Читать онлайн книгу «Орден Сталина» автора Алла Белолипецкая

Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастия, – эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ф. М. Достоевский «Братья Карамазовы»

Пролог

28 января 1919 года. Петроград

Перед кронверком Петропавловской крепости, почти на том самом месте, где в 1826 году повесили пятерых декабристов, стоял мужчина: лет шестидесяти на вид, осанистый и крепкий, но с сильной проседью в бороде и усах. На нем был военный мундир царского образца со споротыми знаками различия, на голове – фуражка с выдранной кокардой. Мужчина глядел куда-то вверх – в мутноватое, несолнечное зимнее небо; на руках у него беспокойно шевелился, озираясь по сторонам, белый персидский кот в красном кожаном ошейнике.

Лицом к человеку в царском мундире стояли трое – в форме ВЧК.

Два чекиста – мужчины лет по тридцать с небольшим, – находились шагах в десяти от арестанта и вполголоса переговаривались.

– Этот – последний из их Ярополка, – говорил один из них. – Надо, чтобы с ним всё прошло без сучка, без задоринки…

– Всё пройдет как надо, Григорий Ильич, – заверял его другой; он держал наготове бумагу с отпечатанным на ней машинописным текстом. – Нет оснований для беспокойства.

Третий чекист – краснолицый парень лет двадцати, с винтовкой, поставленной прикладом на сапог, – молча томился в ожидании, стоя от узника на расстоянии вытянутой руки. В горсти он держал пережаренные подсолнечные семечки, от которых пахло сладко и масляно; к его шинели, перетянутой ремнем, в нескольких местах пристала подсолнечная шелуха.

Наконец, запыхавшись, к ним подбежал последний участник действа: комендант крепости. Мужчина, державший лист бумаги, зло глянул на опоздавшего, но комендант пребывал в таком смятении, что даже не заметил этого.

– Григорий Ильич, на два слова!.. – обратился он к тому, кто явно заправлял этой церемонией, и чекист соблаговолил отойти с ним чуть в сторонку.

Комендант слегка приподнялся на цыпочки – Григорий Ильич был высок ростом – и прошептал сотруднику ВЧК в самое ухо:

– Только что доставили письмо! Горький просил Ленина за него. – Кивок в сторону человека с персидским котом на руках. – И Ленин распорядился: помиловать выдающегося историка. Вы представляете?!

– И когда это письмо пришло? – поинтересовался чекист.

– Вы ошибаетесь. – Григорий Ильич мягко взял коменданта за плечо, склонился к самому его лицу. – Письмо придет через десять минут. – А затем крикнул: – Зачитывайте, Глеб Иванович!

Чекист, стоявший с заготовленным листком, привычно откашлялся и начал читать:

– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… – он выдержал паузу, посмотрел на арестанта, – гражданин Романов Николай Михайлович в порядке красного террора приговаривается…

Тот, кого назвали гражданином: внук императора Николая Первого, бывший великий князь, бывший генерал от инфантерии, бывший директор Русского музея, бывший председатель Русского географического общества и автор множества исторических трудов – казалось, не слушал и не слышал произносимых слов. Он поглаживал кота, у которого шерсть на загривке поднялась дыбом, и как-то очень уж пристально глядел на парня с трехлинейкой и семечками. А затем, когда зачитываемый приговор подошел к завершающим словам: Председатель Чрезвычайной комиссии Союза коммун Северной области Глеб Бокий, вдруг спросил:

Парень изумленно сморгнул и даже забыл сплюнуть подсолнечную шелуху, которая повисла у него на нижней губе.

– Молчать, гнида! – произнес он, но как-то неуверенно. – Твое какое дело, как меня звать? Мы таких, как ты, давили и будем…

Договорить он не успел, приговоренный к смерти узник перебил его:

– Позвольте узнать, когда именно вы впервые поняли, что таких гнид, как я, надо давить? Вы помните, при каких обстоятельствах вас посетило это озарение?

Молодой чекист уронил семечки в снег и поднял винтовку, целя примкнутым штыком в грудь великого князя. Неизвестно, чем бы всё закончилось, однако человек, зачитывавший приговор – сам Глеб Бокий, собственной персоной, – прикрикнул на исполнителя:

– Стебельков, соблюдай процедуру! – И обратился узнику: – Гражданин Романов, вам предоставляется последнее слово. Хотите что-нибудь сказать?

– Небось он сейчас начнет ныть: его, дескать, приговорили ни за что ни про что, – пробурчал тот, кого назвали Стебельковым.

Но внук Николая Первого его ожиданий не оправдал.

– Да нет, – Николай Михайлович усмехнулся, – меня-то как раз – за дело. Я и впрямь заслужил, чтобы меня расстреляли. Так когда вам пришло в голову… – снова обратился он к парню.

У того перекосилось лицо, и на долю секунды он перевел взгляд на Бокия и двух других, стоявших чуть в стороне – словно желая спросить: «Не пора ли?..»

Великий князь, казалось, только этого и ждал. Он выпустил из рук кота – почти отбросил его от себя, и перепуганный зверь, коротко мяукнув, опрометью помчался прочь.

– Григорий Ильич, глядите-ка!.. – воскликнул комендант крепости, указывая на перса рукой в толстой перчатке.

Но чекист и сам уже всё увидел. Выхватив из кобуры маузер, негодяй начал палить в удиравшего очертя голову кота. Первый выстрел только взметнул снег под его лапами, второй – слегка задел ему бок, отчего белая шерсть окрасилась пунцовым. Однако кот не замедлил бега: летел, вытягиваясь над землей почти в прямую линию.

Он почти уже обогнул кронверк, почти спасся, когда третья пуля угодила ему в позвоночник. Кота подбросило в воздух, и он издал пронзительный вопль. Николай Михайлович стал поворачиваться, пытаясь увидеть своего любимца, но тут Бокий крикнул Стебелькову:

И тот выстрелил великому князю точно в сердце. Узник мгновенно рухнул на снег, а Стебельков, подойдя к нему вплотную, два раза подряд вонзил штык ему в грудь. При первом ударе тело Николая Михайловича судорожно дернулось, при втором – осталось лежать неподвижно. Однако молодой исполнитель хорошо знал инструкцию. Передернув затвор, он сделал еще один выстрел – в голову узника, а затем отошел на свое прежнее место и принялся выбирать из снега рассыпавшиеся семечки.

Четвертью часа позже Глеб Бокий и его спутник, к которому председатель ЧК Северной области обращался исключительно по имени-отчеству, вдвоем покидали крепость. Стебелькову предстояло задержаться: проверить, чтобы тело гражданина Романова похоронили, как положено – в безымянной общей могиле.

Странное дело: бесследно пропал подстреленный кот. По всей видимости, раненый зверь уполз куда-то, забился в какую-нибудь щель, чтобы умереть в одиночестве, следуя священному обычаю всех кошек. Но о нем никто уже и не вспоминал.

– Наконец-то Ярополк наш! – воскликнул Семенов, обращаясь к Бокию.

Эти двое познакомились более семи лет тому назад: в мае 1911 года, как раз в тот день, когда произошла авиакатастрофа, описанная впоследствии Александром Блоком в стихотворении «Авиатор»: под Петербургом, на Комендантском аэродроме, разбился летчик Смит. С тех пор общались они нечасто, но и этого общения было вполне достаточно, чтобы Глеб Иванович сумел составить представление о своем знакомце.

«Да, конечно, «Ярополк» теперь ваш, – подумал Бокий, – Иосифа Сталина и твой…» Но вслух сказал другое:

– Кстати, вы просили меня подыскать надежного человечка: без специфических способностей, но пригодного для черновой работы. Так вот, по-моему, Иван Стебельков – самая подходящая кандидатура для нашего проекта.

Часть первая

Проект «Ярополк»

Глава 1

Сверху вниз

Когда принц Калаф вышел из дверей станции метро «Сокольники», близился вечер, и длинные тени ложились на тротуар причудливыми изгибами и зигзагами. Юноша размашисто зашагал от станции прочь, слегка щурясь из-за бьющих ему прямо в глаза солнечных лучей. Его – восемнадцатилетнего студента юридического факультета МГУ – на самом деле звали Николаем Скрябиным. Калафом – в честь героя «Принцессы Турандот» – Колю нарекли университетские товарищи: за скрытность характера и любовь ко всяческим загадкам. И, несомненно, за определенное внешнее сходство с актером Юрием Завадским, который был первым принцем Калафом в театре Вахтангова.

Однако сейчас Николай не походил ни на принца, ни даже на московского студента. Прохожие глядели на него с изумлением и даже с опаской, а некоторые и вовсе шарахались в сторону, в точности так же, как до этого – пассажиры метрополитена. И на то были веские причины.

Выглядел Коля Скрябин, мягко говоря, странно. Лицо его, чертами и впрямь схожее со сказочным ликом Завадского, было серым от покрывавшей его пыли, и на нем выделялись только глаза: светло-зеленые, как китайский нефрит, с крохотными иссиня-черными крапинками вокруг зрачков. Темные волосы Скрябина, густые, как шерсть ньюфаундленда, сосульками ниспадали на лоб, покрытые чем-то наподобие засохшего киселя. Левый рукав Колиной белой рубашки зиял прорехой с кровавой окантовкой. Кровавые же пятна, только мелкие, словно принца Калафа обрызгали кровью из пульверизатора, покрывали рубашку спереди. И, в довершение всего, белую хлопковую ткань там и сям пятнали причудливые кляксы, схожие цветом с мякотью незрелой сливы. Под лучами заходящего солнца они явственно дымились.

Странность Колиного облика дополнялась тем, что под мышкой юноша сжимал портфель: черный, наверняка очень дорогой, сделанный из крокодиловой кожи. Только теперь у портфеля этого была начисто оторвана ручка, от которой остались одни стальные «ушки», и по глянцевой ячеистой коже расползались такие же зеленые пятна, какие украшали рубашку Скрябина. Нести портфель было крайне несподручно; сколько ни старался Коля перехватить свою ношу поудобнее, увесистый предмет без конца норовил сползти то вперед, то назад.

Что могли предположить бдительные граждане при виде рубашки с пятнами и портфеля?.. Кое-кто из них сделал соответствующее умозаключение, и Николай приметил, что один из прохожих заспешил к телефонной будке. Ясно было, куда именно этот товарищ собирается звонить.

Но, по счастью, идти Коле было недалеко, так что он смутил и напугал не очень много народу. А если кто-то и впрямь просигнализировал о нем компетентным органам, то представителей этих самых органов еще надо было дождаться, чего Скрябин делать совсем не собирался. Несмотря на все неудобства с портфелем, он ни разу не замедлил шага, и только возле поворота в нужный ему двор кое-что Колю задержало: ему почудилось, что он увидел Анну.

То есть, конечно, это не могла быть Анна; он точно знал, что не могла. Но – рыжие кудри, стройная фигура, промелькнувшие чуть в стороне, показались Скрябину столь знакомыми, что он замер на месте и долго еще вертел головой, пытаясь понять: куда исчезла женщина, только что виденная им?

Заминка эта чуть не стоила жизни Колиному другу и однокурснику Михаилу Кедрову, к дому которого принц Калаф спешил в тот вечер.

Полчаса спустя Николай Скрябин испытывал абсолютную уверенность, что время остановилось – застыло, как присохшая к стеклу кремниевая крошка в песочных часах.

В необычном ракурсе – с крыши четырехэтажного дома – Коля и его друг наблюдали, как над городом заходит солнце. Москва еще не обросла высотными зданиями, ничто не застило обзор, и с этой, не бог весть какой высоты открывалось панорамное зрелище. Виден был чуть ли не весь Сокольнический парк; казалось, что совсем близко стоит позаброшенный Алексеевский монастырь; проблескивал за деревьями Пятницкого кладбища тусклый купол церкви Троицы Живоначальной. А над всем этим носились в розовеющем небе стрижи, с легкостью выписывая фигуры высшего пилотажа.

Картина была дивной и безмятежной, но одно обстоятельство с ней не вязалось. Над крышами двух домов – пятиэтажного (с обновленной кровлей и малярными люльками на стенах) и четырехэтажного, отстоящего от него метра на два, – раздавались приглушенные хлопки. И производил их пистолет с навинченным на ствол глушителем.

На новой кровле восседал, как рыбак на бережку, крепко сложенный мужчина лет сорока, не по-летнему облаченный в пиджачную пару и рубашку с галстуком. Этот неподходящий костюм был весь в грязи, топорщился складками, да и вообще, его обладатель выглядел в нем глупейшим образом. Скрябин знал, в чем тут дело: мужчине с пистолетом куда привычнее было щеголять в гимнастерке цвета хаки с серебряным жгутом в петлицах, с тремя шитыми серебром звездами на каждом рукаве – знаками различия капитана госбезопасности.

Из своего табельного «ТТ» чекист палил по двум мишеням, едва скрытым от него кирпичной вытяжной трубой на соседней крыше.

– Три… – прошептал Коля после очередного выстрела.

Он сидел, высунув из-за трубы голову, в которую стрелок и целился. Но, видно, солнце ему мешало; а как еще можно было объяснить промах с расстояния в семь-восемь метров?

В Колином внешнем облике за полчаса произошли кое-какие перемены. Болотного цвета пятна почти полностью испарились и с его рубашки, и с портфеля. Зато на лбу у Николая появилась багрово-красная отметина: длинный, идущий по диагонали кровоподтек. В момент выстрела юноша непроизвольно коснулся лба кончиками пальцев и поморщился. Одновременно с Колиными глазами произошла удивительная вещь: зрачки их на мгновение расширились, как две пульсирующие звезды, а затем снова сделались прежними.

Чекист выстрелил вновь, теперь – дважды, и оба раза – мимо. Он готов был поклясться: когда он спускал курок, пистолет сам собой вздрагивал в его руке.

– Четыре, пять… – вполголоса продолжил считать Коля и крепче прижал к боку портфель из крокодиловой кожи.

Миша Кедров – Колин ровесник, русоволосый, с добродушным лицом, со складкой на лбу от вечного сосредоточенного раздумья, – бросил на портфель быстрый взгляд, в котором было поровну любопытства и страха. Михаил укрывался за трубой с бо́льшим успехом, чем его друг, и никаких частей своего тела стрелку не подставлял. Однако внешний вид Колиного друга тоже был неблестящим. Одежда его (явно – домашняя: заношенная майка, синие физкультурные штаны со штрипками) выглядела так, словно ею подметали двор; ноги его были босы; и, что было уж совсем скверно, правая его лодыжка казалась раза в полтора толще левой и как будто раздувалась на глазах. Впрочем, совсем не это беспокоило Мишу.

– Колька, этот мерзавец тебя видит, – почти беззвучно произнес он, – ты бы отодвинулся…

– Пусть видит, – сказал Николай и полностью высунул из-за трубы голову; чекист немедленно выстрелил: три раза подряд, снова промазал, а Скрябин произнес: – Шесть, семь, восемь…

– Пора? – спросил Миша и попытался привстать; оба они знали, что в обойме «ТТ» – восемь патронов.

– Нет. – Николай продолжал глядеть на стрелка – чуть ли не в глаза ему. – Постой. Не выходи, пока я не скажу. Но уж потом лети что есть мочи…

И, к ужасу своего друга, он поднялся в полный рост – немаленький, под сто девяносто сантиметров, – и, даже не пытаясь пригнуться, начал спускаться по железному склону к пожарной лестнице, поручни которой виднелись у противоположного края крыши.

Миша Кедров проживал в коммунальной квартире на первом этаже того самого пятиэтажного дома, с которого сняли проржавевшую кровлю и заменили на новую. Конечно, если б Миша был повнимательнее и огляделся как следует, когда возвращался домой, то заметил бы, что не одно лишь старое кровельное железо увозили со двора рабочие в кузове небольшого грузовичка. Но Колин друг на ремонтников даже не взглянул.

Приготовив себе на примусе ужин, Миша расположился за столом возле распахнутого во двор окна и уже поднес ко рту вилку, когда вдруг увидел ее: в окно к нему заглянула поразительная красавица, будто сошедшая с экрана кино – вылитая Марина Ладынина в фильме «Вражьи тропы»! Только у этой женщины волосы были другие: рыжие, вьющиеся.

Миша уронил вилку в сковороду с жареной картошкой и задался вопросом: откуда прекрасная незнакомка взялась? Он не видел, чтобы кто-то к окну подходил. Разве что она кралась вдоль самой стены… Красавица же проговорила взволнованно:

– Уходите сейчас же из дому, не то вас убьют. Спрячьтесь где-нибудь, затаитесь… И Коле, своему другу, непременно передайте, чтоб он спрятался тоже…

И – не успел Миша даже рта раскрыть, чтобы спросить: «Кто вы?», как незнакомка пропала из поля его зрения, исчезла столь же внезапно, сколь и появилась. Он подскочил к окну, высунулся во двор – женщины и след простыл.

– Ох, господи… – прошептал Михаил, схватился за голову и заметался по комнате.

В тот момент он отдал бы всё на свете за возможность не поверить словам загадочной дамы, счесть их бредом или розыгрышем – да хоть плодом собственной галлюцинации!.. Увы: такой возможности у него не было, и Миша это знал.

Усевшись на кровать и вытащив из-под неё старые кеды, он собрался сменить на них свои домашние шлепанцы, но не успел: перед его окном возник новый гость. Куда менее привлекательный, чем пропавшая дама.

– Желаю здравствовать! – Грузный мужчина, облаченный в пиджачную пару, выглядел добродушным, даже веселым. – Ты ведь Кедров, верно? – Миша кивнул – так медленно, будто его шейные позвонки срослись между собой; а мужчина продолжал: – Позволь представиться: Стебельков – капитан госбезопасности Стебельков. Мне крайне необходимо с тобой переговорить. Не возражаешь, если я войду?

И, не дожидаясь ответа, пиджачный гость с удивительной для его комплекции легкостью перемахнул через подоконник и очутился в комнате. Тотчас он повернулся к распахнутому окну, закрыл его, запер на шпингалет, а затем еще и задернул пыльные плюшевые шторы.

У Кедрова было несколько секунд, в течение которых он вполне мог бы выскочить в коридор: его кровать стояла прямо рядом с дверью, а Стебельков повернулся к нему спиной. Но Миша будто окаменел. Впервые в жизни он понял, что выражение «парализовало от ужаса» – это вовсе не фигура речи.

Между тем капитан госбезопасности, зашторив окно, устроился на табурете рядом с Мишиной кроватью и вопросил:

– Я закурю? – А затем извлек из кармана пиджака трубку, кисет с табаком и потрясающую зажигалку: огромную, явно золотую, с выгравированными на ней серпом и молотом.

Трубку Стебельков снарядил быстро. Миша следил за ним только глазами – не в состоянии повернуть голову в его сторону. Но, когда с помощью золотой зажигалки чекист попытался трубку раскурить, дело у него не пошло. Раз, другой и третий крутанул он колесико, однако ничего не происходило: пламени не было.

– Ну, вот, опять… – проговорил Стебельков расстроенно. – Ты мне не поможешь?

И он левой рукой протянул зажигалку Мише, которому отчего-то показалось, что ладонь незваного гостя конфигурацией напоминает обезьянью лапу. Ни на миг чекист не усомнился в том, что Кедров возьмет у него зажигалку; он даже увидел протянутую Мишину руку – и опустил в неё золотую вещицу. Однако рука Миши осталась лежать на колене, а зажигалка упала, гулко стукнув, на дощатый пол.

– А ну, подними!.. – приказал Стебельков; однако юноша не пошевелился, так что владелец зажигалки повторил свой приказ: – Подними, кому сказал!.. – И добавил несколько непечатных слов.

Он мог, конечно, нецензурно браниться. Мог бы он также затопать ногами, или, скажем, приставить к голове Миши пистолет – эффект это дало бы тот же самый. То есть никакого эффекта не дало бы вовсе: повлиять на Мишин столбняк было не во власти Стебелькова.

Однако капитан госбезопасности этого не знал. Видя, что его слова игнорируются, он приподнялся с табурета, ухватил Мишу двумя пальцами за левую ключицу и – как будто совсем легонько – ее сжал. Из глаз Миши мгновенно брызнули слезы, а лицо его исказилось от боли. Но Колин друг не закричал и не позвал на помощь; он не смог бы сделать этого, даже если бы чекист применил к нему инквизиторскую пытку strappado с выворачиванием всех суставов.

Стебельков же воспринял это молчание лишь как знак чрезмерной гордыни.

– Это для начала, – сказал он и разжал пальцы – так резко, что у Миши перехватило дыхание. – Лучше подними, а не то…

И тут с Кедровым случилось нечто такое, отчего даже пронзительная боль в плече вдруг унялась. В голове у себя он услышал голос, произнесший: «В зажигалке этой, должно быть, когти льва – как в перстнях Борджиа». Миша мгновенно понял, о чем идет речь: о шипах с ядом, которыми Великий Отравитель колол руки своих жертв. Но – поразительное дело: изобличающие слова как будто услышал и Стебельков, который вздрогнул и почему-то повернулся к двери.

После этого всё совершалось столь быстро, что Мишины мысли сразу и безнадежно отстали от происходящих событий.

Дверь комнаты, открывавшаяся внутрь, распахнулась с таким грохотом, словно по ней ударили осадным тараном. И как раз в момент этого удара Миша осознал: прозвучавший голос – громкий и насмешливый – был ему прекрасно знаком. Принадлежал он не потусторонним силам и не его собственному подсознанию: фразу о когтях произнес за дверью Мишин друг – Николай Скрябин.

Мысль эта еще до конца не сформировалась в Мишиной голове, когда дверь врезалась в бок Стебелькова и выбила трубку из его руки, а человек, находившийся в коридоре, схватил Кедрова за плечо и выволок из комнаты. Миша увидел перед собой серое пыльное лицо и узнал своего друга ровно в то же мгновение, когда сделал окончательный вывод о принадлежности голоса.

