос звучал, как ему показалось, мрачно. Он расслышал в нем некую торжественность, которую такие люди умеют сохранять какое-то время после трагического происшествия. А такая смерть подействует на всю больницу. Он просто назвал имя, понимая, что задавать вопросы ни к чему:

– Мисс Флори. Дэйзи Флори.

Мрачности доктора Ли как не бывало – или ему это показалось?

– Дэйзи? О, с ней все в порядке. Она поправляется.

– Что? Как вы сказали?

– Я сказала, что она поправляется, у нее все хорошо.

– Все хорошо? Мы говорим об одном человеке? Молодая женщина, которую привезли прошлой ночью с пулевыми ранениями?

– Ее состояние вполне удовлетворительное, старший инспектор. Сегодня мы переведем ее из реанимации. Думаю, вы хотите увидеть ее, не так ли? Нет никаких препятствий, можете поговорить с ней сегодня ближе к вечеру. Конечно, недолго. Я бы дала вам десять минут.

– Будет ли удобно в четыре часа?

– Хорошо, шестнадцать ноль-ноль. Сначала найдите меня, хорошо? Доктор Ли.

Пресса приехала рано. Впрочем, подумал Вексфорд, лучше сказать “медиа” – проходя к столу с микрофоном, он увидел в окно конюшни телевизионный автобус и съемочную группу с камерой.

VI

“Поместье” – это сотня коттеджей, стеснившихся на нескольких акрах, “земля” – территория, а не дома. С несвойственной ему придирчивостью Бёрден рассудил, что единственно подходящим здесь будет слово “владение”. Владение Танкред, отдельный небольшой мир, или, более прозаически, поселок: большой дом со службами, конюшней и каретным сараем, жилища слуг, пустующие и обитаемые. Сады и лужайки, аллеи и насаждения, лес и бор.

Все здесь – разве что кроме лесов – придется обшарить. Нужно понять, с чем имеешь дело, что представляет собой это место. Конюшня, где устроили штаб расследования, была только малой частью владения. Бёрден стоял на заднем мощеном дворике, и отсюда едва ли можно было разглядеть хоть какие-то строения. Хитроумное расположение насаждений, при котором выросшие, где нужно, деревья маскировали невзрачные служебные постройки, скрыло от глаз все приметы хозяйства, кроме конька шиферной крыши, увенчанного флюгером. И ведь была зима. А летом густая листва закроет вид, и сад замкнется в ограде сплошных зеленых стен.

Пока же длинный ровный газон, ограниченный цветочным бордюром, расстелился перед домом, втыкаясь в кольцо клумб розария и продолжаясь за розарием, чтобы дотянуться до садовой изгороди и шагнуть через нее. Может, там была изгородь. Это вполне вероятно, хотя так далеко Бёрдену видно не было. Здесь все устроено так, чтобы сады мягко вписывались в окружающий пейзаж, сливаясь с парком, редкими деревьями-великанами и синеватыми лесными опушками. В нежном свете неяркого дня на исходе зимы все леса казались синими. Все, кроме бора, смешавшего многие цвета: желтый и дымчато-черный, мраморно-зеленый и болотный, серо-сизый и перламутровый, и яркий медно-красный.

Даже отсюда и даже при свете дня дом, где жили Харрисоны и Габбитас, виден не был. Спустившись по каменным ступеням, Бёрден прошел дорожкой через ворота в живой изгороди и дальше, мимо конюшни и каретного сарая, где уже развернулись поиски. Он вышел к ряду запустелых и нежилых, но не заброшенных коттеджей. В викторианские времена в них, несомненно, жили – какие-то из тех многочисленных слуг, что нужны для поддержания порядка во владении аристократа.

Входная дверь одного коттеджа была отворена. Внутри два констебля в форме обыскивали мрачную буфетную, проверяя содержание шкафчиков. Бёрден подумал, как всегда не хватает и никогда не будет хватать жилья, вспомнил бездомных, которые в последние годы появились даже на кингсмаркэмских улицах. Привычку задумываться о таких вещах он перенял от жены – у нее была беспокойная гражданская совесть. Прежде, пока не женился, он никогда не думал о таком. Как бы там ни было, Бёрден понимал, что незанятые дома в Танкреде, да и в сотнях таких же владений по всей Англии отнюдь не решат жилищной проблемы. Он не мог себе представить, кто и как убедит флори и коуплендов этого мира выделить пустующий коттедж женщине-бродяжке, которая ночует на ступенях церкви Святого Петра, даже если предположить, что она согласится на такое. Так что Бёрден бросил мысли о бездомных и вернулся к особняку. Через черный ход он прошел на кухню – там они с Брендой договорились встретиться, чтобы она показала ему дом и окрестности.

Арчболд и Милсом осматривали брусчатку у дома – конечно, их интересовали следы автомобильных шин. Когда Бёрден только приехал сюда утром, они занимались этим на обширном переднем дворе. Весна стояла сухая, последний сильный дождь прошел не одну неделю назад. Машина могла побывать здесь, не оставив никаких следов.

Наклонившись над неподвижным зеркалом бассейна, Бёрден увидел пару крупных золотых рыбок, белых с ярко-красными головами. Рыбы медленно описывали в глубине плавные круги. Белое, красное. Кровь еще оставалась в доме, хотя скатерть вместе со множеством других вещей увезли, упаковав в мешок, в судебно-медицинскую лабораторию в Майрингеме. Ночью столовую загромождали опечатанные пластиковые пакеты, в которые были сложены лампы и картины, подушечки и салфетки, посуда и столовые приборы.

Бёрден ничуть не опасался, что Бренда увидит холл, потому что нижние ступени парадной лестницы и угол, где был телефон, застелили простынями. Но когда он пытался провести ее мимо дверей в столовую, она резко шагнула в сторону и распахнула дверь. Она была так проворна в движениях, что ее и на миг нельзя было выпускать из виду.

Бренда была маленькой худенькой женщиной с угловатой фигурой девочки-подростка. Брюки почти не обтягивали никаких выпуклостей на ягодицах и бедрах. Но лицо было прорезано глубокими, будто проведенными ножом бороздами, а губы она постоянно нервно поджимала и закусывала. Тонкие рыжеватые волосы уже теперь заметно поредели, так что лет через десять миссис Харрисон вполне может понадобиться парик. Она не останавливалась ни на секунду. А ночью, вероятно, постоянно ворочалась в беспокойном сне. Снаружи в арочное окно столовой изумленно глядел муж Бренды. Разбитое стекло заделали фанерой, но шторы остались незадернуты. Бренда быстро взглянула на мужа, потом оглядела комнату, вертя туда-сюда головой. На миг ее взгляд задержался на густых кровавых брызгах на стене, потом упал на ковер – туда, где стоял стул Наоми Джонс. В этом месте Арчболд состриг ворс, отправив его в лабораторию вместе со многими другими предметами и четырьмя подобранными гильзами. Бёрдену показалось, что она готова отпустить какое-то замечание в том духе, что полиция испортила ковер, который после чистки стал бы как новенький, но Бренда промолчала.

Кен Харрисон – вот кто произнес, хотя почти беззвучно, поскольку через стекло слова едва ли были слышны, ожидаемую Бёрденом неодобрительную реплику. Бёрден отворил окно.

– Я не расслышал, мистер Харрисон.

– Я говорю, это восьмиунциевое стекло.

– Несомненно, его можно вставить.

– Это стоит денег.

Бёрден пожал плечами.

– А ведь задняя дверь даже не была заперта! – добавил Кен Харрисон возмущенным тоном респектабельного домовладельца, осуждающего хулиганов.

Бренда, оставленная один на один с комнатой, стремительно бледнела. Остекленевшие глаза и сильная бледность могли быть признаком приближающегося обморока. Бёрден поймал ее неподвижный взгляд.

– Идемте, миссис Харрисон, тут незачем оставаться. Вы нормально себя чувствуете?

– Я не собираюсь падать в обморок, если вы об этом.

Но инспектор хорошо видел, что такая опасность была: в холле Бренда опустилась на стул и уронила голову на грудь. Ее била дрожь.

Бёрден чувствовал запах крови. Он надеялся, что Бренда не поймет, что это такое – смесь рыбных потрохов и железных опилок. Едва лишь он успел подумать это, как Бренда вскочила со стула и заявила, что с ней все в порядке, и спросила, не пора ли пройти наверх. Простыню, покрывавшую ступени, где упал замертво Харви Коупленд, она перепрыгнула довольно резво и непринужденно.