– Колька… – жалобно (но без малейших усилий) произнес Кедров; его паралич разом прошел.

Скрябин рванул на себя дверь, пытаясь ее закрыть, и оказался лицом к лицу со Стебельковым, схватившимся за дверную ручку с противоположной стороны.

– Что, Мишка, – произнес Николай, глядя не на своего друга, а на капитана госбезопасности, – он перед тобой спектакль разыгрывал? Так по этой части он специалист, ему бы в театр актером поступить.

– Неужто и вас мне удавалось ввести в заблуждение, а, Николай Вячеславович? – Миша от изумления чуть не подпрыгнул: сотрудник ГУГБ НКВД обращался к его другу по имени-отчеству. – Ведь скромные мои способности…

Договорить о своих способностях он не успел. Коля носком ботинка отшвырнул стебельковскую зажигалку в угол комнаты – под трехстворчатый Мишин гардероб, и чекист, машинально проследив за её движением, отвел взгляд от двери. Скрябину этого хватило, чтобы вырвать из его рук дверь, захлопнуть её и просунуть в ручку чью-то лыжную палку, которая с самой зимы стояла в коридоре коммунальной квартиры.

Только после этого Николай обратился к другу:

Впрочем, и так было видно, что ничего по-настоящему плохого с Мишей случиться не успело.

Когда несколькими минутами ранее Скрябин глядел на зашторенное Мишино окно, когда отпирал дверь коммуналки (отпирал не ключом), когда сквозь замочную скважину заглядывал в Мишину комнату, он уже рисовал себе если не кончину своего друга, то, по крайней мере, последнюю степень его увечий.

– Цел, цел, бежим отсюда… – прошептал Миша, и они с Николаем вылетели на лестничную площадку.

Они успели заметить, как заблокированная дверь начала дергаться, сотрясаемая Стебельковым, но – не видели, что продолжалось это всего несколько секунд. А затем – как раз в тот момент, когда друзья покидали злополучную квартиру, – в Мишиной комнате раздался звон бьющегося стекла.

Спускаясь по скату крыши к пожарной лестнице, Скрябин умудрялся смотреть не под ноги себе, а на стрелка, который также не отрывал от него взгляда. Всем сердцем Николай сожалел о том, что его особый дар позволяет ему воздействовать только на неодушевленные предметы. Он бы с радостью дал сейчас чекисту хорошего пинка, а то и вовсе сбросил бы его с крыши.

«Чего он ждет? – думал Коля. – Ведь есть же у него запасная обойма! Или всё-таки…»

Соображение насчет обоймы не было догадкой: в правом кармане стебельковского пиджака топорщился характерный предмет – узкий параллелепипед.

Николай взялся за поручни лестницы, ступил на верхнюю перекладину и на долю секунды отвел взгляд от лица Стебелькова. В этот момент и прозвучал выстрел.

Раздался вскрик, и капитан госбезопасности издал победный возглас: на рубашке Николая, на груди, поверх засохших пятен крови появились новые пятна бурого цвета. Стебельков вскочил на ноги – и тотчас понял, как непростительно он ошибся! Кричал другой парень – тот, который оставался за трубой. Пуля же ударилась в пожарную лестницу, и Скрябина обдало ошметками ржавчины.

Стрелок начал материться с чудовищной злобой, а Коля с торжеством подумал: «Всё-таки девять!..» До последнего момента он не был уверен в том, что Стебельков воспользовался известным трюком: снаряжая пистолет, послал один патрон в патронник, а затем вставил в обойму дополнительный заряд взамен ушедшего. В мгновение ока Скрябин перебрался с лестницы обратно на крышу.

И тот ринулся к пожарной лестнице, оттолкнувшись спиной и локтями от вытяжной трубы.

Коля понял, что друг его оттолкнулся чересчур сильно, и хотел уже крикнуть ему: «Притормози!», но не успел. Перенося вес на поврежденную правую ногу, Миша потерял равновесие и начал валиться вперед. Николай бросился ему на помощь, но на миг позже, чем следовало – отвлекся на Стебелькова, который выщелкивал из рукояти «ТТ» пустой магазин.

Если б не это, для Николая и Миши всё тотчас бы и закончилось. Они оба слетели бы с крыши, поскольку одной рукой Коля своего друга не удержал бы, а вторая его рука была занята портфелем, выпускать который он явно не собирался. Но – Николай замешкался, успел только вполоборота развернуться к Мише, и это спасло дело.

Падая, Кедров выставил перед собой руки и потому не расшиб себе голову, не покатился по наклонной крыше кубарем, а плавно заскользил на четвереньках к ее краю – обдирая ладони о стыки кровельных листов. Это его скольжение словно заворожило Стебелькова. Тот вытащил-таки из кармана пиджака запасную обойму, но вслепую никак не мог попасть ею в рукоять пистолета; взор сотрудника НКВД был прикован к везучему босому мальчишке.

– Вниз! – скомандовал Скрябин другу, едва тот оказался возле поручней лестницы.

И Миша стал спускаться; руки и ноги едва слушались его, а ободранные ладони оставляли кровавые отпечатки на перекладинах лестницы, но Кедров глядел не на них, а вверх, на Колю. Тот, будто нарочно себе подставляя, занял позицию: между пожарной лестницей и стрелком.

Стебельков вогнал, наконец, обойму в рукоять, поднял оружие (двумя руками), сжал губы и принялся методично, как в тире, делать один выстрел за другим.

Мишина квартира находилась не просто на первом этаже: она располагалась так, что пол ее был чуть ниже уровня земли. Чтобы в эту квартиру попасть, требовалось от двери парадного спуститься вниз по короткой, из шести ступеней, лестнице. Скрябин с Кедровым взбежали по ней в один миг и, конечно, успели бы очутиться во дворе раньше Стебелькова – если бы тот стал возиться со шпингалетом, чтобы открыть окно. Однако чекист попросту высадил стекло Мишиной табуреткой, после чего вывалился из окна (даже не порезавшись торчавшими из рамы осколками) прямо под ноги двум беглецам. И больше он не собирался деликатничать и вести игры в стиле Чезаре Борджиа: в руках у Стебелькова был пистолет.

– Разворачивайтесь оба – и в подъезд, – сказал капитан госбезопасности. – И не вздумайте бежать в разные стороны. Одного из вас я точно застрелю.

Друзья медленно повернулись и двинулись, куда им велели. Но, едва они подошли к дверям подъезда, как им навстречу выскочил немолодой гражданин: Мишин сосед, лысенький мужичок по фамилии Маслобоев.

– Что это здесь за дела? – спросил он с неподдельным интересом. – Где-то стекла бьют?..

Скрябин и Кедров шли чуть впереди, а Маслобоев двигался между ними и Стебельковым, который, естественно, вышагивал последним. И, как только чекист вошел в двери парадного и закрыл их за собой, Николай совершил поступок безобразный и хулиганский.

У дверей чистоплотные жильцы стелили влажную тряпку, о которую входившие должны были вытирать ноги. Маслобоев, повинуясь привычке, на этой тряпочке приостановился и пару раз шаркнул по ней подошвами. Вот тут-то Коля и отколол свой номер: даже не наклоняясь – что выглядело каким-то цирковым фокусом, – он резко потянул немудрящий коврик на себя.

Взмахнув руками, Маслобоев рухнул спиной на Стебелькова, а тот, в свою очередь, врезался тыловой частью в дверь. Чекист сразу же столкнул с себя лысенького мужичка – и тот упал, пропахав носом ведущую к низовой площадке лесенку. Но раньше этого Скрябин и Кедров, не сговариваясь, кинулись бежать по лестнице, ведущей наверх.

Несомненно, Стебельков настиг бы беглецов очень быстро; спасла их не Фортуна – их спас пенсионер Маслобоев. Ударившись головой, он, должно быть, пришел в состояние частичной невменяемости, потому как с голыми руками кинулся на человека с пистолетом, вопя: «Ах ты, гад!.. Милиция, милиция!..» Из разбитого маслобоевского носа хлестала кровь, а никакой милиции поблизости, конечно, не было. Однако последнее обстоятельство Мишин сосед явно намерен был изменить в свою пользу. Он ринулся к дверям парадного – рассчитывая выбраться во двор и там воззвать к общественности, потребовать вызова милицейского наряда.

Увы, Стебельков оказался настороже. Открывать в подъезде стрельбу он не желал: слишком много ненужных свидетелей могло выглянуть из квартир. Вместо этого он рукоятью пистолета ударил в висок бедного пенсионера. Тот разом умолк и с тоскливым выражением на лице стал заваливаться набок. Стебельков же выхватил из кармана пиджака наручники, одно их кольцо защелкнул на тощем запястье Маслобоева, а затем пропустил цепочку кандалов через обе ручки на двойных дверях подъезда, и на второй из них закрепил другое кольцо. В итоге не только пенсионер оказался прикован к дверям: никто теперь не смог бы ни войти в подъезд, ни выйти из него.

На эту процедуру ушло времени ровно столько, сколько понадобилось Скрябину и Кедрову, чтобы добраться до площадки третьего этажа. Коля на секунду свесил голову в пролет и увидел осевшего на пол Маслобоева, наручники и Стебелькова с пистолетом в руке.

Нейтрализовав пенсионера, капитан госбезопасности помчался за беглецами. Помчался – условно говоря: тяжелый на ногу чекист бежал по ступеням с заметной одышкой. Когда Миша и Николай добрались до последнего, пятого этажа, Стебельков еще пыхтел где-то между третьим и четвертым. Он услышал только, как один из мальчишек зазвенел наверху чем-то металлическим, но не понял, что это было.

Замысел Скрябина и Кедрова (возникший у них без обсуждения, понятый и принятый ими без единого слова) был довольно прост: выбраться на чердак, забаррикадировать чем-нибудь люк, а затем спуститься с крыши по пожарной лестнице, пока их преследователь будет разбираться, что к чему. Одно только оказалось некстати: ведущая на чердак дверца в потолке, к которой примыкала чугунная лесенка, оказалась запертой на висячий замок – довольно ржавый, но чрезвычайно внушительных размеров. Миша только охнул при виде его.

Его друга, однако, это препятствие ничуть не смутило. Еще на бегу Коля вытянул из кармана брюк металлически звенящую связку – не ключей, нет, хоть Михаил в первый момент подумал именно так. То были отличнейшие отмычки на никелированном кольце; если б Стебельков увидел такие в руках кого-то другого – не Скрябина, то непременно решил бы, что перед ним вор-медвежатник высшей квалификации. Но Стебельков их не увидел – на свое счастье; не то его, неровен час, хватил бы удар: слишком хорошо он знал, откуда они у Николая.

Взлетев по лесенке, ведущей к чердачному люку, Скрябин с ловкостью фокусника подобрал отмычку, открыл висевший на дверце замок и бросил его на пол.

– Лучше б ты ему в голову замком запустил!.. – громко произнес Миша, имея в виду голову Стебелькова.

Миша стоял на ступеньках лестницы, ведущей к площадке пятого этажа: следил за перемещениями чекиста. И видел, что тот, одышливо отдуваясь, карабкается лишь по предыдущему пролету. Кедров рассчитывал в два прыжка взобраться по лестнице на чердак, едва только Николай откроет люк, но допустил просчет: встал слишком близко к краю ступеней, возле самых перил.

Стебельков просунул левую руку сквозь перильные балясины, схватил Мишу за лодыжку и рванул на себя. Юноша завопил – больше от неожиданности, чем от страха, упал на ступени и стал съезжать по ним, увлекаемый Стебельковым. Но и чекист этим своим маневром лишил себя мобильности. Его рука была зажата между перилами, а сам он оказался спиной к площадке пятого этажа.

Скрябин соскочил с лестницы на площадку, и вот тут-то брошенный замок ему и пригодился. Коля ударил по нему (Мише показалось – носком ботинка, но ни замаха, ни самого удара он не видел), и скобяное изделие полетело – не в голову, правда, Стебелькову, а в левую верхнюю часть его спины. Матерно выругавшись, чекист выпустил Мишину ногу – успев, правда, сорвать с неё шлепанец, и попытался схватиться рукой за ушибленное место.

– Наверх!.. – выкрикнул Николай, и Миша уже в следующую секунду взбирался по чердачной лестнице.

Коля кинулся было следом за ним – оглядываясь через плечо, чтобы не выпускать из поля зрения Стебелькова. Но на полпути вдруг остановился, хоть Миша уже тянул к нему с чердака руку.

Кедров проследил направление Колиного взгляда, и на пару секунд его вновь охватил столбняк: чекист шел в сторону чердачной лестницы, на ходу привинчивая к стволу «ТТ» продолговатый цилиндр глушителя.

Скрябин бросил на Мишу мгновенный взгляд и понял: в данную минуту спасаться бегством его друг не в состоянии. Взметнув над головой черный портфель, Коля поднял обе руки вверх.

– Ладно, – сказал он, – ваша взяла, я сдаюсь.

При этих его словах пистолет в руках Стебелькова вдруг сам собой шевельнулся, так что чекист едва его не выронил, и тотчас Скрябин ударил портфелем по стебельковскому запястью.

Удар этот, однако, возымел не совсем то действие, на которое рассчитывал принц Калаф. Оружие-то он у Стебелькова выбил, и пистолет свалился в лестничный пролет, но в момент удара с портфелем кое-что случилось. Его содержимое мгновенно сместилось к дальнему краю, как стальные шарики внутри полой трости, и приданное портфелю ускорение усилилось несообразно и некстати.

Стебельков от нанесенного ему удара крутанулся на месте, а затем упал навзничь на бетонный пол лестничной площадки, основательно треснувшись об него затылком. Но и самого Колю резко развернуло вокруг собственной оси вправо, он не удержал равновесия и тоже повалился на спину.

Падение не вывело из строя сотрудника НКВД; он немедленно вскочил на ноги. Да и Николай тотчас поднялся бы с пола, но не вышло: тело не желало его слушаться, ходило ходуном. И причиной тому был черный портфель, который сотрясался в Колиных руках, как пневматический молот.

Стебельков метнулся к Скрябину и с размаху врезал ему ногой по лицу, метя в переносицу. Лишь каким-то чудом Николай успел отстраниться, так что чекистский ботинок только задел по касательной его лоб, оставив на нем багровый росчерк. На миг юноша выпустил противника из поля зрения, зато прямо над собой увидел искаженное страхом – но уже без признаков окаменения – лицо своего друга. Свесив голову, тот глядел на него с чердака.

– Выбирайся на крышу! – крикнул ему Николай, но Миша даже с места не сдвинулся.

Стебельков не упустил момента и во второй раз пнул Скрябина ногой – теперь уже в солнечное сплетение, вложив в удар все девяносто килограммов своего веса. Даже портфель смог лишь отчасти смягчить этот удар. Коля испытал такое чувство, будто его стукнул бампером грузовик. Безуспешно пытаясь сделать вдох, он мог только наблюдать, как Стебельков наклоняется к нему – держа в руке сияющие сталью наручники. Как видно, та пара, что осталась на Маслобоеве, не была у чекиста единственной.

И тут с головой сотрудника НКВД встретился непонятный предмет, вылетевший из чердачного люка и хлопавший, как ни странно, явным подобием крыльев. Эта невиданная птица сбила Стебелькова с ног, и он во второй раз повалился на пол – выронив наручники и по-утиному крякнув. Больше никаких звуков – даже матерных ругательств – он не издал.

Коля глядел на него несколько мгновений, но глаза Стебелькова были прикрыты, и подниматься с полу он вроде бы не собирался – по крайней мере, в ближайшее время. Что свалилось на мерзавца (что Мишка сбросил с чердака), Николай теперь понял: по ступеням лестницы, продолжая издавать хлопающие звуки, вприпрыжку скатывался наполовину разломанный ломберный стол.

Кое-как поднявшись на ноги, Скрябин поднял кулак с оттопыренным большим пальцем. Даже это движение стоило ему сильнейшего спазма в брюшном прессе, но говорить в тот момент он не мог вовсе.

– Может, нам лучше спуститься вниз – успеем, пока этот лежит, – произнес Колин друг, кивнув на Стебелькова.

Николай только помотал головой: снизу, от дверей парадного, доносились стоны и завывания пришедшего в себя Маслобоева. Чтобы выбраться наружу, пришлось бы освобождать его от наручников при помощи отмычек, а демонстрировать их Мишиному соседу Скрябин совсем не хотел. Так что Коля отверг разумнейшее предложение своего друга и полез на чердак.

Там они с Мишей захлопнули люк, придавили его каким-то полуразвалившимся комодом и направились к выходу на крышу. Друзья не бежали – шли почти медленным шагом: оба чувствовали себя обессиленными.

– Скажи, – на ходу обратился к другу Миша, – ты ведь нашел какие-то доказательства по Ярополку, да?

И, несмотря на боль в отбитом животе, на кровоподтек на лбу, на свой черт знает какой вид, Коля не смог сдержаться и широко улыбнулся.

– Да, всё здесь, – сказал он, слегка хлопнул ладонью по портфелю, и там что-то сухо зашуршало – как будто ящерица проползла по опавшей листве.

В одном Николаю и Мише повезло. Четырехэтажный дом стоял не на одной линии с пятиэтажным, а прилично выступал во двор. И, если бы не разница в их высоте, то угол дома, с крыши которого спускался теперь Миша, сразу бы скрыл его от глаз Стебелькова – стоило бы только ступить на пожарную лестницу. Но для того, чтобы это случилось в действительности, Михаилу надо было преодолеть не менее трети ее ступеней. И Коля должен был временно перекрыть стрелку обзор.

На лицо чекиста юноша теперь уже не смотрел: он не отрывал взгляда от стебельковского пистолета.

Капитан госбезопасности сделал первый выстрел, и Миша готов был поклясться: пуля пролетела так близко от головы его друга, что едва не задела спутанные Колины волосы. Но – это был промах; Мишина душа на мгновение наполнилась ликованием, и еще две перекладины остались позади.

Чекист выстрелил вторично и вновь промахнулся. Колин друг преодолел еще три или четыре ступени, ожидая, что вот-вот раздастся третий хлопок. Однако его всё не было, да и вообще никаких звуков сверху не доносилось. Кедров перестал спускаться, замер, уцепившись за ржавую перекладину, и прислушивался почти полминуты. Но ничего так и не уловил. Встряхнув головой – словно отгоняя наваждение – он продолжил движение вниз.

Миша не мог этого знать, но он оказался в мертвой для стрелка зоне уже тогда, когда стих звук второго выстрела. Зато Скрябин это понял и собирался уже лезть по пожарной лестнице следом за другом, но – не успел.

Стебельков как-то весь подобрался и, не сводя глаз с Николая, начал отступать в сторону чердачного окна. Удлинившаяся тень чекиста распласталась по чердачной мансарде, начала вползать в окно сквозь распахнутые рамы, а затем – у Коли возникло полное впечатление, что так оно и произошло: тень втянула за собой самого стрелка. Он скрылся за подсвеченными солнцем оконными стеклами, и Скрябин перестал его видеть.

Юноша бросился назад к вытяжной трубе, и тотчас раздались два новых хлопка. Одна пуля сбила краску с кровли в том месте, где Николай только что находился, а следующая – практически настигла его возле трубы. На Колиной левой руке, обнаженной по локоть, появилась багровая полоса ожога – след от чиркнувшей по ней пули. Но в следующий миг Скрябин был уже в укрытии.

Первым делом он глянул на руку, и по лицу его пробежала не то судорога, не то гримаса отвращения; он быстро отвел взгляд. Да и то сказать: ему было на что посмотреть, кроме этой пустяковой раны. Осторожно – прячась теперь с куда большей тщательностью, чем до этого, – он высунул из-за трубы голову и попытался заглянуть в чердачное окно на соседней крыше.

Стебельков с самого начала понимал: Скрябин при каждом его выстреле ухитряется без физического контакта толкать ствол «ТТ». Мало того: Стебелькову, в силу его специфических занятий в НКВД, было даже известно значение слова телекинез. Однако познания эти были чисто теоретическими и поверхностными, и Стебельков не представлял себе, каким именно образом наглый юнец воздействует на его пистолет. Но одно чекист подметил: мальчишка не сводит глаз с его оружия. И переместился в такую позицию, чтобы Скрябин потерял с его пистолетом визуальный контакт.

Сам же Стебельков сквозь разбитую форточку чердачного окна прекрасно видел Колино укрытие, и уж теперь ничто не мешало ему целиться. Когда слева от трубы возникло белое пятно рубашки, он мгновенно выстрелил, уверенный, что попадет Скрябину если не в сердце, то, по крайней мере, в плечо. И выстрел оказался точным, капитан госбезопасности успел это понять; зато в следующее мгновение он вообще перестал понимать хоть что-либо.

Над крышей четырехэтажного дома вспыхнуло второе солнце – куда более яркое и яростное, чем заходящее светило, которое опускалось теперь тускнеющим краем в облако. Вспышка эта поразила Стебелькова как своей силой, так и цветовой гаммой. Чекист мог побиться об заклад, что свет, плеснувший ему в глаза, был черным, хоть и знал наверняка: черного света в природе не бывает. Угольного цвета сполох на время лишил Стебелькова не только зрения, но как будто даже слуха и осязания.

Вспышку видели все: и граждане, столпившиеся возле Мишиного подъезда, и сам Миша, который только-только добрался до земли и чудом успел спрыгнуть с лестницы – до того, как частично ослеп, – и жильцы окрестных домов, находившиеся возле окон. И только один человек не был ослеплен черным светом: Николай Скрябин.

Секунду или две после выстрела он сидел, прикрывая зажмуренные глаза согнутой в локте рукой, а в другой руке сжимал портфель, обернутый теперь белой рубашкой. Край портфеля, выдвинутый из-за трубы, был навылет пробит стебельковской пулей.