На верхнем этаже Бренда показала инспектору комнаты-мансарды, которые, очевидно, не использовались вообще. На втором этаже он уже видел некоторые помещения: спальню Дейзи и Наоми Джонс. Не дойдя четверти пути до конца западного коридора, Бренда толкнула дверь в комнату, в которой, сказала она, спал Харви Коупленд. Бёрден удивился. Он думал, что Давина Флори и ее муж спали в одной постели. Хотя он ничего не сказал, Бренда угадала его мысли, и в ее взгляде засветилась удивительная смесь стыдливости и развязности.

– Она ведь была на шестнадцать лет старше. Совсем старая. Конечно, по ней этого не скажешь. То есть, в смысле, она как будто не понимала, что такое возраст. Просто была собой.

Бёрден понял, что она имеет в виду, и такая тонкость суждения показалась ему в Бренде неожиданной. Он окинул комнату быстрым взглядом. Сюда никто не входил, все оставалось на своем месте. Кровать у Харви Коупленда была односпальная. Мебель из темного красного дерева. Несмотря на богатый теплый окрас дерева, общая обстановка казалась едва ли не аскетичной. Простые бежевые занавески на окнах, бежевый ковер без рисунка, на стенах – только старые гравюры с картами графства.

Состояние спальни Давины Флори расстроило Бренду, казалось, сильнее, чем то, что она видела в столовой. По крайней мере тут она наконец дала волю чувствам.

– Какой ужас! А постель! Смотрите, все ящики перевернуты!

Она стала подбирать вещи, и Бёрден не останавливал ее. У них были фотографии, на которых всегда можно посмотреть, как выглядела эта комната в день убийства.

– Миссис Харрисон, скажите, пожалуйста, каких вещей не хватает.

– Глядите, а шкатулка!

– Вы помните, что здесь было?

Бренда, щуплая, как подросток и столь же ловкая, сидя на полу, легко дотягивалась до разбросанных вокруг предметов. Брошь, пинцет для бровей, ключик от чемодана, пустой флакон от духов…

– Вот, например, брошь. Почему ее не взяли?

Короткий смешок прозвучал как презрительное фырканье.

– Она ничего не стоит. Это я ей подарила.

– Вы?

– На Рождество. Мы все что-нибудь дарили друг другу. И мне нужно было что-то ей подарить. А что подаришь женщине, у которой есть все? Иногда она ее носила, может, она ей даже нравилась. Но стоила-то она всего три фунта.

– А что пропало, миссис Харрисон?

– Да у нее много и не было. Я сказала, что у нее было все, но ведь не все, что можешь себе позволить, обязательно хочешь иметь, правда? Например, меха – даже если можешь их покупать – это ведь варварство, верно? Она могла бы завести хоть целую кучу брильянтов, просто это был не ее стиль. – Поднявшись с пола, Бренда проверяла содержимое выдвижных ящиков. – Я бы сказала, многое пропало. У нее тут был кое-какой жемчуг. Хороший жемчуг. Кольца, которые ей дарил первый муж. Она их никогда не надевала, но они тут у нее лежали. Золотой браслет тоже пропал. На одном из колец был громадный бриллиант, бог знает, сколько оно стоило. Вы думаете, почему она не хранила его в банке, да? Она говорила мне, что думает подарить его Дейзи на восемнадцатилетие.

– А это скоро?

– Скоро. На будущей неделе или через неделю.

– Она только думала об этом?

– Я передаю вам, что она сказала.

– Как вы думаете, миссис Харрисон, вы могли бы составить для меня список пропавших драгоценностей?

Она кивнула и резко задвинула ящик.

– Представьте себе, вчера в это время я здесь прибирала – я прибираю в спальнях по вторникам, – и тут она входит, Давина, я имею в виду, – и такая счастливая, рассказывает, что они с Харви едут во Францию. Сниматься для телевидения. Готовить передачу про ее книгу для какой-то серьезной книжной программы. По-французски она, конечно, говорила свободно.

– Что, вы думаете, случилось здесь вчера вечером?

В этот момент они спускались по черной лестнице, Бренда впереди, Бёрден следом.

– Я? Откуда мне знать?

– У вас, должно быть, возникли какие-то мысли. Вы знаете этих людей, знаете дом. Мне интересно было бы узнать, что вы думаете.

Внизу у лестницы им на глаза попалась кошка серо-голубого цвета. Выступила из двери напротив и шла через холл. Увидев людей, она припала к полу, прижав уши и вытаращив на них глаза, и начала ощетиниваться, пока каждый волосок ее густой пушистой дымчатой шубы не встал вертикально. Храброе животное заняло оборонительную позицию, будто ей угрожали охотники или какой-то опасный хищник.

– Не будь глупенькой, Куинни, – сказала Бренда с нежностью. – Не будь такой глупенькой девочкой. Ты же знаешь, раз я здесь, никто тебя не тронет.

При этих словах Бёрден слегка обиделся.

– Там на крыльце у тебя лежит куриная печенка.

Кошка развернулась и убежала в ту же дверь, в которую вошла. Бренда направилась следом за кошкой.

Вчера Бёрден так и не переступил этот порог. Коридор привел их в гостиную, смежную с оранжереей. В оранжерее, залитой солнцем, царило настоящее лето. Накануне он лишь ненадолго заглянул сюда. Днем все здесь выглядело по-другому. Инспектор увидел, что оранжерея представляет собой отдельную стеклянную пристройку классической “тепличной” архитектуры под двускатной крышей. Она далеко выступала на мощеную площадку, откуда Бёрден утром озирал сады и лужайки Танкред-Хауса и далекие верхушки леса.

Сейчас сильнее ощущался плотный сладкий запах гиацинтов. Нарциссы, раскрывшись на солнце, показывали свои оранжевые венчики. В плотном, сыром и теплом, почти осязаемом воздухе висела смесь тонких ароматов. Будто в джунглях, какими Бёрден мог бы их представить.

– Она не разрешала мне заводить животных, – неожиданно сказала Бренда.

– Не понял?

– Давина. Хотя для нее не было разницы между нами, и все были равны – то есть, она так говорила, – она не разрешила мне заводить животных. Я хотела собаку. А она сказала мне: “Заведи хомячка, Бренда! Или попугая”. Но мне такое никогда не нравилось. Это жестоко – держать птиц в клетках, вы не находите?

– Лично я бы не стал, – ответил Бёрден.

– Бог знает, что теперь с нами будет. У нас с Кеном нет другого дома. При нынешних ценах на жилье у нас нет никакой возможности… Ладно, это шутка, так? Давина сказала, что этот дом всегда будет нашим, но ведь, что ни говори, это, в конце концов, лишь половина небольшого коттеджа, верно? – Наклонившись, Бренда подняла с пола сухой лист. Ее лицо стало задумчивым и немного грустным. – Это не так просто – взять и начать новую жизнь. Я знаю, что выгляжу моложе своих лет – все говорят мне, – но, как ни верти, в конце концов, никто из нас не молодеет, верно?

– Вы собирались поделиться со мной мыслями о том, что здесь произошло вчера вечером.

Она вздохнула.

– Что произошло? А что обычно происходит в таких ужасных случаях? Это ведь не первый, верно? Они вошли, поднялись наверх. Слышали о кольцах, может быть, знали о жемчуге. Про Давину же постоянно пишут в газетах. Так что любому было ясно, что здесь водятся деньги. Харви услышал их и пошел наверх, чтобы застичь, но они спустились и застрелили его. А потом пришлось застрелить остальных, чтобы никто ничего не мог рассказать – рассказать, как они выглядели, я имею в виду.

– Это возможно.

– А как еще? – спросила Бренда не допускающим сомнений тоном. И вдруг без перехода, к удивлению Бёрдена, заявила: – Теперь я смогу завести собаку. Так с нами будет или эдак, теперь мне никто не запретит, верно?

Бёрден вышел в холл и стоял, сосредоточенно разглядывая лестницу. Чем больше он думал об этом, тем меньше картина вязалась со здравым смыслом. Исчезли драгоценности. Очень дорогие вещи ценой, должно быть, в сотни тысяч фунтов. Но убить ради этого троих и покуситься на четвертую жизнь?

Бёрден пожал плечами. Он знал случаи, когда убивали за пятьдесят пенсов, за кружку пива.

Хотя появление перед камерами оставило у Вексфорда неприятный осадок, он все же мог себя поздравить: на пресс-брифинге он проявил похвальное благоразумие в отношении Дейзи Флори. Телевидение в наши дни – больше не волшебство и не пугающая загадка. Вексфорд привык работать с телевидением, прежде его уже снимали три или четыре раза, и теперь он держался если не раскованно, то, во всяком случае, вполне уверенно.