Когда Коля отнял от лица руку и приоткрыл глаза, ему почудилось, что из пулевого отверстия всё ещё сочится черноватое сияние. На миг он отвел взгляд, но нет: что бы там ни вырвалось из портфеля при попадании в него пули, теперь оно исчерпалось полностью.

Скрябин снял с портфеля простреленную рубашку, осмотрел и с неохотой напялил на себя: разгуливать по улицам без неё было немыслимо. Во-первых, на боках и на груди у Николая проступали многочисленные синяки – давние на вид, явно приобретенные еще до схватки со Стебельковым. Во-вторых, ожог на руке следовало прикрыть. Коля не собирался смотреть на него, но боялся, что всё-таки посмотрит.

А затем, даже не поглядев в сторону соседней крыши, юноша направился к пожарной лестнице, засунул продырявленный портфель за пояс брюк и начал спускаться.

Сколько прошло времени, прежде чем зрение Стебелькова начало восстанавливаться, он и сам сказать не мог. Но – черная пелена у него перед глазами сперва приобрела фиолетовый оттенок, а затем – не сразу – начала зеленеть, так что сквозь неё стали видны контуры окружающих предметов. Среди них труба на соседней крыше более всего волновала чекиста, и он всё пытался разглядеть, не высовывается ли из-за неё рука или нога убитого мальчишки.

Впрочем, Стебельков не особенно верил в то, что может увидеть нечто подобное. Чутье говорило ему, что юнец каким-то образом снова его провел, что оба объекта наверняка уже достигли земли и вот-вот скроются. У чекиста был единственный способ последовать за ними: пройти через чердак и спуститься по лестнице в подъезде. Только времени на это ушло бы непозволительно много. А потому Стебельков вложил свой пистолет в кобуру, разбежался, раскинул руки, словно намереваясь полететь, и прыгнул.

Как только Скрябин и Кедров выбрались на крышу пятиэтажного дома, откуда Стебельков чуть позже рассчитывал перепрыгнуть на соседнюю четырехэтажку, так сразу направились туда, где, по их мнению, должны были находиться поручни пожарных лестниц. Вот тут-то друзей и ждало открытие.

Миша чуть задержался на пути от чердачного окна. Единственный оставшийся на нем тапочек только мешал ему теперь, и Кедров скинул его с ноги, перебросив через голову, как футбольный мяч. Кровля была уже не слишком горячей, так что идти по ней босиком было неприятно, но можно. Шлепанец упал за Мишиной спиной и мягко ударился о крышу верхней, матерчатой частью; едва слышный шорох его падения совпал с другим звуком: с потрясенным возгласом, который издал вдруг Николай.

– Что? – Миша поспешил к другу, опасаясь самого худшего. – Стебельков нас поджидает внизу?

Коля не отвечал ему – только глядел, вывернув шею, на стену дома: туда, где вместо пожарных лестниц зияли отверстия в оштукатуренных кирпичах. Рабочие, ремонтировавшие крышу, сняли все пожарные лестницы (ржавые, с выломанными секциями) и увезли в кузове того самого грузовичка, который пару часов назад видел во дворе Михаил. На следующее утро вместо них должны были поставить новые.

Не то чтобы Коля не заметил отсутствия пожарных лестниц, когда подходил к Мишиному дому – он даже и не посмотрел в их предполагаемую сторону.

Почти минуту Николай и Миша взирали на пустую стену, будто рассчитывая, что пропавшие лестницы каким-нибудь волшебным образом вернутся на прежнее место. Скрябин запустил пальцы в свои и без того непослушные волосы и в раздумье потер затылок – привычка, из-за которой он почти всегда выглядел слегка взлохмаченным. А затем произнес:

– Как думаешь, вот тот, соседний, дом – на каком он расстоянии от этого?

Кедров глянул туда, куда указывал его друг, и слегка позеленел лицом.

– Я на ту крышу прыгать не буду, – быстро произнес он. – Давай лучше вернемся на чердак. Выберем люк, ведущий в другой подъезд, и…

– Все люки закрываются на замок с наружной стороны, – перебил его Коля, – ты знаешь это не хуже меня. Идем.

И он потянул друга в ту сторону, где виднелась старая, без признаков ремонта крыша четырехэтажного дома – с выходящими на неё пожарными лестницами. Подойдя к краю своей крыши (где еще не установили ограждение – Коля отметил это обстоятельство, как удачное), друзья остановились, и тут Миша допустил оплошность: посмотрел вниз. Мгновенно все события этого дня оказались для него за пределами реальности, и остался лишь провал возле самых его ног. Кедров услышал голос Николая так, как слышат звучание репродуктора, установленного на расстоянии в несколько кварталов.

– Здесь метра два, самое большее – два с половиной, – проговорил принц Калаф с деланой бодростью. – И разбегаться мы будем под уклон, так что допрыгнуть будет очень легко. Да и ограда на той крыше проломлена как раз там, где мы будет приземляться…

– Колька, – прошептал Миша, – я не могу… Прыгай один.

И он стал – аккуратно, бочком – отодвигаться от разверстой пропасти.

– У тебя акрофобия? – обратился к нему Скрябин – без иронии, с самым серьезным выражением на лице.

– Что-что? – переспросил Миша и даже приостановился; он и слов-то подобных не знал, а вот его другу они были известны, и очень хорошо.

– Акрофобия – паническая боязнь высоты, – уточнил свой вопрос Коля.

– Да пошел ты к черту! – обиделся Миша, решив, что Скрябин вздумал, по своему обыкновению, пуститься в шутки. – Нет у меня акро… абро… тьфу, абракадабры этой!..

– Это, поверь, не абракадабра… – вздохнул Николай, а его друг тем временем – двигаясь уже несколько бодрее – отдалился еще на пару шагов от края крыши.

Он думал, что Скрябин попытается его остановить, но тот позволил ему отойти, выдержал паузу и лишь затем произнес:

– Что же, раз ты прыгать не можешь, то ничего с этим не поделать нельзя. Придется нам обоим остаться здесь – как ты сам понимаешь, без тебя я не уйду. Скоро сюда явится Стебельков, а там, глядишь, и другие товарищи из НКВД, вот мы им вдвоем и сдадимся.

Словно в подтверждение его слов, с чердака донесся глухой стук: некстати упомянутый чекист явно уже очнулся и рвался теперь на чердак.

– Ты обалдел? – Миша чуть не подпрыгнул на месте, и даже лицо его приобрело почти нормальный цвет. – Никто тебя на Лубянку не повезет – сбросят с крыши, и все дела!

– Не меня, а нас обоих, – поправил его Коля. – Хотя кто знает: у тебя, быть может, просто попросят прикурить…

Миша чуть покачнулся, но его друг сделал вид, что не заметил этого.

– Идем, – сказал Скрябин, не меняя тона, – нам нужно повыше подняться, чтобы была дистанция для разбега. – И стал взбираться к самому верху бокового ската крыши.

Неловко, словно двигаясь на протезах, Миша пошел за Николаем.

Когда Стебельков очнулся после встречи с ломберным столом, внутри черепа у него как будто перекатывались бильярдные шары. На лестничной площадке не было ни пистолета, ни мальчишек. Впрочем, отыскать «ТТ» оказалось нетрудно. Чекист подобрал его двумя пролетами ниже, взобрался по лесенке, ведущей на чердак, и, обнаружив, что люк чем-то утяжелен, стал с рассчитанной силой его толкать. После четвертого или пятого удара старый комод, которым люк был придавлен, стал сползать в сторону, а мгновением позже капитан госбезопасности уже выбирался на чердак.

Скажем честно: по своей наблюдательности и вниманию к деталям сотрудник НКВД серьезно превосходил Скрябина и Кедрова. Подходя к Мишиному дому, он автоматически, даже не размышляя о том, для чего ему это нужно, отметил отсутствие пожарных лестниц на стенах. И теперь отлично понимал, что ненавистные ему сопляки оказались в ловушке. Уверенный, что деваться им теперь некуда, Стебельков даже не очень спешил, направляясь в сторону чердачной мансарды.

Лишь когда он очутился наверху, его взгляд на ситуацию переменился. Оба юнца стояли возле самого конька крыши, повернувшись в сторону соседнего четырехэтажного дома, и даже по их спинам можно было угадать, что именно они задумали. Стебельков вскинул руку с пистолетом и даже не заметил, что одновременно наступил на какой-то странный предмет.

Во-первых, Миша – то ли по наитию, то ли услышав что-то, – повернулся в сторону Стебелькова и воскликнул с отчетливым ужасом в голосе:

Во-вторых, чекист поднял пистолет, сделал шаг вперед и выстрелил. Не в Кедрова: его он решил оставить на потом, а в его долговязого приятеля, прямо в середину его спины, к нему, Стебелькову, обращенной.

Но как раз тогда, когда Стебельков нажимал на курок, произошла третья вещь: Мишин шлепанец, на который наступил чекист, заскользил под его ногой, как ботинок конькобежца на катке. Пытаясь удержать равновесие, сотрудник НКВД взмахнул руками, и выпущенная им пуля ушла в небо. Сам же стрелок с размаху плюхнулся на мясистый зад и, как с горки, поехал по идеально гладкой кровле. Кое-как ему удалось перевернуться на правый бок, затормозить, но из той позиции, в которой он очутился, стрелять было уже невозможно.

Всё, что оставалось чекисту – смотреть, как разбегается и прыгает Скрябин. Даже в прыжке он не выпустил из рук портфель и не бросил его на нижнюю крышу вперед себя – как сделал бы на его месте любой нормальный человек. Впрочем, и с портфелем юнец приземлился просто отлично: твердо на ноги, оставив позади себя примерно полметра крыши.

Тотчас он развернулся – и вовремя. Стебельков сумел кое-как сгруппироваться и сделал еще один выстрел (Два – обозначил его мысленно Скрябин); однако по причине, которая в тот момент не была чекисту ясна, промахнулся.

– Прыгай! – прокричал Николай. – Прыгай сейчас же!..

Миша послушался, но – разбегаться босиком по нагретой кровле оказалось затруднительно, и приземлился он куда хуже, чем его друг: попал на самый краешек крыши, а правая Мишина нога в момент приземления вывернулась в лодыжке. Кедров закачался, балансируя на одной ноге, но тут Коля поймал его за руку и повлек за собой к вытяжной трубе: краснокирпичной, с закопченным верхом и наполовину отвалившимся жестяным козырьком.

Стебелькова на соседней крыше не ловил никто, да ему это и не требовалось: он допрыгнул сам. И всего лишь для подстраховки схватился за ограждение, уцелевший фрагмент которого словно просился под его руку. Опершись на эту оградку, капитан госбезопасности выпрямился и собрался уже идти к пожарной лестнице, по которой спустились Скрябин и Кедров. Чекист знал, что Миша повредил себе ногу, и рассчитывал без труда нагнать юнцов на земле.

Но всё вышло не так. Заборчик на крыше, изъеденный временем и непогодой, явно не годился для того, чтобы на него облокачивался кто-то весом в девяносто килограммов. Под тяжестью Стебелькова ограждение начало крениться в сторону края крыши, а затем отогнулось, как обложка раскрытой книги, вырвало ржавые болты крепления и повисло на единственном уцелевшем из них.

Надо отдать должное капитану госбезопасности: реакцией он обладал отменной. Он не свалился тотчас, а попытался переместиться в сторону, найти другую точку опоры, но проиграл битву с силой тяготения. Всё, что удалось Стебелькову, – это выполнить нелепое гимнастическое упражнение: приседание на одной ноге с вращением обеими руками. Вторая его нога, соскользнувшая с крыши, сделалась вдруг тяжелой, как ведро с мокрым песком, и потянула чекиста вниз.

Впрочем, он и тут не сдался. Уцепившись за перекладину свисающего ограждения, Стебельков принялся сучить ногами, надеясь упереться ими в стену; однако лишь оцарапал на ней выцветшую штукатурку. Фортуна благоволила в тот день наглым мальчишкам, а не ему. Из кармана стебельковского пиджака выпала трубка и, вращаясь, как гусиное перо, полетела к земле; следом за ней – с криком, от которого у граждан во дворе заложило уши, – устремился ее обладатель.

Правда, отправился он вниз не прямой дорогой. Ограждение отвалилось-таки окончательно и напоследок сработало, как тетива арбалета: чекиста отбросило к стене пятиэтажки. Ударившись об неё, он продолжил свое падение.

Николай и Михаил слышали крик Стебелькова и звук удара: такого, словно о землю с высоты шваркнули бочку, наполненную нефтью.

Друзья к тому времени не только спустились во двор, но и успели совершить одну крайне необходимую сделку. Бегать по улицам босиком – удовольствие маленькое, а зайти в свою квартиру, чтобы обуться, Миша не мог. Во-первых, дверь парадного была по-прежнему заперта изнутри, и за ней белугой выл Маслобоев, требуя вызвать милицию. Во-вторых, у подъезда толпилось с десяток жильцов, гадающих, как им теперь попасть домой. Так что Коля за два червонца приобрел у одного из мужиков, забивавших во дворе «козла», разношенные башмаки. Мише они оказались немного великоваты, но как раз подходили для того, чтоб носить их с распухшей лодыжкой. Другие доминошники смотрели на своего товарища с явной завистью; такой обувке красная цена была – три рубля.

– Человек упал с крыши! – закричал Коля, мгновенно смекнувший, что случилось. – Вызывайте карету «Скорой помощи»! – И они с Мишей устремились в противоположный конец двора.

Что происходило дальше, Скрябин и Кедров видеть не могли, зато слышали, как через несколько секунд начала визжать какая-то дамочка.

– Теперь они еще и скажут, – задыхаясь и постанывая от боли в ноге, проговорил на бегу Михаил, – что мы убили сотрудника органов при исполнении. – Произнося «они», Кедров, разумеется, имел в виду вовсе не граждан, собравшихся во дворе.

– Какая разница!.. – Коля, к ужасу своего друга, рассмеялся. – Больше одного раза всё равно не расстреляют!..

И стал вдруг отставать от Миши, хотя тот еле-еле перебирал ногами. За спиной у себя Кедров услыхал голос своего друга: Скрябин произнес шепотом какое-то коротенькое словечко, а затем еще два раза его повторил. Что это было за слово – Михаил не разобрал, а когда обернулся, чтобы переспросить, то так и прирос к месту от изумления.

Николай остановился возле дворовой скамейки, на которой сидела старушонка: маленькая, как восьмилетняя девочка, с хитренькими холодными глазками. Миша был уверен, что пару мгновений назад, когда он мимо этой скамьи ковылял, никакой старухи там не было. Коля же что-то быстро и сосредоточенно говорил подозрительной бабке: ни дать, ни взять – форменной ведьме. Закончив говорить, он повернулся к Михаилу и поманил его:

Изумленный, Колин друг похромал к скамье. Едва только он приблизился к маленькой старушонке, та наклонилась и крепко, обеими руками, схватила Мишу за распухшую лодыжку. Боль в ноге сделалась такой, что Михаил громко вскрикнул и попытался вырваться из старухиной хватки. Но не тут-то было: бабка держала его цепко. При этом от неё исходил густой запах перечной мяты – не то, чтобы неприятный, но уж больно дурманящий.

– Да что это она?.. – Кедров повернулся к своему другу и хотел уже потребовать, чтобы тот заставил старуху отпустить его, но – осекся на полуслове.

Отек на его лодыжке начал вдруг сам собой опадать, рассасываться, и не прошло минуты, как пропал вовсе. Вместе с ним исчезла и боль, пронзавшая Мишину ногу. Бабка тотчас разжала пальцы, а на лице Кедрова отобразились удивление и радость. Коля, не спускавший с него глаз, удовлетворенно кивнул.

– Всё в порядке? – вопросил он. – Тогда уходим!..

И они вновь побежали – теперь уже вдвое быстрее, чем прежде.

– А кто была эта бабка? – не утерпев, спросил Миша.

– Какая бабка? – Коля удивился и самым искренним образом.

– Да вон та старуха – с которой ты разговаривал и которая что-то сделала с моей ногой!

Обернувшись, Миша указал на низкорослую ведьму, соскочившую со скамьи и шустро направившуюся в другой конец двора. А затем – старушонка вдруг пропала из поля Мишиного зрения, и куда она могла подеваться – было неясно.

– Ты видел старуху? – переспросил между тем Николай, и казалось, что удивление его всё возрастает.

Друзья собирались уже выскочить со двора на улицу, чтобы бежать в сторону Сокольнического парка, где, конечно, им удалось бы укрыться. Однако из-за угла дома навстречу им выехал автомобиль, спутать который невозможно было ни с одним другим: они увидели выкрашенный темной краской грузовик с закрытым кузовом, с зарешеченными окошками на нем. Видимо, кто-то из Мишиных соседей внял словам Маслобоева и позвонил куда надо.

– Ну, вот и они!.. – воскликнул Коля вроде как даже с выражением торжества; Кедров решил, что его друг в некоторой степени повредился умом.

Едва не попав под колеса «черного воронка», Михаил и Николай круто развернулись и устремились наискосок через двор, топча цветы в палисадниках.

– Черт бы побрал этот самолет… – простонал Миша и посмотрел вверх, как будто некий летательный аппарат и впрямь находился в воздухе над их головами.

– Черт его и побрал, – изрек Скрябин, и лицо его сделалось мрачным.

Время для него снова пришло в движение, но только двинулось оно вспять, возвращая Николая на два месяца назад.

Глава 2

Катастрофа

Самолет назывался «Максим Горький», и тот, кто дал ему это имя, во всех отношениях попал в точку.

Построенный в честь сорокалетия литературной деятельности Горького (на добровольные народные пожертвования), самолет этот, подобно самому Буревестнику революции, занимался – на свой лад – марксистской агитацией. Он разбрасывал над землей партийно-коммунистические листовки, а заодно транслировал для граждан музыку и пропагандистские речи – при помощи специальных акустических установок «Голос с неба». Москвичи тысячами высыпа́ли на улицы, заслышав доносящиеся с небес оглушительные звуки и завидев сюрреалистический снегопад из вихрившихся в воздухе бумажных прямоугольников. И пролетарский писатель, и его летающий тезка – оба они были выдающиеся агитаторы.

Но в наименовании самолета скрывался также смысл иного рода: гордый и амбициозный. Как известно, имя Максим означает величайший, и затея с максимизацией размеров «агитатора» вполне удалась. Гигант «АНТ-20» с размахом крыльев в 63 метра и весом в 42 тонны стал крупнейшим в мире воздушным судном. Если бы кому-то пришла в голову безумная мысль посадить «Горький» на Красной площади (как Матиас Руст посадит свою «Сесну» в 1987 году), то при съезде на Васильевский спуск цельнометаллический моноплан одним своим крылом протаранил бы собор Василия Блаженного, а другим – кремлевскую стену. То был гигантский авиалайнер, на зависть самому Говарду Хьюзу, который поднимет в небо свой «Геркулес» лишь поздней осенью 1947 года, тогда как «Максим Горький» совершил свой первый полет еще в июне 1934-го.

Но прятались в названии гиганта также и другие, гораздо более печальные смыслы; увы, открылись они позже – когда изменить уже ничего было нельзя.

На Центральном аэродроме Москвы, что разместился на бывшем Ходынском поле, «Горький» был главной достопримечательностью. Воскресным днем 18 мая, в день грандиозного авиационного праздника, зрители со сладким замиранием сердца глядели на летучего исполина, который стоял на летном поле в компании двух маленьких самолетиков: «И-5» и «П-5». Стечение народа было такое, что Скрябин и Кедров, с комфортом расположившиеся на гостевой трибуне, могли считать себя истинными счастливцами.

Получить места с великолепным обзором друзьям удалось не по причине каких-либо собственных заслуг: два пропуска достал им Колин отец – один из самых видных советских чиновников[1], который и сам должен был в тот день подняться на борт «Горького». И не один, а в компании со Сталиным, Орджоникидзе и Кагановичем.

– Ну, и где они?.. – пробурчал Миша, поворачиваясь в сторону въезда на обнесенный забором аэродром. – Уже двенадцать часов почти… Мы скоро тут изжаримся!

Он несколько преувеличивал: день стоял жаркий, но не слишком, как обычно и бывает в середине мая, когда до солнцестояния еще больше месяца, и подлинного зноя почти не случается. Солнце пригревало умеренно, и голоса вокруг звучали безмятежно, и даже репродукторные марши были не лишены приятности. Мирному очарованию этого дня вот-вот должен был прийти конец, однако ни Скрябин с Кедровым, ни все остальные жители Страны Советов – за исключением, пожалуй, одного лишь человека, – предвидеть грядущих событий не могли.

Коля ничего своему другу не ответил. Во-первых, он и сам понятия не имел, куда запропастились высокие гости, а, во-вторых, он нашел для себя занятие более увлекательное, чем ожидание вылета агитатора. В руках у Скрябина был бинокль с двенадцатикратным увеличением (один из тех дорогих подарков, которые присылал ему отец – живший с новой семьей в Москве, в то время как Николая, его сына от первого брака, воспитывала в Ленинграде бабушка). Так вот, Коля, едва устроившись на скамье трибуны, навел оптический прибор – не на громадину «Горького», нет: на тренировочный самолет – маленький истребитель «И-5», выкрашенный в цвет перезрелых томатов. Подле самолета стояли, беседуя о чем-то, двое мужчин.

Николай не видел собравшегося на трибунах народа, не слышал марша, громыхавшего из репродукторов:

Его внимание поглотили эти двое. Пилот истребителя – высокий мужчина с печальным и каким-то болезненным лицом – беседовал с гражданином, который что-то оживленно внушал ему. На говоруне была форма НКВД с тремя шитыми золотом звездами на рукавах гимнастерки цвета хаки: знаками различия комиссара госбезопасности 3-го ранга. По сравнению с ним Стебельков (о самом существовании которого Коля в то время ещё понятия не имел) был примерно то же самое, что «Сесна» Матиаса Руста в сопоставлении с «Максимом Горьким».