Лишь один вопрос его рассердил. Он не имел никакого или почти никакого отношения к делу: насколько здесь больше шансов найти убийц, чем в деле с ограблением банка?

Вексфорд сказал, что совершенно уверен в том, что оба преступления будут раскрыты и убийца сержанта Мартина будет схвачен, как и преступники, совершившие убийство в Танкред-Хаусе. При этих словах на губах журналиста заиграла слабая усмешка, но Вексфорд заставил себя не обращать на нее внимания и сохранять спокойствие.

Вопрос был задан не “стрингером” из столицы и не кем-нибудь из местных корреспондентов национальных газет, а репортером “Кингсмаркэмского курьера”. Совсем юнец, темноволосый, приятной наружности и довольно нахального вида. Говорил он чисто, как выпускник частной школы, без какого-то лондонского акцента или малейшего следа местного картавого говора.

– Ограбление банка расследуется уже год, инспектор.

– Десять месяцев, – сказал в ответ Вексфорд.

– Но разве не факт, что, по статистике, чем дольше идет следствие, тем меньше…

Тут Вексфорд дал знак журналистке, поднявшей руку, и ее вопрос заглушил окончание фразы репортера “Кингсмаркэмского курьера”.

– Каково состояние мисс Давины, Дейзи Флори? Видели ли вы ее?

Вексфорд решил пока не распространяться об этом. Он ответил, что Дейзи находится в реанимации – что могло на тот момент соответствовать действительности, – состояние ее стабильное, но пострадала она серьезно, потеряла много крови.

Такого ему никто не сообщал, но это было очевидно. Журналистка спросила затем, находится ли Дейзи в “списке тяжелых”, и тут Вексфорд мог ответить только то, что ни в одной больнице не составляют таких списков и что, насколько ему известно, никогда не составляли.

В больницу он планировал отправиться один. Он не хотел, чтобы кто-то еще присутствовал при его первом разговоре с Дейзи.

Констебль Хайнд, оказавшись в своей стихии, увлеченно заносил в компьютер собранные по делу факты, из которых, как он загадочно объявил, он составит базу, доступную с любого компьютера в комнате. Из супермаркета на черитонской дороге доставили бутерброды. Открывая свою упаковку ножом для бумаги, оказавшимся, как убедился теперь инспектор, довольно полезной вещью, Вексфорд задавался вопросом, как раньше мир мог обходиться без пластиковых контейнеров для еды. Одно из самых полезных изобретений, подумал Вексфорд, бросив неприязненный взгляд на Джерри Хайнда. По крайней мере, не менее полезное, чем факсимильная связь.

Он уже выходил из конюшни, и тут вошла Бренда Харрисон со списком пропавших драгоценностей Давины Флори. Вексфорд успел бегло просмотреть его и передал Хайнду: достойное пополнение базы данных, у констебля будет повод покопаться в своих программах.

Выйдя на улицу, Вексфорд, к своей досаде, обнаружил, что его поджидает давешний репортер. Парень сидел на низенькой садовой ограде, болтая ногами. Вексфорд давно взял за правило не обсуждать “дела” с журналистами иначе как на организованных брифингах. А этот малый, должно быть, отирался тут час или около того, рассчитывая, что Вексфорд рано или поздно выйдет.

– Нет. Сегодня я больше ничего не скажу.

– Это несправедливо. Вы должны отдавать нам приоритет. Поддерживать своего шерифа, а?

– Это выражение означает, что вы меня должны поддерживать, – сказал Вексфорд, неожиданно развеселившись, – а не то, что я должен снабжать вас фактами. Как вас зовут?

– Джейсон Шервин Корэм Себрайт.

– Не всякий повторит, а? Не слишком длинно для подписи в газете?

– Я еще не решил, как буду именоваться в профессиональной среде. Я только на прошлой неделе поступил в “Курьер”. Дело в том, что у меня существенное преимущество перед остальными – понимаете, мы с Дейзи знакомы. Она учится в моей школе, то есть там, где я учился. Я ее хорошо знаю… Если вы сейчас к ней, надеюсь, вы возьмете меня с собой, – продолжал он. – Я рассчитываю на эксклюзивное интервью.

Все это Джейсон сообщил уверенным и нахальным тоном, что, в общем, не вполне обычно даже в наши дни. Он, по-видимому, чувствовал себя абсолютно свободно.

– Тогда ваши расчеты рухнули, мистер Себрайт.

Вексфорд проводил Себрайта к воротам и подождал, пока тот сядет в свою машину.

Вексфорд с Дональдсоном ехали по главному проезду – дорогой, которой они впервые попали сюда вчера. Крошечный “фиат” Себрайта двигался за ними по пятам. Через четверть мили, проезжая местом, где было много упавших деревьев, они увидели Джона Габбитаса – он орудовал каким-то инструментом, похожим, как показалось Вексфорду, на электрорубанок. Ураган, что был три года назад, нанес здешним лесам заметный ущерб. Вексфорд уже замечал свежие вырубки, где посадили маленькие деревца – полуметровые саженцы, подвязанные к опорам или окруженные оградками для защиты от зверей. Сейчас они увидели брезентовый навес, под которым сох пиленый лес: штабеля дубовых, ясеневых и кленовых досок.

Подъехали к главным воротам, и Дональдсон вышел открыть. К левому столбу ворот кто-то прикрепил букет. Вексфорд опустил стекло, чтобы получше рассмотреть его. То была не просто заурядная декоративная композиция. Полная корзина цветов, одна сторона которой глубоко отогнута наружу, чтобы лучше было видно содержимое. Через позолоченный край корзинки свешивались золотистые фрезии, небесно-голубые колокольчики и белые восковые стефанотисы. К ручке корзины приклеена карточка.

– Что там написано?

Дональдсон начал было читать, запнулся, прочистил горло и начал снова:

– “Гордись же, смерть, созданьем обладая, которого ни с чем нельзя сравнить”[4].

Ворота оставили открытыми для Себрайта, который, как заметил Вексфорд, тоже вышел из машины прочесть надпись на карточке. Дональдсон свернул на шоссе Б-2428 в сторону Кэмбери-Эшз и Стовертона. Через десять мнут они были на месте.

Доктор Ли, усталая женщина лет двадцати пяти, встретила Вексфорда в коридоре у дверей отделения.

– Я понимаю, что вам необходимо как можно скорее поговорить с ней. Но не могли бы вы сегодня ограничиться десятью минутами? На мой взгляд, ее состояние таково, что вы можете приехать и завтра, если не случится никаких неожиданностей, но для первого раза придется остановиться на десяти минутах. Ведь этого хватит, чтобы спросить самое важное, не так ли?

– Как скажете, – ответил Вексфорд.

Доктор Ли добавила, что раненая потеряла много крови, подтвердив то, что инспектор сказал прессе.

– Пуля не задела ключицу. Но что более важно, не задела и легкое. Это почти чудо. Но дело не в том, что она тяжело ранена, а в том, что она очень горюет.

– Это не удивительно.

– Не зайдете ко мне на минутку?

Вексфорд последовал за ней в маленькую комнатку с надписью “Дежурная сестра” на дверях. В комнате, где не оказалось ни души, было очень накурено. Отчего персонал в больницах, где лучше всех знают об опасностях и бедах, которые несет курение, курит больше, чем большинство остальных людей, – это была загадка, которую Вексфорд никак не мог разгадать. Доктор Ли пощелкала языком и отворила окно.

– Из груди Дейзи извлекли пулю. Лопатка не дала ей выйти наружу. Хотите взять?

– Разумеется, она нам нужна. В нее попали только раз?

– Только раз. В верхнюю часть груди, слева.

Вексфорд завернул свинцовый цилиндрик в носовой платок и отправил в карман. Неожиданно осознание того, что этот предмет находился в теле девушки, вызвало у него легкую тошноту.

– Теперь можете войти к ней. Она в боковой палате. Мы никого с ней не поместили, потому что она очень несчастна, сейчас ей совсем никто не нужен.

В одноместных палатах верхняя часть стены, выходящей в коридор, была из матового стекла; в дверях были прозрачные окошки. У дверей с отпечатанной на стекле цифрой 2 на неудобной табуретке сидела Анни Леннокс и читала карманное издание Даниэлы Стил. Завидев Вексфорда, она вскочила на ноги.

– Я нужна вам, сэр?

– Нет, Анни, спасибо. Оставайтесь тут.

Из палаты вышла медсестра и придержала для него дверь. Доктор Ли сказала, что будет ждать его после разговора, и напомнила о лимите времени. Инспектор шагнул в палату, и дверь закрылась за его спиной.