Коля знал, что летчика звали Николаем Благиным, а чекиста – Григорием Ильичом Семеновым. Именно здесь, именно в этот день и час, он и рассчитывал найти его. Скрябин узнал Григория Ильича сразу, едва только навел на него бинокль: мерзавец ничуть не изменился за последние двенадцать лет – с момента их единственной встречи. Был он по-прежнему молодцеват, крепок сложением, а кожа на его лице оставалась идеально гладкой, матовой и напрочь лишенной свойственных зрелому возрасту отметин. При виде его Коля на мгновение даже прикрыл глаза, словно для того, чтобы скрыть возникшее в них выражение – хотя за окулярами бинокля никто его глаз разглядеть, конечно же, не мог.

Насколько весел был комиссар госбезопасности, настолько же пребывал в дурном настроении летчик Благин. Коля решил: дело тут в том, что по примете, известной всем авиаторам, перед вылетом нельзя фотографироваться – и, надо думать, сниматься на кинопленку нельзя тем более. А неподалеку от ярко-красного истребителя расположилась группа людей с кинокамерами, всё время снимавших и пилота, и его собеседника.

В этой группе Коля сразу заприметил одну особу, на которую теперь – почти против своей воли – он то и дело наводил бинокль. Это была изумительной красоты женщина лет двадцати пяти, державшая камеру и обращавшаяся то к одному из операторов, то к другому. Ясно было, что именно она руководит группой кинодокументалистов.

– Да куда ты всё время глядишь? – обратился к нему Миша. – Эти крохотные самолетики – на что они тебе сдались? Дай лучше бинокль мне, если тебя самого «Горький» не интересует.

Гигантский самолет издалека казался Кедрову гладкокожим доисторическим ящером, раскинувшим над землей серые крылья.

– Потом, потом… – рассеянно проговорил Николай, не отнимая бинокля от глаз.

Друг его только вздохнул и печально наморщил лоб; он хорошо знал, что потом – эвфемизм слова отстань.

Коля тем временем навел бинокль на незнакомку, которая поразила его не только красотой, хоть и была она на редкость хороша собой: высокая, стройная, с тонкими чертами потрясающе свежего лица, не нуждавшегося ни в какой косметике. Даже в бинокль Коля заметил, что глаза женщины были синими, почти как кобальтовое стекло, в сравнении с ними даже бирюза в ее серьгах казалась блеклой. Волосы красавицы, явно не завитые – волнистые от природы, – были пострижены довольно коротко, по тогдашней моде. И цвет этих волос был огненным, как некогда у Фридриха Барбароссы; лишь ресницы и брови молодой женщины имели более темный, коричневатый оттенок. Одета она была очень просто: в черные брюки и белую блузку, что ее красоту лишь подчеркивало.

Однако что-то с рыжеволосой красавицей было не так, и Коля недоумевал: почему никто, кроме него, этого не замечает? Он видел: когда женщина обращалась к кому-то из своих подчиненных или оглядывала самолеты, то казалась спокойной и приветливой. Но стоило ей только отвернуться от людей, стоявших рядом, как тотчас что-то менялось в ее лице: оно становилось напряженным, сосредоточенным и мрачным. «Она чем-то напугана, – решил Николай, – и всеми силами пытается свой страх перебороть».

Анна Мельникова, руководитель съемочной группы, присланной на Центральный аэродром с кинофабрики военно-учебных фильмов, увидела Семенова раньше, чем Коля. Точнее, она не просто Григория Ильича увидела, Анна повернулась в сторону красного «И-5», заранее уверенная в том, что рядом с Благиным будет стоять именно этот человек – уперев одну руку в бок, в другой руке сжимая черный, крокодиловой кожи портфель.

Появление Семенова само по себе не сильно повлияло на ее настроение; оно было отвратительным с того момента, как Мельникова прибыла на аэродром. Что-то дурное происходило с ней, нечто, схожее с явлением déjà vu.

Красавице чудилось, будто она уже видела всё это: и моноплан, огромный, как лежащий на боку двадцатиэтажный дом; и два маленьких самолета чуть в стороне от него; и толпу на трибунах; и кинооператоров, суетящихся рядом. Но это было бы еще полбеды. Хуже оказалось то, что у этого déjà vu выявилась одна особенность: Анна могла предугадывать, предвидеть, что будет происходить в каждый последующий момент времени. И все ее предвидения сбывались вплоть до крохотных деталей. При этом каждое из них сопровождалось у неё онемением губ, а затем болезненным их покалыванием – точь-в-точь как после одного вчерашнего происшествия: ничтожного, но крайне мерзостного.

И вот теперь, глядя на Семенова и Благина, она знала наперед, что сейчас сотрудник НКВД достанет из своего портфеля какой-то маленький предмет и передаст его летчику. Знала она и то, что разглядеть этот предмет ей не удастся, поскольку Благин быстро уберет его в нагрудный карман.

Однако предвидение будущего – даже краткосрочное – всё же дало красавице некоторое преимущество. Еще до того, как наркомвнуделец полез в портфель, Анна навела камеру на него и на пилота и стала снимать.

Скрябин, пожалуй, сумел бы разглядеть в бинокль, что получил летчик от комиссара госбезопасности. Однако момент передачи этой вещи (весьма обыденной) Коля пропустил, потому что Миша Кедров вдруг дернул его за рукав, воскликнув:

– Смотри, смотри! Кто-то все-таки собирается лететь!

И принц Калаф поддался любопытству: перевел бинокль в сторону «Горького». Рядом с монопланом и впрямь обнаружилась целая толпа – с полсотни нарядных людей, первые из которых уже поднимались по трапу самолета.

– А, ну да, – произнес Коля, глядя, как гигант проглатывает друг за дружкой парадно одетых мужчин, женщин и даже нескольких детей. – С самого начала было оговорено: сегодня на «Горьком» полетят сотрудники ЦАГИ – Центрального аэрогидродинамического института. Им разрешили прокатиться – пролететься – вместе с женами, детьми и товарищем Сталиным.

– Как видно, всё-таки без товарища Сталина, – заметил Михаил, и он был прав: ни Хозяин, ни его соратники на Центральный аэродром так и не прибыли.

Последней по трапу поднималась девочка лет пяти: в белой панамке, со светло-коричневым плюшевым медведем в руках. Коля заметил, что медведь уже изрядно потрепан, и одно его ухо заметно меньше – короче – другого; как видно, не один раз оно было оторвано, а затем пришито на место. Шла обладательница медведя медленно, чуть ли не волоча ноги, так что мать за руку тянула ее за собой.

«Она же не хочет лететь, – подумал Николай. – Зачем ее тащат туда?..»

Но долго об этом размышлять не стал и снова навел бинокль на группу кинодокументалистов, возле которой стоял теперь Григорий Ильич Семенов.

– Их сегодня не будет, – сказал комиссар госбезопасности 3-го ранга.

Анна изобразила на лице огорчение и удивление. Между тем эта фраза – относившаяся, конечно же, к товарищу Сталину и его спутникам, – прозвучала в ее голове, когда Семенов еще только шел к операторской группе через летное поле.

– Так что, – продолжал чекист, – сейчас «Горький» примет тех, других пассажиров, а дальше всё пойдет по плану. Раз уж товарищ Сталин не сможет лично присутствовать на празднике, надо всё запечатлеть для него на пленку и запечатлеть в самом лучшем виде.

– Да, понятно, – кивнула Анна, – у нас уже всё готово. И мы…

Она осеклась на полуслове, потому как вдруг поняла: ее дежа вю перестало действовать; она не знала, что случится дальше. А случилось вот ЧТО.

– Надеюсь, что это так, – изрек комиссар госбезопасности. – Вот Николай Павлович, – он имел в виду Благина, – тоже сказал, что готов, а поглядите, как нервничает – курит одну папиросу за другой.

Обернувшись, Анна поглядела на пилота истребителя. Григорий Ильич только этого и ждал. Действуя молниеносно, как трамвайный воришка, он выхватил из кармана форменных бриджей листок бумаги, сложенный в несколько раз, и запихнул его в Аннину сумку, лежавшую на земле. Когда красавица-кинооператор вновь поглядела на сотрудника НКВД, тот стоял в прежней, излюбленной своей позе: уперев одну руку в бок и слегка помахивая портфелем.

На сей раз Николаю Скрябину удалось увидеть всё, и он не замедлил дать увиденному свою трактовку. «Передал ей, мерзавец, записку, – подумал юноша. – Должно быть, свидание назначает…»

Между тем комиссар госбезопасности поднял и подал Анне ее сумочку, а затем, поддерживая красавицу под локоток, повел ее к самолету «П-5», из открытой кабины которого и должна была вестись историческая съемка. Остальные кинодокументалисты двинулись следом.

Скрябину показалось, что по пути между Семеновым и рыжеволосой незнакомкой шла оживленная беседа и что молодая женщина как будто даже прижималась к Григорию Ильичу – который под конец весьма бесцеремонно подсадил ее, помогая забраться в самолет. Прочие хроникеры за дамой не последовали – видимо, собирались снимать с земли; да в маленькой кабине все и не разместились бы. Так что, едва красавица заняла свое место и надела на голову летный шлем, винт самолета был запущен. «П-5» вырулил на взлетно-посадочную полосу, с видимой легкостью разогнался и первым поднялся в воздух.

Почти сразу после него взлетел помидорно-красный тренировочный истребитель, который пилотировал Николай Благин.

Взлет двух скромных самолетиков сопроводили умеренные крики одобрения. Зрители будто берегли силы, ждали другого. И дождались. Все, кто находился на трибуне, вдруг синхронно повернули головы в одну сторону, а затем раздались громовые аплодисменты вперемешку с восхищенными выкриками.

– Колька!.. – Миша ткнул друга в бок. – Смотри же – сейчас «Горький» будет взлетать!..

И правда: лопасти пропеллеров моноплана дрогнули, затрепетали, а затем все его восемь винтов – громадных, в два человеческих роста – пропали из глаз, только сероватые полупрозрачные диски остались на их месте. На каждом крыле было по три мотора, и еще два закручивали воздух над верхней частью фюзеляжа. Набирая скорость, самолет покатил по взлетной полосе. Зрители почти подвывали от восторга, но сами себя не слышали: всё перекрывал оглушительный рев двигателей «Горького». Наконец гигант оторвался (всем показалось: оттолкнулся) от земли, взмыл над ней и продемонстрировал надпись «Максим Горький» на внутренней поверхности крыльев.

Благинский истребитель пристроился справа от исполина, самолет с кинооператорами – слева.

Чувство déjà vu, некоторое время как бы дремавшее, вновь охватило Анну, когда она шла к маленькому «П-5». Оно ударило ее почти физически, так что красавица заметно покачнулась, и сумка, висевшая у неё на плече, начала соскальзывать. Однако сотрудник НКВД, шедший рядом, не замедлил сумочку подхватить, а затем взял даму под локоток.

– Нервишки шалят, Анна Петровна? – вопросил он и притиснулся к Анне.

Красавица-кинооператор не заметила выглянувшего из сумки бумажного уголка, но и Семенов его не заметил тоже.

При назойливой помощи Григория Ильича Анна забралась в кабину самолета, уже зная, что припев бравурного марша…

…будет сейчас заглушен звуком мотора «П-5»; так оно и произошло. Да и вообще, дальше всё выходило именно так, как Мельникова ожидала.

На борту «Горького» поначалу всё также шло своим чередом. Поднявшись на семьсот метров над землей, моноплан совершал в небе неторопливый круг, а все пассажиры припали к иллюминаторам, и не только к ним. Одним из чудес суперлайнера была каюта с прозрачным полом: во время полета отодвигался экран, и в полу появлялось огромное панорамное окно. Именно в этой каюте должен был расположиться товарищ Сталин со своими соратниками; но товарищ Сталин лететь не пожелал, и там разместили лучших сотрудников ЦАГИ. Среди этих счастливцев оказались и родители девочки, захватившей с собой на борт плющевого медведя. Сама она – Николай не ошибся – восторга от экскурсии не испытывала никакого и всё теребила ухо свого мишки, рискуя оторвать его в очередной раз.

– Посмотри, посмотри, Танечка, как красиво!.. – воскликнула ее мать и указала вниз – туда, где распадался на изломанные фрагменты привычный земной мир.

Только тогда девочка первый раз глянула в иллюминатор. Поле аэродрома, пересекаемое взлетно-посадочными полосами, показалось ей куском фанеры с обломанными краями, который был крест-накрест перевязан лентами. Таня перевела взгляд на своего мишку, и у того на круглой морде тотчас выразилось сочувствие: как видно, летать медведю нравилось не больше, чем его хозяйке.

– Эх ты, трусишка… – Танин отец, инженер-авиаконструктор, ласково потрепал ее по руке. – Ничего, еще один круг – и мы сядем, а потом поедем в гости к бабушке, на пироги…

«Горький» действительно пошел на второй круг, и тут началось всё самое интересное. Пассажиры дружно ахнули и, бросив глядеть в пол, кинулись к выходившим на правый борт иллюминаторам. Там, почти вплотную к широченному крылу «Горького», летел маленький красный самолетик.

Каково это: снимать воздушные маневры из открытой кабины самолета – Анна знала очень хорошо; ей и прежде доводилось выполнять задания подобного рода. Да и гораздо более сложные задания, чего уж там скромничать. А теперь ей еще и помогал обретенный неизвестно каким образом дар предвидения.

Анна знала, что прямо сейчас «И-5», выделявшийся красным пятном на фоне серо-черного фюзеляжа «Горького», ляжет на правое крыло. Она навела камеру и – тренировочный самолет действительно на правое крыло лег, и Благин начал крутить правую «бочку» – фигуру далеко не из простых. Однако красавица никакого волнения не испытала, уверенная, что маленький истребитель обернется вокруг крыла моноплана без всяких проблем.

После выполненной фигуры «И-5» по инерции отнесло вправо, он вышел из кадра, и Анна, не ощущая пока никаких предчувствий, решила, что Благин на том и успокоится. Эта «бочка» с большим радиусом с земли была неотличима от мертвой петли, да и на пленке выглядела бы весьма впечатляюще. Совершить такое на тихоходном истребителе в непосредственной близости от «Горького» уже было подвигом.

Слегка расслабившись, Анна бросила мимолетный взгляд на часы – и тут-то в поле ее зрения попала, наконец, злополучная сумка, лежавшая теперь возле ее ног. «Что же это оттуда торчит?» – подумала молодая женщина и уже потянулась к сумочке, но – не успела в неё заглянуть. Вновь появился благинский истребитель, и теперь он ложился на левое крыло.

– Я поднимусь чуть повыше! – через плечо крикнул Анне пилот ее самолета и подкрепил свои слова жестом, указующим вверх; из-за гула мотора только по этому жесту красавица его и поняла.

Пилот «П-5», как и она сама, решил, что Благин станет сейчас крутить левую «бочку», после которой его понесет влево – как раз туда, где они только что находились. Но Николай Павлович прибавил газу и ринулся вперед. У Анны при виде этого мгновенно заледенели ладони, а затем подлый дар предвидения ударил ей в голову с такой силой, что она почти лишилась чувств. Однако камеры Анна не выпустила и продолжала снимать.

– Кто же это, интересно, разрешил ему фигурять? – воскликнул Танин отец, но, кроме его дочери, никто этих слов не услышал.

Пассажиры «Горького» при виде благинской «бочки» принялись восторженно кричать и показывали в иллюминаторы оттопыренные большие пальцы – как будто пилот истребителя мог их видеть; кое-кто аплодировал.

Прямо перед креслом, в котором сидел отец Танечки, находился маленький откидной столик; на нем лежали блокнот и карандаш. Девочка увидела, как папа начал что-то быстро писать на листке бумаги, а затем, вырвав листок из блокнота, поднялся и двинулся по проходу в сторону выхода из «прозрачной» каюты.

– Надо передать записку радисту, – сказал инженер, – чтобы он срочно вышел на связь с этим идиотом…

Едва мужчина вышел, как маленький красный истребитель вновь возник за стеклом иллюминатора. Только летел он теперь иначе, не так, как в первый раз. И если бы обладательница плюшевого медведя разбиралась в фигурах высшего пилотажа, то поняла бы, что яркий самолетик делает заход на «петлю Нестерова».

«Ты ведь знаешь, что случится дальше, – едва не плакала одна часть Анниного сознания, – так сделай же хоть что-нибудь!..»

В это время истребитель «И-5» с Николаем Благиным за штурвалом начал двигаться рядом с крылом «Горького» в вертикальной плоскости с восхождением.

«Откуда мне знать, что случится? – другая, оппонирующая часть сознания Анны говорила спокойно, с рассудительностью и достоинством. – Да и сделать я ничего не могу. Времени не хватит. Либо всё пройдет благополучно, либо…» У Анны оставалась еще крохотная надежда, что предчувствие ее не сбудется.

Между тем красный самолет поднялся до высшей точки петли и, совершив оборот, начал нисходящее движение.

В этот самый момент Танин отец, один из ведущих инженеров ЦАГИ, передал свою записку радисту «Горького». Сама Таня глядела в иллюминатор и, не переставая, теребила ухо медведя.

На земле Миша Кедров восхищенно вопил вместе со всеми, кто был на трибунах, видя, как «И-5» выходит из мертвой петли. Коля Скрябин смотрел в бинокль на другой самолет – с открытой кабиной, и смотрел с откровенной неприязнью, гадая: прочла уже, или еще нет, любовную записку Семенова рыжеволосая незнакомка?

Григорий Ильич Семенов незадолго до этого вошел в здание администрации аэропорта и теперь разговаривал с кем-то по телефону, то и дело взглядывая через открытое окно на небо.

Коллеги Анны Мельниковой, оставшиеся на земле, снимали зрелище с нескольких точек – и все как один завидовали красавице, которая, словно валькирия, кружилась в вышине над ними.

«Ну, вот видишь! – с торжеством произнесла вторая, рассудительная Анна. – Ничего и не случилось! Хорошо, что ты…»

Договорить она не успела. Благин вывел свой самолет из мертвой петли, но чуть раньше, чем следовало, и очутился не под, а над правым крылом «Горького», что, конечно, эффект от выполненной фигуры несколько снизило. А затем «И-5» даже не врезался в крыло гиганта, нет: каким-то загадочным образом он упал на него сверху плашмя – примерно туда, где находился средний мотор.

Из-за того, что Николай наблюдал за кинооператорским самолетом, самого́ момента столкновения он не увидел. И поначалу не понял, с чего это вдруг над правым крылом «Горького» взвился клуб дыма – черного, как только что уложенный асфальт, и почему зрители стали один за другим вскакивать со своих мест, роняя себе под ноги папиросы, мороженое и газеты.

– В масляные баки врезался… – услышал Коля за спиной у себя чей-то густой бас.

Гигантский самолет тем временем начал крениться вправо, и отделившиеся от него куски чего-то полетели вниз. Тут только Коля навел бинокль на сам моноплан, и юноше открылась, приближенная цейссовскими стеклами, самая немыслимая из всех картин, какие ему доводилось видеть в жизни.

Какое-то время подбитый гигант летел, всё сильнее заваливаясь на один бок, а затем правое его крыло на две трети отломилось – с такой легкостью, словно это была деталь фанерной авиамодели, сделанной в кружке Осоавиахима. Зрители на трибунах не закричали, не ахнули: они все будто онемели и глядели на происходящее с безмолвным неверием.

Удар, который маленький самолет нанес исполину, оказался совершенно несообразным по силе. Если брать в расчет массу и скорость легкого и тихоходного истребителя, то получалось, что нанести такой удар он просто не мог. Но в масляные-то баки он как раз не врезался; зрители, собравшиеся на трибунах Центрального аэродрома, обсмотрелись. То, что они приняли за густой, чернильного цвета дым, было на самом деле черной вспышкой – на время ослепившей всех пассажиров, сидевших по правому борту «АНТ-20».

Содрогание самолета выбило из кресел всех, кто вместе с Таней сидел возле плексигласового окна в полу, и люди попадали на пол – ничего не видя перед собой. Когда же зрение стало к ним возвращаться, они никак не могли взять в толк, отчего это раскачивается пейзаж под ними? Землетрясение, что ли, в Москве началось?

Таня тоже упала, но ударилась несильно: в последнее мгновение мама смогла-таки поддержать ее.

– Ты не расшиблась? – обратилась она к Танечке; у неё самой из разбитого лба сочилась кровь.

Таня отрицательно качнула головой и открыла уже рот, чтобы спросить маму про ее лоб. Но та, похоже, своей травмы не заметила. Со словами: «Пойду, приведу папу», женщина бодро вскочила на ноги и, перешагивая через друзей и знакомых, двинулась к выходу из каюты. Девочка какое-то время глядела ей вслед, а потом стала медленно заползать под кресло, утягивая за собой медведя.

Пассажиры, сумевшие подняться с полу, припали к иллюминаторам и обсуждали случившееся; те, кто лежал, смотрели вниз – на качавшуюся и клонившуюся вбок землю. Поразительно, но в тот момент никто не кричал и не предавался панике.

Танина мама распахнула дверь каюты – и в этот момент отвалилось правое крыло гиганта.

Изуродованный моноплан начал крениться на нос и заскользил вниз, словно салазки с ледяной горы. Двигаясь выше «Горького», от него отдалялся «П-5» с открытой кабиной. Красного тренировочного самолета Николай Скрябин в небе не узрел и понял: истребитель превратился в то нечто, которое в самом начале кусками попадало на землю.

Тем временем искалеченный самолет весь как будто напрягся, а затем нос гигантской машины стал потихоньку приподниматься. «Ради бога, Николай, выровняй его!..» – взмолился мысленно Скрябин. Он явно взывал то ли к одному своему тезке – пилоту «Горького» Николаю Журову, то ли к другому – Святителю Николаю, Чудотворцу из Мир Ликийских. Зрачки Колиных глаз – он глядел теперь поверх бинокля – расширились настолько, что нефритовая радужка стала почти невидна.