VII

Она сидела на высокой белой кровати, опираясь на гору подушек. Левая рука висела на перевязи, левое плечо замотано в толстый слой бинтов. В палате было тепло, так что вместо больничного халата на девушке была лишь сорочка без рукавов, оставлявшая голыми правую руку и плечо. В правой руке торчала игла капельницы.

Вексфорду вспомнилась фотография из воскресного “Индепендента”. Перед ним сидела Давина Флори – такая, какой она была в семнадцать. Только вместо короткой стрижки Дейзи носила длинные волосы. Густые прямые волосы, совсем темные, благородного каштанового цвета. Они были распущены и наполовину закрывали ее плечи – раненое левое и здоровое правое. У нее был высокий лоб, как и у бабки, и большие глубоко посаженные глаза – только не темно-карие, а яркие и прозрачные серо-карие с черными ободками вокруг зрачков. Кожа ее была слишком белой для такой темноволосой женщины, а тонкие губы – бледными. Нос со слегка вздернутым кончиком был поизящнее бабкиного орлиного клюва. Вексфорд вспомнил мертвые руки Давины Флори – узкие, с длинными пальцами, и увидел, что у Дейзи точно такие же, только кожа еще детская и нежная. Никаких колец она не носила, а проколы в мочках ушей казались маленькими розовыми ранками.

Увидев инспектора, Дейзи расплакалась, не сказав и слова. Слезы тихо катились по ее лицу. Вексфорд взял несколько бумажных платков из коробочки, что стояла на тумбочке рядом с кроватью, и протянул ей. Она утерла слезы, низко опустила голову и зажмурила глаза. Ее тело сотрясали подавленные рыдания.

– Мне очень жаль, – сказал инспектор. – Такое несчастье.

Девушка кивнула, стискивая влажные платки в кулаке левой руки. Вексфорд понял, что не очень-то задумывался о том, что во вчерашней бойне девушка потеряла мать. А еще бабку, которую она, наверное, любила не меньше, и человека, который был для нее дедом с пяти лет.

– Мисс Флори…

– Зовите меня Дейзи. – Она еще держала платок у лица, и голос звучал глухо. Она с трудом сглотнула и подняла голову. Вексфорд видел, как она делает над собой усилие. – Пожалуйста, зовите меня Дейзи. Я не вынесу этого “мисс Флори”, и потом – я все равно Джонс. О, я сейчас перестану плакать.

Вексфорд подождал секунду-другую, не переставая думать о том, как мало у него этих секунд. Он видел, что она старается прогнать из памяти те образы, выбросить их, стереть видео и вернуться в настоящее. Она глубоко вздохнула. Инспектор подождал еще – но он не мог себе позволить ждать долго. Только минуту, дать ей успокоить дыхание и пальцами вытереть слезы с лица.

– Дейзи, – начал он. – Вы знаете, кто я, правда? Я из полиции, старший инспектор Вексфорд. – Она закивала. – Сегодня меня пустили к вам только на десять минут, но я намерен прийти завтра, если вы мне позволите. Сейчас я хочу задать вам один-два вопроса, и постараюсь, чтобы они вас не ранили. Хорошо? – Медленный кивок и еще один судорожный вздох. – Нам придется вернуться к событиям прошлой ночи. Я не прошу от вас подробного рассказа о случившемся – это успеется. Скажите только, когда вы их услышали и где.

Она так долго не могла решиться заговорить, что Вексфорд не удержался от того, чтобы бросить взгляд на часы.

– Только скажите мне, если можете, в котором часу вы услышали в доме чужих и где это было.

Она заговорила внезапно и торопливо.

– Они были наверху. Мы обедали. Только приступили. Первой их услышала моя мать. Она сказала: “Что за звуки? Будто кто-то ходит наверху”.

– Так. А потом?

– Давина, моя бабка, сказала, что это кошка.

– Кошка?

– У нее была кошка по кличке Куинни. Большая серая персидская кошка. Иногда по вечерам она начинает как бы беситься. Удивительно, какой грохот поднимает.

Дейзи Флори улыбнулась. Прекрасной широкой улыбкой, улыбкой юной девочки. Какой-то момент улыбка оставалась на ее лице, прежде чем губы снова задрожали. Вексфорду захотелось взять ее за руку, но, разумеется, он не мог этого сделать.

– А машины вы не слышали?

Она покачала головой:

– Ничего не слышала, кроме звуков наверху. Что-то упало, потом шаги. Харви – это муж моей бабки – вышел из комнаты, и тут мы услышали выстрел и сразу же второй. Это был ужасный звук, просто ужасный. Мы все вскочили на ноги. Мама закричала. Нет, я вскочила, и мама, и я – я вроде бросилась к выходу, а мама закричала: “Нет, не надо”, и тут он вошел. В комнату вошел тот человек.

– Он? Только один?

– Я видела одного. Второго я слышала, но не видела.

Воспоминание заставило ее замолчать. Бёрден увидел, как ее глаза вновь наполнились слезами. Она утерла глаза правой рукой.

– Я видела одного, – сказала она севшим голосом. – У него был пистолет, он вошел.

– Не волнуйтесь, – сказал Вексфорд, – мы уже заканчиваем. Я должен был у вас это спросить. Относитесь к этому как к неизбежности, ладно?

– Ладно. Он вошел… – Ее речь стала монотонной, а голос безжизненным, как у автомата. – Давина все еще сидела. Она так и не поднялась на ноги, сидела, обернувшись к двери. Он выстрелил ей в голову, так мне кажется. Выстрелил в маму. Что я делала, не знаю. Это было так ужасно, вы не можете себе представить ничего похожего. Безумие, страх. Это нереально, но это произошло – ох, я не знаю… Я хотела упасть на пол. Я услышала, как завелась машина. А тот, что был в комнате, тот, с пистолетом, он выстрелил в меня, и я не знаю, я не помню…

– Дейзи, вы прекрасно справляетесь. Правда, прекрасно. Я не думаю, что вы помните, что было после того, как в вас выстрелили. Но не помните ли вы, как он выглядел? Можете описать его?

Она покачала головой, поднесла к лицу правую руку. Вексфорд понял: дело не в том, что она не может описать человека с пистолетом, а в том, что она не решается сейчас заставить себя сделать это. Она пробормотала:

– Я не слышала, как он говорит. Он ничего не говорил. – И хотя инспектор не спрашивал об этом, она прошептала: – Это было вскоре после восьми, когда мы их услышали. А в десять минут девятого они уехали. Десять минут, и все…

Открылась дверь и вошла сестра.

– Ваши десять минут истекли. Боюсь, на сегодня это все.

Вексфорд встал. Даже если бы их не прервали, он вряд ли рискнул бы продолжать разговор. У Дейзи больше не было сил отвечать на вопросы полицейского. Слабо, почти шепотом, она сказала:

– Я не против, чтобы вы пришли завтра. Я понимаю, что должна рассказать вам. Завтра я расскажу больше.

Она отвела взгляд и, глядя в окно, медленно повела плечами, раненым левым и здоровым правым, и поднесла правую ладонь ко рту.

Статья в воскресном “Индепенденте” была будто пронизана ехидством и тонким злословием. Вин Карвер язвила, где только могла, не упустив ни одной возможности позубоскалить. Но статья была хороша. Вексфорд признавал в том свойство человеческой природы – ироничная и даже где-то злая подача интереснее корректного изложения.

Автор “Кингсмаркэмского курьера” написал бы о садах Давины Флори, ее лесных насаждениях, увлечении дендрологией и собирании редких древесных пород в хвалебном и льстивом тоне. Мисс Карвер же будто посмеивалась и находила в этом пример своеобразного лицемерия. “Насаждение лесов” – не совсем верное слово, намекала мисс Карвер, если всю работу делают другие, а ты только швыряешь деньги. Садоводство – это, несомненно, весьма приятное времяпрепровождение, когда занимаешься им только от скуки и имеешь достаточно средств для того, чтобы все земляные работы выполняли здоровые и сильные молодые мужчины.

Давина Флори, продолжала мисс Карвер в том же ключе, конечно, была необыкновенно успешной и знаменитой женщиной, но ведь ей не пришлось пробиваться, не так ли? Поступление в Оксфорд было естественно, учитывая, что она была умна, семья не знала недостатка в деньгах, а папа был профессором в том же Оксфорде. Она была замечательным ландшафтным дизайнером? Но и земли, и деньги на их устройство сами упали к ней в руки, когда она вышла замуж за Десмонда Флори. Потерять мужа в самом конце войны было, конечно, горько, но горечь потери, несомненно, смягчалась тем, что вдова унаследовала огромный загородный дом и немалое денежное состояние.