Неизвестно, кто именно оставил возле каюты с прозрачным полом ресторанную сервировочную тележку. При содрогании самолета тележка эта сорвалась с места и понеслась в сторону открывшейся двери. Танина мама наклонилась и выставила вперед руки, чтобы остановить катящийся предмет – и остановила, да вот беда: пустой никелированный поднос, красовавшийся на белой скатерти, по инерции продолжил свое движение. Будто нож гильотины, он чиркнул в воздухе и – разрубил голову женщины поперек, точно по линии рта. Плашмя поднос упал на пол каюты, а следом за ним упала чудовищная полусфера – с копной светло-русых волос.

Наполовину обезглавленное тело еще пару секунд простояло в склоненном положении, удерживая тележку, но затем самолет снова качнуло, и оно повалилось набок.

Танечка, по счастью, ничего этого видела. Зато в ту сторону смотрела с полу одна из женщин – мамина подруга. При виде случившегося она встала и пошла к истекающему кровью телу, но тут «Горький» стал крениться вправо, и подруга Таниной мамы упала: лицом на покойницу, попав щекой в месиво из крови и чего-то еще, желтоватого и ужасного. Так что живая женщина осталась лежать недвижно рядом с мертвой и не попыталась подняться даже тогда, когда страшный крен пола стал несколько уменьшаться.

Между тем люди вокруг стали осознавать, что происходит, и теперь метались, кричали, ругались и плакали.

– С парашютом надо прыгать! – раздался чей-то возглас. – И как можно скорее!..

Подругу Таниной матери стал разбирать смех: парашютов-то ни у кого нет, вот незадача! Сначала женщина пыталась сдерживаться, а потом принялась хохотать и хохотала она до тех пор, пока сильнейший удар чьего-то ботинка не сломал ей ключицу. А потом сверху раздался голос:

В этот момент летучий корабль задрожал с новой силой, и окровавленный поднос на полу глумливо пустился в пляс, переливаясь светом, как зеркало.

На какой-то миг Скрябину показалось, что его мольбы и его усилия, которые он стремился соединить с отчаянными стараниями пилотов, подействовали: угол, под которым «Горький» несся к земле, еще чуть-чуть уменьшился, а скорость падения гиганта слегка замедлилась. По трибунам аэродрома пошел было облегченный вздох, но тут волна ужасающей вибрации сотрясла самолет.

– Сейчас оторвет хвост!.. – пробасил за спиной у Скрябина всё тот же умник, который сказал про масляные баки, и Николай, не оборачиваясь, процедил сквозь зубы: «Заткнись!..»

Увы, дурные пророчества сбываются почти всегда. По корпусу «Горького», ближе к хвостовой части, пошла трещина (Коля мог бы поклясться: он и видел, и слышал, как возникал каждый ее изгиб), а затем громадный кусок фюзеляжа – примерно в четверть его длины – отделился от исполина.

– Не удержал… – в отчаянии прошептал Коля, а затем так прикусил себе изнутри щеку, что во рту у него сделалось солоно.

Гневался он на себя понапрасну: громадину весом в сорок две тонны смог бы удержать разве что Николай Чудотворец, спасающий неповинных от смерти. Всё, что осталось от «Горького»: уродливое неживое существо, похожее на вспоротую гарпунером акулу с одним гигантским плавником – в отвесном пикировании понеслось к земле.

Танечка услышала папин голос и произнесенное им нехорошее слово. Но голос этот тут же был перекрыт страшным низким звуком, словно у тысячи роялей разом порвались басовые струны. Пассажиры каюты испустили один, общий на всех, вопль. Всё вокруг задрожало, а затем возник протяжный хруст – как будто великанский зуб ломался под клещами неумехи-стоматолога. Тотчас окружавшие Таню предметы сделались неправильными, вывернутыми; девочку начало вытягивать из-под кресла, и она заскользила по полу, который явно вознамерился принять вертикальное положение.

Зато Таня сумела, наконец, глянуть туда, откуда донесся голос ее отца. Тот, схватив за волосы подругу своей жены, стучал ее лбом о распахнутую дверь каюты. Вернее, об откинутую дверь – она, как и спинки кресел, располагалась теперь параллельно земле. Женщина кричала, но не слишком громко, по крайней мере, не громче остальных пассажиров, которых никто не бил. Встретить смертный час с расшибленным лбом или с целым – разница была невелика.

И – поразительное дело: отец услышал ее. Лицо инженера вдруг переменилось, сделалось добрым и растерянным. Он отпустил волосы женщины, которую бил, та упала и снова стала хохотать. Но инженер о ней мгновенно позабыл, побежал к дочери. Точнее говоря, попытался побежать: сделав несколько шажков по ускользающему полу, он упал набок, но тотчас перевернулся на живот и пополз.

– Как думаешь, – Николай резко обернулся и ухватил за рубашку гражданина, сделавшего пророчество насчет самолетного хвоста, – где он упадет?..

– Всехсвятское – что это? – не понял Коля; в Москву он перебрался менее года назад, когда поступил в МГУ.

– Поселок Сокол раньше был селом Всехсвятским, – вступил в разговор Миша, коренной москвич.

– Надо бежать туда. Может, кого-нибудь удастся спасти. – И Николай, повесив бинокль на шею, ринулся к проходу между скамейками трибуны.

Миша, конечно же, поспешил за ним – вместе с басистым предсказателем и еще десятком людей, число которых, впрочем, всё увеличивалось. Выскочив на летное поле, все они помчались к забору, ограждавшему аэродром.

Взглянув вверх, Скрябин с удивлением обнаружил, что кинооператорский самолет всё еще кружит в небе: рыжеволосая красавица явно продолжала снимать. Да и оставшиеся на земле хроникеры своих позиций не покинули и камер не опустили.

Снимать им было что. «Горький» перевернулся в воздухе брюхом вверх, от чего еще больше стал похож на мертвую акулу, а затем вспыхнул – мгновенно, как газовая конфорка. Правда, скорость его падения от переворота чуть замедлилась, но что за польза была теперь в этом?

– Авиабензин загорелся, – на бегу обреченно прокомментировал события басистый мужчина. – Всем кранты…

Ни Скрябин, ни остальные, кто бежал с ним, ничего не ответили; пару мгновений спустя все они сквозь пролом в заборе выбрались с территории Центрального аэродрома и помчались в сторону поселка Сокол.

Медведь вывернулся у Тани из рук и упал на потолок, сделавшийся теперь полом, а сама она повисла на подлокотнике кресла, спинка которого смотрела теперь книзу. Носками туфель – самыми их кончиками – девочка уперлась в край откидного столика.

– Папочка! – теперь уже в полный голос позвала она и закашлялась.

Ее отец, совершивший кувырок через голову вместе с «Горьким», стоял на потолке прямо под ней, и лицо его было таким, словно он искал разгадку некой сложнейшей шарады. Прозрачный пол самолета оказался у них над головами, но неба сквозь него они почти не видели: черный дым (настоящий дым) заволакивал плексигласовое окно снаружи, и он же подбирался к нему изнутри. Что и где горит – Танечка знать не могла, но понимала, что пожар этот близок и яростен: подлокотник, на котором она висела, очень быстро нагревался.

– Держись, дочка, – произнес внизу ее отец; из-за дыма она уже почти не видела его. – Я сейчас…

И он ухватился за край столика, на который ногами опиралась Таня. Даже сквозь подошвы туфель девочка ощущала, как горяча металлическая окантовка стола. На ладонях Таниного отца немедленно вспузырились ожоги, но он этого будто и не почувствовал. Подтянувшись, инженер-авиаконструктор уселся на маленький столик…

…а затем встал на него коленями. Жа́ра он по-прежнему не ощущал, а между тем легкие занавески возле иллюминаторов, стелившиеся теперь по полу (бывшему потолку), вдруг сами собой вспыхнули. Танечка, от неожиданности разжавшая пальцы, закричала, думая, что падает в огонь. Но нет: отец схватил ее, притянул к себе.

Люди под ними кашляли, рыдали и заходились такими криками, какие человеческим существам издавать не под силу. В дверном проеме продолжала смеяться женщина с разбитым лбом; волосы у неё на голове дымились.

Таня, прижавшись к папе, начала икать – часто и мучительно, как будто она объелась сухого печенья. Но лицу ее заструились слезы, но она всё-таки отыскала взглядом своего медведя; тот глядел на неё снизу с выражением печали на морде, а его плюшевый мех на глазах превращался из светло-коричневого в черный. Тело матери от Тани скрывал дым, и девочка хотела спросить о ней отца, но не смогла выговорить ни слова: икота не позволила ей.

Танин же отец неотрывно смотрел на кусок плексигласа (прозрачный пол), по которому теперь, как по речному льду весной, змеились трещины. Они рассекали задымленное оконце, зримо двигаясь справа и слева, поперек корпуса самолета. Каюту при этом наполнял такой жар, что казалось: еще мгновение – и оргстекло в обзорном окне начнет плавиться.

И тут – одно за другим – произошли три события.

Шедшие навстречу друг другу разломы в стекле сомкнулись. – В каюту из коридора ворвалось открытое пламя. – Инженер-авиаконструктор, отцепив Танины руки от своей шеи, схватил дочь, как хватают мешок с вещами, который нужно забросить на верхнюю полку в вагоне поезда, и швырнул ее прямо в огонь.

Глава 3

Прах и пепел

Поселок Сокол, с его садами, с красными мачтами сосен, с проводами недавно проведенного сюда троллейбуса, был тихой окраиной Москвы – до того, как на него упали: сначала – изуродованный благинский самолет, затем – крыло «Горького», потом – его хвост. Невероятной удачей можно было считать то, что всё это свалилось не на сам поселок, а на сосновую рощу подле него. Жители бывшего села Всехсвятского выскакивали на улицы, высовывались из окон, и все глядели наверх. Некоторые (Коля Скрябин сам это видел, пробегая мимо) щипали сами себя за руки, проверяя, не снится ли им кошмарный сон. Лепестки цветущих яблонь и мелкие хлопья сажи падали на запрокинутые лица, но люди не замечали и не стряхивали их.

– Вызывайте «Скорую»! В пожарную часть звоните! – крикнул на бегу Николай.

– Уже, уже!.. – почти хором отозвались граждане – те из них, кто не лишился полностью дара речи.

Сирены пожарных машин и вправду слышались где-то неподалеку – должно быть, на месте падения благинского истребителя.

До развязки оставались секунды, однако с пылающим исполином не всё еще было кончено. Перевернувшийся на спину, сжигаемый авиационным бензином, «Горький» падал, но не все моторы гиганта прекратили работать, и потому его встреча с землей всё оттягивалась. В своем падении самолет явственно забирал вбок, будто некая сила…

(«Пилоты – неужто они еще живы?! Неужели могут сделать хоть что-то?..»)

А затем – почти над самой землей – бесхвостый и однокрылый моноплан разломился надвое, как тонущий «Титаник». Его передняя часть вонзилась полукруглым носом в землю и на миг встала вертикально, отбросив от себя, словно катапульта, другую половину корпуса, которая пронеслась по верхушкам близлежащих сосен, срезая и поджигая их.

– Возле троллейбусного круга упал! – прокричали вразнобой несколько жителей поселка.

Они определили безошибочно; однако, по счастью, им от своих домов не было видно, как выдающееся творение конструкторского бюро Туполева окончательно рассыпа#лось и догорало на земле. И какие именно огарки выпадали при этом наружу. Авиационное топливо, как ему и полагалось, давало отменное пламя. Оно спалило всё: и тела людей, и обшивку самолета, и акустическое чудо «Голос с неба», и неиспользованные агитационные листовки, и светло-коричневого плюшевого медведя, сделавшегося напоследок черным.

«П-5» с открытой кабиной – единственный уцелевший из трех самолетов, менее часа назад поднявшихся в воздух, – стал заходить на посадку лишь тогда, когда от «Горького» не осталось ничего, кроме дымящихся фрагментов. Пожарные машины и кареты «Скорой помощи» съезжались со всех концов Москвы к поселку Сокол, а на трибунах Центрального аэродрома почти не осталось зрителей. Кто-то, взяв пример со Скрябина и его спутников, помчался к месту падения агитатора; кто-то потерянно брел к выходу; кто-то рвался звонить по телефону, а кое-кто посматривал с опаской в сторону темного автомобиля, только что въехавшего на территорию аэродрома.

Автомобиль этот прибыл сюда чрезвычайно быстро, но удивляться этому не приходилось: Григорий Ильич позвонил куда надо еще до того, как в небе произошло столкновение. Люди, которые повыпрыгивали из машины на летное поле, проявили к операторскому «П-5» подлинный, самый неподдельный интерес. Едва маленький самолетик приземлился на бывшем Ходынском поле, они, рискуя лишиться своих форменных головных уборов, побежали к нему. И комиссар госбезопасности Семенов бежал впереди всех.

Рядом с троллейбусным кругом обильно произрастали сосны и, если бы «Горький» не загорелся в воздухе, то, как знать: может, они и смягчили бы отчасти его падение?.. Теперь же, когда Николай Скрябин и прочие зрители авиашоу добрались сюда, им оставалось только созерцать погребальный костер, на котором сгорели около полусотни человек. Фрагменты их тел, которые разбросало при ударе самолета о землю, походили теперь на перепачканные дегтем поленья.

Сколько времени люди, прибежавшие с аэродрома, взирали на всё это – они и сами не знали. И Коля впоследствии не мог вспомнить, когда именно (через пять минут? через пятнадцать?) внутри его головы начала вдруг растекаться темная, как чугунная печь, волна. Окружающий мир стал пропадать куда-то, проваливаться в беззвучную черноту. Николай пошарил вокруг себя рукой, но ощутил только осклизлый жар. Попытался глотнуть воздуху – и к нему в легкие ничего не попало. С абсолютной ясностью Коля понял, что происходит: он тонет в ванне, которую наполнили нестерпимо горячей водой. И кто-то стонет и бьется рядом с ним в этой почти кипящей воде.

Чем бы всё закончилось – бог знает, но тут рука юноши натолкнулась на ребристый ствол сосны, и он привалился к нему: сначала – боком, а потом, повернувшись на четверть оборота – спиной. Окружающее пространство стало постепенно насыщаться воздухом, и Скрябин, издавая горлом диковинные звуки, начал втягивать его в себя.

Миша, стоявший всего в полушаге от своего друга, ничего этого не замечал; он смотрел вперед – туда, где посреди сосновой рощицы догорали куски того, что час назад было лучшим в мире авиалайнером. Но даже не само зрелище более всего ужасало Михаила. Хуже всего был запах, плававший в воздухе: майский ветерок разносил по всему поселку Сокол вонь горелого мяса. Спасать здесь было некого. Если только это не…

– Смотри, смотри!.. – воскликнул Миша, указал куда-то рукой и повернулся к своему другу.

Только тут он увидел, что с Николаем не всё ладно: тот стоял, прислонившись к сосне, с низко склоненной головой и – что более всего поразило его друга – с закрытыми глазами.

– Как же я не подумал… – произнес Скрябин голосом совершенно чужим: глухим и как будто шелестящим; Михаила он явно не слышал.

– Колька, ты дымом надышался, что ли? – Кедров потряс его за плечо. – Очнись! Мне кажется, я видел… Дай-ка мне твой бинокль!

– Мишка? – Николай разлепил, наконец, веки, и его друг удивился во второй раз: Колины глаза показались ему не зелеными, а бледно-серыми, тусклыми, как древние монеты. – Ты что-то сказал?..

– Да что это с тобой! – Миша не на шутку разозлился (испугался – таким он своего друга никогда не видел; но даже самому себе он в этом испуге признаваться не хотел). – Мне бинокль нужен! Там, похоже, живой человек – на дереве!..

– Что? – Глаза Скрябина обрели выражение, схожее с осмысленным. – Человек? Где?

– Вон там! – Миша указал на одну из уцелевших сосен в дальнем от них конце рощицы, где никаких самолетных обломков не было, а потому ни пожарные, ни милиционеры, прибывшие на место крушения, туда не направились. – Мне кажется, это ребенок – он только что шевелился! Да вот же – теперь снова! Дай бинокль!

Коля собрался передать бинокль: взялся уже за него, чтобы снять ремешок с шеи. Но, когда оптический прибор оказался возле его лица, не выдержал: сам поднес его к глазам и направил в сторону высоченной сосны, вздымавшейся над проводами троллейбусного круга.

В развилке одной из верхних сосновых лап Коля увидел белое полукруглое пятно, идентифицировал его как детскую панамку и только после этого разглядел девочку – она висела, зацепившись платьем за ветку, и пока была жива. Жива – потому что слегка шевелилась, пока – по этой же причине: ветка сотрясалась под ней, роняла иглы и явно готовилась сбросить с себя слишком беспокойную ношу.

– О, господи! – прошептал Николай. – Это же она!..

И это действительно была Танечка – выброшенная отцом из самолета в точно рассчитанный миг: когда корпус «Горького» разломился на две части.

Носовая часть гиганта уже вонзалась в землю, и пламя охватило ноги и спину Таниного отца, а он всё еще пытался разглядеть, где именно приземлилась его дочь. К счастью, он так и не понял, что девочка очутилась на высоте двадцати с лишним метров над землей, и что от падения ее отделяла лишь полоска хлопчатобумажной материи, из которой пошито было ее летнее платьице. Сотрудник ЦАГИ сгорел раньше, чем Николай и Миша добрались до троллейбусного круга, и не увидел того, что с Таней случилось.

Не ветка подломилась под ней, нет: ткань платья начала рваться, и девочка, даже не попытавшись ухватиться за игольчатые сосновые лапы, устремилась вниз.

Анна вспомнила про листок бумаги, торчавший из ее сумочки, лишь тогда, когда шасси «П-5» коснулось взлетно-посадочной полосы. Впрочем, вспомнила – не совсем верное слово. Ей не удалось бы, пожалуй, вспомнить, какое было в тот день число, день недели или даже год; перед ее мысленным взором вновь и вновь отламывалось крыло «Горького», в десятый раз подряд пикирующий самолет переворачивался на спину, и бесконечно повторялся удар исполина о землю. Но когда женщина взяла сумочку в руки, то увидела торчащий белый уголок. И только тут на память ей пришло: она же собиралась посмотреть, что это такое!

Если бы красавица-кинооператор обратила внимание на этот листок чуть раньше – когда ее самолет еще находился в воздухе!.. Тогда, быть может, она успела бы избавиться от подброшенной ей записки, и дальнейшие события не приняли бы для Анны столь страшного оборота. Хотя, хотя… Судьба – в лице Григория Ильича Семенова – уже изготовилась нанести ей удар и на попятный вряд ли пошла бы.

Женщина вытянула из сумочки свернутый вчетверо лист бумаги, успела понять, что он весь исписан изнутри мелким убористым почерком – и тотчас, себе на горе, сунула его обратно. К самолету приближались люди в форме НКВД, и в их присутствии она не сочла уместным читать непонятно откуда взявшуюся записку.

– Разрешите, Анна Петровна, взять ваши вещи? – обратился к красавице Семенов и, не дожидаясь ответа, забрал у Анны камеру и сумочку. – Так, так, посмотрим…

Негодяй передал кинокамеру одному из своих подчиненных, а затем перевернул Аннину сумку вверх дном, так что на летное поле вывалилось всё ее содержимое: документы, связка ключей, кошелек, пудреница, маленький гребешок. Последним, совершив полукруг в воздухе, приземлился загадочный листок бумаги.

Анна ожидала, что новое видение сейчас посетит ее, но нет: странное déjà vu (бесовское наваждение) не появилось – ни в тот момент, когда рослый детина в гимнастерке цвета хаки поднимал бумажку с земли, ни тогда, когда он разворачивал ее и читал, шевеля губами. Красавица не предугадала, что вот сейчас лицо детины начнет наливаться кровью, что на его бычьей шее вздуются вены и что костяшки пальцев, сжимающих записку, вдруг побелеют. И тем сильнее поразили ее метаморфозы, происходящие с чекистом.

– Ну, что там?.. – откуда-то из отдаления донесся до Анны голос Григория Ильича; так человеку, дремлющему в вагоне раннего поезда, словно издалека слышатся разговоры случайных попутчиков.

Детина с багровой шеей протянул Семенову записку, а затем, видя, что Анна приподнялась на цыпочки, пытаясь заглянуть в бумажку, наотмашь ударил ее по лицу тыльной стороной ладони. Падая, красавица слышала, как здоровенный чекист выкрикивает в ее адрес какие-то неслыханные ругательства, а затем голова ее соприкоснулась со взлетной полосой. Анна успела еще увидеть кромку травы и шасси самолета, оказавшееся вровень с ее глазами. Боли она не почувствовала, лишь испытала до странности радостное чувство освобождения. А потом – на недолгое время – всё для нее закончилось.

Кедров, так же, как и его друг, видел падение девочки; однако дальнейшие Колины действия он истолковал совершенно неправильно. Миша подумал: Николай опустил бинокль, дабы не смотреть на то, что случится с ребенком дальше. Но это было совсем не так.

Скрябин смотрел, потому-то и убрал бинокль – чтобы тот ему не помешал. И цвет его глаз не казался уже блеклым – но не из-за того, что они обрели свой обычный нефритовый оттенок, а по той причине, что невероятно расширившиеся зрачки не позволяли теперь определить, каким этот цвет был. Доля секунды понадобилась Коле для того, чтобы, отстранив бинокль, сфокусировать взгляд на одиноко стоявшей сосне.

Поймать девочку в воздухе он не смог бы: его дар не позволял ему работать с одушевленными объектами. Но Скрябин и не пытался ее ловить. Вместо этого он ударил по массивной ветке, находившейся чуть левее траектории Таниного падения.