Довольно язвительно писала Вин Карвер и о недолгом втором браке Давины. Зато когда она перешла к путешествиям и книгам, к непревзойденным по глубине политическим и социологическим исследованиям Восточной Европы, предпринятым Давиной в самые трудные и опасные времена, здесь у Вин остались только похвалы. Рассуждая об “антропологических” книгах Давины Флори, которым дали начало ее путешествия, журналистка обращалась в собственное прошлое и в милом и сладком ностальгическом тоне вспоминала о своих студенческих днях, когда, около двадцати лет назад, читала первые две книги Давины: “Полчища мидян” и “Простой человек в Афинах”. Свое восхищение этими книгами она сравнивала с чувствами, которые вызвал у Китса Чапменов перевод Гомера, и даже цитировала строки Китса о Кортесе, который “взошел на пик и вдруг увидел Тихий океан”[5].

В конце, но не мимоходом, журналистка рассказала о “Последней из девяти колпиц”, первом томе автобиографии Давины. Здесь Вексфорд, к собственному удовольствию, нашел подтверждение своей догадке о том, что название книги – строчка из “Двенадцатой ночи” Шекспира. За кратким изложением того, как описаны в этой книге детство и юность Давины, последовало мимолетное упоминание о ее встрече с Харви Коуплендом и под занавес – несколько слов, совсем немного, о ее дочери Наоми Джонс, совладелице кингсмаркэмской галереи ремесел, и внучке, унаследовавшей имя писательницы.

В последних строчках статьи Вин Карвер строила догадки о том, каковы у Давины шансы попасть в список жалуемых титулом кавалерственной дамы, и считала такую вероятность достаточно высокой. По ее мнению, через год-другой мисс Флори должна была стать дамой Давиной. Обычно, пояснила тут мисс Карвер, ждут, “пока тебе не исполнится восемьдесят, чтобы не ходил в аристократах слишком долго”.

Но жизни Давины Флори не хватило на это – ее жизнь оборвалась, она умерла не своей, самой злой, насильственной смертью. Вексфорд, все еще сидевший в комнате происшествия, отложил газету и взялся изучать распечатку списка пропавших драгоценностей, который составил Джерри Хайнд. Вещей там было немного, но те, что были, стоили, вероятно, довольно дорого.

Окончив, Вексфорд двинулся через двор к дому.

В холле уже вымыли – там разило дезинфекцией, запах напоминал смесь лизола и лаймового сока. Бренда Харрисон расставляла по местам вещи, переставленные во время уборки. На ее не по возрасту морщинистом лице застыло выражение крайней сосредоточенности – несомненно, и послужившее в свое время причиной появления ранних морщин. На третьей ступени лестницы, на холсте, покрывавшем ковер, видимо, уже не подлежавший очистке, сидела голубая персидская кошка по кличке Куинни.

– У меня хорошие новости для вас, – сказал Вексфорд. – Дейзи идет на поправку.

Но она уже знала это.

– Мне сказал один из ваших людей, – ответила она без воодушевления.

– Миссис Харрисон, а давно ли вы с мужем здесь работаете?

– Скоро десять лет.

Это удивило инспектора. Десять лет – это срок. После такого долгого общения он мог бы ожидать от них несколько большего участия к семье хозяев, каких-то чувств.

– Выходит, мистер и миссис Коупленд были хорошими хозяевами?

Бренда пожала плечами. В этот момент она протирала пыль с красно-синей фарфоровой совы от “Краун Дерби” и не заговорила, пока не поставила ее обратно на полированную деревянную полку. Потом ответила задумчиво, словно к своему ответу она пришла после основательного размышления:

– Они не важничали. – И, помедлив, добавила: – Во всяком случае, с нами.

Кошка встала, потянулась и медленно двинулась к инспектору. Остановившись перед ним, ощетинилась, кинула на него злобный взгляд и вдруг внезапно бросилась вверх по лестнице. Через секунду-другую сверху раздался шум – будто лилипутская лошадка галопом скакала по коридору, врезаясь в стены, опрокидывая и катая предметы.

Бренда Харрисон зажгла лампу, потом другую.

– Куинни всегда так носится в это время.

– Ничего не сломает?

Смутная улыбка преобразила ее черты, раздвинув на дюйм уголки рта, и Вексфорд понял, что она из тех людей, для кого наблюдение за повадками животных составляет развлечение. У таких чувство юмора удовлетворяется почти исключительно котятами в капорах, песиками за карточной игрой и обезьянками, пьющими чай с плюшками. И это для них прежде всего существуют цирки.

– Поднимитесь через полчасика, – ответила она, – и вы даже не поймете, что она там была.

– А так всегда бывает в этот час? – Вексфорд посмотрел на свои часы: без десяти шесть.

– Чуть раньше, чуть позже, ну а вообще да. – Бренда бросила на него косой взгляд и еле заметно усмехнулась: – Она, конечно, соображает дай бог каждому, но в часах она все-таки не разбирается, верно?

– Я хотел спросить у вас еще кое-что, миссис Харрисон. Вы не видели здесь в последние дни или даже недели никого чужого? Незнакомых людей? Или тех, кого бы вы не ожидали встретить в доме или в поместье?

Она подумала немного и покачала головой:

– Вам бы спросить Джонни. Джонни Габбитаса, да. Он ходит по лесам, он всегда на улице.

– А давно ли он здесь?

И опять ответ удивил Вексфорда.

– Где-то год. Постойте, по-моему, год будет в мае.

– Если вспомните что-нибудь – что-то странное или необычное, – вы, разумеется, сообщите нам, да?

Тем временем стемнело. Пока Вексфорд шел в обход западного крыла, по сигналу таймера зажглись прожекторы под стеной. Инспектор замедлил шаг. Он смотрел на недальний лес и на выбегавшую из него дорогу. Вчера вечером по этой дороге сюда приехали двое. А не по этой, так по короткой. Никак иначе они не могли бы сюда попасть. Почему никто из четверых не слышал машину? Или кто-то слышал? Но трое были мертвы и уже ничего не могли рассказать. Даже если кто и услыхал машину, он не сказал об этом, либо Дейзи не уловила этого замечания. Это все, что он мог узнать и когда-либо узнает. Однако завтра Дейзи расскажет ему больше.

…Двое в машине увидели впереди освещенные окна дома. К восьми вечера прожекторы горели уже два часа, огни в доме – и того дольше. Проехали во двор, через воротца в стене… Но ведь машина могла не подъезжать к дому, а свернуть перед воротами налево… Налево, потом направо – и выехать на дорогу, где он сейчас стоит, на дорогу, что, пройдя в двадцати ярдах от западного крыла, сворачивает к хозяйственным помещениям и черному ходу, огибает сад за шпалерами деревьев и ныряет в бор, по которому тянется до дома Харрисонов и Джона Габбитаса.

Такой маршрут предполагает хорошее знание Танкред-Хауса и окрестностей. И осведомленность о том, что задняя дверь по вечерам остается незаперта. Если машина с убийцами проехала этим маршрутом и остановилась у задней двери, тогда в столовой ее могли не услышать и, пожалуй, не должны были слышать. Но Дейзи слышала, как второй, который не показался ей, завел машину во дворе, после того как первый на ее глазах расстрелял всю семью, а потом – и ее саму.

Возможно, второй вышел через заднюю дверь и подогнал машину к парадному подъезду. Он покинул дом, когда услышал звуки наверху. Тот, кто стрелял в Дейзи, видимо, тоже услышал их, и именно потому не сделал последнего выстрела, который убил бы ее. Причиной шума сверху была, конечно, Куинни, но те двое не могли этого знать. Скорее всего, ни один из них не поднимался на третий этаж, но они знали, что этаж там есть, и поняли, что наверху мог оказаться кто-то еще.

Такая версия вполне удовлетворила бы Вексфорда, если бы не одно “но”. Вексфорд стоял у края дороги, обернувшись к воротам, и раздумывал об этом единственном несоответствии. Вдруг мелькнул свет фар, и из лесу по главному проезду выехала машина. Не достигши ворот, огни фар свернули влево, и в свете, падавшем из дома, инспектор разглядел “лендровер” Габбитаса.

Увидев, кто стоит на дороге, Габбитас затормозил и опустил стекло.

– Вы меня ждете?

– Я хотел бы кое о чем поговорить. Можете уделить мне полчаса?

Вместо ответа Габбитас потянулся к пассажирской двери и открыл ее. Вексфорд взялся за дверцу.

– Давайте проедем к конюшне, хорошо?

– А не поздновато будет?

– Поздновато для чего, мистер Габбитас? Для расследования убийства? Три человека мертвы и один серьезно ранен. Впрочем, с другой стороны, поговорить у вас дома будет еще лучше.

– О, прекрасно. Если вы так хотите.

Этот легкий обмен колкостями позволил Вексфорду заметить кое-какие вещи, которых он не заметил при первой встрече. По выговору и манерам лесничий был человек более высокого класса, чем Харрисоны. А кроме того – настоящим красавцем в стиле “Неуютной фермы”. Внешность артиста, которого режиссеры приглашают на главные роли в экранизациях Гарди и Лоуренса. Байронический, но притом сельский тип. Густые волосы, темные глаза. Вексфорд посмотрел на его руки на рулевом колесе. Смуглые, поросшие черными волосами на тыльной стороне ладони и на фалангах длинных пальцев. Полуусмешка, с которой Джон Габбитас отреагировал на просьбу ехать по короткой дороге, обнажила ряд ровных белоснежных зубов. “Крутой парень”, притом того сорта, что считается самым привлекательным для женщин.

Инспектор забрался на сиденье.

– В котором часу, вы сказали, вы вчера возвращались домой?

– Восемь двадцать – восемь двадцать пять, точнее сказать не могу. Я не думал, что мне может понадобиться знать точно. – В его тоне уже сквозило нетерпение. – Знаю, что уже был дома, когда часы пробили половину.

– Вы знаете миссис Биб Мью, которая работает в доме?

Вопрос, казалось, позабавил Габбитаса.

– Я понял, о ком вы говорите. Не знал, что ее так зовут.

– Миссис Мью выехала отсюда вчера на велосипеде без десяти восемь и приехала к себе домой в Помфрет-Монакорум где-то в десять минут девятого. Если вы приехали домой в восемь двадцать, вы, скорее всего, должны были встретить ее по дороге. Она тоже ехала по короткой.

– Я ее не встречал, – отрезал Габбитас. – Я сказал вам, я никого не встретил, никого не обогнал.

Они проехали бором и выехали к коттеджу. Габбитас провел Вексфорда в дом, и здесь его манеры несколько смягчились. Инспектор спросил его, где он провел вчерашний день.

– Чистил участок около Мидхерста. А что?

У него было холостяцкое жилье, опрятное, удобное, но немного запущенное. В гостиной, куда он проводил Вексфорда, преобладали вещи, придававшие ей вид офиса. Письменный стол с компьютером-лэптопом, серый стальной картотечный шкаф, груды папок. Книжные полки, заставленные энциклопедиями, занимали полстены. Габбитас освободил инспектору стул, убрав с сиденья кипу папок и тетрадок.

– И вы точно возвращались по короткой дороге? – Вексфорд продолжал гнуть свое.

– Я же сказал.

– Мистер Габбитас, – сказал инспектор уже сердито, – вы, должно быть, достаточно смотрите телевизор – если уж не знаете об этом из других источников, – чтобы понимать, что цель полицейского, когда он задает один и тот же вопрос дважды, состоит в том, чтобы, грубо говоря, вывести вас на чистую воду.

– Извините, – сказал Габбитас. – Я знаю об этом. Просто человеку… э-э, законопослушному не очень нравится, чтобы о нем думали, будто он сделал что-то такое, за что выводят на чистую воду. Я считаю, вы должны мне верить.

– Ну-ну. Посмею сказать, для мира, в котором мы живем, это слишком идеалистический взгляд. Позвольте спросить, много ли вы думали сегодня обо всем этом? Например, во время вашей одинокой работы в лесу около Мидхерста? Ведь вполне естественно было бы задуматься хоть ненадолго?

Габбитас отвечал просто:

– Да, я думал об этом. А кто бы мог не думать?

– Вот, скажем, машина, на которой приехали люди, совершившие все это… устроившие эту бойню. Где они ее оставляли, пока сами были в доме? Где она была, когда вы ехали домой? Отсюда она выезжала не по короткой дороге, иначе бы вы ее заметили. Дейзи Флори позвонила в полицию в двадцать двадцать две, через несколько минут после их ухода. Ей пришлось ползти до телефона, потому что она боялась, что умрет от потери крови.

Говоря это, Вексфорд следил за выражением лица своего собеседника. Оно оставалось непроницаемым, только губы сжались чуть плотнее.

– Итак, проехать по короткой дороге они не могли, а то бы вы их увидели.

– Значит, они уехали по главной.

– В это время на шоссе Б-2428 как раз находилась патрульная машина, и в восемь двадцать пять патруль получил приказ перекрыть дорогу и записывать все проезжающие машины. Согласно отчету патрульных, ни одна машина и никакое другое транспортное средство не проезжали по той дороге до восьми сорока восьми, когда наши машины и “скорая помощь” проехали в поместье. Еще один полицейский наряд мы поставили дальше на шоссе в направлении Кэмбери-Эшз. Хотя, возможно, мы выставили посты слишком поздно. А теперь скажите мне одну вещь: можно ли отсюда уехать еще какой-нибудь дорогой?

– Вы имеете в виду через лес? Наверное, на джипе можно. Но только если хорошо знать лес. Просто как свои пять пальцев. – Габбитас говорил с большим сомнением. – Не уверен, что я проехал бы.

– Ну, вы ведь здесь еще не так долго…

Габбитас решил, что от него ждут объяснения, а не ответа на вопрос.

– Один день в неделю я преподаю в сельскохозяйственном колледже в Сьюинбери, беру частные заказы. Кроме всего прочего я лесной хирург.

– А когда вы сюда приехали?

– В мае. – Габбитас поднес ладонь ко рту, потер губы. – Как Дейзи?

– В порядке, – ответил Вексфорд. – Она скоро поправится – физически. Ее психическое состояние – другой вопрос. А кто здесь жил до вас?

– Какие-то люди по фамилии Гриффин. – Габбитас произнес фамилию по буквам. – Муж, жена и сын.

– Они работали в усадьбе или за ее пределами, как вы?

– Сын был взрослый. Где-то работал, где – не знаю. Наверное, где-нибудь в Помфрете или в Кингсмаркэме. Сам Гриффин… его звали Герри… или Терри? Да, Терри. Он смотрел за лесом. Жена просто жила тут с ним. Иногда, думаю, выполняла какую-нибудь работу в доме.

– Почему они уехали? Ведь они оставили не только работу, но и дом?

– Он состарился. Шестидесяти пяти ему еще не было, но уже приближалось. Мне кажется, работа стала ему слишком тяжела, и он захотел пораньше выйти на пенсию. У них было куда переехать, они купили дом или квартиру. Это, пожалуй, все, что я знаю о Гриффинах. Я видел их только раз, когда получил эту работу и мне показывали дом.

– Что ж, Харрисоны, наверно, должны знать больше.

Тут Габбитас впервые по-настоящему улыбнулся.

Когда он улыбался, сверкая белыми зубами, его лицо становилось милым и дружелюбным.

– Они не разговаривали.

– Как, Харрисоны с Гриффинами?

– Бренда Харрисон сказала мне, что они не разговаривают несколько месяцев – с тех пор, как Гриффин оскорбил ее. Не знаю, что он сказал или сделал. Это все, что она мне сообщила.

– А не это ли было реальной причиной его отставки?

– Не знаю.

– Не знаете, где они теперь живут? Они не оставили адреса?

– Мне – нет. Вроде бы они говорили про Майрингем. Не так уж далеко. Майрингем я хорошо помню. Не хотите кофе? Чаю? Или еще чего-нибудь?

Вексфорд отказался. Он также отверг предложение Габбитаса подвезти его до комнаты происшествия, где была припаркована машина инспектора.

– Уже темно. Возьмите фонарь, – сказал Габбитас вслед Вексфорду. – А это было ее место, Дейзи, конюшня-то. Что-то вроде личного убежища. Бабка привела ее в порядок для Дейзи. – У него просто дар выдавать маленькие откровения, сообщать негромкие сенсации. – Она часами просиживала там одна. Занимаясь своими делами, каковы бы они ни были.

Они заняли ее убежище, не спросив позволения. А если и спросили у кого-то разрешения и получили его, то не у хозяйки. Вексфорд шагал тропинкой, что петляла среди сосновых стволов, светя себе фонарем, одолженным у Габбитаса. И когда впереди показался черной громадой задний фасад не освещенного сегодня Танкред-Хауса, ему пришло в голову, что теперь все здесь, вероятно, принадлежало Дейзи Флори. Если, конечно, нет других наследников. Впрочем, если они есть, почему о них умолчали некрологи и газетные публикации?