На глазах Миши сосновая лапа, словно живая, переместилась вправо, подхватила ребенка на лету, а затем неспешно вернулась в прежнее свое положение.

– Ты это видел?.. – прошептал Кедров потрясенно, повернулся к Николаю, но тот уже снова припал к биноклю, созерцая результаты своих действий.

Зрелище не особенно его вдохновляло. Да, ребенок оказался поверх весьма надежной, крепкой ветки, но проблема заключалась в том, что за ветку эту надо было всё-таки держаться. Девочка же сидела на ней безжизненно, будто соломенная кукла.

– Минута, от силы – полторы, – отвечая своим мыслям, прошептал Коля.

К счастью, в своих расчетах он несколько ошибся. Они с Мишей уже не менее двух минут пробирались к той сосне – обходя обломки «Горького», двигаясь по самому краю сосновой рощицы, а девочка по-прежнему находилась там, куда Коле удалось ее поместить. И это являлось огромной, колоссальной удачей, поскольку, если бы ей снова вздумалось падать, Скрябин ничем не сумел бы ей помочь. Он мог мечтать лишь о том, чтобы самому не повалиться носом в землю.

Кедров шел чуть позади своего друга, почти вплотную к нему. Выбрал он такую позицию неспроста. Николай практически на каждом шагу спотыкался, его раскачивало из стороны в сторону, и Мише то и дело приходилось друга ловить и поддерживать.

– Надо было тебе там, на опушке, остаться. Тебе же совсем худо… – в отчаянии произнес Миша.

В очередной раз схватив Николая за локоть, он поразился тому, как в несусветной жаре, в пекле от тлеющих обломков, кожа его друга может быть такой холодной и влажной; тот словно искупался в ноябрьской реке.

– Один ты ее не снимешь… – сквозь зубы процедил Коля. – Да и там, на том месте, где мы стояли, мне было бы не лучше, чем здесь. – А затем вдруг добавил: – Надеюсь, она упадет в нужное время.

Вполне возможно, что пожарные, поливавшие из брандспойтов останки «Горького», смогли бы подогнать к стоявшей на отшибе сосне одну из машин с выдвижными лестницами. Мысль обратиться к ним за помощью, не ходить туда самому, казалась Коле столь заманчивой, что даже очевидное малодушие подобного решения не заставило бы его поступить по-другому – если бы он верил, что затея с машиной действительно может завершиться спасением ребенка. Увы, он знал, чем подобная затея окончится: девочка упадет на землю задолго до того, как люди в робах смогут к ней подобраться, только панамка ее останется висеть на одной из веток. И виноват в этом будет он, Николай Скрябин – как виноват был тогда, много лет назад.

Впрочем, начни он думать о том давнишнем происшествии, якобы составлявшем его вину – и от этих мыслей наверняка пришел бы в состояние, близкое к смерти. Или, в лучшем случае, впал бы в полное бесчувствие и ступор. Но Коля всё-таки держался на ногах и даже шел вперед – хоть и медленно; стало быть, те воспоминания он хранил под замком.

И, когда б не запах, который лез ему – не в ноздри – в самый мозг, Николай, скорее всего, смог бы идти вдвое быстрее, а Мише не пришлось бы подставлять плечо при каждом его неверном шаге. Тогда они сумели бы приблизиться к старой корявой сосне чуть раньше, и всё могло бы завершиться более или менее спокойно. Однако они запоздали – совсем немного, но этого оказалось достаточно.

До дерева оставался десяток шагов, и Коля уже не нуждался в бинокле, чтобы хорошо видеть девочку. И тут раздался взрыв. Может, взлетела на воздух какая-то недогоревшая емкость внутри «Горького», а может, взорвалась автомобильная шина. Таня, до этого будто спавшая, вскинула голову и чуть подалась вперед. Этого движения оказалось достаточно, чтобы она потеряла равновесие, соскользнула с ветки и полетела к земле: к усыпанному сосновыми иглами пригорку.

Михаил закричал и ринулся к сосне, вытягивая вверх руки – словно рассчитывал поймать малышку на лету; однако Скрябин, до этого едва перебиравший ногами, каким-то образом ухитрился его опередить. Он не просто обогнал своего друга – он бесцеремонно оттолкнул его, так что Миша едва не упал. Сам же Николай очутился под деревом – но не совсем там, где ребенок должен был приземлиться: чуть в стороне, рядом с причудливо изогнутым, треснувшим сосновым корнем, низенькой аркой поднявшимся над землей.

То, что произошло далее, Миша не рискнул бы признать реальным событием, хоть и видел это собственными глазами. И тогда, и позже, он говорил себе, что взрыв был всему виной, и что именно он выломал из земли тот корень («А как еще он мог быть выломан, если никто к нему не прикасался?»), а затем взметнул его над землей. Однако даже эти – разумнейшие – объяснения не давали ответа на вопрос: как вышло, что корень этот одним своим концом зацепился в воздухе за изорванное платьице маленькой девочки, другим – вонзился в ствол сосны и завис вместе с девочкой над пригорком? А после, выбивая из коры красноватую труху, стал съезжать по дереву вниз и, в конце концов, плавно опустил ребенка прямо на руки стоявшему внизу Скрябину.

Таня ничего при этом не произнесла, не заплакала и даже не попыталась ухватиться за Колю. Тот подержал девочку секунду-другую, как-то странно глядя на неё: на тонкую шейку, где пузырились ожоговые волдыри, на ее скрутившиеся от жара русые волосы, на обожженные, со сползающей кожей, руки («Так вот почему она не держалась за ветки…»), а затем начал бледнеть, и его резко качнуло назад.

Миша подскочил к нему как раз вовремя – успел подхватить ребенка, иначе Коля упал бы вместе с девочкой. А так он повалился навзничь один, сильно не ударился, и ему удалось даже перекатиться набок. Но дальше всё пошло скверно. Михаил видел, что его друг изо всех сил пытается глотнуть воздух, но только хрипит, как человек, подавившийся плохо прожаренным куском мяса, а лицо его из пепельного становится синюшным. Миша опустил – почти бросил – на землю Таню, кинулся к другу и принялся лупить его ладонью по спине, словно тот и впрямь поперхнулся.

Никакого воздействия – положительного воздействия – на Николая это не оказывало, и, вероятно, всё кончилось бы тем, что тот не просто задохнулся бы, а задохнулся бы с синяками на спине. Но тут маленькая девочка, вызвав у Кедрова очередной приступ изумления, вдруг сказала:

Михаил уставился на ребенка, разинул рот и забыл бить своего друга.

– Ты знаешь, как меня зовут? – спросил он; но Танечка, конечно, вела речь не о нем.

– Мой мишка пропал… – медленно выговорила она, уголки ее губ почти под прямым углом опустились вниз, а подбородок раза два или три судорожно дернулся; однако плакать она так и не начала.

И тотчас – как будто слова девочки пробили заслон, не дававший ему вздохнуть, – Николай судорожно втянул в себя воздух, а затем начал кашлять – так, словно хотел исторгнуть наружу свои легкие. Миша от радости чуть не рассмеялся: ясно было, что умирать его друг больше не собирается.

Кашляя, Скрябин локтями и коленями оттолкнулся от хвойного ковра под деревом, встал на четвереньки, и Михаил тут же подхватил его под локоть, помог подняться на ноги. По Колиному лицу бежали слезы; то ли кашель их вызвал, то ли его друг плакал по-настоящему – Кедров не знал.

– Отнеси ее к каретам «Скорой помощи». – Скрябин кивнул на девочку. – Я подожду тебя здесь.

– Может, – осторожно предложил Миша, – нам вместе туда пойти? Тебе самому нужна помощь, ты ведь дымом надышался – будь здоров!

«Он думает – дело в дыме!..» – Николай рассмеялся бы, если б смог. Но разубеждать своего друга он не собирался, сказал лишь:

– Обойдусь без кареты. Мы в двух шагах от остановки троллейбуса – до неё-то уж как-нибудь я дойду.

Удивление, которое испытал в тот день Миша Кедров, не шло ни в какое сравнение с буквальным остолбенением, в которое он поверг врачей «Скорой помощи», когда вынес к ним маленькую девочку, отделавшуюся при падении самолета одними только ожогами. Врачи были поражены настолько, что на время позабыли о юноше, который доставил им единственного уцелевшего пассажира «Горького», а когда вспомнили, его уже и след простыл. Напрасно мужчины и женщины в белых халатах оглядывались по сторонам, напрасно спрашивали о загадочном молодом человеке пожарных и курсантов военных училищ, во множестве собравшихся здесь – никто его не видел. Сама же девочка из-за шока даже имени своего вспомнить не могла, не говоря уже о том, чтобы ответить: каким образом она спаслась?

Вот так и отыскались новые, неожиданные смыслы в названии летучего агитатора. Судьба этого чуда техники оказалась ошеломляюще горькой. Но и это было еще не всё!..

Спустя некоторое время в тождестве имен писателя и самолета обнаружился подтекст пророческий и явственно отдававший чертовщиной. Ровно через тринадцать месяцев после крушения «Горького», 18 июня 1936 года, от странной болезни скончался сам Алексей Максимович. Смерть его (вызванная острой инфекцией) выглядела столь подозрительной, что немедленно была причислена молвой к деяниям Великого отравителя – нет, конечно, не Чезаре Борджиа: все решили, что своей скоропостижной кончиной основатель соцреализма обязан недоучившемуся фармацевту Генриху Ягоде.

Впрочем, мало ли что люди болтают! Кто знает, может, и не был причастен Генрих Григорьевич к предполагаемым убийствам Горького, Куйбышева, Бехтерева и ряда других злополучных граждан. Может, и токсикологической лаборатории в Варсонофьевском переулке, якобы основанной в 1921 году под наименованием специальный кабинет, на деле не существовало вовсе. А нарком Ягода свои аптекарские познания использовал при составлении порошков от кашля для строителей Беломорканала. Всё может быть…

Больше скажем: при виде самого Генриха Григорьевича почти всякий подумал бы, что только враги и супостаты могут приписать ему склонность к поступкам темным и потрясающим воображение. Слишком уж зауряден и невзрачен был он видом своим – нарком внутренних дел, генеральный комиссар государственной безопасности. Худой, с лицом землистого цвета, с коротко подстриженными усиками-щёточкой – прямо-таки карикатура на германского фюрера!.. Скрябину и Кедрову, которые двадцатого мая 1935 года могли лицезреть наркома у стены Новодевичьего кладбища, с трудом верилось, что в молодости Генрих Ягода слыл красавцем и покорителем женских сердец.

– Ты только посмотри, до чего постная у него рожа! – чуть слышно, шевеля одним уголком губ, выговорил Миша, глядя на Генриха Григорьевича.

– Угу… – Николай кивнул, однако друг его заметил, что смотрел он при этом не на самого генерального комиссара госбезопасности, хотя и в его сторону.

Скрябин явно наблюдал за человеком, стоявшим подле Ягоды. То был мужчина в форме НКВД, со знаками различия комиссара госбезопасности 3-го ранга. Правый рукав его гимнастерки пересекала траурная красно-черная повязка. Статная фигура наркомвнудельца и его уверенные манеры сразу же бросились в глаза Мише, хоть его друг и не говорил ему ничего об этом субъекте.

Между тем Николай отвел взгляд от Григория Ильича и стал искать в толпе ту женщину. Он считал, что она-то уж точно должна отдать последние почести погибшим и что находиться ей следует где-нибудь неподалеку от своего предполагаемого любовника. Но нет: сколько ни вертел Коля головой, обнаружить красавицу ему так и не удалось. Должен он этому радоваться, или наоборот – Николай не знал. Да и вряд ли нашлось бы в тот момент хоть что-то, способное по-настоящему обрадовать его.

Позавчерашние события на обоих друзей повлияли плохо, но проявилось это у них по-разному. Точнее, проявилось одинаково: оба они взялись играть не свойственные им, чужие роли; по-разному это выглядело внешне. Николай Скрябин, ироничный насмешник, который, казалось, ничего в жизни не принимал всерьез, сделался молчаливым и угрюмым. С момента возвращения из поселка Сокол он и двух десятков слов не произнес, только тер то и дело затылок и, когда был не на занятиях в университете, курил одну за другой свои любимые папиросы «Герцеговина Флор». Миша, напротив, от своей обычной, немного простодушной, серьезности перешел к состоянию такого безудержного веселья, столько шутил и смеялся, что Коля, когда замечал это, мрачнел еще больше. И глядел на своего друга с состраданием.

Случившееся они между собой не обсуждали. Мише страшно хотелось узнать, что же именно произошло тогда, у троллейбусного круга – когда Николай волшебным образом спас маленькую девочку, а затем сам едва не отдал богу душу. Но – Скрябин об этом помалкивал, а спросить его Михаил не решался.

Об одном, впрочем, они поговорили в эти два дня: о похоронах погибших, на которые, конечно же, необходимо было пойти. На Новодевичье кладбище друзья отправились прямо из университета и теперь, стоя в многотысячной толпе, сжимали под мышками свои папки с конспектами.

Траурные урны, обернутые кумачом и черным крепом – всё, что осталось от экипажа и пассажиров «Горького», – плыли, как по морю, на руках подносимые к кирпичной стене, к приготовленным для них квадратным нишам. Урны эти через пол-Москвы, от Колонного зала Дома Союзов, несли сюда не друзья погибших летчиков и не сотрудники ЦАГИ, а люди поважнее; Скрябин узнал среди них и секретаря Московского комитета партии – Хрущева, и председателя Моссовета Булганина. Помимо горьковских, чиновники высшего ранга доставили сюда и еще одну урну – с прахом летчика Благина.

Друзьям удалось протиснуться к самой стене кладбища – туда, где стояли, окруженные кольцом крепко сложенных граждан в форме и в штатском, первые лица советского государства, и Колин отец среди них. Николай кивнул ему, здороваясь (жили они на разных квартирах и в тот день не видались), и снова стал смотреть на наркома Ягоду – и на того, кто стоял рядом с ним.

Между тем Григорий Ильич теперь уже не просто стоял: склонившись почти к самому уху наркома, он что-то ему говорил, держа лицо против солнца. Так что Николай получил возможность с близкого расстояния – не через бинокль – посмотреть на своего врага. Неподвластная времени внешность этого человека, как выяснилось, таила в себе очевидные изъяны. Хоть выглядел Григорий Ильич лет на тридцать самое большее, в лице его не было свежести, а в глазах – блеска. Комиссар госбезопасности 3-го ранга смотрелся точь-в-точь как восковая фигура из музея. Только фигура эта двигалась, говорила, и – что более всего поразило Колю – не вызывала абсолютно ни у кого удивления или подозрения.

«Привыкли они, присмотрелись к нему, что ли?» – думал Николай, наблюдая за Григорием Ильичом. Хоть они с Мишей находились от него и от Ягоды всего в десятке шагов, услышать, что он говорил наркому, не представлялось возможным: все звуки перекрывала траурная музыка. Поэтому Коле только и оставалось, что пытаться по артикуляции разобрать хотя бы отдельные слова.

Семенов говорил быстро, и Скрябину только одно удалось определить по движениям его губ: несколько раз статный мужчина повторил слово, состоявшее из трех слогов. Первый слог, безударный, явно начинался на а или на я; во втором – тоже безударном – слоге трудно было идентифицировать какие-либо звуки; зато третий слог определенно содержал ударный звук о. Что это было за слово – Коля угадал тотчас.

Наконец Григорий Ильич умолк и отошел чуть в сторону от своего шефа – заручившись предварительно его согласием на что-то: Ягода несколько раз утвердительно ему кивнул.

– Что же он затеял теперь?.. – Коля нечаянно произнес эти слова вслух – хоть и тихим шепотом; однако барабаны, трубы и медные тарелки похоронного оркестра в этот самый момент грянули столь неистово, что ни один человек – включая стоявшего рядом Мишу – сказанного расслышать не сумел.

– Две вещи меня удивляют, – сказал Николай; горестная церемония завершилась, и они с Мишей шли теперь по Большой Пироговской улице в сторону Зубовского бульвара. – Во-первых, то, что Благина похоронили вместе с остальными и никто не нашел это странным…

– Я тоже ничего особенно странного в этом не вижу, – произнес Михаил, несказанно обрадованный, что его друг наконец-то начал связно разговаривать. – Он ведь на том же злосчастном празднике погиб.

– Да, вот только «Правда» написала: он виноват в катастрофе. Благину будто бы категорически запретили в тот день выполнять какие-либо фигуры высшего пилотажа, а он ослушался и стал на семистах метрах делать «петлю Нестерова» вокруг движущегося объекта.

– Ясное дело – он виноват, раз оправдаться он уже не сможет, – кивнул Миша. – Но ты подумай сам, Коль: если бы Благин был безответственным человеком и никудышным летчиком, разве бы дали ему испытывать туполевские самолеты? А ведь он считался одним из лучших испытателей! И тем более разве доверили бы ему показательный вылет при всём честном народе? А если безответственным человеком он не был, то и не стал бы нарушать данный ему приказ. Так что «Правда» явно ошиблась, и те, кто распоряжался похоронами, эту заметку в расчет принимать не стали.

– Я тоже думаю, что «Правда» написала чушь, – сказал Николай. – Если бы такой приказ был, то летчик, его нарушивший, и на землю не успел бы сойти, как его отдали бы под трибунал. Впрочем, авторы этой заметки могут сослаться на то, что Благин думал: «Победителей не судят». Сходят же Чкалову подобные номера с рук.

– Нет, – Кедров покачал головой, – Благину всё-таки далеко было до Чкалова. Вряд ли ему стали бы делать поблажки после таких фокусов. Да и Чкалов, говорят, сидел в тюрьме за свои художества.

Чего он в тот момент знать не мог – так это того, что Сталин через три с половиной года предложит Чкалову пост наркома внутренних дел, когда в тридцать восьмом затеет смещение Ежова, преемника Ягоды. Однако Валерий Павлович откажется, не захочет становиться Первым рыцарем Щита и Меча. А потом, в декабре 1938-го, великому летчику поручат испытывать машину с полусотней неисправностей…

– Ну, а какая же вторая вещь кажется тебе удивительной? – полюбопытствовал Миша.

– То, что во всеуслышание было объявлено: в катастрофе никто не выжил.

– Ну и ну! – Миша хлопнул себя по лбу. – Как же я не подумал… Ведь та маленькая девочка осталась жива. К чему бы скрывать это?

– Хотелось бы и мне знать – к чему, – сказал Коля. – Я бы мог предположить, что о девочке не сообщают в интересах следствия. Только не уверен: будет ли Ягода вообще это дело расследовать?

– На Лубянке скажут: расследовать тут нечего, – сказал Миша. – Corpus delicti отсутствует.

– Corpus delicti! Шутник ты. В НКВД такими словами не выражаются.

– Ну, скажут: нет состава преступления – какая разница, – Кедров пожал плечами, но лицо его при этом сделалось почти счастливым: его друг рассмеялся впервые после катастрофы, и у Миши окончательно отлегло от сердца.

– Нужен он им был – этот состав преступления… – Коля вновь усмехнулся. – Другое дело: не будет указания сверху – не будет и расследования… А ведь достаточно было бы посмотреть ту пленку…

– Какую пленку? – не понял Миша и с удивлением отметил, что при этом вопросе лицо его друга из бледного разом сделалось румяным.

– Пленку… – Скрябин было запнулся, но затем заговорил уже своим обычным твердым голосом: – Пленку, которую на Центральном аэродроме отсняли кинодокументалисты. Там ведь вся катастрофа – как на ладони. Если бы только нам удалось этот фильм увидеть!.. Даже мы с тобой могли бы раскрыть дело «Горького» – быстрее, чем лубянские специалисты.

Коля хотел было прибавить: «Хотя я и так подозреваю, кто всё это подстроил, только доказательств у меня нет». Но в последний момент удержался: если бы он сказал это, пришлось бы много чего еще рассказать другу.

– Ну, ты придумал! – Теперь уже Миша засмеялся. – И где бы мы эту пресловутую пленку стали искать?

– Искать нам ее не нужно, – проговорил Николай. – Ясно, что эта пленка находится…

Глава 4

Corpus delicti

Что эта пленка находится теперь на Лубянке, можно было догадаться, и не имея семи пядей во лбу.

В том же самом районе Москвы находилась теперь и Анна Мельникова, помещенная во внутреннюю тюрьму НКВД: пятиэтажный кирпичный короб, пристроенный со двора к Наркомату внутренних дел. Здание тюрьмы, где и днем царил полумрак, теперь, в ночь с двадцатого на двадцать первое мая, казалось наполненной доверху агатовой чернильницей. Ни электрические лампочки в коридорах, упрятанные под проволочные колпаки, ни настольные лампы и люстры в кабинетах тюремного начальства, источавшие ядовито-желтый свет, не могли рассеять этого ощущения.

Если бы Николай Скрябин увидел красавицу через два дня после страшного авиационного праздника, он бы, пожалуй, мог ее и не узнать. На Анниной скуле лиловел синяк, полученный еще на летном поле; другие синяки – черные оттиски чьих-то пальцев – покрывали ее обнаженные до локтей руки. Вьющиеся огненные волосы Анны спутались и стали похожи на скрученную медную проволоку. Бирюзовые сережки из мочек ее ушей исчезли, а под глазами узницы залегли темно-фиолетовые полукружья, разом состарившие ее лет на десять.

Впрочем, всё это можно было считать пустяками. И вовсе не изъяны собственной внешности волновали женщину, которую конвоир, ритмично ударявший ключом о пряжку ремня, вел по тюремным коридорам. Анна беспрерывно думала о человеке, которого Скрябин ошибочно принял за ее любовника – о Григории Ильиче Семенове. Красавица-кинооператор имела все основания полагать, что именно встреча с ним, состоявшаяся субботним днем семнадцатого мая, погубила их всех: и ее саму, и ее несчастных товарищей, снимавших фильм на Центральном аэродроме имени Фрунзе.