Дейзи вступила в наследство лишь чудом. Пройди пуля ниже на дюйм, смерть отняла бы у нее все.

Но почему, спрашивал себя Вексфорд, он так уверен, что богатое наследство будет для нее лишь помехой и, узнав о таком “везении”, как это назвали бы иные, она только в ужасе отшатнется?

Констебль Хайнд сравнил составленный Брендой список похищенных драгоценностей со списком из страховой компании Давины Флори. Четки из черного янтаря, нитку жемчуга, который, что бы ни говорила Бренда Харрисон, был, по-видимому, ненастоящим, пару серебряных колец, серебряный браслет и серебряную брошь с ониксом Давина застраховать не потрудилась.

Зато в обоих списках присутствовали золотой браслет стоимостью в три тысячи пятьсот фунтов, кольцо с рубином и алмазным пояском ценой в пять тысяч, еще одно – с сапфирами и жемчугом ценой в две тысячи – и кольцо, описанное как “гроздь алмазов”: действительно потрясающе дорогая вещь, оцененная в девятнадцать тысяч фунтов. Все вместе стоило более тридцати тысяч. Менее ценные предметы грабители унесли, очевидно, не представляя их стоимости. Может, они были и того менее сведущими и думали, что вся их добыча стоит много больше ее настоящей цены.

Вексфорд потрогал пальцем серый пушистый кактус на столе. Его цвет и плотность колючек напомнили ему кошку Куинни. Несомненно, у нее тоже были свои шипы, спрятанные под шелковистой шубкой. Вексфорд запер дверь и направился к машине.

VIII

В Танкред-Хаусе убийца выпустил пять пуль. По заключению эксперта-баллистика, обследовавшего гильзы, стреляли из “кольта-магнума” 38 калибра.

Ствол любого револьвера изнутри покрыт особой нарезкой – бороздками, которые оставляют след на пуле, когда она вылетает. Внутренность ствола – узор такой же индивидуальный, как отпечатки пальцев человека. На каждой из найденных в Танкред-Хаусе пуль, прошивших тела Давины Флори, Наоми Джонс и Харви Коупленда, были одинаковые следы нарезов, и значит, все пули могли быть выпущены из одного и того же оружия.

– По крайней мере, мы знаем, что стреляли из одного пистолета, – сказал Вексфорд. – Мы знаем, что это “кольт-магнум” тридцать восьмого калибра. Стрелял только тот малый, которого видела Дейзи. Он один расстрелял всех, не поделившись с напарником. Не странно ли?

– У них был только один пистолет, – сказал Бёрден. – Или только один настоящий пистолет. Я вчера читал где-то, как в Штатах в одном городе объявился серийный убийца, так там всем студентам в университете разрешили для самозащиты купить и носить пистолеты. Не слыхали? Ребятишки по девятнадцать-двадцать лет – подумать только! Слава богу, в нашей стране пистолет пока еще так просто не достанешь.

– Мы говорили это и когда погиб бедняга Мартин, помнишь?

– А там тоже был “кольт” 38-го или 357-го калибра.

– Да, я отметил, – сухо сказал Вексфорд. – Но все равно в этих двух случаях – в деле Мартина и в Танкреде – пули не совпадают.

– Увы. Если б так, у нас был бы хоть какой-то след. А что? Один патрон израсходован, осталось пять. Тогда рассказ Мишель Уивер не был бы таким фантастичным.

– А тебе не показалось странным, что у них вообще был пистолет?

– Показалось? Да это меня сразу поразило. Обычно они носят обрезы.

– Точно. Британский ответ Дану Вессону. А знаешь, что еще в этом деле странно, Майк? Смотри. Предположим, у них полный барабан. Шесть патронов. В доме четыре человека. Но убийца стреляет не четыре раза, а пять. Первым он должен был убить Харви Коупленда, и, зная, что у него всего шесть патронов, он стреляет дважды. Почему? Может, он не знал, что в столовой еще трое. Может, он перепугался. Потом он проходит в столовую и убивает Давину Флори и Наоми Джонс, выпустив по пуле в каждую, и стреляет в Дейзи. В барабане еще один патрон, но он не стреляет в Дейзи второй раз, чтобы “покончить с ней”, как сказал бы Кен Харрисон. А почему он не стреляет?

– Он неожиданно услышал шум наверху, там была кошка. Он услыхал шум и побежал?

– Что ж, возможно. Или в барабане не было шестого патрона, а было только пять. Один уже кто-то выпустил до того.

– Хоть и не в беднягу Мартина, – вставил Бёрден. – А от Самнер-Квиста что-нибудь есть?

Вексфорд покачал головой:

– Полагаю, тут дело немного затянется.

– Я послал Барри проверить, где во вторник был Габбитас, когда оттуда уехал и так далее. А потом я хочу, чтобы ты взял его и нашел неких людей по фамилии Гриффин. Терри Гриффин и его жена живут где-то в районе Майрингема. Они работали до Габбитаса в поместье Танкред-Хаус. Помни, мы ищем тех, кто знает эти места, кто здесь жил, и, возможно, затаил обиду.

– Ага, бывший работник?

– Может быть. Он знал о них все. Знал, чем они владеют, знал их привычки и все остальное. Тот, про кого мы с тобой не знаем ничего.

Бёрден ушел, а Вексфорд углубился в изучение фотографий с места происшествия. Стоп-кадры из снафффильма, подумал Вексфорд, такие снимки, которые никогда не увидит никто, кроме него самого, последствия настоящего насилия, картина совершенного на самом деле преступления. Было ли в том, что он мог видеть их, какое-то преимущество, или это его несчастье? Настанет ли когда-нибудь день, когда такие снимки станут печатать в газетах? Вполне может быть. В конце концов, еще не так давно ни в одной газете нельзя было увидеть снимок мертвого тела.

Инспектор привел себя в нужное эмоциональное состояние, превратившись из наделенного чувствами восприимчивого человека в четко работающую машину, внимательный глаз, принтер, сыплющий на бумагу вопросительные знаки. В этой своей ипостаси он и принялся за анализ фотографий. Сколь бы чудовищной, устрашающей и трагичной ни была сцена в столовой, в ней не было ничего нелогичного. Именно так и должны располагаться тела женщин, если одна из них сидела за столом лицом к дверям, а другая, сидевшая напротив, успела привстать и обернуться. Кровь в дальнем углу у ножки стола была кровью Дейзи.

Он снова видел то же, что вчера вечером. Одна кровавая салфетка на полу, другая, испещренная красными пятнами, – в руке Давины Флори, стиснутая в скрюченных агонией пальцах. Лицо Давины, погруженное в тарелку с кровью, и кошмарная размозженная голова.

Наоми откинулась на стуле, будто в обмороке. Длинные волосы свесились за решетчатую спинку, доставая почти до самого пола. Брызги крови на абажурах, на стенах, черные кляксы на ковре, темные впитавшиеся капли на кусочках хлеба в корзинке и ровная плотная густо-темная лужа на скатерти. Уже во второй раз при расследовании этого дела – и ему предстоит испытать это снова и снова – его придавило осознание того, что устоявшийся порядок разрушен, красота растоптана и наступил хаос.

И хотя у него не было прямых тому свидетельств, он понял, что убийца, одержимый страстью к разрушению, делал свое дело с удовольствием.

И все же в этих сценах не было ничего странного. Он видел именно то, что ожидал бы увидеть в столь ужасном случае. А вот на снимках из холла, где Харви Коупленд, раскинувшись, лежал вверх лицом на нижних ступенях лестницы ногами к дверям, что-то было не так. Возможно, рассказ Дейзи поможет это прояснить. Допустим, преступники спускались по лестнице и, наткнувшись на Харви, который поднимался навстречу, застрелили его. Почему тело не отлетело назад, на пол?

Четыре – это время он с утра держал в голове. Хотя сегодня он не обговорил точного часа, в четыре он приезжал на свидание с Дейзи накануне.

Движение было слабое, и Вексфорд добрался до больницы раньше. Без десяти четыре он уже вышел из лифта и шагал по коридору к дверям отделения.

В этот раз доктор Ли не ждала его, Анни Леннокс он отозвал с дежурства, и в отделении, казалось, не было ни души. Может, весь персонал как раз собрался в комнате дежурной сестры передохнуть минутку-другую (или разок-другой затянуться). Вексфорд тихо подошел к палате Дейзи. Через матовое окно в стене он увидел, что у нее кто-то есть – в кресле слева от кровати сидел мужчина. Посетитель. Но, по крайней мере, не Джейсон Себрайт. Через стекло в двери инспектор разглядел посетителя. Молодой, лет двадцати пяти. Крупный, ширококостый. Внешность его без труда позволила Вексфорду точно – или почти точно – определить, какого рода человек перед ним. Гость Дейзи принадлежал к среднему классу, учился в элитной частной школе, но вряд ли в университете, сейчас работал “где-то в центре”, деля свой день между компьютером и телефоном. При такой работе с ним будет покончено – как сказал бы Кен Харрисон – к тридцати годам, так что парень старался до тех пор сделать как можно больше денег.