– Григорий Ильич! – Анна, заступившая Семенову дорогу в вестибюле Наркомата внутренних дел, в жесте мольбы свела свои маленькие ладони. – Раз уж мне выписали пропуск, впустили сюда, то, может быть, вы мне уделите капельку времени? Четверти часа вполне хватит. Я и камеру захватила с собой, только ее забрали при входе. Мне нужно сдать перемонтированный фильм о Беломорканале до двадцатого числа, иначе вся съемочная группа останется без премии.

– Ну, а я-то тут при чем? – Комиссар госбезопасности в раздражении дернул плечами. – Я вам не киноартист, чтобы перед объективом позировать.

Эта женщина, прекрасная, как сказочная жар-птица, вызывала в нем чувства, не вполне понятные ему самому. Было в ее синих глазах что-то такое… То ли ложь проступала в них, то ли – хуже того: насмешка. При других обстоятельствах чекист разобрался бы во всем досконально, но сегодня его ждали иные дела. Обойдя Анну, Григорий Ильич двинулся было в сторону лестницы, но не тут-то было: уйти ему не удалось.

– Товарищ Семенов! – Анна ухватила чекиста за рукав гимнастерки. – Мы ведь снимали свой фильм с личного разрешения Генриха Григорьевича! И мне нужно переснять всего несколько планов – взамен испорченных.

– Каких таких – испорченных? – Григорий Ильич, старавшийся вытянуть рукав из пальцев рыжей дамочки, вдруг оставил свои попытки. – Что вы там напортачили? Выкладывайте!

– Видите ли, – радуясь, что строптивец начинает уступать, Анна заговорила с некоторой торопливостью, – когда при открытии Беломорканала снимали товарища Ягоду, ваше лицо не менее десяти раз попадало в кадр – вы ведь всё время были поблизости. Так вот… – красавица запнулась было, но затем продолжила: – Кинопленка, с которой работали операторы, оказалось, по-видимому, бракованной. И ваше лицо получилось смазанным…

Правильнее было бы сказать: лицо не проявилось вовсе, лишь серое пятно, увенчанное фуражкой НКВД, маячило за плечом у Ягоды. Однако этого Анна говорить не стала.

– Вот как? – Семенов глянул на красавицу пристально. – Можете показать?

– У меня нет с собой этой пленки, – сказала Анна, – она осталась на студии.

– Жаль… – протянул Григорий Ильич, а затем счел нужным уточнить: – Жаль, что пленка испорчена.

– И мне жаль, поверьте. А еще больше я сожалею о том, что приходится отвлекать вас от работы. Но, Григорий Ильич, – Анна попробовала поймать его взгляд, но блеклые глаза чекиста глядели мимо нее, – на то, чтобы исправить дело, времени нужно всего ничего: я сделаю несколько подходящих кадров, а после мы смонтируем всё так, что никто ни о чем и не догадается. Пожалуйста!..

– Ну, ладно. – Внезапно придя в игривое расположение духа, Семенов приобнял красавицу за плечи. – Отчего же не пойти навстречу очаровательной даме? Идемте в мой кабинет. У меня есть срочные дела, но, как только я их закончу, я буду весь ваш.

– А как же моя камера… – попробовала заикнуться Анна. – Мне сначала нужно вернуться за ней. Может быть, вы…

– Сначала мы всё обсудим, – сказал комиссар госбезопасности.

Он провел посетительницу через свой просторный кабинет с дубовыми панелями на стенах, открыл невысокую дверцу в дальнем его углу и подтолкнул Анну ко входу в маленькую комнатку: неприглядную и заваленную вещами, как магазинная подсобка. Красавица-кинооператор переступила ее порог, а Григорий Ильич произнес: «Подождите меня здесь, я всё быстренько улажу». После чего захлопнул дверь и повернул в замке ключ.

Анна огляделась по сторонам. Каморка, где она очутилась, представляла собой вытянутый, как школьный пенал, прямоугольник: с дверью в одном торце и со стеллажами, расположенными вдоль трех остальных стен. На стеллажных полках громоздились картонные коробки, неизвестно чем наполненные, закрытые сверху на клапаны; бесчисленные настольные лампы и люстры – с ввернутыми в них лампочками; обращенные лицевой стороной к стенам картины в рамах; и, в довершение всего, немыслимое количество столовой утвари: тарелок, чашек с блюдцами, стаканов, ложек, вилок и ножей.

Анна взяла с полки мельхиоровой нож, попавшийся ей на глаза, попробовала пальцем его скругленный кончик и положила столовый предмет на место. Как оружие он явно никуда не годился.

Между тем из соседней комнаты до нее донеслось сначала – хлопанье двери, затем – приглушенные ковровой дорожкой шаги и, наконец, тихие, вполсилы звучащие голоса. К Григорию Ильичу явился посетитель. Вслушиваясь в нечеткие слова, Анна глянула на коробку, стоявшую даже не на полке – на полу, прямо у ее ног, бросила мимолетный взгляд на запертую дверь, а затем опустилась на корточки и отвернула подсунутые один под другой картонные клапаны.

Коробка наполнена была книгами, старыми, с вытертыми обложками, с названиями, набранными латиницей. Не притрагиваясь к книгам, женщина стала поворачивать коробку так и этак, чтобы разглядеть со всех сторон ее содержимое. А потом потянулась к мочке левого уха и начала так и этак крутить бирюзовую сережку – что было у неё признаком серьезных размышлений и сомнений.

Закрыв коробку, она взяла с одной из полок граненый стакан (не очень хорошо вымытый, с желтоватыми пятнами на дне), подошла с ним к двери и, приставив к ней полую часть нехитрого акустического приспособления, припала ухом к его донышку. Поначалу она никак не могла составить что-то связное из доносившихся до нее звуков, но затем слух ее слегка адаптировался, и она смогла разобрать, как Григорий Ильич спросил:

Ответ его собеседника Анна тоже частично расслышала:

– …Архидокса… Великая астрономия… Обе – шестнадцатого века… – И он произнес еще несколько слов – на латыни; очевидно, то были названия книг.

Анна не поняла, что за вопрос задал после этого Григорий Ильич, зато отлично разобрала ответ его гостя. Тот, явно довольный, несколько возвысил голос:

– Одна особа, в прошлом – его близкая знакомая, вызвалась сотрудничать с нами.

Они произнесли еще несколько плохо слышимых фраз, но было очевидно: беседа подходит к концу. Анна поняла, что Григорий Ильич провожает посетителя до двери, и расслышала слова Семенова:

– Будем действовать, как условились, Глеб Иванович.

Не дожидаясь, когда раздастся хлопок закрываемой двери, Анна вернула стакан на прежнее место и отскочила к противоположной стене каморки. Ей показалось, что стеллаж у нее за спиной слегка качнулся – не так, как качается шкаф, готовящийся упасть, а как покачивается оконная рама на смазанных петлях. Но оглянуться, выяснить, что означает это колебание, она не успела: на пороге возник Семенов.

В кабинете Григория Ильича имелось несколько кресел с низкими спинками, и в одном из них, придвинувшись к самой стене, сидела теперь красавица-кинооператор. Семенов стоял рядом, глядя на неё, но мимо ее глаз. Анна заметила, каким неестественно гладким было его лицо и как поразительно контрастировала эта гладкость с брезгливым и сардоническим, словно у капризного старика, изгибом губ.

Оглядев Анну, Григорий Ильич произнес почти ласково:

– Я полагаю, проблему с пленками мы разрешим очень легко. – И, без всякой паузы, едва договорив, впился поцелуем в Аннин рот.

Не ожидавшая подобного маневра, Анна дернула головой, отстраняясь от чекиста, и с размаху треснулась затылком о дубовую панель на стене. Семенов, усмехаясь, выпрямился и отступил на шаг, а его гостья, морщась от боли, схватилась рукой за ушибленное место.

Повисло молчание. Анна с чрезмерной пристальностью разглядывала портрет товарища Сталина на стене; ее губы жгло и покалывало. Ей страшно хотелось вытереть их рукой, а еще лучше – сплюнуть раза два или три, но, конечно же, сделать это она не решалась. Чекист вновь неотрывно смотрел на нее, и молодая женщина ощущала его взгляд щекой и половиной лба, к которым вдруг прилила кровь.

– Что же, – произнес, наконец, Григорий Ильич, – коль уж я вам не по сердцу пришелся, навязываться я не стану. И, дабы вы не думали, будто я теперь затаил на вас обиду, я вам предложу такое, о чем другие киношники могут только грезить. – Он выдержал паузу, глядя по-прежнему не в глаза Анне, а на неведомый предмет у неё за спиной. – Завтра на Центральном аэродроме будет авиационный праздник.

При этих его словах красавица не сдержала вздоха. Сколько ни просила она руководство своей кинофабрики, снимать грандиозное зрелище поручили не ей, а другому, маститому оператору.

– Так вот, – продолжал комиссар госбезопасности, – мне известно, что некая группа ваших коллег уже получила задание запечатлеть на пленку предстоящее торжество. Однако я, – он сделал акцент на последнем слове, – считаю, что лучше вас, дорогая Анна Петровна, никто с этим делом не справится…

(«Когда ж он успел всё обо мне узнать: и моё имя-отчество, и другое?..»)

…а потому я прямо сейчас позвоню вашему начальству, и – можете не сомневаться: завтра на аэродром отправитесь именно вы. И все участники вашей съемочной группы, конечно.

– Ах, да, да, – Григорий Ильич великодушно взмахнул рукой, – вам нужно переснять несколько эпизодов. Мы займемся этим, когда праздник завершится. Обещаю: сразу по его окончании я вас отыщу. И уделю вам столько времени, сколько понадобится.

Надо признать, он не соврал и уделял теперь Анне предостаточно времени: третью ночь подряд ее выводили к нему на допрос. Только это, по сути дела, было фиглярством; уже на первом допросе, поздним вечером 18 мая, Анна поняла, что Григорий Ильич всё уже решил и определил для нее.

В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое Анну усадили не в кресло, а на продавленный стул со спинкой твердой и шероховатой, как шкура бегемота. В первый ее приход сюда, когда Григорий Ильич отметил ее Иудиным поцелуем, стула этого здесь не было вовсе; очевидно, его принесли специально для неё. Не похоже было, что Семенов специализируется на проведении ночных допросов. К примеру, столик для стенографистки в его кабинете отсутствовал (как и сама стенографистка). Да и не по чину было комиссару госбезопасности допрашивать ночами узников – для этого в НКВД имелись сотрудники рангом пониже.

Но вот, поди ж ты: ради Мельниковой Анны Петровны, 1910 года рождения, кинооператора фабрики военных и учебных фильмом, Григорий Ильич решил пожертвовать ночным отдыхом. И, едва та кое-как устроилась на стуле, поднес к ее глазам (не передавая ей в руки) лист бумаги, который извлечен был из Анниной сумочки. Теперь красавица-кинооператор наконец-то могла прочесть загадочное послание.

– так начиналось это письмо, и одна только странность обращения заставила Анну тотчас перевести взгляд к нижней части листа – туда, где должны были находиться дата и подпись. Полоска бумаги внизу была загнута внутрь, и узница невольно потянулась, чтобы отогнуть ее. Но тотчас поплатилась за это. Григорий Ильич, державший перед нею листок, был начеку. Каменными своими пальцами он вцепился ей в предплечье, прошипев: «Убери руки…», и добавил непечатное слово. Так что дальше арестантка читала, уже не пытаясь прикоснуться к письму.

«Вы живете в стране, зараженной коммунистической чумой, – писал неведомый автор, – где господствует красный кровавый империализм. Именем ВКП (б) прикрываются бандиты, убийцы, бродяги, идиоты, сумасшедшие, кретины и дегенераты. И вы должны нести этот тяжелый крест. Никто из вас не должен забывать, что эта ВКП означает второе рабство.

Хорошо запомните имена этих узурпаторов, этих людей, которые взяли на себя труд восхвалять самих себя и которые называют себя мудрыми и любимыми народом. Никто из вас не должен забывать голод, который свирепствовал с 1921 по 1933 год, во время которого ели не только собак и кошек, но даже человеческое мясо».

Дочитав до этого места, Анна на миг приостановилась. Не то, чтобы она не верила в правдивость написанного – о, нет, как раз наоборот. Потому-то и невозможно было помыслить о том, чтобы сказать такое, а тем более написать на бумаге: всё это было правдой.

Следующие строки она читала, почти не осознавая прочитанного.

«Надо будет воевать, чтобы освободиться от цепей рабства, от тяжелой кабалы, от кровавого большевизма и сумасшедших коммунистов, – пробегала она глазами немыслимые слова. – Никогда и нигде в мире не будет покоя до тех пор, пока коммунизм, эта бацилла в теле человечества, не будет уничтожена до последнего большевистского убийцы».

– До последнего большевистского убийцы, – как завороженная, прошептала красавица, а затем, словно некая сила задалась целью погубить ее окончательно, взглянула прямо в лицо Григорию Ильичу, сидевшему на стуле рядом с нею.

Анне показалось, будто перед ней разверзлись две мутные дыры – бездонные и промороженные насквозь, как ледяное озеро Коцит в девятом круге Дантова ада. Нечто, не просто страшное – страшно древнее – глянуло на Анну с гладкого, лишенного возраста лица.

Однако в голосе его красавица-кинооператор явственно уловила смятение. Чекист швырнул на стол ужасное письмо, схватил женщину за волосы, сорвал со стула и проволок метра три по полу, выкрикивая при этом ругательства столь грязные, что их устыдились бы и трущобные люмпен-пролетарии.

А затем случилось нечто невообразимое. По-прежнему держа Анну за волосы, Семенов поднял ее на ноги, запрокинул ей голову и – во второй раз за последние два дня припал губами к Анниному рту: проникая языком в самую его глубь, исследуя его влажную гладкость и будто пробуя на вкус слюну своей жертвы. При этом он тянул Анну за волосы всё сильнее, отводя ее голову назад под немыслимым углом, и в какой-то момент женщине показалась: сейчас ее шея разломится, словно у целлулоидной куклы.

Однако самым худшим было другое. Язык Григория Ильича каким-то образом начал удлиняться и раздваиваться на конце, и это была не иллюзия. Анна явственно ощутила эту змеиную раздвоенность: сначала – нёбом, потом – задней стенкой горла. Если когда-либо случалось человеку, которому ломали шею, испытывать сильнейшие позывы к рвоте, то это был тот самый случай.

Но тут Семенов сделал одновременно две вещи: разжал пальцы, вцепившиеся в Аннины волосы, и убрал язык из ее рта. Арестантка повалилась вперед, ударившись о пол ладонями и коленями, а затем начала втягивать в себя воздух крохотными порциями, то и дело сглатывая наполнявшую ее рот слюну. Григорий же Ильич дождался, когда женщина восстановит дыхание, поднял ее с пола (не за волосы – схватив Анну за руки пониже локтей), снова усадил на стул и поднес письмо к самому ее лицу. Теперь взгляд свой он прятал и весьма старательно.

Анна попыталась это сделать, но из глаз у нее струились слезы, так что разбирать ей удавалось только обрывки фраз:

«…Советский Союз, управляемый бандитами-коммунистами…распространили свое господство также и на музыку, литературу, искусство…бороться с коммунистической заразой, используя собственные методы…»

Лишь когда она подошла к финальной части послания, слезы ее высохли, и ей удалось сосредоточиться. В сравнении с этим финалом пустяком казался даже чудовищный поцелуй Григория Ильича.

«Братья и сестры! Завтра я поведу свою крылатую машину и протараню самолет, который носит имя негодяя Максима Горького!

Таким способом я убью десяток коммунистов-бездельников, «ударников», как любят они себя называть.

Этот аэроплан, построенный на деньги, которые вас вынудили отдать, упадет на вас! Но поймите, братья и сестры, всякому терпению приходит конец!»

– Ну, что, хорош он – ваш сообщник? – спросил Григорий Ильич почти иронически.

Семенов отвернул загнутую часть листа, и молодая женщина смогла прочесть и последние строчки письма, и подпись внизу.

«Перед лицом смерти я заявляю, что все коммунисты и их прихвостни – вне закона! Я скоро умру, но вы вечно помните о мстителе Николае Благине, погибшем за русский народ!

– Рассказывайте, как было дело, – сказал Григорий Ильич, – не упускайте ничего. Если вы готовы говорить, мы тотчас вызовем стенографистку, и она всё запротоколирует.

И Анна поняла, что попала в свой собственный – не Дантов – ад.

В третью ночь – с 20 на 21 мая, – когда охранник вел Анну на очередной допрос, им дважды попадались встречные конвои, и оба раза тюремный служитель разворачивал Анну лицом к стене, дожидаясь, пока проведут другого арестанта. В первый раз конвоир следил за узницей, чтоб та не взглянула на своего товарища по несчастью, а вот во второй… Анна не поняла, случайно ли вертухай отвлекся, или ему дано было специальное указание: позволить арестантке взглянуть.

Дар коротких предвидений покинул Анну еще в тот момент, когда «воронок» увозил ее с Центрального аэродрома, и она не могла даже смутно представить, что именно увидит, а не то за все сокровища мира не стала бы оборачиваться. Но – она обернулась.

Мимо Анны по коридору вели – с опущенной книзу головой – одного из тех молодых операторов, которым она позавчера давала указания на аэродроме: парня двадцати трех лет от роду, крепко сложенного, русоволосого, с голубыми глазами. Только теперь у него оставался один глаз – правый. На месте же левого глаза зияла окровавленная дыра, тогда как глазное яблоко, болтаясь на какой-то ниточке, билось о его небритую щеку. Сказать, что узник шел, было бы неверно: перемещался он за счет поочередного перетаскивания не отрывавшихся от пола ног – так тянет за собой задние лапы пес, которому врезали по спине обрезком водопроводной трубы.

Если бы молодой человек поднял на нее глаза (глаз), Анна, возможно, лишилась бы чувств. Но нет: парень с заложенными за спину руками проследовал мимо, начальницы своей явно не заметив. И арестантка, ступая размеренно, как механическая кукла чернокнижника Брюса, двинулась дальше.

Последовавшее далее происшествие случилось, когда между Анной и ее бывшим подчиненным было уже не менее двух десятков шагов. И вначале она не поняла даже, что произошло, только услыхала сдавленный и удивленный вскрик, а потом – тяжелый топот ног, обутых в сапоги.

– Стоять на месте, лицом к стене! – распорядился охранник, конвоировавший Анну.

Однако он при этом не следил за узницей: голова его была повернута в противоположную сторону. Так что красавица-кинооператор вновь получила возможность удовлетворить свое любопытство. Представшая ей картина оказалась такой, что у Анны мелькнуло в голове: может, она всё-таки потеряла сознание и теперь видит обморочный сон?

Парень с выбитым глазом, только что едва переставлявший ноги, теперь несся по коридору к тупиковой, торцевой его стене. А следом за ним мчался, не в силах его догнать, ополоумевший от подобного поворота событий конвоир.

«Да как же он так летит?..» – в смятении подумала Анна, а затем склонилась к полу, упершись в него руками, точно бегун, берущий низкий старт. Аннин конвоир этого ее маневра даже не заметил.

Слово «летит», мысленно произнесенное красавицей, вовсе не было фигурой речи. Одноглазый молодой человек с немыслимой скоростью перемещался по коридору, и, хоть он при этом перебирал ногами, стопы его не касались пола. Анна ясно увидела: между полом и подошвами ботинок русоволосого парня имелся зазор сантиментов в десять, если не больше.

Она успела констатировать это и вновь встать в полный рост, и снова заложить руки за спину – ее конвоир по-прежнему на неё не глядел. Похоже, он пытался решить в уме сложнейшую задачу: должен ли он бежать на помощь своему товарищу, от которого удирает полумертвый заключенный, или же собственные обязанности всё-таки имеют приоритет? Инцидент, однако, завершился прежде, чем вертухай сумел сделать свой выбор.

Чем ближе становилась торцевая, лишенная окон и дверей, стена тюремного коридора, тем быстрее двигался беглец. Анна поняла, что сейчас случится, и прикрыла глаза, но не сомкнула ресниц полностью. Некая сила, далеко превосходящая и Аннин ужас, и чувство вины перед несчастным парнем, заставляла ее смотреть.

Перед са́мой стеной беглец согнулся (его согнуло) почти пополам и с размаху (с разбегу, с разлету – как кому больше нравится) врезался в кирпичную кладку головой. Удар получился таким, что череп молодого человека раскололся, словно глиняный горшок, и большой осколок неправильной формы повис сбоку на полоске скальпа. Анне и прежде доводилось видеть подобное, но только при огнестрельных ранениях.

При этом глаз бедолаги, чудом державшийся на какой-то ниточке, от этого удара отлетел и покатился по полу – прямо под ноги подбежавшему, наконец, охраннику. Тот отчаянно, почти со слезой в голосе, матерился.

Но отлетел не один только глаз беглеца. Пока оторвавшееся глазное яблоко перемещалось по полу, с молодым человеком (несомненно, скончавшимся на месте) стало кое-что происходить. Сероватая субстанция: светящаяся, мерцающая – начала выходить из его рта, из ноздрей, из обеих глазниц (включая ту, где глаз был на месте) и даже из угловатой дыры в черепе. Субстанция эта почти мгновенно приняла очертания вытянутого в длину облака: напоминавшего рыбу, но при этом – явно с человеческой головой и руками вместо плавников.

«Душа? Это его душа?!» – Анна так изумилась, что едва не произнесла эти слова вслух. Но, похоже, никто, кроме нее, этого облачка не видел. По крайней мере, ни ее охранник, ни упустивший своего подопечного второй конвоир не издавали воплей изумления, не показывали пальцами на бесплотную «рыбу» и на ее перемещения ровным счетом никакого внимания не обращали. А между тем облако-рыба поплыло вверх: к потолку, черному, почти не подсвеченному коридорными лампочками. Если это и впрямь была душа одноглазого парня, она явно стремилась ввысь, к небесам.

Анна почувствовала благоговение, но тут со светящимся облаком что-то случилось. На бестелесную рыбу как будто накинули невидимый невод, и она затрепыхалась в нем, забилась, карикатурным своим лицом выказывая немыслимые страдания. На какой-то миг Анне почудилось, что рыба сейчас освободится, но не тут-то было: душу самоубийцы повлекло вниз, сначала – к полу, а затем – сквозь него. И почти тотчас Анна услыхала, как откуда-то из глубины донесся всплеск – словно широким веслом ударили по воде.

Впрочем, ей могло и померещиться, поскольку в этот самый момент ее охранник вспомнил-таки про нее. Он проорал ей что-то в самое ухо (женщина даже не разобрала слов – заметила только гнев и страх, звеневшие в голосе вертухая), и они вдвоем двинулись дальше, оставив другого тюремного служителя наедине с телом самоубийцы.

Всю оставшуюся дорогу – пока охранник конвоировал ее к лифту, пока поднимал на нужный этаж, пока топал сапогами у нее за спиной по бесконечным коридорам главного корпуса НКВД – красавица-кинооператор гадала, почему ее саму чекисты еще не обработали так же, как погибшего только что парня? И находила этому только одно объяснение: Григорий Ильич хорошо знал, что ожидание неминуемой расправы – самая худшая из пыток. Нынешние же Аннины мучения явно доставляли ему редкое, ни с чем не сравнимое удовольствие.

Иначе с какой стати было бы ему целовать ее во второй раз?

Перед тем как конвоир распахнул дверь семеновского кабинета, Анна зажмурилась – но не от страха: она знала, что именно ее ждет внутри. И дело было не в том, что второй – змеиный – поцелуй Григория Ильича сделал свое дело: одарил Анну новым, еще более ужасающим, даром предвидения. Новый дар включался лишь тогда, когда она находилась в одиночестве, в своей камере. Стоило хоть одному человеку оказаться с нею рядом, как пророческий талант покидал узницу. Но на что был ей этот талант, если каждый раз по ее приходе сюда всё происходило одинаково?

Из ярко освещенного коридора Анна попала в сумрачную муть душного, будто амбар в знойный полдень, помещения, освещенного одной лишь настольной лампой. И абажур ее был, как всегда, повернут в сторону двери, но благодаря нехитрой уловке Анны свет ее не ослепил. Приоткрыв глаза, она сразу увидела своего мучителя, который находился за пределами ярко-желтого светового круга, сидел за своим столом.

Однако теперь ее инквизитор был в кабинете не один. Свет лампы выхватил из мрака ярко начищенные сапоги, невидимый обладатель которых устроился на стуле в углу, забросив ногу на ногу. На колено он положил левую руку: странной формы, с чрезмерно длинным, почти обезьяньим, большим пальцем. И в руке этой была огромная золотая зажигалка с выгравированными на ней серпом и молотом.

Новенький заговорил, едва только Анна уселась.

– Позвольте мне спросить у гражданки Мельниковой, – обратился он к Григорию Ильичу, – что ей известно о человеке, который, выдав себя за сотрудника госбезопасности, похитил сегодня важнейшие улики с фабрики военных и учебных фильмов?

Глава 5

Самозванец

После похорон, всю вторую половину дня двадцатого мая, Скрябин и Кедров занимались сбором информации. И для большей эффективности своих действий решили разделиться: Миша отправился в ЦАГИ – разузнать, что можно, о Благине, а Николай взял на себя беседу с кинодокументалистами, снимавшими катастрофу. Он рассчитывал найти участников съемочной группы на кинофабрике военных и учебных фильмов.

Что там их может и не оказаться, Коля понял лишь при подходе к проходным кинофабрики: возле самых ее ворот он увидал автомобиль – арестантский грузовик с глухим кузовом и зарешеченным окошками. Мгновенно, не думая, юноша свернул за угол близлежащего строения – двухэтажной кирпичной коробки, почти лишенной окон, – и стал наблюдать.

Минут двадцать или двадцать пять ничего не происходило. Затем ворота распахнулись, и – Колино сердце стукнуло вперебой: двое мужчин в форме НКВД вывели кого-то в наручниках. Но нет: это оказалась не красавица с рыжими волосами, а пожилой гражданин в очках, бледный, как срез картофельного клубня. Бедняга всё время крутил головой, обращаясь с каким-то вопросом то к одному из конвоиров, то к другому. Они, однако, ни слова не говорили в ответ и только подталкивали задержанного, чтобы тот шел быстрее.

Когда арестанта стали водворять в грузовик, он вдруг начал упираться и даже сделал попытку присесть на асфальт, но этот жалкий бунт закончился неудачей. Один из наркомвнудельцев коротко ударил задержанного ребром ладони по шее (тот немедленно обмяк), а второй – без усилия, будто пожилой гражданин был не тяжелее мешка соломы, – закинул его в кузов. Очки при этом свалились с лица бедняги и упали, не разбившись, на полоску травы у обочины дороги. Парни в форме НКВД на них не посмотрели, с легкостью запрыгнули в кузов «воронка», и почти тотчас до Колиного слуха донеслись звуки ударов и приглушенные стоны.

Коля переменился в лице и стиснул кожаную папку с конспектами.

Впрочем, избиение прекратилось довольно быстро. Наркомвнудельцы вылезли, отдуваясь, из грузовичка, заперли дверь кузова снаружи на задвижку, а затем вернулись к проходным и вновь вошли на территорию кинофабрики.

«Выпустить, что ли, старика, пока эти ходят?» – мелькнула у Коли шальная мысль, но предпринять что-либо для ее реализации он не успел: сотрудники НКВД почти сразу вышли обратно. Но не с пустыми руками: они тащили, прижимая к животам, по огромной башне, составленной из десятков металлических коробок с кинопленками.

– Куда их, товарищ Семенов? – обратился один из парней к невидимому снаружи человеку, находившемуся в кабине грузовичка.

– Несите в арестантское отделение, – распорядился невидимка. Заслышав его голос, Коля вздрогнул. – В кабине для них места не хватит. Она много наснимала…

И тут произошла неприятность. Чекист, который шел вторым, запнулся о выбоину на тротуаре, покачнулся и – сооружение из пленочных коробок медленно, словно нехотя, начало рассыпаться. Сперва две верхние коробки упали на землю и покатились, как велосипедные колеса, в сторону ворот кинофабрики; следом спрыгнули еще три. Остальные улики парень попытался удержать, прижимая к себе, но коробки с пленками принялись одна за другой проскальзывать у него между пальцев. Его напарник поначалу заржал при виде этого, но затем хохот свой обратил в кашель: из кабины выглянул их шеф. Коля увидел его и констатировал, что Григорий Ильич тоже отправился сюда прямо с Новодевичьего: на рукаве его гимнастерки по-прежнему выделялась траурная повязка.

Между тем молодые люди в форме НКВД кинулись исправляться. Тот из них, кто ничего не ронял, забросил свою ношу в грузовичок, и вдвоем парни быстро собрали раскатившиеся жестянки. Их загрузили в кузов «воронка», сотрудники НКВД забрались туда же, и машина отъехала.

Коля дождался, когда за поворотом улицы стихнет звук мотора, и вышел из своего укрытия. А затем поднял с земли оброненные арестантом очки и еще одну жестянку с кинопленкой: откатившаяся дальше остальных, она спряталась в траве у кирпичной стены киностудии. Скрябин затиснул футляр с пленкой в свою папку, а сам остался стоять у ограды.

Стена вокруг фабрики кинофильмов имела вид нешуточный: двухметровая, из беленого красного кирпича, она напоминала ограждение воинской части и надежно защищала объект от взглядов проходивших мимо граждан. Однако и сами обитатели киностудии не видели того, что творилось у них прямо под носом. Так что Николай, стоя у этой стены, мог спокойно поразмыслить.

Мысли его не были веселыми. Всё указывало на то, что женщина, в которую он ухитрился влюбиться с первого взгляда, арестована. И поспособствовал ее аресту тот самый человек, которого Николай почитал своим злейшим на свете врагом. Но неопределенность (надежда) в обстоятельствах дела оставалась, и Скрябин решил удостовериться.

Николай подошел к проходным, посмотрел на свое отражение в застекленной двери и остался доволен. Чужие очки в тонкой позолоченной оправе преобразили его лицо: он выглядел теперь лет на пять-шесть старше, и взгляд его обрел непривычную строгость. Смолисто-черные волосы, обычно падавшие на лоб, Коля зачесал назад, и это еще больше взрослило его.

Очки, по счастью, оказались несильными, с «минусовыми» стеклами, и Коля вполне мог смотреть сквозь них. Предметы представлялись ему теперь слегка уменьшенными, но зато изумительно четкими. Удачей являлось также и то, что у Коли была при себе кожаная папка, придававшая его облику официальную солидность.

– Товарищ Семенов поручил мне уточнить кое-какие детали, – сказал он вахтеру, и тот пропустил его внутрь, даже не попросив показать документы.

Быстро, но без поспешности, Коля двинулся к административному корпусу: краснокирпичному двухэтажному зданию, на которое вахтер ему указал.

Тем временем, не проехав и третьей части своего пути, «воронок» развернулся посреди дороги и на полной скорости помчался обратно. Сотрудники НКВД, ехавшие в арестантском отделении вместе с бледным гражданином, решили доро́гой проверить, соотносясь с описью, изъятые ими пленки. И обнаружили недостачу.

Привратник кинофабрики, увидев, что страшный автомобиль возвращается, почувствовал себя так, как если бы на него надели противогаз, а затем завязали «хобот» узлом. Бедняга практически не дышал до того самого момента, пока один из парней в форме не выпрыгнул из кузова и не подошел к нему.

– Ваш товарищ уже здесь, я пропустил его, – доложил вахтер. – Он в здание администрации направился, если он вам нужен, то…

– Какой еще товарищ? – озадаченно спросил чекист.

Минуту спустя комиссар госбезопасности Семенов, сопровождаемый двумя подчиненными (сторожить арестанта остался один только водитель «воронка»), размашистым шагом входил на территорию кинофабрики.

Вестибюль здания администрации был пустым и безмолвным (рабочий день официально закончился), и только неприятные скребущие звуки – словно кто-то водил по оконному стеклу ножом, – нарушали в нем тишину. Каким был источник этих звуков, Скрябин понял тотчас: почти напротив входа висела на стене большая полированная доска почета, с которой какой-то гражданин в серой робе торопливо сдирал фотокарточки. Оставались – временно, надо думать, – лишь надписи под ними, и Коля принялся читать обезличенные фамилии и имена. Все они были мужскими – за одним исключением. Под пустым прямоугольником, находившимся почти в самом центре доски, он прочел: Мельникова Анна Петровна, кинооператор.

Все предметы слегка покачнулись перед взором Коли, и он с трудом подавил желание снять очки и с силой потереть глаза.

– Вам кто-нибудь нужен? – обратился к Скрябину мужчина в робе, заметивший, наконец, его присутствие.

– Да, – выговорил Николай. – Вы, собственно, и нужны. Комиссар госбезопасности 3-го ранга Семенов поручил мне изъять все фотографические изображения арестованных. Так что потрудитесь передать мне то, что вы сняли сейчас с доски.

Рабочий киностудии глянул на посетителя как-то странно; лицо обдирателя – с недоверчивыми складками поперек лба – Коле не очень понравилось.

– Мне что – дважды вам повторять? – произнес Николай вкрадчиво; он сам удивился бы, если бы понял, что копирует интонации Григория Ильича.

Мужчина в робе протянул ему изорванные снимки, но сделал это как будто нехотя, и видно было, что у него язык чешется спросить о чем-то. Он бы и спросил – да Скрябин задал вопрос первым:

– А что это вы так напряглись? – поинтересовался он, принимая обрывки фотографией и пряча их в свою папку. – Хотели оставить улики себе на память?

Рабочий вздрогнул и мгновенно позабыл о том, что собирался попросить удостоверение у подозрительного молодого человека. Коля же развернулся и двинулся к выходу.

– Да вон же он – в очках, как сторож и сказал! – воскликнул один из парней в форме НКВД, увидев силуэт самозванца за двойными застекленными дверями административного корпуса.

Он ничего не успел разглядеть. Субъект, показавшийся было в дверях, тотчас исчез – ретировался, видимо, вглубь здания.

– Так, – Семенов кивнул, оценив ситуацию, – один – к черному ходу, другой – за мной. – И ринулся к зданию дирекции фабрики военно-учебных фильмов.

Николай увидел Григория Ильича и двух других сотрудников НКВД одновременно с тем, как был замечен сам. Мгновенно он сделал разворот и метнулся к доске почета. Обдиратель, стоявший возле неё, со своей позиции не мог углядеть, что творится во дворе кинофабрики.

– Пожар! – прокричал Скрябин. – Соседнее здание горит!..

Рабочий выронил несколько клочков бумаги, которые недавно были портретом пожилого кадровика кинофабрики (сидевшего теперь в кузове автомобиля НКВД), и побежал к выходу. Николай тоже побежал – в противоположную сторону.

В конце вестибюля виднелись две непрезентабельные двери с огромными буквами М и Ж на них. Юноша надеялся, что теперь, когда рабочий день уже закончился, в туалетах никого нет. Долю секунды поколебавшись, он влетел в дверь женского туалета; изнутри на ней была щеколда, и Скрябин немедленно ее задвинул. Только после этого он огляделся и облегченно выдохнул: дамская комната действительно была пуста.

Коля увидел несколько безобразных сливных отверстий, справа и слева от которых имелись чугунные приступки для ног; ни кабинок, ни перегородок, ни унитазов здесь не было и в помине. В воздухе пахло чем-то вроде протухшего гороха, и это несмотря на то, что в помещении имелась вентиляция – в виде окна. Не маленького оконца, напоминающего форточку, а окна самого настоящего, большого, с замазанными побелкой стеклами. Николай Скрябин при виде его вознес коротенькую благодарственную молитву – не ведая о том, что она была преждевременной.

Обдиратель фотографий, несомненно, родился под счастливой звездой. В момент, когда он выскочил из дверей дирекции на улицу, и сам Семенов, и оставшийся с ним подчиненный успели уже вытащить свои табельные «ТТ». Так что рабочий, налетевший с размаху на Григория Ильича, мог бы тотчас схлопотать не одну пулю и не две, а все шестнадцать – сколько их было в обоймах двух пистолетов. Мужчину в робе спасло то, что в результате соударения с атлетически сложенным Григорием Ильичом он, потеряв равновесие, повалился на землю – прямо под ноги сотрудникам НКВД. Оба они немедленно оказались на нем верхом и принялись выкручивать руки бедолаге. Но, по крайней мере, потребности стрелять в него чекисты явно не испытывали.

– Говорю же вам, – подвывал вжатый лицом в землю мужчина, – я здесь работаю… А тот, за кого вы меня приняли, сейчас там, внутри…

– Он, похоже, не врет, – произнес, обращаясь к Григорию Ильичу, молодой чекист. – Тот был долговязый, чернявый и в очках. А этот – какой-то пегий, очков на нем нет, да и ростом он явно не вышел…

– А какого дьявола ты бежал? – проорал Семенов, обращаясь к обдирателю (и продолжая выкручивать ему руку). – Бежал почему, как ошпаренный?

– Так ведь он крикнул – пожар! Я и кинулся смотреть. Хотя сам он, – в голосе работника кинофабрики появилась интонация, какая бывает у человека, прозревшего вдруг относительно какой-то несложной истины, – побежал совсем в другую сторону – туда, где у нас в здании туалеты.

Окно туалета было таким низким, что выпрыгнуть из него смог бы и ребенок. Но случилась непредвиденная заминка: оконный шпингалет, замазанный белой масляной краской, намертво приклеился к пазу в подоконнике. Коля, пока дергал его, успел покрыться испариной и последними словами изругать беливших окно маляров, однако проклятая задвижка не поддавалась.

Принц Калаф поначалу дергал ее одной рукой; потом, зажав под мышкой кожаную папку, двумя руками; а под конец и вовсе пустил в ход свою другую силу – ничего не помогало. Сколько ни тянул Николай проклятый шпингалет – и руками, и с помощью ментальных импульсов, – тот не сдвигался ни на миллиметр, будто врос в подоконник. Скрябин сорвал с лица осточертевшие ему очки, полагая, что именно их стекла мешают делу, но толку от этого не получилось никакого. Юноше приходилось признать очевидное: его дар в самый неподходящий момент пропал.

А между тем по коридору пошло движение: до Коли донеслись звуки осторожных, приглушенных шагов. Таящиеся эти шаги затихли где-то рядом, и тотчас раздался зверский удар, сотрясший, казалось, весь опустевший административный корпус: пинком (или двумя пинками одновременно) была распахнута дверь в соседний, мужской туалет.

Скрябин ухватился за оконную ручку и нацелился ногой, обутой в матерчатую теннисную туфлю, на замазанное белой краской стекло.

Григорий Ильич и сопровождавший его молодой чекист услышали звон разбиваемого стекла как раз тогда, когда снова выскочили в коридор, убедившись, что в мужском туалете не прячутся враги народа – и вообще никто не прячется. Стекольный грохот тотчас повторился; ясно было, что самозванец, которого они преследовали, добрался до второй оконной рамы.

Его подчиненный высадил плечом – вырвав с мясом щеколду – дверь с буквой Ж, и оба они бросились к выбитому окну. Рискуя изрезать себе лица, сотрудники НКВД одновременно выглянули наружу, и в коротко подстриженной траве под окном увидели очки, поблескивавшие золочеными дужками. Их наглого обладателя нигде видно не было.

– Куда ж этот гад делся? – вопросил молодой чекист, крутя головой.

– Никуда не денется! – заверил его Григорий Ильич и прокричал таким голосом, что он него задрожал и вывалился их рамы один из уцелевших фрагментов стекла: – Дутлов, сюда! – Дутловым звался второй конвоир, отправленный комиссаром госбезопасности к черному ходу здания.

Громогласность как раз и подвела Семенова. В момент, когда он завопил, за его спиной скрипнула дверь уборной, но ни сам Григорий Ильич, ни его подчиненный этого не услышали. Скрябин, прятавшийся в углу за распахнутой дверью, беспрепятственно выбрался в коридор и бесшумно проследовал к противоположному его концу: к тому самому черному ходу, возле которого только что находился бравый Дутлов, теперь покинувший свой пост и по газону устремившийся на зов своего начальника.

Что произошло бы, если б Семенов не попался на уловку с разбитым стеклом и выброшенными очками, если бы всё-таки заглянул в угол за дверью? Об этом Коле не хотелось даже думать.

Он перебрался через кирпичную ограду кинофабрики, растрепал ладонью гладкий зачес у себя голове и сразу утратил свою официальную солидность. Узнать самозванца теперь смог бы только тот, кто хорошо его рассмотрел, а таких, как Николай надеялся, на кинофабрике не было. Ради конспирации он выбросил бы, не пожалел, и свою кожаную папку, но в ней лежали добытые улики: коробка с кинопленкой и, главное – фотоснимки, один из которых запечатлел лучезарно улыбавшуюся молодую женщину с маленькими сережками в ушах. Ну, не в руках же было тащить её распадавшийся на части портрет?

Как он пришел к мысли совершить то, что еще совершил, Николай и сам не знал. Должно быть, после посещения кинофабрики он был слегка не в себе. Шагая вдоль беленой кирпичной ограды, он почти против воли бросил взгляд в сторону «воронка», а затем, поколебавшись мгновение, развернулся и направился к нему.

Скрябин знал, что все три чекиста побежали на кинофабрику, и, стало быть, при задержанном остался один только шофер.

Как раз тогда, когда Николай подошел к «воронку», Семенов и его подчиненные, сделавшие пять или шесть пробежек вокруг административного корпуса, пришли к очевидному выводу: самозванец каким-то образом обвел их вокруг пальца. Двое молодых чекистов принялись яростно браниться, но сам Григорий Ильич занялся другим.

Комиссар госбезопасности извлек из травы золоченые очки и начал крутить их в руках, оглядывая так внимательно, словно это был артефакт из древнеегипетской гробницы. Со стороны могло показаться, что Семенов пытается невооруженным глазом обнаружить на них отпечатки пальцев. Но, во-первых, он сам смазал бы их, пока вертел очки, а во-вторых, никаких отпечатков там не было. Сбежавший самозванец озаботился тем, чтобы их стереть – и Семенов знал это еще до того, как злополучные очки поднял.

Примечания

1

Скрябин – подлинная фамилия чрезвычайно успешного государственного деятеля той эпохи, более известного всем под неким псевдонимом. Но, хоть человек этот и явился прототипом отца Николая Скрябина, данное обстоятельство вовсе не означает, что всё, написанное о нем в этой книге, имеет под собой реальную подоплеку.

2

Здесь и далее приведены выдержки из якобы подлинного письма Николая Благина, напечатанного в 1935 году польской газетой «Меч» и воспроизведенного затем парижской газетой русских эмигрантов «Возрождение».

«Орден Сталина» » Алла Белолипецкая » Фэнтези

Алла Белолипецкая Орден Сталина

Пролог 28 января 1919 года. Петроград

Часть первая Проект «Ярополк»

Глава 1 Сверху вниз

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 2 Катастрофа

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 3 Прах и пепел

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 4 Corpus delicti

1

2

3

4

Глава 5 Самозванец

1

2

3

4

Примечания

1

2

Алла Белолипецкая
Орден Сталина

Пролог
28 января 1919 года. Петроград

Часть первая
Проект «Ярополк»

Глава 1
Сверху вниз

Глава 2
Катастрофа

Глава 3
Прах и пепел

Глава 4
Corpus delicti

Глава 5
Самозванец