Одежда на нем больше подошла бы человеку раза в два старше: шерстяной блейзер, темно-серые фланелевые брюки, белая рубашка и старый галстук с гербом школы. Лишь в одном он сделал уступку своим смутным представлениям о моде и стиле – волосы чуть длиннее, чем требовали его рубашка и пиджак. У него были светлые вьющиеся волосы, и по тому, как они были расчесаны и завивались у мочек ушей, Вексфорд догадался, что обладатель гордится ими.

Что до Дейзи, то она глядела на гостя, сохраняя непроницаемое выражение лица. Сидя в кровати, она смотрела на него без улыбки, но не казалась особенно печальной. Инспектор не мог бы сказать, начала ли она уже оправляться от перенесенного шока. Молодой человек принес цветы – дюжину нераспустившихся роз, – и они лежали на покрывале между ним и Дейзи. Правая, здоровая, рука девушки сжимала стебли, обернутые узорчатой, розовой с золотом, бумагой.

Вексфорд выждал несколько секунд, затем тихонько постучал, отворил дверь и вошел. Молодой человек круто обернулся и бросил на инспектора именно такой взгляд, которого тот ожидал. Вексфорд часто думал, что в некоторых частных школах учат особым образом смотреть на людей: надменно, презрительно и словно бы с возмущением. Точно так же, как учат разговаривать с кашей во рту.

Дейзи не улыбнулась ему. У нее было редкое качество: она умела быть любезной и приветливой без улыбки.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Привет.

Сегодня ее голос был глуховат, но ровен, истерический надрыв ушел.

– Николас, это инспектор, нет, старший инспектор Вексфорд. Мистер Вексфорд, это Николас Вирсон, друг нашей семьи.

Она произнесла это спокойно, без малейшей заминки – а ведь у нее больше не было никакой семьи. Мужчины кивнули друг другу. Вексфорд сказал: “Добрый день”. Вирсон только еще раз кивнул. В его представлении об общественной иерархии, в его Великой Цепи Бытия полисмен стоял где-то на нижних ступенях.

– Надеюсь, вам лучше?

Дейзи опустила глаза.

– Я в порядке.

– Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы мы могли поговорить? Подробнее поговорить о тех событиях?

– Мы поговорим, – ответила она и вздернула подбородок: – Вы ведь все сказали вчера. У нас нет выбора.

Вексфорд видел, как девушка сомкнула пальцы на обернутом бумагой букете и крепко сжала стебли роз. У него мелькнула странная мысль, что она старается поглубже поранить ладони. Хотя эти розы, возможно, без шипов.

– Николас, тебе пора. – Человека по имени Николас почти всегда зовут сокращенно – либо Ник, либо Никки, – но Дейзи обратилась к гостю полным именем. – Очень мило, что ты пришел. Цветы восхитительны. – Она произнесла это, стискивая букет и совсем не глядя на него.

– Послушайте, вы ведь не собираетесь подвергать Дейзи никакому допросу? Что она, в конце концов, может вам рассказать? Что она могла запомнить? У нее путаются мысли, правда, милая?

Вексфорд знал, что Вирсон скажет что-нибудь такое – рано или поздно.

– У меня не путаются мысли, – спокойным глухим голосом сказала Дейзи, одинаково подчеркивая каждое слово. – Ничуть не путаются.

– Ну-ну!

Николас Вирсон изобразил дружеский смешок. Он поднялся и на секунду застыл; вся уверенность, казалось, слетела с него.

– Она может дать описание преступника, но машину она не видела даже мельком, – бросил он через плечо Вексфорду.

К чему он это сказал? Может, просто ради того, чтобы сказать что-то, заполнить те мгновения, пока он колебался, не осмеливаясь поцеловать ее. Тут Дейзи подняла голову и подалась к Вирсону щекой – такого Вексфорд никак не ожидал, – и Вирсон, проворно склонившись, прикоснулся к ее щеке губами. Поцелуй воодушевил его на проявление нежности:

– Могу я что-нибудь сделать для тебя, дорогая?

– Кое-что, – ответила она. – Не мог бы ты на обратном пути найти вазу и поставить цветы? – Разумеется, это было совсем не то, что имел в виду Вирсон. Но ему оставалось только повиноваться. – Ваза должна быть в комнате, которую тут называют “шлюз”. Не знаю, где это, где-то по левую сторону. Бедняжки сестры всегда так заняты.

Вирсон вышел, унося цветы, которые принес.

Сегодня на Дейзи был больничный халат – того типа, что завязывается на спине веревочками. Забинтованная левая рука на перевязи оказалась скрытой под ним. Капельница оставалась на прежнем месте. Дейзи перехватила взгляд инспектора.

– Так проще вводить лекарства. Вот она и стоит тут. Но сегодня уберут. Я больше не больна.

– И у вас не путаются мысли? – повторил инспектор ее слова.

– Ни в малейшей степени. – Какой-то момент голос ее звучал, как голос куда более зрелого человека. – Я думала обо всем этом. Мне советовали не вспоминать, но я должна. Что мне остается? Я знаю, что должна рассказать вам все как можно точнее, так что я вспоминала, стараясь ничего не перепутать. Кажется, у какого-то писателя сказано, что насильственная смерть отлично помогает сосредоточиться.

Инспектор удивился, но не подал виду:

– У Сэмюэла Джонсона. Но это про приговоренного, который знает, что утром его повесят.

Она улыбнулась слабой, совсем слабой улыбкой, одним уголком рта:

– А вы, по-моему, не похожи на полицейского.

– Посмею сказать, вы не многих видели.

Внезапно он понял, что она похожа на Шейлу:

“Будто моя собственная дочь”. Конечно, эта была темноволоса, Шейла – блондинка, но как бы там ни было, не эти мелочи делают одного человека похожим на другого. Было что-то общее в чертах, в овале лица. Вексфорд сердился, когда ему говорили, что Шейла похожа на него, потому что у них одинаковый цвет волос. Вернее, был одинаковый – теперь голова Вексфорда поседела, да и полысела порядком. А Шейла прекрасна. И Дейзи прекрасна, и черты ее напоминают Шейлу.

Дейзи смотрела на него с тоской, почти с отчаянием.

– Дейзи, вы сказали, что думали о случившемся. Расскажите, что вы думали.

Она кивнула, не меняя выражения лица. Взяла с тумбочки стакан с питьем – лимонное месиво, едва прикрытое водой, – и сделала глоток-другой.

– Я расскажу вам, что случилось. Все, что я помню. Ведь вы этого хотите, правда?

– Да. Да, пожалуйста.

– Если вам что-то будет непонятно, спрашивайте сразу, договорились?

Она неожиданно заговорила тоном человека, привыкшего сообщать слугам, да и не только слугам, чего хочет, и встречать повиновение. Она привыкла, подумал инспектор, что когда она велит прийти, к ней приходят, а велит уйти – уходят. И когда велит сделать что-то, делают. Он подавил улыбку.

– Разумеется.

– Трудно понять, с чего начинать. Давина всегда так говорила, когда писала очередную книгу. С чего начать? Можешь начать с того, что ты считал корнем событий, и вдруг понимаешь, что все началось много, много раньше. Ну а здесь, в этом деле – не начать ли мне с утра?

Инспектор кивнул.

– Я была в школе. Я учусь в Крилэндсе, хотя живу дома. Вообще-то я хотела бы перейти на пансион, но Давина не позволяла. – Казалось, она что-то вспомнила – возможно, лишь то, что ее бабка умерла. De mortuis…[6] – Хотя это было бы, конечно, глупо. Крилэндс – это сразу же за Майфлитом, как вы, думаю, знаете.

Он знал. “Альма матер” Дейзи и Себрайта – небольшая, но все же входящая наряду с Итоном и Харроу в Школьную Ассоциацию частная школа. И за обучение там брали столько же, сколько в Итоне. Основанный в 1856 году принцем Альбертом Добрым, Крилендс долго был школой для мальчиков и открыл свои двери девочкам только каких-нибудь семь или восемь лет назад.

– Дневные занятия заканчиваются в четыре. В половине пятого я приехала домой.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания