Алексей Фомин

Затон

Эпизод 1. Анна. Москва. 2006

– Аннушка … Аннушка … – Легкий шелестящий шепот вполз ей в уши, с трудом пробиваясь сквозь монотонный гул двигателей.

Удивленная тем, что кто-то здесь вдруг позвал ее по имени, Анна осторожно, с сомнением в душе (не ослышалась ли), повернула голову влево. В соседнем кресле, непринужденно откинувшись на опущенную спинку и удобно устроив руки на мягких подлокотниках, сидела молодая женщина.

Простите, это вы … Вы меня позвали? – Анна не любила дорожных знакомств и была несколько сконфужена и раздосадована случившимся, втайне надеясь, что это какое-то недоразумение.

Женщина села прямо и утвердительно кивнула головой. Она была одета в темный дорожный костюм, несколько непривычного покроя, но очень элегантно на ней сидевший. На голове – шляпка с опущенной вуалью, на сдвинутых коленях, обтянутых длинной юбкой, лежали лайковые перчатки. Разглядеть получше ее лицо не удавалось, мешала паутинка вуали и полумрак, царивший в салоне. Она повернулась вполоборота к Анне и, слегка перегнувшись через подлокотник, взяла ее за руку.

Какое красивое кольцо, – сказала она.

Анна уже не на шутку перепугалась. Кольцо у нее действительно было красивым. Старинной работы, с весьма и весьма недурственным бриллиантом. Насколько старинным оно было, Анна сказать не могла, знала лишь, что в их роду оно уже не одно поколение передается от матери к дочери. Семейная драгоценность и реликвия. Она неоднократно слышала рассказы бабушки, ныне уже покойной, о том, как она берегла его в самые тяжелые и голодные годы, не поддаваясь искушению продать или обменять его на продукты. По неписаному правилу кольцо переходило к новой владелице, когда она выходила замуж. Когда они с Вадей стали жить вместе, Анна попыталась надавить на мать в надежде получить заветное колечко, но та была непреклонна, не желая признавать их отношения браком. Анна так и не поняла, чего у нее было больше; то ли нежелания расставаться с привычным украшением, то ли стремления заставить дочь прервать эту «связь» (представляете, она так и сказала «связь») и вступить в «нормальный» брак. Как бы то ни было, сопротивление было хоть и мощным, но недолгим, и семейная реликвия, правда, без соответствующей данному моменту торжественности, перекочевала к Анне.

Аннушка, ты испугалась? Вот уж не хотела … – ласково промолвила женщина, продолжая держать руку Анны в своих ладонях. – Прости меня. Хорошо?

Страх ушел также внезапно, как и нахлынул на нее. На душе вдруг стало покойно и хорошо, и она почти физически ощутила волны любви и благожелательности, исходящие от этой женщины.

Да, красивое, – подтвердила Анна и, мягко высвободив руку, безуспешно попыталась поймать бриллиантом лучик света от тусклой лампочки ночного освещения. – Оно ужасно древнее. Ему просто черт знает сколько лет.

Не такое уж оно и древнее, – сказала женщина, улыбнувшись едва различимой в полумраке улыбкой, – ему и ста лет нету. В 1911 году, в Москве его сделали по заказу Арсения Захаровича.

В девятьсот одиннадцатом? – с недоверием переспросила Анна. – А кто такой Арсений Захарович?

Ты не знаешь, кто такой Арсений Захарович? – на этот раз настал черед собеседницы удивляться заданному вопросу. – Арсений Захарович – купец и промышленник, владелец фабрик в Ярославле, Кинешме и Самаре, хозяин целого грузового флота на Волге.

И почему это я должна его знать? – упорствовала Анна.

Ну как же … Ведь он твой прадед. Он погиб, когда твоей бабушке было чуть больше года.

«А ведь точно, как это я не сообразила, – подумала она, – ведь бабушкино отчество – Арсеньевна». Она вспомнила старинную фотографию, которая сначала висела на стене в квартире у бабушки, а после ее смерти перекочевала к родителям. Представительный мужчина, в возрасте за сорок, сидел на стуле, закинув нога за ногу, и держал на руках спеленутого младенца. Это-то и была бабушка. А мужчина, стало быть, ее отец. А рядом с ним стояла молодая, красивая женщина, одетая во все белое, в шляпе с широкими полями. Руки она опустила на плечи мальчику в матросском костюмчике, стоявшему перед ней. Это был бабушкин старший брат, погибший во время войны. Бабушка рассказывала, что родителей своих они не помнили, воспитывала их бабушка. Эта фотография – единственное, что напоминало ей о родителях.

Да, теперь я вспомнила, я видела его фотографию. Она, правда, старая, немножко выцвела… Но все-таки… Интересный был мужчина, солидный. Простите, – Анна слегка замялась, – а какое вы ко всему этому имеете отношение? – испуг и растерянность уже прошли, она уже взяла себя в руки и вновь стала той, которой и была на самом деле, уверенной в себе молодой деловой женщиной. – Кто вы такая? И почему вас интересую я, мое кольцо и, черт возьми, моя семья?

Не чертыхайся, Аннушка, это непристойно, – с этими словами собеседница подняла вуаль и придвинулась поближе к Анне.

Что-что, а свое отражение в зеркале Анна изучила гораздо лучше, чем свои пять пальцев, как-никак заглядывать в зеркала и зеркальца разных форм и размеров приходится ежедневно и многократно. И теперь на нее смотрело ее собственное отражение.

«Вот это да, прямо мексиканский сериал какой-то, мыльная опера, черт. Кто это? Сестра-близнец? Да, мы с ней двойняшки. – Мысли закрутились в голове, сталкиваясь и налезая друг на друга. – Ай да мамочка, ай да родители! Как же вы умудрились еще одну девочку потерять? Абсолютная идентичность! Хотя нет… Вон у нее брови другие… Дура, – обругала она сама себя, – причем тут брови? Брови можно выщипать и, вообще… Нет… Но у нее ушки другие. У нее приросшая мочка, а у меня…»

Видя, как напряглась Анна, женщина снова взяла ее за руку:

Успокойся, Аннушка. Мы не сестры-близнецы, и твои родители не теряли меня в младенчестве и не сдавали в сиротский приют. Видишь ли, все несколько сложнее и в то же время проще. – Она внимательно посмотрела на Анну, чтобы удостовериться какое впечатление произвели ее слова. – Ты не нервничай. И постарайся правильно понять меня. Главное, всегда помни, что я люблю тебя и никогда не сделаю ничего такого, что могло бы причинить тебе вред… И никому другому не позволю… Но… Видишь ли… Я, Аннушка, твоя прабабка.

Вы?.. Кто?.. Ты моя прабабка? – с недоверием переспросила Анна. – Но мы ведь одного возраста. Тебе, наверное, двадцать семь, как и мне?

Да, – подтвердила собеседница, в знак согласия кивнув головой, – двадцать семь.

Что-то я тут логики не вижу, – усмехнулась Анна, – концы никак не связываются.

Правильно, – снова согласилась собеседница, – логики тут нет никакой, да ее и не может быть. Дело в том, что я… Вернее, меня в 1918 году в возрасте двадцати семи лет убили.

Она с тревогой поглядела на Анну, видимо опасаясь, что та снова испугается или же сочтет слова навязчивой попутчицы попросту бредом. Но та нисколечко не встревожилась, скорее наоборот, обрадовалась тому, что начало вырисовываться хоть какое-то объяснение малопонятным фактам.

Так ты призрак, да? Тогда почему я тебя вижу, и рука у тебя теплая… – облегченно затараторила Анна. – В фильмах обычно…

В фильмах обычно сплошное вранье, – перебила ее прабабка. – Да и что они могут знать о другом мире… Я не совсем призрак, ну, в том смысле, в котором ты обо всем этом наслышана. Мне сложно тебе это объяснить, да ты и не поймешь ничего. Лишь редчайшие единицы из живущих людей способны всего лишь только приблизиться к пониманию законов другого мира. Так что не забивай свою прелестную головку всей этой ерундой. Тебе достаточно помнить, что я твоя союзница и сделаю для тебя все, что в моих силах.

Ангел-хранитель? – обрадовалась Анна.

Ну, да, можно и так сказать.

А как тебя зовут? Как мне тебя называть? Прабабушка – это очень длинно, да и слишком свежо и молодо ты для этого выглядишь, – спросила Анна, широко и доверчиво улыбнувшись.

Меня зовут так же, как тебя, Анной, – ответила та, улыбаясь в ответ. – Арсений Захарович называл меня и Аннушкой, и Нюрочкой, и Анюточкой, но чаще всего Нюточкой.

Ты любила его? Ведь он был намного старше тебя.

Безумно, страстно любила. И не так уж и на много старше. Всего-то лишь на шестнадцать лет. Я родила ему двух ребятишек: наш первенец Глебушка родился в двенадцатом году, а твоя бабушка – в ужасном семнадцатом.

Я тоже буду звать тебя Нюточкой, можно?

Можно, – согласилась двадцатисемилетняя прабабка. – Аннушка… Мне нужна твоя помощь. Я могу попросить тебя о помощи?

Конечно, – уверенно и твердо сказала Анна. – Все, что хочешь. Я для тебя сделаю все, что хочешь. Ты знаешь, – затараторила она, – у меня никогда не было сестры, даже с подругами напряженка. А после того, как Ленка Королева в десятом классе у меня парня увела, я их всех ликвидировала, как класс. Осталась одна Ирка, но это так… А ты… И похожа на меня, как две капли, и зовут тебя так же, и, вообще, я просто счастлива иметь такую молодую, такую красивую, такую замечательную прабабушку, к тому же еще знающуюся с нечистой силой. – Анна тихо, вполголоса рассмеялась. – Конечно, я сделаю все, что ты попросишь.

У Арсения Захаровича был пароход. Назывался «Святая Анна». Там в одной из кают, под обшивкой есть тайник. В нем кое-что спрятано… Ты должна это найти.

А что там? Клад? Здорово! – оживилась Анна, но тут же сомнения одолели ее. – Так сколько лет прошло… Он уже давно сгнил на дне какого-нибудь моря или на переплавку попал.

Нет, – Нюточка отрицательно покачала головой, – на переплавку – нет, я бы сразу узнала. А насчет моря – не выдумывай, это был речной пароход. Ну что? Согласна?

Ну, конечно. Я тебе уже сказала. Тем более, что там находится клад, – в голосе Анны зазвучала лукавая нотка. – Но скажи, почему ты выбрала именно меня?

Все очень просто, – серьезно ответила Нюточка, – ты сама сказала; мы похожи, как две капли, тебя тоже зовут Анной, ты носишь мое кольцо, да и просто… время пришло. Ты обязана это сделать, Аннушка. Это твой долг.

Анна только собиралась еще раз с пылом заверить Нюточку, что для нее она сделает все, что угодно, как вдруг кто-то тронул ее за плечо.

Please… – громко произнес женский голос.

Анна резко повернула голову вправо, и тут изо всех окон разом брызнул ярчайший дневной свет, на миг ослепив ее и заставив зажмуриться.

Пожалуйста, – повторил голос на этот раз по-русски, – застегните ремень, мы снижаемся.

Анна осторожно, чтобы вновь не ослепнуть от яркого света, открыла глаза. Справа от нее, в проходе стояла улыбающаяся стюардесса.

Sir, please, fasten your belt, we are going down, – снова пропела стюардесса заученно ласковым голосом, обращаясь на этот раз не к Анне, а к кому-то, кто сидел рядом с ней.

Повернув голову влево, она обнаружила в соседнем кресле причмокивающего во сне пузатого мужика, пятисотдолларовый галстук которого во время каждого вздоха стремился занять положение, параллельное полу. Он нежно стискивал своей толстой лапищей ладонь Анны, лежащую на подлокотнике его кресла.

«О, Боже! Это был всего лишь сон. Только сон, и ничего более», – сообразила она. И такая тоска вдруг охватила ее, ей так стало жалко Нюточку и себя, себя, несчастную и обманутую, что на глаза навернулись слезы и повисли предательски крупными каплями на длинных пушистых ресницах.

Вам плохо? – забеспокоилась участливая стюардесса.

Нет, нет, все в порядке, – ответила Анна.

Самолет резко клюнул носом и нырнул в молочно-белую пелену, откуда, после десяти-пятнадцати минут непонятных эволюций, заставивших побледнеть и вытянуться лица пассажиров, так же внезапно вынырнул и практически сразу же плюхнулся на бетонку. Пассажиры разом яростно зааплодировали, якобы благодаря экипаж за хорошо проделанную работу, на самом же деле маскируя тем самым бешеную радость, испытанную по случаю избавления от неминуемой, как им подсознательно мнилось, смерти.

«… температура воздуха в аэропорту Шереметьево плюс семнадцать градусов», – уловила Анна обрывок фразы, вынырнувший из шквала аплодисментов.

Пограничники и таможня работали сегодня, слава Богу, быстро и слаженно, и даже на выдаче багажа, где без заторов никогда не обходится, сегодня было все идеально.

Наглорожие, нахрапистые таксисты принялись хватать Анну за рукав еще в зале прилета аэропорта:

Куда прикажите, дамочка…

В центр, в любой район, до метро…

Mam, please, Marriot, Metropol, Radisson-SAS…

Анна стремительно пронеслась сквозь их строй и вырвалась на улицу. Покрутив головой, направилась к самой дальней от входа машине, водитель которой сидел на своем месте и спокойно ждал пассажиров. Подойдя к нему, она бросила:

К Серебряному Бору…

Водитель согласно кивнул и бросился загружать багаж. По дороге, в родных московских пробках, Анну стало укачивать, и она начала клевать носом. «Нет, держи себя в руках, – приказала она себе, – так нельзя. Не хватало еще заснуть в чужой машине, рядом с незнакомым мужиком. Хоть и раннее утро, но все же…» Из Франкфурта вылетали поздно ночью, плюс перелет, плюс разница во времени, вот в Москве уже и утро. Так что поспать сегодня ей так и не удалось. Правда, немножко она подремала в самолете… Но уж слишком странным был тот сон. Сон, принесший не желанное отдохновение, а растревоживший и скорее утомивший. Не то сон, не то явь. Анна снова вспомнила Нюточку и снова чуть не заплакала.

«Прекрати сейчас же, – разозлилась она сама на себя, – ты превращаешься в слабонервную истеричку, – но тут же и сама за себя заступилась: – Это все от усталости. Все-таки я сделала очень важное и большое дело. И даже на день раньше запланированного. Так что, я молодец. И правильно сделала, что из Шереметьева поехала домой. Приму ванну, отосплюсь, а потом поеду на работу. А может быть, и не поеду. Все равно ведь они меня ждут только завтра».

А вот и ее башня, с двадцать шестого этажа которой Анна так любила любоваться Серебряным Бором и причудливыми изгибами Москвы-реки. Консьерж, заметив подъехавшее такси, выскочил из подъезда и помог Анне втащить чемодан в лифт.

Спасибо, дальше я сама, – поблагодарила она, сунув парню купюру, мгновенно исчезнувшую в одном из многочисленных карманов его униформы.

Открыв дверь, Анна шагнула в прихожую, вкатив за собой чемодан.

Home, sweet home, – пропела она. – Все, все, все, в ванну и спать.

Она заглянула на кухню – в мойке гора грязной посуды. «Так, Вадя – свинтус раз». Прошла в спальню. Их роскошная, огромная кровать, установленная посреди комнаты под зеркальным плафоном, на которой им всегда так здорово было любить друг друга, переворошена так, будто на ней свиньи порылись. «Вадя – свинтус два. Вернее не свинтус, преогромная свинья». Анна открыла шкаф, набросила на створку пиджак, расстегнула брюки и, дав им упасть на пол, перешагнула через них, направившись в ванную. Мурлыча себе под нос незамысловатый мотивчик и расстегивая одной рукой блузку, второй она потянула на себя дверь в ванную комнату.

«Оп-пля, приехали», – в голове как будто разорвался огненный шар, праздничным фейерверком разлетевшийся во все стороны мерцающими искрами.

А-а-а-ня? Т-ты уже приехала? А-а мы т-тебя ж-ждали з-завтра. – Вадя от неожиданности и испуга наверняка бы сполз в воду и захлебнулся б там, если бы левой рукой не опирался на борт джакузи, а правой не обнимал огненно-рыжую красотку.

«Вот так слетала в командировку, – подумала Анна. – А мой миленочек Вадя сидит в моей ванне в обнимку с какой-то сисястой теткой».

– Сволочь, – тихо, но зло сказала она и с силой хлопнула дверью.

В два прыжка вернувшись в спальню, с остервенением принялась натягивать на себя одежду. Вадя выполз из ванной голый, мокрый, весь какой-то жалкий. «О, Боже, – ужаснулась Анна, – и этого-то человека я любила? И этим телом я восхищалась?»

Не приближайся ко мне, убью! – заорала она и бросилась к входной двери.

Подхватив за ремень свой чемодан, вылетела на лестничную площадку, ахнув дверью так, что стекла во всем подъезде жалобно задребезжали.

Вы уже уезжаете? Подождите, я вызову вам такси, – засуетился консьерж, когда Анна пролетала мимо него.

Она лишь махнула рукой, не в силах ничего ответить. Ее душили злые слезы. «Куда теперь? – уже стоя на улице, спросила она себя. – Конечно же, к родителям».

Подняв руку, она остановила первого же частника и, усевшись в машину, коротко бросила:

В Измайлово.

Анна открыла дверь своим ключом и сразу же оказалась в царстве таких знакомых и привычных с самого раннего детства вещей и запахов. Здесь не было дорогой мебели, не было джакузи и прочих новомодных прибамбасов, как в их с Вадей квартире, зато была приличная по старым московским меркам кухня, на которой частенько собирались гости и вели задушевные беседы.

Ма-ам, пап!.. – прокричала она вглубь квартиры.

Так и есть. Никого. Уже уехали на работу.

Выйдя их ванной, она натянула на себя старую-престарую, еще детскую ночнушку, разложила свой старый узкий, девический диван и, застелив его, юркнула с головой под одеяло. Пристроив на подушке своего любимого мишку с оторванным ухом, она принялась шептать ему о своей сегодняшней обиде, тихонечко всхлипывая и моча слезами подушку, и не заметила, как на край дивана присела Нюточка.

Нюточка, ты? – обрадовалась Анна. – Но как же так? Ты обещала меня защищать. А этот урод так со мной…

Любовь порой бывает злой и несправедливой, Аннушка. Я не могу защищать тебя от тебя же самой. Ведь ты сама выбрала этого человека…

И они, не спеша, повели долгую, тихую, неторопливую беседу.

Эпизод 2. Слава. Северный Кавказ. 2003

Слава бросил ручку на стол, с ожесточением потер лицо руками. Сегодня что-то не работалось. После вчерашней попойки голова гудела, а мысли, словно мыши, разбегались по укромным уголкам. Только вздумаешь ее за хвост ухватить, а она – уже вон где и юрк в темный подпол. Не вставая с места, он протянул руку и достал с сейфа графин с водой и граненый стакан. Налил стакан до краев и, запрокинув голову и двигая кадыком при каждом глотке, выпил. Снял галстук и, расстегнув верхние три пуговицы рубахи, освободил шею от сдавливавшего ее воротника, после чего налил еще один стакан воды и так же жадно выпил. «Да, вчера гульнули на славу», – подумал он.

Обмывали майорскую звездочку Ваньки Лыжина. Иван собирался организовать это мероприятие в кафе—стекляшке, но Слава отсоветовал ему:

На кой черт надо там светиться, чтобы весь город нас видел… Ты начальству будешь отдельную поляну накрывать? Вот их туда и веди. А я предлагаю у нас в общежитии… Давай у меня в комнате. Во-первых, кругом свои, а во-вторых, всем до дому близко.

Мне потом на другой конец города тащиться, я на съемной хате живу, – запротестовал капитан Портнов.

Ничего, мы тебе машину поймаем, доедешь, – урезонил его Слава.

А может быть, выедем за город, на речку? – предложил Лыжин. – Я знаю, где свежезаколотого поросеночка взять… Шашлыки-машлыки заделаем… Все-таки событие такое – первая большая звездочка. Хотелось как-то в торжественной обстановке отметить, а ты говоришь – общежитие… Получится обычная рядовая пьянка.

Вань, – приобнял друга Слава, – так ведь не место делает событие торжественным, а люди. Нет, ну ты представь. Ехать за город, значит надо организовывать транспорт. Это кому-то придется не пить. Давай уж лучше в общежитии…

Новоиспеченный майор расстарался. За продуктами заехали на рынок и затарились там по самое не могу: от зелени до балыков. Когда все это было помыто, порезано, разложено по тарелкам и расставлено на столе, то зрелище получилось впечатляющее. Венчали все это гастрономическое великолепие две пластиковых канистры кизлярского коньяку, заранее заготовленные для столь торжественного случая запасливым Иваном.

Чем не натюрморт? – гордо спросил Слава, довольный тем, что все так здорово получилось.

Коньяк в канистрах. Нехорошо, ребята. Я думал в кафе бутылки взять, перелить… – огорчился майор.

Не расстраивайся, – попытался утешить его Портнов, – уж чего-чего, а пустых бутылок у них хватает. – Он кивнул на Славу и его соседа-лейтенанта. – Сейчас для начала бутылок восемь-десять нальем, а там посмотрим, как пойдет.

Компания за столом собралась большая – человек пятнадцать-двадцать. И без того не очень просторная комната стала вдруг совсем тесной. Чтобы выйти из положения, Слава с соседом быстренько разобрали свои кровати, а постели, скатав в рулон, засунули в шкаф.

Сначала обмыли Ванькины звездочки, передавая друг другу котелок с коньяком, в котором их утопили. Потом долго говорили прочувствованные тосты; короткие, но емкие. Коньяк оказался выше всяких похвал, а уж про закуску и говорить нечего. Даром что обошлись без женщин.

Ближе к двенадцати монолитная поначалу компания стала распадаться на отдельные группы и группки по интересам. Кое-кто ушел уже домой, и за столом зияли пустотой освободившиеся места ушедших.

Слава со своего места с интересом наблюдал за этим раздроблением общей поначалу беседы на отдельные разговоры, разговорчики и обмены мнениями, одновременно прислушиваясь и к тем, и к другим, и к третьим.

…она мне и говорит: «Заходите сегодня ко мне после семи, лейтенант. – И так это многозначительно улыбнувшись, добавляет: – У меня муж сегодня заступает на дежурство».

Ну, а ты что?

А что я? Я намылся, побрился, нагладился и – к ней. Прихожу, а она меня встречает в эдаком сексуальном халатике. И не скажешь, что сорок лет. Вся налитая, как яблоко, ноги длинные, загорелые. На лице – ни одной морщинки.

Ну, а дальше?

А дальше начала она меня ужином кормить. Водочки налила… Ну, думаю, дело на мази. И тут слышу – кто-то ключом в замке шурудит. Я так и обмер. Сижу ни жив, ни мертв. Дверь хлопает, и появляется подполковник собственной персоной.

Е – мое…

Да… А она ему: «Милый, это ты пришел? Что-нибудь забыл? А я вот лейтенанта пригласила помочь мне шкаф подвинуть, а то тебе все некогда…» А он ей отвечает: «Я на секунду, ключ от сейфа забыл. Так что не беспокойся, пусть он двигает шкаф, я ему только инструкции дам. Лейтенант, пойдемте со мной». И ведет меня в спальню, а там кровать стоит распахнутая… Он же с дежурства, вооруженный. Ну, думаю, если он меня сейчас и не пристрелит, то по службе потом точно загнобит, со свету сживет.

Вот это поворот!.. Что же дальше было?

А дальше он мне говорит: «Чем ты здесь занимаешься, лейтенант, я не знаю, и знать не хочу. Но в принципе, если ты будешь помогать моей супруге по хозяйству, когда меня нет дома, то я не возражаю. Так что, не боись, лейтенант. Но если узнаю, что ты кому-нибудь сболтнул лишнее, пристрелю как собаку».

Вот это да! А зачем же ты болтаешь?

А я и не болтаю. Я с тобой просто делюсь по-дружески.

Ладно. Дальше рассказывай.

Подполковник ушел и понеслось… Это настоящая дьяволица… Я от нее с трудом утром вырвался. Чуть на развод не опоздал…

Вот это женщина, повезло же тебе.

Да, повезло… – захныкал лейтенант, – он на дежурство теперь через день ходит. А мне к ней приходится… Я уже скоро ног таскать не буду. Вот и сегодня мне к ней идти… – Казалось, парень готов расплакаться. – Нет. Вот назло не пойду. Пусть уж лучше он меня пристрелит.

Слава, прикинув в уме, кто бы это мог быть, быстренько идентифицировал всех действующих лиц этой истории. «Надо же, – подумал он, усмехнувшись про себя, – какие страсти шекспировские кипят в нашем болоте. Вернее зощенковские, а не шекспировские».

Знаешь, а я рапорт подал. На увольнение, – шепнул ему на ухо Портнов.

Зачем? – коротко бросил Слава, даже не повернувшись к нему.

Да… Надоело. Что я, как пес бездомный, мыкаюсь по чужим углам… Не мальчик уже, тридцать первый год. Жена, сын растет. А тут я, понимаешь ли, квартиру в Ростове прикупил.

На этот раз Слава повернул голову и, ничего не говоря, удивленно воззрился на друга.

Наследство получил. Тетка померла и наследство мне оставила, – пояснил тот. – Вот я и попросил родителей жены присмотреть нам квартирку. Она у меня с Ростова. Тесть мне уже и работу приглядел – заместителем начальника охраны какого-то банка.

Молодец, – немногословно похвалил Слава.

Сидевший напротив майор-врач рассказывал что-то своему соседу, командиру одного из взводов портновской роты:

… гляжу я на него – чистый заморыш. Бушлат одного цвета, штаны другого. Сапоги на три размера больше… Бушлат над ремнем, как пузырь, а из него торчит тощенькая шейка. Ну, сущий цыпленок, право слово. Защитничек Родины, твою мать… Такого самого еще надо защищать.

Зря ты с ними миндальничаешь, доктор, – перебил его сосед. – Боец нынче пошел – сволочь. Пока в зубы ему не дашь, ничего не добьешься. Никакой дисциплины… Правильно говорю, товарищ капитан? – обратился он за поддержкой к Славе.

Слава, скривившись, молча пожал плечами.

Правильно, правильно, – поддержал своего подчиненного сидевший рядом со Славой Портнов.

Ага, голубчики, – сказал доктор, – значит, это кто-то из вас сломал Сирхаеву челюсть в прошлом месяце.

Да будет тебе, – махнул рукой Портнов, – давай лучше выпьем. – Он налил коньяку всем четверым. – За здоровье!

Слава, не чокаясь и ничего не говоря, опрокинул в себя рюмку. Доктор еще что-то пыхтел, возмущенно раздувая толстые щеки, но Слава уже его не слушал. Его внимание переключилось на беседу, кипевшую на том конце стола, где сидел виновник сегодняшнего торжества Лыжин.

…нет, нет, а вы посмотрите, что получается, – с пьяным воодушевлением говорил Иван. – Вы на карту посмотрите… С запада одна империя – Евросоюз. С северо-востока другая – Соединенные Штаты, с юго-востока третья – Китай. На юге зарождается четвертая – мусульманский халифат. – Он энергично размахивал руками, пытаясь начертить в воздухе виртуальную карту. – А у нас… Территория огромная, а населения мало. Ресурсов завались, но все разворовывается… Страна богатая, а население нищее. В правительстве – либо идиоты, либо воры. А армия… Бордель, а не армия! С такой зарплатой… Вот ты знаешь, Радька, сколько в Америке командир роты получает? А ты говоришь геополитика…

Ну, при чем тут зарплата, – сидевший напротив Лыжина майор поморщился так, что его усы встопорщились, как у кота. – Я тебе о другом говорю.

Очень даже при чем, – запротестовал Иван.

Портнов, проследив за взглядом Славы и послушав спорщиков, зашептал ему на ухо:

Все, хорош. Пора разгонять, нажрались. Пока о работе да о бабах – еще ничего, можно считать, что трезвые. А как о политике, значит пьяные вдрызг. А тут – геополитика. Это уж последняя стадия, – захихикал он.

Погоди, не мешай, – отстранил его Слава.

А я тебе говорю, что исламский халифат в современных условиях – это не более чем миф, – громогласно продолжал усатый майор. – Единственная сила, реально способная на создание халифата – это Турция. Но туркам это на фиг не нужно. Слишком дорого все эти империи, тем более с идеологической начинкой, обходятся. А Турция – современное светское государство. Весьма прагматичное, между прочим. Да они скорее к Евросоюзу примкнут, чем опять с арабами свяжутся. Историческая память такая штука, знаешь ли… Вот ты готов простить хохлам референдум 91-го года?

А что? – буркнул в ответ Лыжин. – Хохлы – это те же русские.

Ну да, русские, – раздался голос рядом со Славой. Это встрял в разговор доктор. Слава окинул взглядом всю честную компанию. Оказывается, спор Лыжина с майором Зариповым привлек всеобщее внимание. – Когда за это дают кусок хлеба с салом. А когда за это дают по морде, то тут они украинцы.

Вот я и говорю, – продолжал Зарипов, – турки никогда не простят арабам предательства в Первую мировую. Ведь это именно Сауды всадили нож в спину Оттоманской империи. Знаете, наверное, эту историю про Лоуренса Аравийского и прочая? – Кое-кто утвердительно кивнул головой, но основная масса непонимающе глядела на него остекленевшими глазами. – Нет? Саудиты, подстрекаемые английским агентом, нанесли удар в тыл обороняющейся турецкой армии, – пояснил он. – Это и решило исход битвы за Ближний Восток, тем самым, предопределив конец Оттоманской империи-халифата. Кстати, знаете, кто такой халиф? Это одновременно светский и духовный правитель.

Все-то ты знаешь, всезнайка ты наш, – с нескрываемым ехидством сказал кто-то, скрытый от Славиного взгляда спинами соседей.

Теперь и ты знаешь, – не тушуясь, огрызнулся Зарипов. – А сейчас эта идея халифата снова подбрасывается, как говаривал незабвенный Михал Сергеич. И кем подбрасывается? Теми же саудитами. И ваххабизм пресловутый – это их порождение, и всякие там бенладены оттуда же. Официально династия Саудов вроде бы ни при чем, вся эта деятельность, якобы, проистекает от неких частных лиц. Но это полная чушь. Деньги, деньги откуда? Ни у каких частных лиц на это денег не хватит. Это нефтедоллары Саудов.

Нет, Радик, – перебил его Лыжин, – постой. Ты сам запутался и нас всех путаешь. То ты говоришь, что идея халифата – пустышка и тут же доказываешь, что дело обстоит весьма серьезно, а в основе лежат саудовские деньги. И вообще… Согласись, что налицо глобальное христианско-мусульманское противостояние. И в Афганистане, и у нас на Кавказе, и в Косово, и вот теперь в Ираке… А если за всем этим стоят не самодеятельные террористические организации и отдельные личности вроде Бен Ладена, а Саудовская Аравия, мечтающая возродить халифат, то тем хуже для всех нас.

Неверный вывод делаете, товарищ майор, – ответил Зарипов. – Сауды, конечно, могут мечтать о чем угодно. Распространить свой халифат хоть на весь земной шар, хоть на Луну и Марс с Венерой в придачу, могут даже тратить свои нефтедоллары на устройство всяких пакостей в разных уголках мира и пролить при этом немало человеческой крови, но… Все это до тех пор, пока будут позволять Соединенные Штаты. И в рамках, которые определяют они же. Ведь Сауды никогда не были самостоятельной силой. Как стали они в Первую мировую клиентами англосаксов, так и остаются по сей день. Сначала британскими, потом американскими. Позволяют они на своей территории беспрепятственно нефть добывать, ну и отлично. Хозяева им за это и денег отваливают и на всякие шалости глаза закрывают.

Ну да, – неожиданно поддержал Зарипова доктор, – клиенты из категории «своих мерзавцев».

Вот-вот, – согласился Зарипов.

Ты хочешь сказать, что американское правительство позволяет им устаивать всякие пакости против себя же самого? – саркастически усмехаясь, осведомился Лыжин.

Правительство, не правительство… – пожал плечами Зарипов. – Черт их разберет. Я думаю, у них там своя «борьба бульдогов под ковром». Но, возвращаясь к саудитам, хочу сказать: какие бы они интриги ни плели, какие бы диверсионно-террористические сети ни разворачивали, ничего у них с халифатом не получится. Великие империи такими методами не создаются. Хочешь, не хочешь, рано или поздно, но для достижения своей цели придется им сойтись со своим противником в честном бою лицом к лицу. А какие из арабов вояки мы все знаем прекрасно. Сколько им Советский Союз ни помогал, все без толку. Поэтому-то я и уверен, что халифат сегодня – это миф, пустышка. Стоит американцам надавить, как следует, на саудов и на их вассалов в так называемых странах залива, как и от идеи халифата, и от международного терроризма только мокрое место останется.

Почему же они этого не делают? – осведомился доктор.

Не знаю, – пожал плечами Зарипов. – Сам удивляюсь. У них такая мощь… Экономика, армия, дипломатия, контроль над всеми мировыми финансами, наконец… Наверное, их устраивает существующее положение вещей. Ведь надавили же они в свое время на Каддафи. Теперь ходит по струночке, как шелковый. А-то тоже… Мировым лидером себя возомнил.

Но все-таки не могу с вами согласиться, Радик Анверович, – сказал доктор. – Как-то вы уж слишком пренебрежительно об арабах отзываетесь. Мол, вояки они никакие… Но ведь удалось же им в седьмом веке почти полмира завоевать.

Что было в седьмом веке, никто не знает, – безапелляционно обрезал доктора Зарипов.

То есть, как это не знает? Да об этом в любом учебнике истории для седьмого класса средней школы написано, – возмутился доктор. – Черным по белому, между прочим.

Ваш учебник истории, доктор, не более чем сборник анекдотов.

А-а-а… Теперь с вами все понятно. Вы поклонник Фоменко. Россия – родина слонов и все прочее.

Поклонники, доктор, бывают у девиц и поп-звезд, а у академика Фоменко – ученики и последователи, – возмутился майор Зарипов.

Так ведь он академик в области математики, что же он может понимать в истории?

Любая наука, доктор, начинается тогда, когда в ней появляется математика. Да о чем мы собственно говорим… Давайте обсуждать конкретные моменты, а то, что это мы, вокруг да около. Вы, вообще-то, читали работы академика Фоменко?

Э-э… Собственно, работ самого Фоменко я не читал… – замялся доктор, – но я читал в Интернете отзывы ученых-историков на его опусы.

Так это вы с чужих слов… – захлебнулся от возмущения Зарипов.

Слава был знаком с одним Фоменко. Они вместе учились. Но этот спор был точно не о нем. Тот Фоменко был неспособен не то, что книгу написать, но и мало-мальски связное изложение на двух листах. А сейчас он, наверное, тянул свою офицерскую лямку где-то на необъятных просторах нашей родины.

Подсознательно Слава всегда тянулся к таким умникам, как Зарипов и доктор, но в лучших друзьях у него почему-то всегда оказывались такие понятные и простые парни, как Портнов.

Я тебе говорил, разгонять пора, – снова зашептал Портнов на ухо Славе. – Смотри, сейчас еще и подерутся сдуру. Тоже мне, выпендрежники. Второй час уже, а в канистре еще литра три осталось. Надо поспать хотя бы пару часов перед разводом.

Пойдем к девчонкам, Портнов, а? Тут недалеко, – неожиданно предложил Слава, совершенно не обращая внимания на портновское занудство.

А кто этих будет разгонять, кто комнату закроет?

Лейтенант, – с абсолютным равнодушием к столь волнительному почему-то для Портнова вопросу ответил Слава.

Да он пьяный уже давно, мордой в тарелке лежит твой лейтенант.

Плевать. Ну, пойдешь?

Да мне сегодня кровь из носу домой надо, не то жена башку оторвет.

Ну, как хочешь… – с этими словами он выбрался из-за стола и, ни с кем не прощаясь, выскользнул за дверь.

Вторая часть ночи прошла для Славы так же содержательно, как и первая. Но поспать все-таки немножко удалось.

Товарищ капитан, разрешите? – раздался стук, и практически одновременно с ним дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели нарисовалась серьезная физиономия дежурного по роте.

Заходи.

Товарищ капитан, вас на КПП какая-то женщина спрашивает.

Какая еще женщина? – неподдельно изумился Слава.

Говорят пожилая, товарищ капитан. Больше ничего не сказали.

Хорошо. Свободен.

Сначала Слава подумал, что это Лариска проснулась и, не обнаружив его рядом, собрала какой-нибудь нехитрый завтрак и явилась в полк, чтобы выказать ему свою нежность, любовь и так далее, но потом сообразил, что, несмотря на всю любовь, она не будет напоказ демонстрировать их отношения. Ведь военный городок, что твоя деревня… К тому же она явно не тянула на определение «пожилая».

«Кто бы это мог быть? – подумал он. – А… Все равно. Пройтись не помешает. Проветрюсь немножко».

Когда Слава явился на КПП, ему показали женщину, поджидавшую его на улице, за пределами части.

Здравствуйте, вы меня спрашивали? – поздоровался Слава.

Здравствуйте. Вы капитан Будылин?

Так точно.

Я мать солдата из вашей роты. Рядового Синева.

Слава почувствовал легкую досаду и, не удержавшись, даже слегка поморщился. «Черт, – подумал он, – опять эта история». Мало что ли проблем из-за нее у него было…

Рядовой Синев дезертировал шесть месяцев назад. Был человек полдня на своем месте, а потом раз – и нет его. Никто ничего не знает, никто ничего не видел. Был боец, и нету. Хорошо, Портнов видел его вечером того же дня в городе. «Я думал ты послал его за чем-нибудь…» – пояснил он на разборе. Да, немало тогда попортили Славе кровушки. И личное дело, между прочим, тоже. И вот на тебе. Опять вылезает старая история.

Слушаю вас внимательно, – вежливо сказал он, а в душе его почему-то с каждой секундой крепло предчувствие, что эта сорокапятилетняя, одетая во все черное женщина, со скорбным лицом вестника смерти, изрезанным глубокими морщинами, сыграет в его судьбе какую-то очень важную роль.

До встречи с ней жил-был капитан Слава Будылин. Немногословный. Дисциплинированный. Замкнутый. Исполнительный. Неглупый. Скромный. В меру честный. Жесткий, но не жестокий. Холостой и потому любимый многими женщинами. А после… Неизвестно, что после. Вот что почувствовал Слава.

Товарищ капитан, мне надо с вами поговорить, но здесь на улице неудобно, давайте пройдем… – начала было говорить женщина.

Хорошо, хорошо, – перебил он ее, – пройдемте на КПП, в комнату для посетителей, там и побеседуем.

Нет, простите, я бы туда не хотела… Я прошу вас, пойдемте со мной. Я тут остановилась в частном доме. Недалеко отсюда, минут двадцать ходьбы. Пожалуйста, я прошу вас, пойдемте со мной, – снова повторила она.

Нет, нет, я не могу надолго… – сделал последнюю робкую попытку увильнуть от судьбы Слава.

Она взяла его ладонь своими неожиданно молодыми, изящными руками с сухой, мягкой, приятной на ощупь кожей и, глядя прямо в глаза каким-то пронзительно-тоскливым, выворачивающим наизнанку Славину душу взглядом, попросила:

Ну, пожалуйста, пойдемте…

Слава, наконец, решившись, резко выдохнул, как перед прыжком в холодную воду и шагнул с тротуара на мостовую, подняв руку:

Двадцать минут пешком – слишком далеко. Сейчас поймаем машину.

Когда он поднялся на крыльцо и вслед за женщиной, отомкнувшей дверь своим ключом, шагнул в дом, то сразу же услышал мужской голос: «Мама, ты?»

Он сделал еще пару шагов и его взору предстал живой и здоровый дезертир Синев.

Что все это значит? – резким командным голосом, перекатывая в горле буквы, как будто налившиеся звонким тяжелым металлом, спросил Слава.

Это что за фокусы? Во что это вы меня впутать хотите?

Товарищ капитан, – взмолилась женщина, одновременно заслоняя собою сына от праведного командирского гнева, – умоляю вас, выслушайте его, а потом сами решите, как вам поступить. Как скажете, так мы и сделаем. Честно, я не хотела вас обманывать, но сын, прежде чем явиться в часть, хотел с вами поговорить. Он так и сказал: «Наш командир роты – самый порядочный человек в полку». Верно, сынок? – Повернувшись к сыну, она слабо улыбнулась.

Хорошо. Даю тебе десять минут, Синев. – Слава пододвинул ногой табуретку и, усевшись на нее верхом, уперся кулаками в колени.

Синев начал говорить, не садясь, все так же оставаясь за материной спиной, как бы стараясь укрыться за ней от всех житейских невзгод и проблем:

В тот день я был в спортгородке. Уже вечер был, часов семь. Я на брусьях качался. Вы же сами мне говорили, товарищ капитан: «Слабый ты еще пока, Синев. Качаться тебе надо больше, качаться». Вот я и качался. Как свободная минута появится, так – в спортгородок.

Короче, – перебил его Слава.

Я на брусьях, значит, – продолжил Синев, – а тут подходит ко мне капитан Портнов. «Тебя, – говорит, – Синев, твой командир роты вызывает». Я тут же форму в порядок привел и – с ним. А он мне говорит: «Капитан Будылин ждет тебя за территорией, но ты на КПП не суйся. Перелезешь через забор». «Как через забор?» – говорю. А он мне: «Ты что в самоходе никогда не был? Всему-то вас, салаг учить надо». Показал он мне место, где перелезать надо, сказал, где будет меня ждать. Это пять минут ходу от части, в микрорайоне. Прихожу туда, вижу – стоит капитан Портнов рядом с какой-то машиной с затонированными стеклами. Внедорожник какой-то здоровый. Он меня как увидел, так рукой замахал. Подхожу, а он мне: «Иди в машину, капитан там», – и заднюю дверку приоткрывает. Я только дверцу на себя потянул, как он меня – раз в спину, а внутри подхватили, тряпку в рот и давай скочем бинтовать. А потом к носу мне какую-то вонючую дрянь подсунули. Хлороформ, наверное. Или что-то вроде. Но я, пока не отрубился, видел, как к капитану Портнову мужик подошел, постоял с ним, хлопнул его по плечу, а потом сел за руль, и мы поехали. Как ехали – не помню. Очнулся только уже на месте, в горах. Я даже не знаю, те ли люди меня воровали или нет. Ну, в смысле, те, у которых я потом жил. Их было пятеро. Ингуши. Братья. Аслан, Беслан…

Короче, – подстегнул Слава.

У каждого я жил по неделе. Работал. Во дворе. По дому, на огороде. Кормили раз в день. Плохо кормили. Одеваться дали какую-то рвань. А работу требовали …

Били? – зло спросил Слава.

Синев впервые вышел из-за спины матери, стянул рубаху, повернулся спиной к капитану. Вся спина была исполосована перемежающимися и перекрещивающимися длинными и короткими тонкими, уже начинающими кое-где белеть, шрамами.

Особенно по голове часто били. Ни за что, ни про что.

Покажи, – уже мягче попросил капитан.

Синев подошел к капитану и склонился перед ним, подставив макушку. Сквозь коротко остриженные русые волосы просвечивало множество рубцов.

Мать стояла и беззвучно плакала. Слезы катились из глаз по длинным глубоким морщинам и, наполняя их до краев, сбегали вниз. Она стояла неподвижно, закусив до крови губу и держа в сцепленных перед собой руках скомканный платочек, мысленно снова переживая эти последние полгода и совершенно не замечая слез.

Дальше, – приказал Слава.

Особенно дед усердствовал. Ну, отец ихний. Он с самым младшим братом жил. Ахматом его звали. Он мой ровесник, может чуть старше. Смешливый он. Как увидит меня, все смеется. Он не то чтобы меня жалел, но хоть разговаривал со мной в отличие от остальных. Так я его спрашиваю: «Ахмат, зачем вы меня бьете по голове?» – а он смеется: «Тебе же лучше, быстрей дураком станешь, ничего чувствовать не будешь. Легко жить станет». Бывало, несу я что-нибудь, а дед сзади подкрадется и клюкой меня по голове… А как снег сошел, потеплело совсем, я бежать собрался. За эти месяцы я информацию кой-какую собрал, сориентировался хоть немного. Название деревни узнал, один раз даже карту видел. К хозяевам в гости гаишник заезжал… А планшет он в машине оставил, ну, я и поглядел… Надо ж было сообразить хоть в какую сторону бежать. Убежал я от них легко, привыкли они к тому, что я смирный. Три дня я бродил, несколько раз погоню слышал. И, честно говоря, совсем я запутался. Куда идти – не знаю. Спускаюсь по склону, смотрю – дорога, серпантин. И появился у меня план. Я торможу машину, а потом силой или как заставляю себя везти на равнину. А там будь, что будет. Сломал я себе дубинку посолиднее… Теперь то я понимаю, что план дурацкий, но тогда… Короче, стал следить я за дорогой. Гляжу – едет синий «Жигуль», я – голосовать. Подъезжает поближе, а машина оказывается милицейская. А у моих хозяев все менты местные в знакомцах были. Частенько в гости заезжали. Ну, думаю, крандец мне. Я драпать. Он за мной. Но далеко я не убежал, он стрелять начал. Пришлось остановиться. Он мне руки за спину и – в наручники. В машину посадил, поехали. «Кто такой? – говорит. – Почему убегал от меня? Документы есть?» Ну, я ему все и рассказал, вот как вам сейчас. Он остановился, наручники снял, потом полез в бардачок, достал хлеб, сыр, дал мне. Поехали дальше. Он мне говорит: «Я тебя до осетинской границы довезу, а дальше пойдешь сам». Только тут я поверил, что мне удалось сбежать. Доехали до границы, он спрашивает: «Куда идти собираешься?» Я говорю, мол, что дойду до первого милицейского участка, ну и расскажу им все. «Нет, – говорит, – ты наверняка в розыске за дезертирство. Посадят тебя. Эх… Была не была. Отвезу тебя во Владикавказ».

Милиционер – ингуш? – перебил Синева Слава.

Наверное. Я не спрашивал. Номера на машине ингушские были.

Врешь. Ингуш не мог во Владикавказ поехать.

Синев пожал плечами, затоптался на месте, лицо его исказила судорога, левый глаз вдруг задергался, и ему пришлось закрыть его рукой, чтобы остановить тик.

Хорошо, хорошо. Я верю тебе, продолжай, – подбодрил его Слава.

П-приехали мы во В-владикавказ. – У Синева появилось легкое заикание. – Он меня высадил недалеко от автовокзала, дал денег и говорит: «Бери билет на первый же автобус и уезжай отсюда подальше. На автобус дают билет без документов. В свою часть не суйся. Добирайся домой», – и уехал. Я взял билет, стою, жду, пока автобус подадут. А тот милиционер, ну, ингуш который, он мне одежду дал вместо моего рванья. Брюки и бушлат старый ментовский, без погон, у него в багажнике валялся. Но он крупный мужик, в годах уже. Так что одежда на мне – видно, что с чужого плеча. А тут патруль ментовский. Документы. А у меня… Сами понимаете. Повели меня к себе. Тот, что помладше, опять ушел на территорию, а второй стал меня допрашивать. Ну, я ему все и рассказал: и про капитана Портнова, и про рабство, и про побег, и про милиционера-ингуша, и про то, что я домой к себе, в Пермь собирался добраться. Он меня выслушал и повел. Посадил в машину… и отвез к себе домой. Спрашивает: «Телефон у матери есть?» А у нее только рабочий. Попробовали дозвониться, с первого раза не получилось. Не позвали ее к телефону почему-то. Короче, он меня жене своей оставил, а сам уехал опять на работу. «Нельзя, – говорит, – тебе одному в таком виде, без документов, без денег… Не доедешь до дому. Заметут тебя…» А через день уже мама прилетела. И мы в месте уехали. Так на автобусах и добрались до дому. Дома пошли в военкомат. Сначала с женщиной какой-то говорили, потом с районным военкомом. Военком выслушал нас и говорит: «Посидите пока здесь, в моем кабинете, сейчас мы что-нибудь для вас придумаем…»– и вышел. А через минуту женщина забегает. Ну, та, с которой мы вначале беседовали и говорит: «Бегите скорее, военком в милицию звонит, говорит, что дезертира поймал. Уже наряд выехал». Мы бежать. Мать меня к знакомым отвела, а сама – домой. А дома уже менты ждут. Хотели меня арестовать. Мы посоветовались со знающими людьми и решили ехать сюда, в часть. Может, здесь примут меня обратно? Но сначала я с вами, товарищ капитан, хотел посоветоваться…

Синев замолк, с надеждой глядя своими телячьими глазами на Славу. И даже стал по стойке «смирно», вытянув руки по швам и сжав кулаки.

Слава смотрел на этих простых, не очень далеких, но честных людей: на русского солдата и его сорокапятилетнюю старуху-мать, благодаря человеческой жадности и подлости, попавших в бесчувственные жернова государственной машины, и чувствовал, что душа его плавится. Сначала она нагревалась, обугливаясь и становясь из лазурно-зеленой с редкими серыми вкраплениями все чернее и чернее. Потом, раскалившись, стала красной и, наконец, побелев, закапала, как слезами, тяжелыми горючими стальными каплями. К тому моменту, когда Синев закончил свой рассказ, внутри у Славы вместо души уже был клинок. И он сам уже был не Слава Будылин, а златоустовский булат – стремительный, разящий, обоюдоострый, тяжелый, несущий смерть.

Он поднялся с табурета и, пошарив по карманам, достал бумажник. Копаясь в его отделениях, доставал купюры, потом сунул их обратно, закрыл бумажник и протянул его Синеву. Тот стоял, опустив руки и в растерянности моргая глазами. Тогда Слава подошел к нему и, засунув бумажник в карман его брюк, сказал:

В полк не ходи. Езжай домой, к черту на кулички, купи себе новые документы, но сюда не суйся. Убьют. – И вышел.

Он бежал по улице и в своем беге, ритмичном и размеренном, походил на знаменитых эфиопских марафонцев-чемпионов. Такой же невысокий, сухой, жилистый. Такой же целеустремленный и неутомимый. С такими же тонкими, резкими, скульптурновылепленными, загорелыми до черноты чертами лица. С такими же изящными, раздувающимися, как у бегущей антилопы, ноздрями. Только раздувались они у него не от сверхусилий, а от гнева.

Когда Слава рванул дверь портновского кабинета, тот сидел за рабочим столом и увлеченно разыгрывал какую-то стратегию на принесенном из дому лэптопе.

А, Славка… Привет, проходи.

Одним прыжком преодолев расстояние до стола, и не замечая протянутой руки, он молниеносным движение рубанул ребром ладони по горлу. Перескочив через стол, Слава наступил на грудь опрокинувшемуся назад вместе со стулом Портнову.

Это тебе за Синева! Остальные?!. Твоих рук дело?!.

Портов лежал на спине и хрипел, держась обеими руками за горло и раскрывая рот, как рыба. Слава поднял ногу и ударил каблуком прямо в сердце.

Ну? Отвечай!!!

Издав утробный звук, Портнов повернулся на бок и, сложившись пополам, с хрипом выдавил из себя:

Это… комбат…

Слава снова нанес удар ногой, на этот раз целя в живот, потом еще и еще.

Кто еще участвовал?

Не… бей… Зам… полит… Коман… дир… – хрипел Портнов.

Но Слава уже не мог остановиться. Он методично бил ногами по зубам, по лицу, превращая его в кровавое месиво.

Квартирку, говоришь, прикупил?! Квартирку!..Квартирку!..

Привлеченный криками, в кабинет заглянул какой-то боец. Слава зыркнул на него своими темными, горящими, как уголья, глазами так, что тот моментально захлопнул дверь и ретировался. Словно вспомнив что-то, Слава остановился, на долю мгновения задумался и, оставив в покое уже полумертвого Портнова, выбежал из кабинета. Ему еще надо было посчитаться с остальными.

Комбата на месте не оказалось. Командирский кабинет… Пустой. Замполит… На месте.

На мечущегося по штабу, как безумный, капитана Будылина навалилось сразу несколько человек, задержав его на пороге замполитовского кабинета. Но, зарычав, как раненый зверь, он стряхнул их с себя. И почти без разбега, как леопард, прыгнул через стол на замполита, сомкнув на его горле цепкие пальцы.

Эпизод 3. Эдя. Москва. 2006

Привет, Ниночка! – Эдя, как всегда, ворвался в офис как яростный молодой муссон, наполняя воздух вокруг себя дорогой парфюмерной свежестью.

Здравствуйте, Эдуард Яковлевич! – Ниночка, ловко оттолкнувшись ногами, откатилась на своем стуле назад и, соскочив с него, усердно приветствовала шефа, изобразив едва ли не книксен.

Нет, не то, чтобы Ниночка так низкопоклонствовала перед начальством. Ничуть. Вот, например, два других компаньона. Да плевать она на них хотела: и на Вадю, и на Аньку. В особенности, на Аньку. Жуткая воображала. «Ниночка, подайте то, Ниночка, подайте это». И нет, чтобы по-человечески на «ты». А все обязательно с издевкой, на «вы». Но Эдуард Яковлевич – это особая статья. Ниночка уже почти год работала в фирме, и, втайне и практически без всякого успеха и надежды, любила (да что там любила; обожала, боготворила) Эдю. Любовь эта, как факт малообъяснимый, давно стала предметом постоянных пересудов и подтруниваний остальных работников фирмы. Да и то сказать: статная красавица 20-ти лет от роду, фотомодель Ниночка, с ногами от ушей, и маленький, пузатенький, с вечно мокрыми, раскисшими, как вареники, губами и смотрящим на сторону носом, Эдя. До того, как получить это место, Ниночка была абсолютно уверена, что любой директор только и делает, что крутит шуры-муры со своей секретаршей то на рабочем столе, то в кресле, то на каком-нибудь диванчике. И уж кто к ней только ни подкатывался: и плейбой Вадя, и «сотрудник за все» Иван со своим дружком-компьютерщиком, и даже кое-кто из профессоров-посетителей, не говоря уж о старом козле юристе, который и в офис-то приходил раз в неделю на два часа. Один только Эдя оставался тверд, как скала, не реагируя ни на особую старательность и услужливость, ни на спущенные до середины ягодиц джинсы и прочие изощрения современной моды.

Ну, как у нас дела, Ниночка? – Вполне резонный вопрос для руководителя, явившегося на работу в половине двенадцатого.

Все в порядке, Эдуард Яковлевич, – радостно доложила Ниночка, – все на месте, работают, нет только Вадима и Анны. Да, профессор приходил, вот, оставил, – она протянула Эде увесистый том, – ну, этот, который вчера звонил. Сейчас фамилию посмотрю. – Она начала рыться в своих бумагах. Узнав в свое время, что посетители офиса, как правило, сотрудники НИИ или ВУЗов, она, ничтоже сумняшеся, именовала всех их профессорами.

Не надо, – наполеоновским жестом остановил ее Эдя, – я понял, о ком речь. Он что-нибудь просил передать?

Нет, – Ниночка подкатила свои глазищи, млея от близости шефа, – он Вадима ждал, сказал, какие-то последние результаты хотел с ним обсудить.

Хорошо, – с томом под мышкой Эдя прошествовал в кабинет и закрыл дверь.

Оказавшись в кабинете, он прошел к Вадиному столу и швырнул на него злополучный отчет, потом, заняв свое рабочее место, облокотился о стол, схватившись обеими руками за голову. «Все, разлюбезный друг детства Вадечка, – подумал он, – ты меня достал. Мало мне твоих разборок с Анькой, так еще и эта дура на мою голову … Какого черта ты ее брал на работу? – мысленно задал отсутствующему собеседнику риторический вопрос Эдя. – А? Чтобы еще одну девку иметь под боком? Чтобы Аньку было проще дурить? А с Анькой-то… а с Анькой … Я тебе говорил: «Не трогай Анну! Пусть человек работает. Не крути ей мозги! Что тебе других баб мало?!.»

Эдя откинулся в кресле назад, машинально принявшись потирать руками подлокотники. Все рушилось. Все, что он с таким тщанием создавал, рушилось из-за какой-то мелочи, какого-то пустяка, к работе-то, но большому счету, и отношения не имеющего. И когда? В момент наивысшего успеха, когда только, как говорится, живи и радуйся.

Он поднял трубку и, не спеша, набрал номер, и после долгих секунд ожидания вдруг взорвался яростным криком:

Вадька, сволочь, ты почему не на работе? Тебя Нефедов сегодня полтора часа прождал!

Я болею, Эдя, – проблеяла трубка.

Болеешь, говоришь? – зашипел Эдя в трубку. – Нефедов, доктор наук, заслуженный изобретатель, лауреат Государственной премии ждет тебя, сопливого засранца, полтора часа, а ты болеешь? Знаю я твои болезни, – с новой силой заорал он, – водки ты обожрался. Целую неделю уже пьянствуешь. Анька, небось, тебя застукала, как блудливого кота, вот ты и передрейфил. Со страху и глушишь водку. Нет, ты скажи, совесть у тебя есть?

Откуда ты знаешь, что застукала? Это она тебе сказала? – слабым голосом поинтересовался Вадя.

Да нет, нечего такого она мне не говорила. Она, когда вернулась, позвонила мне, подробно рассказала о результатах поездки, сказала, что очень устала и берет отпуск на неделю. А тебе просила передать, чтобы ты ей больше на глаза не попадался, не то она тебя убьет.

Ну, вот видишь, Эдя. Говорит – убьет. Она ведь, знаешь, какая, слов на ветер не бросает. Я ее боюсь. – В голосе Вади зазвучали пьяные слезы.

Успокоившийся было генеральный директор снова разозлился так, что аж подпрыгнул на стуле:

Ты мне дурку-то не гони! Испугался он. Одна, значит, устала, другой испугался. А работать кто будет, а?! Я тебя спрашиваю? Все на меня решили повесить?! Или мне вас насильно в рай тащить? Ты почему от меня прячешься? Почему вырубил телефон? Да я тебя, мерзавца, по всей Москве разыскивал всю эту неделю! В общем, так. Завтра ты в 10.00 на работе трезвый, как стеклышко. И эту неделю ты мне отработаешь. Или можешь не появляться здесь больше никогда. Понятно?

Эдь, но Анька… – снова загундосил Вадя.

Я все сказал, больше повторяться не буду.

Понял, понял, Эдь … Буду … Как штык.

Эдя бросил трубку на аппарат, поднялся с места и зашагал по кабинету, стараясь успокоиться. «Дерьмово, конечно, – подумал он, – но лучше так, чем полная неопределенность в течение целой недели. Нет, так дальше нельзя, с Вадькой надо что-то решать. Черт возьми, мы уже становимся серьезной конторой, и такой технический директор – ну, совсем не в жилу. Взять на его место, хотя бы, того же Нефедова. Да за такие бабки … Он счастлив будет до безумия. Но Вадька – партнер, – возразил он сам себе и тут же отмел этот довод, – ну и что, что партнер. Еще раз сорвется …»

До сих пор Вадя в запойном пьянстве замечен не был. Бывало, ну, погудят они вместе с Эдей день, два и то – не часто. А так, чтобы неделю на работу не ходить, на звонки телефонные не отвечать, нет, такого не случалось никогда. И не только за четыре года их компаньонства. За последние двадцать пять лет своей жизни Эдя не мог вспомнить ни дня, когда бы они с Вадькой не виделись.

Помнил себя Эдя лет с четырех, причем первые воспоминания были связаны с Вадей. Они росли в одном дворе. Друзья – водой не разольешь. Их так и звали Вадя-Эдя. Вместе ходили в детский сад, потом в школу. Вместе поступили в университет и проучились пять лет в одной группе. Здесь их называли не иначе, как Близнецы, прозрачно намекая, тем самым, на знаменитую голливудскую комедию. И действительно, наша парочка походила на героев Шварценеггера и Де Вито. Высокий, спортивного вида красавец Вадя и маленький, кругленький, с ранней лысиной на макушке, откровенно просвечивающей сквозь редкие волосы, Эдя. И за девчонками ухаживали тоже вместе. В Вадю, как правило, влюблялись все первые красавицы. А поскольку такие девчонки подбирают себе в подруги эдаких «серых мышек», на фоне которых их красота смотрится еще ослепительней (как большой бриллиант в скромной оправе), то Эде эти самые «мышки» и доставались. Но он не был в обиде на Вадю. И парашютным спортом они занялись вместе. Больших спортивных успехов не добились, но прыгать, что называется для души, продолжали до сих пор. И только один раз их интересы разошлись. Вадя и Эдя, как и большинство студентов, после учебы еще и подрабатывали. Дежурили, сменяя друг друга, в зале игровых автоматов. Работа не хитрая и не обременительная. Деньги принял, жетоны выдал и сиди себе – книжку почитывай.

Но однажды Вадя заявил:

Знаешь, Эдь, я, наверное, уйду отсюда.

Ты что, сдурел? – удивился Эдя. – Где ты такую работу еще найдешь? Времени свободного полно, над головой никто не стоит, платят нормально, плюс еще чаевые от клиентов. Одна забота – на смену вовремя прийти.

Мне Рыбаков предложил на кафедре у них поработать, – постарался объяснить свое решение Вадя.

Да они же там платят копейки … – возмутился Эдя.

Ну и что … – Вадя пожал плечами. – Мне у них интересно.

И бросил игорный бизнес, предпочтя ему пленительный мир науки. Как ни странно, но именно этот нерациональный поступок самым кардинальным образом повлиял на их общее будущее.

Последовавшие за окончанием университета три года запомнились друзьям как нескончаемая череда длинных, серых, беспросветно унылых будней, проведенных перед монитором компьютера за выполнением однообразной, бестолковой и не требующей особой квалификации работы. Оба были недовольны: Вадя – тем, что его работу лишь условно можно было назвать инженерной, а Эдя – начальством, которое, как он считал, затирало его, не давая развернуться и показать во всем блеске свои организаторские способности. Так или иначе, но друзья окончательно и бесповоротно решили увольняться из НИИ городского хозяйства. Дело было за малым. За новой работой. Никак им не удавалось найти работу, устраивающую обоих. То, что нравилось Ваде, не подходило Эде, и наоборот.

Был обычный рабочий день, ничем не отличимый от огромного большинства своих собратьев. Вадя сидел за рабочим столом и тупо вбивал цифры в очередной формуляр, мысленно перенесясь за многие тысячи километров отсюда.

Эй, проснись. – Эдя толкнул его в плечо.

Да пошел ты … – Вадя откатился на стуле от стола и, забросив руки за голову, сладко потянулся. – Я, может быть, сейчас на пляже пузо грел … И не один, между прочим, а с двумя красотками. С блондинкой и брюнеткой … А ты пришел, поганец, и все испортил.

Эдя присел на краешек стола.

Я сейчас был в двадцать четвертом отделе … – Он почесал гладко выбритую, отливающую синевой щеку. – В мэрии принято решение о строительстве десяти мусоросжигающих заводов. Оборудование для них будут закупать в Германии или Голландии. А наш институт назначен ведущей организацией.

А тебе-то что с того? И из-за этого надо было меня с пляжа выдергивать? – Вадя снова с удовольствием потянулся.

Да так … – Эдя пожал плечами. – Ясулович опять из-за границ вылезать не будет. Оборудование-то ему выбирать … То в Германию, то в Голландию, а может быть, и еще куда-нибудь …

В Таиланд, на Пхукет, – закрыв глаза и мечтательно улыбаясь, поддакнул Вадя.

Да … И комиссионные, небось, еще с поставщика слупит. Вот бы попасть к нему в команду … А, Вадька?

Так тебя и взяли. Держи карман шире. – Вадя подкатился к столу и снова принялся за работу.

Какое-то время они молчали, потом Вадя оторвался от клавиатуры, поднял голову и, глядя прямо в глаза Эде, неожиданно сказал:

А печи эти, Эдька, дерьмо. Каменный век. От них вреда для экологии больше, чем от самого мусора.

Тебе-то откуда это известно? – Эдя недоверчиво хмыкнул. – Что главный специалист по мусору, да?

Ну, главный – не главный, но если я говорю, так оно и есть, – обиженный недоверием друга, пробурчал Вадя. – Еще когда я на кафедре у своих старичков работал, они занимались этим вопросом. Я им и обзор по существующим методам готовил. Они, понимаешь ли, разработали новую технологию – сжигание мусора в плазме. Хотя вернее это назвать испарением, а не сжиганием. Мусор в струе плазмы распадается на отдельные молекулы и улетучивается. Ни тебе вредных газов, ни сажи, ни окислов всяких, ни спекшихся металлов …

И чем эта эпопея закончилась? – Эдю явно заинтересовал Вадин рассказ.

Да ничем. Они подергались—подергались, сунулись в мэрию, в областное правительство … На том все и затихло. Хотя у них уже была действующая экспериментальная установка …

Прикольно. У тебя оказывается есть такая информация, а ты молчишь … Слушай, Вадь, а ты можешь мне коротенькую аннотационную справочку по этому делу организовать? Так, на листик, не более.

Не вопрос, – уверенно ответил Вадя, – сейчас вот Рыбакову позвоню … А зачем тебе? Ты что-то придумал?

Эдя наморщил нос, снова почесал щеку:

Ладно, я пошел к себе. Мне необходимо подумать. Завтра все объясню. – И пошел к выходу. – Справочку не забудь мне сегодня занести.

На следующий день, придя на работу, заинтригованный Вадя первым делом бросился к Эде. Вчерашняя Эдькина таинственность заставила его даже изменить своим правилам и отказаться от ритуальной утренней чашечки кофе.

Эдя встретил его торжествующей улыбкой победителя и, не дав Ваде даже рта раскрыть, обрушил на него целый водопад информации:

Привет, Вадька. Можешь писать заявление на расчет. Я свое еще вчера в отдел кадров отнес. Мы с тобой открываем инжиниринговую фирму. Я генеральный директор, а ты – технический. Будем торговать научными разработками и новыми технологиями. Для начала продадим московскому правительству рыбаковскую плазменную печь для сжигания мусора. С помощью нашего НИИ, конечно. Ясуловича мы возьмем в долю, естественно. Он своего в любом случае не упустит. В Германию и во Францию – и так, и так слетает. Для изучения предлагаемых вариантов. А на тендере выяснится, что наш с тобой вариант – самый лучший. А дальше … Дальше мы выгребем все закрома у твоих старичков …

Ты что, это все всерьез? – Вадя протянул руку и, как заботливая мамаша, пощупал Эдин лоб. – Температура вроде нормальная.

Пошел к черту, придурок. – Эдя пихнул друга в бок.

Нет, ты действительно думаешь, что директор института будет пилить бабки с такой пузатой мелочью, как мы? Ты как себе это представляешь? Что ты заявишься к нему и, попросту говоря, предложишь взятку? Да он тебя и не примет. Ты сначала на прием к нему попади, – презрительно прищурившись, выдал ему Вадя.

Уже.

Что уже?

Уже попал. – Эдины красные толстые губы снова растянулись в торжествующей улыбке.

Как? Каким образом? И что?

Нашелся добрый человек, позвонил ему, попросил, чтобы он отнесся к моему предложению благожелательно. – Эдя покровительственно похлопал Вадю по плечу.

Так значит, все, что ты говорил, это все действительно всерьез? Да? – Вадя был потрясен.

А ты что думал, кореш? Что я фуфло гоню? Я пацан конкретный, дешевого базара не люблю, – растопырив пальцы веером, «крутым» тоном заявил Эдя.

Оба расхохотались.

В дальнейшем все оказалось почти так, как планировал Эдя. На тендере они стали победителями, но в мэрии все-таки решили подстраховаться, и друзья получили заказ на две печи из десяти. Львиную долю прибыли забрал себе Ясулович, но и Ваде с Эдей кое-что перепало. А дальше … Дальше были каталитические дымоуловители и революционная технология по очистке сточных вод. Вадя был счастлив до безумия. Интересная работа, и … деньги. Деньги, о которых раньше он мог только мечтать. Но Эде этого было мало. Ему хотелось масштабов, ежедневного и постоянного роста, настоящего, большого дела. Ну, масштабов, если и не олигархических, то где-то около того. Но для этого, во-первых, надо было отцепить Ясуловича, умудрившись при этом сохранить в качестве постоянного заказчика правительство города, а во-вторых, надо было расширять базу и предложения, и потребления продукции фирмы. А продукция – это высокие технологии, новые инженерные решения. Это вам не докторская колбаса, покупателя на такую продукцию за каждым углом не отыщешь. Так что, если первую задачу Эдя худо-бедно за два года решил, то со второй был полный швах. Вадя, завязавший за эти годы множество контактов в различных вузах и НИИ, был готов предложить для реализации целую кучу самых разнообразных проектов и технических решений. А вот с заказчиками на них как-то получалось не очень …

Так в их компании появилась Анна. Эдя переманил ее из одной торговой фирмы, где она работала коммерческим директором, предложив ей компаньонство и треть заработанной прибыли. То ли он почувствовал что-то в этом далеком от мира техники и науки человеке, то ли он так поступил от безысходности, но … Результат ошеломил даже самого Эдю. Уже через две недели у них появился заказчик… в Турции.

Вадя, впервые увидев Анну в офисе, сразу же сделал стойку, как хороший охотничий пес на дичь. Да и, признаться, было отчего. Пушистые каштановые волосы до плеч и ладная фигурка, облаченная в строгий деловой костюм. Пухлые губки, растянувшиеся в приветливой улыбке и жесткий изучающий взгляд зеленых глазищ. Мягкая в рукопожатии ладошка и волевой чуть приподнятый подбородок. У Вади тогда, при первом знакомстве, разве что слюни не потекли. «Ох, не к добру это…» – подумал тогда Эдя.

А через полгода у них впервые образовались «лишние» деньги. Полмиллиона «лишних» евро, которые не требовалось вкладывать ни в какой проект или расходовать на текущие нужды.

Давайте просто поделим их, – предложил Вадя.

Счас, – отбрил его Эдя, – а если их через какое-то время понадобится во что-нибудь инвестировать? Я же тебя знаю. Ты их за два дня растренькаешь.

Ну, давай их бросим на накопительный счет, – пожав плечами, предложила Анна, не понимая, куда он клонит.

Не-а, процент смехотворный, – отверг ее предложение Эдя. – Есть вариант поинтереснее. Давайте на них купим квартиру. Цены на недвижимость, сами знаете, как растут. У меня есть знакомые строители… Дом… Пальчики оближешь. Стоит почти что в Серебряном бору. Срок сдачи – следующий квартал.

Тебе что, не терпится стать обманутым соинвестором? – окрысился на него Вадя.

Дурак, – ответил ему той же монетой Эдя. – Я ж тебе говорю, что строители – знакомые ребята. Я когда-нибудь слова на ветер бросал?

Так была приобретена эта квартира. А еще через полгода, в одно прекрасное утро, Вадя заявил другу:

Эдь, послушай, ты, надеюсь, не будешь возражать, если мы с Анной переедем в нашу квартиру?

Что? В какую нашу? – оторвавшись от бумаг, не сразу сообразил Эдя.

Ну, ту, которая на Жукова. Ты же все равно со стариками своими живешь… А мы мыкаемся по съемным углам. Вот я и подумал…

А, может быть, мне тоже туда переехать? – ехидно поинтересовался Эдя.

Эдь, ну ты что, совсем больной на голову, что ли? У нас же семья…

Вот тогда-то Эдя и врубил ему:

Какая, к черту, семья? Да что я тебя не знаю? Я тебя умоляю, не трогай Анну! Пусть человек работает. Не крути ей мозги! Что тебе других баб мало?!

Но Вадя в ответ рассмеялся и, потрепав друга по плечу, ответил:

Да будет тебе, Эдь. У нас же все серьезно. Мы, может быть, даже поженимся… Когда-нибудь…

А расхлебывать эту кашу ему, Эде. Они теперь, видите ли, друг друга видеть не могут, а дело из-за этого горит ясным пламенем. Анна летала во Франкфурт, чтобы попробовать хотя бы подписать протокол о намерениях. Заказчик – такая же инжиниринговая фирма вроде Эдиной. Эдя виделся здесь, в Москве, с их директором. Холодный оценивающий взгляд прожженного дельца у этого Курта. Не намного он, кстати, старше Эди. Крепкие, видимо, завязки на EADS у этого парня, раз сумел такой заказ заполучить. Раз уж он три миллиона только на сторону отдает…

Эдя, когда первый раз услышал об этом контракте, аж похолодел от волнения. Европейцы начали делать космический челнок. Главная проблема – закритические температуры при входе челнока в атмосферу. Причем самое важное – это распределение температурных напряжений по конструкции. «Но это же все у нас есть, – подумал тогда Эдя. – Все это было сделано еще в мохнатые советские годы. Надо только поискать хорошенько. И наверняка ведь особых затрат не потребуется. Ну, пересчитать кое-что, имея в виду сегодняшнюю европейскую конкретику, обновить, может быть, кой-какие экспериментики. Но по мелочи, исключительно по мелочи», – истово заклинал он легкомысленного и капризного бога дельцов и торгашей, который до сего дня был к нему исключительно, неправдоподобно милостив. Эдя представил, как львиная доля из этих трех миллионов осядет на счету его фирмы, и струйка холодного пота побежала у него между лопатками.

Не такой уж он и страшный оказался, этот Курт с холодным взглядом. Анна умудрилась во Франкфурте не то что протокол о намерениях подписать, а контракт на выполнение всего объема работ по теме привезти. Это, несмотря на наличие серьезнейших конкурентов, в том числе и из России.

И опять бог торговли не отвернулся от Эди.

Да… Не вовремя затеяли свару Эдины компаньоны.

Эдуард Яковлевич, вы позволите? Кофе, Эдуард Яковлевич, – проворковала Ниночка от входной двери и вихлястой походочкой продефилировала к директорскому столу. – Анна приехала, Эдуард Яковлевич, – сообщила она, ставя на стол кофе и тарелку с горячими круассанами, как он любил.

Что же ты молчишь, где она? – несправедливо возмутился Эдя.

Ниночка обиженно надула губки:

В своем кабинете, Эдуард Яковлевич.

Я здесь, Эдя, – раздался от двери голос Анны. – Я только зашла к себе папку с контрактом положить.

Эдя, мгновенно позабыв о присутствии Ниночки, сорвался с места и бросился навстречу Анне. Со всей возможной галантностью он прикладывался то к одной ручке, то к другой, перемежая поцелуи подобострастными комплиментами:

Спасительница наша! Богиня! Ника! Солнце ты наше всесогревающее!

Анна, засмеявшись, отдернула руки и, спрятав их за спину, деланно строгим тоном попыталась урезонить генерального:

Все, Эдька, хватит. Перестань валять дурака. – Так довольная хозяйка, вернувшись домой, пытается увернуться от излияния чувств верного пса, ждавшего целый день и теперь норовящего облизать ее с головы до пят.

У Ниночки, глядевшей на это поцелуйно-приторное безобразие, аж скулы свело. Она презрительно дернула плечиком и, всем своим видом выказывая абсолютнейшее презрение этой наглой воображале Аньке, покинула директорский кабинет. Кофе и круассаны остались стыть на столе.

Давай сядем, расскажешь все подробно, – предложил Эдя. – Признаться, не ожидал. Я все-таки считал, что это ошибка – ехать тебе одной, без Вадьки, а тем более без Нефедова или кого-нибудь из его людей, – сказал он, когда они уселись в кресла, полукругом расставленные вокруг низкого столика. – Но каюсь, каюсь… Посрамлен… Посрамлен вместе со своим неверием. В очередной раз ты показала свой класс. Но… Черт возьми, как тебе это удалось? Ведь там же собрались зубры, львы, тигры… Настоящие научно-технические монстры… Нет, ты волшебница. Колдунья! Богиня победы! – снова завопил Эдя полушутя, полувсерьез и, скоморошничая, принялся посылать ей через стол воздушные поцелуи.

Нельзя сказать, что Эдины восторги не были ей приятны. Ушки у нее порозовели, взгляд потеплел и смягчился, а на устах появилась довольная улыбка. Анна прекрасно понимала, что несмотря на шутливый тон, выбранный Эдей, восторги его абсолютно искренни. Он действительно восхищен ею, как профессионалом. В конце концов, им с первого дня работалось вместе легко. У них подобралась хорошая команда. И они вместе добивались успеха. «Тем труднее мне будет сказать ему то, что я собиралась сказать», – подумала она, а вслух, продолжая мило улыбаться, ответила:

Никакого колдовства. Просто тщательная проработка вопроса. И все. Жена у этого Курта наша, из Москвы. Не помнишь? Я же тебе говорила … – Эдя отрицательно помотал головой. – У моей бывшей однокурсницы есть муж. А у него, этого самого мужа… Короче говоря, если отбросить все промежуточные этапы, то вышла я на бывшего бой-френда Куртовой жены. Они, оказывается, и сейчас изредка встречаются, когда она приезжает в Москву. Ну, знаешь, как бывает… Первая любовь, ностальгия… и все такое прочее. В общем, он мне составил небольшую протекцию, и я познакомилась с ней по телефону, еще до отъезда во Франкфурт. Назначила встречу. Ни на какое представление проектов я, естественно, не пошла, а встретилась с этой Ольгой. Знаешь, что доставляет женщине наивысшее наслаждение?

До сих пор думал, что знаю, – ответил Эдя. – Но судя по твоему вопросу…

Дурак ты, Эдя, – перебила его Анна. – Шопинг. А совместный шопинг сближает, как ничто другое. А так как за все покупки платила я, то мы очень быстро стали близкими подругами на всю оставшуюся жизнь.

И все? И это все? – Эдя был потрясен. – Да, поистине все гениальное просто. И что? Эта самая Ольга убедила Курта отказаться от всех претендентов в нашу пользу?

Ну, ты же слышал, наверное, присказку про ночную кукушку… – Анна пожала плечами.

И во сколько нам это стало?

Сам шопинг – сущие копейки. Менее десяти тысяч.

Потрясающе. Ты действительно колдунья.

Подожди, это еще не все.

При этих словах Эдя насторожился, буквально замерев в кресле.

Мы еще должны выплатить ей двести пятьдесят тысяч, – добавила Анна.

Ск… Сколько? – поперхнулся Эдя.

Ты считаешь, что это слишком много? – спросила она, подумав при этом: «Жадность фраера… сгубит когда-нибудь». – Тебе кажется, что это слишком много? – Взгляд Анны оледенел.

Нет, нет, что ты. Ты сделала все правильно. Просто меня заворожили эти десять тысяч на шопинг. – Эдя выглядел смущенным.

Половину мы ей выплачиваем сразу после получения аванса, вторую половину – через полгода. Название банка, номер счета, в общем, все подробности в моих бумагах в папке вместе с контрактом, в моем сейфе. Ключи от кабинета и от сейфа – вот. – Она положила на столик два ключа.

Погоди, погоди, Ань, – с недоумением глядя на Анну, пробормотал Эдя. – Что-то я не пойму. Ты зачем мне ключи отдаешь? Хочешь еще отдохнуть? Тебе нужен еще отпуск?

Нет, Эдя, – она отрицательно покачала головой. – Мне не нужен отпуск. Я просто ухожу.

Эдя вдруг почувствовал, как кто-то неведомый мягкой, но сильной лапой схватил его за горло. Дышать сразу стало неимоверно трудно, в левом боку появилась тупая ноющая боль. «Я чувствовал, чувствовал, что сегодня должна случиться какая-то гадость…» – в такт пульсу застучало у него в висках. Он ослабил галстук и безуспешно попытался расстегнуть своими короткими толстыми пальцами верхнюю пуговицу рубашки. Не выдержав, рванул ворот так, что маленькая беленькая пуговичка отлетела от рубашки и, упав на столик, с костяным стуком запрыгала по его гладкой поверхности. Не понимая, что происходит, Анна с испугом следила за Эдей.

Воды… – сдавленным голосом прохрипел он.

Она стремглав бросилась в приемную. Распахнув дверь, энергично скомандовала:

Воды. Эдуарду Яковлевичу плохо. Сердечное есть что-нибудь? Ну же, Нина, живее. Валидол, валокордин, что-нибудь…

После того, как Эдя пришел в себя, и Ниночка, в очередной раз наградив Анну ненавидящим взглядом, покинула кабинет, разговор между генеральным и коммерческим директором был продолжен.

Нет, я все-таки не понимаю. Разве нам плохо работалось вместе? Я тебя разве в чем-то ограничивал? Хоть раз я тебя обманул? Или, может быть, в деньгах ужал? Ну, почему? – искренне недоумевал Эдя. – Или ты это из-за Вадьки? Да? Ну, хочешь, мы его прогоним к чертовой матери? Кстати, я сегодня уже думал об этом. Возьмем вместо него Нефедова. Он классный мужик, ты не смотри, что он в возрасте. А хочешь, мы кастрируем Вадьку? А? – натужно пошутил Эдя. – Ты только не уходи, – жалостливо попросил он.

Она покачала головой.

Дело не в Вадьке, Эдь. Дело во мне. Понимаешь… – Анна как-то сразу потеряла уверенный вид и стала похожа на школьницу, не выучившую урок и пойманную на этом учителем. – У нас в семье есть… нечто вроде предания. У моего прадеда был пароход, и он на нем спрятал клад. Понимаешь, он был богатый человек. Очень богатый. И вот я решила… – Она набрала в грудь побольше воздуха, собираясь продолжить изложение мотивов своего решения. Теперь, когда она произнесла эти слова вслух, Анна почувствовала, что сказанное ею звучит как-то… не очень убедительно.

Аннушка, солнце мое, – остатки сердечной боли у Эди мигом улетучились, – я тебе обещаю, клянусь тебе, чем хочешь – через три года ты себе купишь собственный пароход и спрячешь на нем, если тебе заблагорассудится, несколько десятков миллионов долларов.

Эдя довольно улыбался. И даже снова подтянул узел галстука. Он то думал, что речь идет о вещах серьезных, которых он, надо признать, всю свою жизнь опасался, таких как: любовь, брак, ревность… А тут – детский сад какой-то: предание, пароход, клад…

Эдя, ты ничего не понял. Может быть, тебе показалось, что то, что я сказала, звучит несерьезно, но я серьезна, как никогда. Своего решения я не поменяю. – Обычная уверенность вернулась к Анне.

Перед Эдей снова сидела энергичная деловая женщина с жестким взглядом зеленых глаз.

Эпизод 4. Анна. Нижний Новгород. 1913

«…Боже наш, вместе со святыми своими учениками и апостолами плававший, бурный ветер утишивший и повелением своим волны на море упокоивший! Сам, Господи, и нам сопутствуй в плавании, всякий бурный ветер утиши и будь помощником и заступником…» – козлиным тенорком старательно выводит пожилой седенький попик в парчовой ризе, кропя окрест себя святой водою.

С высоты помоста, на котором, кроме них с Арсением, стояло заводское начальство в черных инженерских мундирах и капитан со старшим помощником, тоже в мундирах с галунами и золочеными пуговицами, Анна с интересом наблюдала за развертывающимся перед ней действом.

Справа и слева от помоста чинными, нестрогими, кое-где даже, не по-армейски изломанными шеренгами, стоят рабочие. Кое-кто в поддевках и ярких, праздничных рубахах, цветными пятнами выделяющимися на общем темном фоне. Но большинство в черных пиджаках. Ближе к помосту жмется одетая во все белое немногочисленная пока судовая команда. Фуражки, картузы, шляпы сдернуты с голов, а правые руки, следуя за диаконовским: «Аллилуйя», – вычерчивают в воздухе кресты. Кто-то крестится истово, не торопясь, с размахом, кто-то кладет на себя мелкие, кривенькие, торопливые крестики, а кто-то, подняв руку ко лбу, вдруг отвлекается и оборачивается к соседу, чтоб перемолвиться с ним парой слов. А над всей этой празднично разодетой людской массой белым айсбергом громоздится гигантская туша опирающегося на подпорки парохода.

Несколько сотен лохматых, лысых, гладко прилизанных и коротко стриженых голов смотрят в одну сторону, поворачиваясь вслед за процессией.

«…лодию же целу и невредиму соблюдая…» – заунывно тянет попик.

Ражий чернобородый дьякон так рьяно машет кадилом, что искры летят из него во все стороны. Краем глаза Анна заметила, как кто-то из заводских, ухмыляясь, склоняется к самому уху Арсения Захаровича и что-то долго шепчет ему. Арсений тоже начинает широко улыбаться, не забывая, однако, при этом креститься. И эта широкая, белозубая улыбка рождает у нее в груди, там, где сердце, горячую сладкую волну, наполняющую ее до самых кончиков пальцев ощущением подлинного, безграничного счастья. «Боже, как же я люблю этого человека, – подумала она. – И люблю во сто крат сильнее, чем два года назад».

«Отцу и Сыну, и Святому Духу…» – тянет попик.

«Ныне и присно, и во веки веков, – утробным басом вторит ему дьякон. – Аминь».

Попик и дьякон поднимаются на помост, а четверо служек, следовавших за ними во время освящения, жмутся к толпе. Толпа сразу зашумела, не очень стройные и до того шеренги вдруг как-то сразу распались, пропуская вперед людей, протискивающихся из задних рядов.

Кто-то из инженеров поднял вверх руку и громким голосом скомандовал: «К спуску приготовиться!» – и только тут Анна заметила в руках у людей, выступивших вперед толпы, большие, тяжелые кувалды и еще какие-то инструменты.

Анна почувствовала, что все, что было до сих пор: длинные торжественные речи, благодарственный молебен с освящением – это только прелюдия, а самое важное и главное начинается именно сейчас.

Арсений Захарович, прошу! – Управляющий сормовской верфью в черном парадном мундире протянул ему бутылку шампанского.

Нет, нет, нет, – запротестовал Арсений. Он отступил назад и, взяв Анну под руку, кивнул в ее сторону. – Она хозяйка, ей и честь.

С этой идеей: сделать Анну хозяйкой строящегося парохода, Арсений носился уже не первый месяц, чуть ли не с момента закладки судна. Он ей буквально все уши прожужжал этим пароходом. Арсений, казалось, мог говорить о нем бесконечно: о его превосходных технических характеристиках, об оборудовании и убранстве кают, о новых потрясающих возможностях, открывающихся перед их судоходной компанией, о своем желании открыть пассажирскую линию от Твери до Персидского порта Энзели. «Это будет настоящий круизный лайнер», – восхищенно говорил Арсений. Именно так, на английский манер, он называл строящийся корабль. Для себя Анна усвоила главное: этому кораблю не будет равных не только на Волге и на Каспии, не только в России, но и на всех других внутренних водах Европы.

А в какой-то момент Арсений вдруг загорелся сделать Анну владелицей нового парохода. Ей, признаться, было все равно, чье имя: его или ее будет вписано в какие-то там реестры, про которые он ей долго и увлеченно рассказывал. Но вовсе не потому, что она была равнодушна к делам и увлечениям супруга. Совсем наоборот. Ее чувство к Арсению было настолько полным, настолько всеобъемлющим, что все, что исходило он него было хорошо, правильно и не нуждалось в каком-либо обсуждении или осмысливании. А ожидание первенца, рождение и первый год его жизни наполнили ее существование новым содержанием и смыслом, отнюдь не потеснившим в ее душе любовь к Арсению, а лишь усилившим и обострившим ее.

Анна порой удивлялась самой себе, тем переменам, которые произошли в ней за последние два года. «И куда только подевалась та убежденная суфражистка, – так на американский лад называла себя Анна, – куда кануло неистовое желание борьбы за лучшее будущее для народа, эта интеллигентская экзальтированность и страсть к самопожертвованию? – недоумевала она. – А на этом месте образовалась сытая, холеная самочка. – Анне делалось обидно, и она поправлялась: – Довольная собой и своей жизнью дамочка, ничем и никем, кроме мужа и сына не интересующаяся. Миллионерская жена… Значит, это и была моя истинная сущность? А все прочее – от лукавого? Значит, земский статистик Петр Сергеевич и другие претенденты на руку и сердце, так активно навязываемые матушкой и ее товарками, были отвергнуты отнюдь не из идейных соображений? А просто потому, что не сумели вызвать у меня это странное, мучительно-сладкое чувство под названием любовь? А Арсений… Смог? Боже, как же я люблю его… Какое это счастье: любить и быть любимой… – Как правило, все ее самоедство и самокопание на этом и заканчивалось, уступая место восторгу от полноты бытия. Правда, иногда в голову закрадывались предательски провокационные мыслишки вроде: Анна возненавидела Каренина из-за формы его ушей… А если я тоже что-то вдруг обнаружу… А вдруг я его разлюблю? А уши… Я не помню, какие у него уши! Сегодня же вечером… Боже, какая же я дура! Ну, причем тут уши…» – Обрывала она себя, гоня прочь дурные мысли и тотчас возвращаясь к состоянию счастливого блаженства.

Их знакомство состоялось при обстоятельствах, которые смело можно назвать драматическими. Анна, работавшая учительницей в фабричной слободе, возвращалась после уроков домой. Слобода вплотную примыкала к городу, и путь от дома до школы был невелик. Зимой Анна проделывала его пешком, а с наступлением весны, когда пригрело солнышко и просохли мостовые, гордо оседлала новенький велосипед. Ох уж, этот велосипед! Он был притчей во языцех для всего города. Подумать только… Барышня на велосипеде! И не где-нибудь в столицах, а в нашей, забытой Богом, провинциальной Кинешме… Но Анне нравилось эпатировать общественное мнение.

Автомобиль вынырнул из-за поворота внезапно. Ярко блестящая на солнце решетка радиатора походила на хищный оскал сказочного зверя, а круглые большие фары, торчащие по бокам – на его глаза. Автомобиль издал два крякающих сигнала, предупреждая отважную велосипедистку. Расстояние до него было приличным, да и места на дороге для того, чтоб им разъехаться, было предостаточно, но Анна увидела авто вживую впервые и… И немножко испугалась. Руль у нее в руках вдруг завилял, велосипед неожиданно отказался ей повиноваться, и Анна кубарем слетела с седла.

Опершись на руку, попробовала подняться и тут же почувствовала острую боль.

Ай! – вскрикнула Анна.

Что с вами? Вы не ушиблись? – Из остановившегося неподалеку авто выскочил невысокий плотный мужчина в спортивном твидовом костюме и такой же твидовой кепке.

Подите к черту! Это все из-за вас. – Оберегая руку, Анна сделала попытку подняться самостоятельно. Учтивый незнакомец помог ей, поддержав под локоток. – Не смейте меня трогать руками! – Возмутилась она, уже твердо стоя на ногах, и дернула плечиком. – Ой! – Боль пронзила руку.

Простите меня великодушно, сударыня, но давайте я отвезу вас к доктору, – предложил незнакомец. – Я же вижу, что вы сильно ушибли руку. Вы теперь не сможете управлять вашим велосипедом. А вдруг у вас перелом?

Перелома у Анны не оказалось, но вывихнуть плечо и сильно ушибить локоть она все-таки умудрилась.

Ну, что ж ты размечталась, Нюточка. Бери ее смелее… – Арсений легонько притиснул ее локоть. – Ну, ты помнишь? Я же тебе рассказывал… Берешь бутылку, отводишь ее в сторону, так, чтобы веревка натянулась, и толкаешь ее туда, к борту. – Он показал рукой, куда надо толкать. – Это несложно… Ну… Но надо так, чтобы бутылка обязательно разбилась. Не то быть несчастью…

Действительно, всю дорогу от Самары до Нижнего Арсений ей рассказывал о предстоящей церемонии спуска на воду. В том числе, и про бутылку эту говорил… Правда, голова у нее в тот момент была занята другим: она впервые так надолго оставляла маленького Глебушку.

Прошу вас, Анна Андреевна. – Управляющий осторожно, как младенца, передал ей в руки бутылку шампанского. – Как только корабль двинется… – Предупредительно напомнил он.

Он подал знак, и сразу по доку загуляло эхо от звонкого стука кувалд, вышибающих клинья. И тут же грянул духовой оркестр. Корабль вдруг вздрогнул и замер, как бы остановленный множеством взглядов, прикованных к нему. Даже оркестр замолк, поддавшись всеобщему напряжению. Откуда-то снизу, из-под корабля вдруг возник противный металлический скрип, и он, как живое существо, как гигантское доисторическое земноводное, поеживаясь всем своим тысячетонным телом, потихоньку пополз к воде.

Давай! – нечеловеческим голосом заревел Арсений.

Давай! – в одну глотку выдохнули все, стоящие на помосте.

Давай! – в один голос подхватила толпа.

Анна отвела руку с бутылкой в сторону так, чтоб как можно сильнее натянулась веревка, привязанная к ее горлышку, и разжала пальцы. Бутылка стремительно понеслась к кораблю и с шипяще—хлюпающим звоном разбилась о белый борт, разлетевшись стеклянными брызгами.

Ура-а! – заревели сотни глоток, заглушая оркестр, заигравший какой-то бравурный марш.

Корабль полз все быстрее, и вот уже натянувшиеся веревки сдернули завесу, прикрывавшую название судна.

«Св. Анна», – прочитала выпуклую бронзовую надпись на белой скуле корабля Нюточка и поглядела на Арсения. Он хитро улыбался, довольный сделанным сюрпризом.

Корабль плюхнулся в воду, подняв огромный бурун, и вот уже, окончательно оторвавшись от земли, закачался на волнах.

Ну что ж, господа, милости просим. К столу! – пригласил всех управляющий верфью после того, как смолкла медь оркестра, и всеобщий восторг пошел на убыль.

Он уже было повернулся к спуску с помоста, как заметил в толпе рабочих человека с залитым кровью лицом. Он пытался платком зажать рану на лбу, но платок уже напитался кровью и помогал мало.

Александр Иванович, голубчик, разберитесь… – обратился управляющий к стоящему рядом помощнику. – И доктора… Доктора… Ничего, я думаю, не смертельно, – обратился он к остальным, после того как Александр Иванович сбежал вниз по ступеням. – Ну, что ж вы стоите, господа? Пойдемте, пойдемте. Анна Андреевна, пожалуйте вашу ручку.

Столы были накрыты прямо во дворе судоверфи под специально натянутыми навесами. Стол для руководства и гостей стоял рядом со столами для рабочих. На этом настоял Арсений Захарович.

Экий вы, Арсений Захарович, либерал, однако, – с хитрой улыбкой на устах попенял ему управляющий, после того, как тот произнес тост в честь сормовских рабочих. – Думаете, таким образом своим для рабочего класса стать? Бесполезно-с. Их господа марксисты уже распропагандировали в пух и прах. Вы для них теперь классовый враг. Именно так-с. И никак иначе.

Я, любезнейший Иван Матвеевич, этого самого Маркса изучил получше господ социалистов. – Арсений Захарович поставил бокал на стол и внимательно поглядел на управляющего. – Что-то у него правильно, но не ново. А то, что ново, то… Чуши много, конечно. Злобы звериной… И врет он в главном. Ведь мы промышленники; то есть хозяева, инженеры и рабочие – суть единый класс. Класс творцов. Ведь это нашей волей, энергией, умом и руками созидается все вокруг. И только душевнобольные люди могут хотеть нас поссорить. Ведь мы единый организм. Если он распадется, то остановится прогресс человеческой цивилизации. Начнется всеобщее одичание и деградация. Необходимо любым способом остановить этих господ социалистов.

Сие от нас с вами мало зависит, – скептически заметил управляющий. – Это – дело правительства.

Это-то и печально. Политику правительства в промышленном вопросе едва ли можно назвать разумной. А мы с вами – между двух огней. С одной стороны правительство со своими драконовскими мерами, а с другой – так называемые «друзья народа» со своей человеконенавистнической пропагандой. Конечно, я признаю, что рабочим необходимо объединяться для отстаивания своих интересов. Но совсем не на той платформе, которую предлагают господа революционеры. Право слово, порой, хоть бросай все свои дела и занимайся организацией профсоюза для своих рабочих…

Застолье текло своим чередом. Поднимались на ноги люди, произносили здравицы…

Молодой рыжий верзила с круглым, щекастым лицом, густо усыпанным конопушками, выпив в очередной раз вина, поставил стакан на стол и недовольно процедил сквозь зубы:

Поят всякой дрянью… Могли бы уж и водочки по такому случаю расстараться. Конечно, плевать им на нашего брата-рабочего… Вон, Митька-то из-за них эка себе лоб рассадил…

Будет тебе, Чухлинцев, брехать-то, – оборвал его пожилой седоусый сосед. – Кто ж вам оболтусам виноват, что от башмака кусок откололся да Митьке в лоб? Ты ж и садил кувалдой… Бережнее надо было, с умом…

А тебе б, дядь Федот, только б хозяев защищать. Ничего, придет еще наше время. Отольются кошке мышкины слезки.

Эпизод 5. Эдя, Вадя. Москва. 2006

Дверь тихонечко приоткрылась, и в образовавшуюся щель кто-то явно обозревал кабинет.

Смелее, смелее, – подбодрил Эдя того, кто стоял за дверью.

Но стоящий за дверью не торопился обнаруживать себя.

Какого черта! – не выдержав, взорвался Эдя. Нажав кнопку громкой связи, заорал: – Ниночка, ну что за безобразие!

Никакого ответа. Тогда Эдя, пыхтя как самовар и бормоча себе под нос: «Ну, никакого сладу с этой дурой», – выбрался из-за стола и, подойдя к двери, резким рывком распахнул ее. Перед ним, виновато улыбаясь, стоял Вадя.

Привет, – сказал он.

Эдя выглянул в приемную. Так и есть. Ниночки опять нет на месте. Несносная девица. Гнать ее надо к чертовой матери.

Привет, Казанова, – ответил Эдя.

Вадя протиснулся мимо него и направился к своему столу.

Что означает этот цирк? – спросил Эдя, закрывая дверь в их общий кабинет.

Бросив портфель на стол, Вадя по-хозяйски расположился в своем кресле.

Ого, сколько навалило, – сказал он, проведя указательным пальцем по корешкам толстенных отчетов, сложенных аккуратной стопкой у него на столе. – Нефедов старается?

Так что это за обезьянничанье за дверью? – спросил Эдя, игнорируя его вопрос.

Вадя, деланно хохотнув, всплеснул руками и, как бы через силу, выдавил из себя признание:

Ну, хорошо, хорошо, додавил ты меня. Ну, боюсь я ее, боюсь… Пытался убедиться, что Аньки нет у тебя, вот и подглядывал, как школьник.

А почему опоздал? – продолжал давить на него Эдя. – Ведь обещался быть в десять, как штык.

Почему, почему… – Вадя выглядел уж совсем обескураженным. – Да все по той же причине. Думаю, в одиннадцать она уже либо уедет куда-нибудь на переговоры, либо будет сидеть у себя в кабинете. А в десять она скорее всего будет у тебя. Вот и… Конечно, я понимаю, что со стороны все это кажется смешным и… нелепым. Но… Знаешь, Эдь… У меня было много баб и со всеми я расставался по-разному. Бывало, что и со скандалом, и с угрозами. Но я всегда понимал, что это все ерунда. А с ней… Ты бы видел ее глаза, Эдь, когда она обещала меня убить. И вообще… Она же слов на ветер никогда не бросает. Раз обещает, значит сделает. Сам знаешь…

Ну что ж, теперь ходи и оглядывайся, – подбавил ему страху Эдя.

Я понимаю… Конечно, стресс и все такое… Чего человек в таком состоянии не наговорит. Но … Я ей поверил, Эдь. Понимаешь?

Тут включился интерком, и нежный Ниночкин голосок залепетал, оправдываясь:

Эдуард Яковлевич, вы меня вызывали? Мне девочки из бухгалтерии сказали… А я на стоянку бегала машину переставлять. Снизу позвонили, говорят, мешает…

Эдя энергичным шагом промаршировал к своему столу и, рявкнув: «Нет, ничего не надо», – нажал отбой. Пробормотал: – Дура… Давай, Вадька, займись. – Скомандовал он. – Надо подыскать на ее место толковую женщину средних лет. Ну… Так чтоб дети уже были взрослые.

Я давно говорил тебе, что нам нужен кадровик.

На кой он нам сдался? – возмутился Эдя. – Зарплату ему только платить? У нас деньги заработанные, а не халявные. Лишних не бывает. Нет… Ты и займись этим вопросом. Ладно, вернемся к нашим баранам. Так вот, зря ты кривлялся перед дверью. Анны нет и больше не будет.

В каком это смысле? – поинтересовался Вадя.

В прямом. Она ушла. Уволилась.

Ну, слава Богу, – с облегчением выдохнул Вадя, картинно воздев руки к потолку.

Эдя, собиравшийся было, по своему обыкновению, заорать от переизбытка эмоций, быстро взял себя в руки, подумав про себя: «Все равно это бесполезно…»

Конечно. Слава Богу, – спокойным тоном поддержал он Вадю. – А ты не знаешь случайно, кто теперь нам заказ за заказом таскать будет вместо нее? Может быть ты?

Да будет тебе, Эдька, – Вадя был обрадован и даже не пытался скрывать этого. – Как-нибудь образуется. Жили же мы без нее.

Ну да, ну да, – с притворным сочувствием покивал головой Эдя, – теперь-то уж я как наяву вижу, как будто это у меня на глазах происходило. Вы с Анной эдак мило побеседовали, она ушла, а ты заперся на все запоры, вырубил телефоны, и давай напиваться со страху. Пока все запасы не выхлебал, из дому не вылезал. Так было?

Ага, – смутившись, подтвердил Вадя.

Ну ладно. Тебя еще интересует, как дела в фирме идут, нет? – все тем же тоном продолжал Эдя. – Так вот. Немецкий контракт подписан. Аванс будет сегодня – завтра. Так что вызывай Нефедова и начинайте работать. Все документы по контракту в кабинете у Анны. Вот тебе ключи. Работу надо закончить за три, максимум четыре месяца.

Какого черта, Эдь, к чему такая гонка? – возмутился Вадя. – Немцы ведь давали год.

А я тебе говорю – четыре месяца! – голос Эди окреп, налился злым звенящим металлом. – Я уже говорил с Нефедовым, он ручается.

Как скажешь, – Вадя пожал плечами. – Я конечно виноват, признаю, но чего орать почем зря?

Эдя не стал объяснять ему, что деньги эти нужны для проведения одной чертовски выгодной операции. Невероятно выгодной. И нужны максимум через полгода.

Ладно, извини. Я сейчас уезжаю, мне надо заскочить в два-три места, поговорить кое с кем. Я тебе попозже позвоню, пересечемся где-нибудь. Разговор есть.

А что здесь мы поговорить не можем? – удивился Вадя.

Нет. Так надо. Я тебе потом все объясню. Не прощаюсь, – с этими словами Эдя, взяв свой кейс, вышел из кабинета, оставив Вадю одного – удивляться странностям поведения генерального директора.

Эдя позвонил через два часа и назначил встречу в шесть у ипподрома, на стоянке. Ваде никогда не доводилось бывать там, да и за Эдей страсти к лошадям, игре он раньше не замечал. Он было попробовал воспротивиться, предложив для встречи более подходящее, как ему казалось, место, их любимый с Эдей ресторанчик «Mon ange». Но Эдя резко оборвал его, приказав не выдумывать. «Ну что ж, ипподром так ипподром», – мысленно согласился с другом Вадя.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль он свернул с Беговой на площадь перед ипподромом и покатился вдоль ряда оставленных хозяевами машин, ища свободное место. Свободное место нашлось рядом с Эдькиным «Лэндкрузером».

Вот так всегда, – хвастливо сказал Эдя. – Все на мне, все на мне. Я даже место тебе на стоянке должен занимать. Чтобы ты без меня делал…

Да хватит тебе сегодня на меня наезжать по поводу и без повода, – возмутился Вадя. – Говори уж лучше, зачем заставил меня сюда притащиться.

Давай в машину сядем, не стоя же беседовать, – предложил Эдя.

Ну, садись, – Вадя широко распахнул дверь своего «Порше».

Нет, у тебя не хочу. Слишком низко, тесно… Пойдем лучше ко мне. Хоть посидим свободно, как люди.

Вадя поставил на сигнализацию свое авто и с кислой физиономией, долженствующей означать: «Ну, на вас не угодишь», – обошел Эдькин сундук и, усевшись рядом с ним, спросил:

Итак… О чем монсеньор желает побеседовать?

Скажи, Вадь, а что, ты не можешь не выпендриваться? Что, попроще жить нельзя? – Эдя кивнул на Вадькиного любимца «Порше». – Купил бы себе подержанную «Камрюху» или «Максимку», на крайний случай «Мерс» какой-нибудь. Ты что, бандит? Или сын олигарха?

Так ты притащил меня сюда, чтобы нравоучения читать? – возмутился было Вадя, а потом подумал: «Черт с ним, пускай гундит. Это он так за прошлую неделю отыгрывается. Потерплю… Брань на вороту не виснет».

Деньги у тебя есть? – внезапно поинтересовался Эдя.

Вадя охотно достал бумажник.

Да я не об этих деньгах говорю, – досадливо поморщился Эдя. – У тебя за душой что-нибудь есть? Ведь кроме машины, которых ты поменял за последние три года семь или восемь…

Эта девятая, – уточнил Вадя.

Вот, – Эдя согласно кивнул. – Кроме машин, баб, которых ты поменял еще больше, чем машин, да кучи тряпок, которые уже ничего не стоят, у тебя ведь и нет ничего. Ты даже себе квартиру не удосужился купить.

У меня есть квартира, – осторожно вставил Вадя, не понимая, куда клонит его партнер. – Та, в которой я сейчас живу.

Эта квартира принадлежит нам троим, вернее фирме, – поправил его Эдя. – Ты погоди, о ней еще будет отдельный разговор. Ты живешь одним днем. Ты о будущем когда-нибудь задумываешься? Ты хоть представляешь себе сколько стоит жениться? Ребенка завести? Вырастить, выучить его? А?

Эдя, – с притворной скромностью потупив глаза и изобразив полнейшую покорность, промямлил Вадя, – я не собираюсь жениться, тем более ребеночка заводить.

Ну и дурак, – все так же, с пылом воскликнул генеральный, совершенно не заметив Вадиной игры, содержащей изрядную долю издевки. – Вот на ком, на ком, а на Анне следовало жениться и детей с ней завести, и пройти всю жизнь рука об руку…

Вадин смех был для него полнейшей неожиданностью. Он хохотал так, что из глаз у него полились слезы.

Ой, уморил, – он достал платок и вытер слезы, размазывая их по лицу. – Я все понял, Эдька. – Он судорожно всхлипнул, подавив очередной приступ хохота. – Ты в нее влюблен. Дурачок… Ну и чего же ты таишься? Пойди и откройся ей. Она баба ласковая, как кошка. Ты не обращай внимания на суровый взгляд. А так она, знаешь, какая нежная… Она тебя поймет и примет… Вот увидишь.

То-то ты после ее ласкового взгляда в штаны наложил и неделю прятался как… – Эдя постарался задеть друга, как можно больнее, но не найдя сравнения осекся.

Это ты зря. Я же по-дружески тебе советую. – Вадя уже полностью овладел ситуацией и чувствовал себя вполне комфортно, в то время как Эдя потерялся и сник. – Ведь бабы, они, знаешь, какие… По сути все одинаковые. И нос у нее кверху, и взгляд отстраненный, и вся из себя она такая деловая… А ты ей предложи просто: «Давай жить вместе…», – и все. Она твоя. Ведь разговоры про гражданский брак, равенство полов, эмансипацию – это все фигня. На самом деле они все хотят замуж. И каждая дура думает, что она поживет с тобой немножко, а потом ты, весь такой ею очарованный, потащишь ее под венец. А на самом деле, попользовался и… Пом-м, – причмокнув губами, Вадя издал звонкий звук, – под зад коленом. Следующая…

А зачем тебе следующая? – осведомился Эдя. – Сам же говоришь, что они все одинаковые.

Одинаковые то, одинаковые… Но разнообразие, знаешь, как бодрит. И потом… Это постоянное ощущение безграничной власти. Хочу – облагодетельствую, хочу – прогоню. А подзаряжаешься от них, знаешь как… Ментальной энергией, – пояснил Вадя. Он сел на своего любимого конька и говорить, казалось, мог бесконечно. – Жизнь – это, вообще, война полов. То ты ее оседлал, придавил, притиснул, ноги ей распялил и пользуешь, пользуешь, пользуешь… А то она тебе на загривок вскочила, в шею длинными, острыми когтями впилась и пользует, пользует тебя…

Используешь, – поправил Эдя.

Не придирайся к словам, – огрызнулся Вадя. – А Анька…

Оставь Анну в покое, – резко оборвал его Эдя. – Теперь я тебе охотно верю. Ну, в то, что она хочет убить тебя. Если ее коснулась хотя бы десятая часть того дерьма, которое ты на меня сейчас вывалил, то она не может не желать твоей смерти.

Вадя хохотнул, на этот раз коротко и деланно.

Теперь я все понял, Эдька, – сказал он. – Ты всегда мне завидовал. И теперь, с Анькой, и раньше… Тебе ведь все время одни мышки доставались, а у меня такие роскошные девки были. И ты, оказывается, все время завидовал… Бедный Эдя. Черт, ты бы уж лучше сказал мне, я бы поделился, честное слово.

Да у меня далеко не со всеми этими, как ты выразился мышками, что-то было.

Бедный Эдя. Ну, кто ж тебе виноват, что ты даже мышек трахнуть не мог, – Вадя с притворным сожалением покачал головой.

Зато со многими из них у меня до сих пор сохранились добрые, дружеские отношения. Я вообще привык строить и отношения с людьми, и свою жизнь с перспективой, на годы вперед.

А я живу одним днем. Да, – гордо сказал Вадя. – Я люблю дорогие спортивные машины. У меня их уже девять штук перебывало. Я люблю красивых девок. Я люблю модно, красиво одеваться. Я люблю и умею (заметь!) красиво и качественно отдыхать. Я люблю развлекаться, играть, в конце концов. Вот на это нужны деньги, понимаешь? А не на то, чтобы, трясясь над каждой копейкой, складывать их в чулок! А по поводу того, что ты говоришь… Где-то, когда-то там понадобятся… Так заработаем! На то мы и бизнесмены.

Эдя сидел и в такт его словам молча кивал головой, как бы соглашаясь с ним. «Хрен бы ты чего заработал, – думал он, – если бы не мои связи в мэрии да Анькина оборотистость. Так бы и сидел в НИИ за компом, штаны протирал».

Вадя, истолковав его молчание, как согласие со своей позицией, еще более воодушевившись, продолжал:

Да пойми же ты, чудак-человек, мы живем в России, здесь по-другому нельзя. Сегодня ты – человек, и все у тебя есть, а завтра хлоп – дефолт, банковский кризис, девальвация, национализация, отнимация, хренация… И ты – уже никто. Сегодня ты – олигарх, сидишь, на всех сверху поплевываешь, а завтра – лагерная пыль, за всеми парашу выносишь… Так я-то хоть что-то видел, попробовал… А ты? Что видел ты, кроме своей работы и этой держаной-передержаной «Тойоты»?

Ну, ладно, – неожиданно жестко вдруг оборвал его Эдя, – мы сюда действительно приехали не за тем, чтобы о смысле жизни беседовать. Сегодня я имел две оч-чень серьезные беседы с оч-чень серьезными, деловыми людьми. В риэлторской фирме и адвокатской конторе.

Зачем? – по инерции продолжая улыбаться, спросил ничего не понявший Вадя. – Ты не доверяешь нашему юристу?

Как ты, надеюсь, помнишь, Анна не просто сотрудник, она наш партнер. И она не просто уволилась. Она требует свою долю, – объяснил Эдя. – И я не хочу, чтобы кто-то из наших об этом знал.

Какая еще доля? – искренне возмутился Вадя. – Какая доля? От чего? Она что, с ума сошла? У нас же нет ничего! Ну, столы там всякие, компы. Ну, отдай ей треть… Денег же на счету ноль… Ведь правда же?

Ноль, – подтвердил Эдя. – Пока. Как зарплату выдали две недели назад, так ноль. Так я ей и ответил.

И правильно, – поддержал Вадя. – Пошла она…

Но… – Эдя забарабанил пальцами по рулю и, не поворачиваясь к Ваде, глядя прямо перед собой, сказал: – Она претендует на свою долю в немецком заказе. Уже все прикинула. По миллиону на брата. Накладные, то, се, по шестьсот пятьдесят-семьсот тысяч евро должно остаться. Первый миллион сейчас придет со дня на день, так что, выдай, говорит, мою долю.

Ну, ничего себе… – аж задохнулся от возмущения Вадя. – Эту ж работу еще нужно сделать, еще заработать эти деньги. А ее с нами не будет. Так что, пошла она…

Эдя хмыкнул.

Понимаешь, она считает, что свою часть работы она уже сделала. И, по сути, она права. И сделала, надо признать, великолепно. – Эдя повернулся к другу и, прищурившись, внимательно стал разглядывать того, как будто увидел его впервые.

И что ты? – Вадя выглядел совершенно растерянным.

А что я? – Эдя развел руками, как бы расписываясь в собственной беспомощности. – Я попробовал ей повесить лапшу на уши, вот примерно, как ты сейчас… Но не на ту напал. Молодец девчонка, вообще-то. – Аж причмокнул от восхищения Эдя. – Она мне говорит: «Понятно. Я так и думала, что ты меня начнешь динамить. Судиться с вами я не собираюсь. Я сделаю проще. Я продам квартиру на Жукова. Я уже проконсультировалась с риэлторами. Если быстро продавать – семьсот тысяч гарантировано. А вы потом, если у вас совести нет, судитесь со мной». Вот так вот.

Мою квартиру продать? – задохнулся от возмущения Вадя.

Не мою, а нашу, – поправил его генеральный.

Ну да, – охотно согласился Вадя.

К тебе риэлторы приходили, пока ты взаперти сидел? – поинтересовался Эдя.

Приходил кто-то. Снизу охрана звонила, но я послал их, – нехотя рассказал Вадя.

Ты послал, а они осмотрели домик, достали поэтажный план, посмотрели на нем квартирку и дают ей сразу же семьсот тысяч. Понятно?

Эдь, подожди… Я одного не пойму, как же она без нашего согласия ее продаст? Ведь квартира же оформлена на фирму.

А вот так. У нее есть право первой подписи, забыл? И печать у нее. Она же с ней ездила во Франкфурт. И все документы на квартиру я ей отдал, когда вы там поселились…

Так это что же? Она меня из моей собственной квартиры выкинет? – жалко проблеял Вадя.

Да, дружочек, – с презрением глядя на него, подтвердил Эдя. – В семьсот тысяч нам твоя хренова философия выливается. Да какой там семьсот… Это они чуют, что дело не совсем чисто, вот и сбавляют. Миллион она сейчас стоит, как минимум. Я вот только одного не пойму. Ну, ты развлекаешься, тебе за твои развлечения и платить. Но почему за это должен платить я? А? Ты понимаешь, что эти бабки на тебе виснут? Нет? Что это ты мне должен будешь поллимона. Это ты понимаешь?

Вадя сидел совершенно раздавленный. Он не выносил, когда Эдя начинал считать деньги. Это его просто-напросто угнетало, размазывало, выбивало землю из-под ног.

Эдя, женись на ней, – забормотал он, – вот увидишь, она согласится, ты только предложи…

Дурак, – сказал, как отрезал, генеральный. – Твое счастье, что она гораздо благороднее тебя. Она нам дала десять дней на то, чтобы решить вопрос по взаимному согласию.

И что? – в душе у Вади снова затеплилась надежда. Надежда на то, что Эдя, как всегда, что-нибудь придумает. Ты же советовался сегодня со знающими людьми, что они говорят?

Ничего, – зло ответил Эдя. – Ничем мы ей помешать не можем. С квартирой она разберется запросто. А мы ей потом можем вчинить иск на две трети, а она нам встречный на одну треть немецкого заказа.

Ну и что, – обрадовался Вадя. – Две трети квартиры мы у нее отсудим. А в заказе ты всю прибыль спрячешь, все, мол, на расходы ушло. Ты же это здорово умеешь, Эдя.

Дурак, – снова вынес приговор другу Эдя. – Ты еще всем трусы свои грязные продемонстрируй. Судиться – это не вариант. А кстати, как ты думал действовать в связи с ее обещанием убить тебя?

Вадя нерешительно поскреб затылок.

Думал, попрячусь немножко, а потом как-нибудь само собой устроится…

Нет. – Эдя отрицательно покрутил головой, выпятив толстые губы и состроив гримасу недоверия. – С Анной такие фокусы не проходят. Само собой не устраивается. Уж больно человек она серьезный. Так что, ты думай, думай дружочек. Это твоя проблема.

А я придумал, – вдруг просиял Вадя. – Мы ее закажем.

Да ты что, рехнулся? – испугался Эдя. – Не знаю, не знаю. Хотя… Тебе решать. Это твоя проблема. Не мы, а ты.

Ну да, я, – охотно согласился Вадя. Он повеселел и, вообще, выглядел так, как человек, только что завершивший тяжелую, грязную, но такую нужную работу.

Ладно, хватит болтать. Пойдем на лошадок поглядим. Мы же на ипподром приехали, в конце концов, – с этими словами Эдя вылез из машины.

Когда они прошли на трибуну и, подыскав себе места, уселись, Вадя принялся усердно крутить головой, осматриваясь. Перспектива, открывшаяся взгляду, потрясла его. Он ожидал увидеть нечто вроде футбольного стадиона. Маленький кусочек изумрудно-зеленой травы, задавленный гигантскими бетонными трибунами. А тут… Такая ширь, такой простор открылись ему. Почти в самом центре огромного мегаполиса, каждая пядь земли которого ценится на вес золота, город расступился, и на арену выступила Ее Величество Живая Природа. Дальний край огромного поля, окаймленного беговой дорожкой был почти еле виден. По дорожке и по полю взад и вперед степенно прохаживались, неторопливо бежали или совершали пробные рывки около десятка лошадей, впряженных в легкие двухколесные коляски, в которых, как влитые, сидели жокеи, одетые в попугайско-пестрые камзолы и кепи.

Вот это да, – только и выдохнул Вадя, потрясенный этой неожиданно открывшейся, какой-то невероятной, негородской красотой.

Его взгляд, как магнитом, притянуло к неспешно бегущей вдоль трибуны лошади. Высоко поднятая маленькая голова, мощная крутая шея, мелькание длинных стройных ног…

Эдька, Эдька, ты посмотри какой красавец! – с мальчишеским восторгом завопил Вадя, тыча вниз пальцем. – Он здесь самый лучший!

Это Колокольчик, он никогда не бежит, – раздался голос рядом с ними. Вадя повернулся на голос. – Да, да, дрянь лошадь. Всегда последний. Его и сегодня поставили, небось, только для количества. – Это сказал невысокий дедок в большой плоской кепке «аэродром». У него был такой большой, красный, распухший нос, похожий на ноздреватую губку, напитанную жидкостью, что казалось, нажми на него пальцем, и из него струей польется вода. Или пиво. В зубах он держал беломорину, время от времени перегоняя ее из одного угла рта в другой и окутываясь клубами ядовитого серо-желтого дыма, как Ключевская сопка. – А ты, гляжу, первый раз на бегах? – Спросил он больше для порядку, не ожидая ответа. – Ты поставь обязательно. Новичкам, говорят, везет. Я сюда уже почти пятьдесят лет хожу. Не одного такого видел. Только пришел человек, ни черта в бегах не смыслит, глядишь, бац, выиграл. И хорошие деньги выигрывали. Я тебе точно говорю. Ты…

А где ставить-то? – перебил Вадя словоохотливого дедка. – Да я и не знаю как.

Да вон, можно у бука, – мотнул головой дед, – а хочешь, можешь в кассы сбегать. Но там очередь, да и выдача обычно не очень… Хотя сегодня народу много… Эх… Вот раньше были времена… Такие выдачи бывали… И сейчас грамотные люди и у буков ставочку сделают, и в кассу сбегать успеют. Весь расклад распишут… – Вдруг он спохватился: – А программку ты купил? Нет? Без программки расклад не разложишь. Хотя какой тебе расклад, если ты ни черта не смыслишь? Но все равно купи. Потихоньку въезжать начнешь. Без программки…

Дед, а кто такие буки?

А-а, это у нас так букмекеров кличут.

Дед, на. – Вадя протянул ему тысячерублевую бумажку. – Поставь за меня. Вот на ту красивую лошадь, с пятым номером.

Это на Колокольчика-то? – изумился дед. – Да ты сдурел парень… Ну, ладно, хозяин – барин. Проверим еще раз правдивость поговорки. Давай деньги. – Взяв купюру, дедок шагнул в проход и направился вниз, но, опустившись на несколько ступеней, он, хлопнув себя по кепке, как будто вспомнив что-то важное, развернулся и громко поинтересовался: – Тебе как, в одинар или экспрессом?

Решай сам, – махнул рукой Вадя.

Обстановка на трибунах также не походила на футбольную. Народ то сходился кучками, то рассаживался по местам, кто-то постоянно уходил с трибуны, кто-то приходил. Вадя посмотрел направо и вверх. Там, судя по всему, были ложи, и публика собиралась посолиднее.

Какого черта мы здесь уселись, не могли туда пойти? – спросил он у Эди, кивнув головой в сторону лож.

Так надо, – не вдаваясь в объяснения, коротко ответил Эдя.

Зазвенел колокол. Лошади выстроились на старт. Снизу появился запыхавшийся дед.

Ну, парень. Я всю тысячу зарядил на Колокольчика, как ты сказал. Проверим твою везучесть.

Колокольчик вырвался в лидеры со старта и пошел, пошел, пошел, опережая ближайшего преследователя более чем на корпус.

Ну, ты даешь, парень, ну, ты даешь, – приговаривал дед, даже перестав жевать свою беломорину.

Вадя прямо-таки почувствовал, как адреналин бурным потоком хлещет в его кровь. Настоящий живой азарт! Куда там рулетке, куда там блэк джэку!

Колокольчик вырвался на финишную прямую, оставив всех далеко позади.

Ай да Бурмистрова, что за руки, что за руки, – причитал дед.

Еще немного, и Колокольчик пересек финиш.

Ай-яй-яй-яй-яй! – фальцетом вскричал дед.

О-о-о-о-о! – радостным басом вторил ему Вадя. – Мы первые! Мы первые! Мы первые! Я выиграл! Выиграл! Выиграл!

Не радуйся, засбоил он. – Толкнул дед Вадю локтем в бок.

Что? – не понял Вадя.

Засбоил он на финише, на галоп, то есть, перешел. Надо рысью, а он галопом. Понял? – Дед был искренне огорчен. – Но Бурмистрова-то, а? Колокольчика чуть было первым не привела.

Так я не понял, я, что, не выиграл? – уточнил Вадя.

Нет. Сняли его с забега. Плакала твоя тысяча, – объяснил дед.

Внизу, через ряд, кто-то, восхищаясь, делился с соседом:

Козлов-то каков! Вот это руки! Да?

Да что твой Козлов, – ринулся в атаку возмущенный дед. – Вот у кого руки, так это у Бурмистровой. Вот это руки! Самого Колокольчика на финиш почти что первым притащила!

Вот именно, почти что! – ответили снизу.

Вадя, раздувая ноздри, с упоением втягивал в себя этот воздух, наэлектризованный азартом.

Эдя дернул его за полу пиджака.

Сядь, чего стоишь. Вон, видишь того мужичка в светлой ветровке? – спросил он, когда Вадя опустился на скамью рядом с ним.

Где? – Вадя шарил глазами по полю, выискивая себе нового любимчика среди разминающихся участников нового забега.

Да вот же он, у парапета стоит, – кивнул Эдя.

Пошарив глазами по трибуне, Вадя обнаружил человека, на которого ему указывал Эдя.

Невысокий, плотный мужик в светло-серой куртке с пышной, заботливо уложенной шевелюрой.

Вижу. И что? – поинтересовался Вадя.

Сейчас подойдешь к нему, протянешь десятирублевую купюру и скажешь: «От первого к пятому через все заезды». Послушай, что он тебе ответит.

Что за абракадабра? – изумился Вадя. – А, понял… Он букмекер, да? Бук, то есть. Ты хочешь, чтобы я сделал ставку? Но, Эдька, подожди. Я еще не определился. И почему только на десятку? Что за крохоборство такое! – От всей души возмутился он.

При-ду-рок, – процедил сквозь зубы Эдя. – Ты сюда что, играться пришел или дело делать? – И, наклонившись к самому его уху, прошептал: – Кого из квартиры выкидывают? На ком долг висит? Кого, в конце концов, обещала шлепнуть Анна, меня или тебя?

А… я все понял… – внезапно осипшим голосом пробормотал Вадя.

Эпизод 6. Анна. Москва. 2006

Сегодня она вернулась домой рано. Последние дни, после возвращения из Франкфурта, Анна бездельничала. Но за свои двадцать семь лет она так и не научилась лениться со вкусом. Редко случавшееся в ее жизни безделье все равно получалось у нее каким-то уж слишком активным. Вот и сейчас, оставшись без работы и пообещав Эде ничего не предпринимать целых десять дней, Анна заполняла свободное время длительными, бесцельными прогулками по Москве. Она болталась по улицам, заходя в магазины, церкви и кафэшки. Обедала в незнакомых, случайно попавшихся ресторанчиках. Когда по пути ей встречались художественные галереи, с удовольствием проводила там несколько часов и даже посетила пару музеев. Знакомые с детства улицы глазами пешехода виделись совершенно иначе, чем с водительского места автомобиля. За те годы, что она не пользовалась общественным транспортом, в городе появилось много нового. И не всегда это новое ей нравилось. Чаще пугало и расстраивало.

А иногда было так здорово просто посидеть на скамейке, где-нибудь на бульваре, наблюдая за молодыми мамашами и заботливыми бабульками, выгуливающими детишек. Уже позади были майские праздники, уже минули черемуховые холода, а немногочисленные в центре деревья, еще не задушенные асфальтом и угарным газом, уже украсили себя молодой, клейкой зеленой листвой. В город на мягких кошачьих лапах тайком пробиралось застенчивое московское лето.

Вечером Анна отправлялась в театр, возвращаясь домой ближе к полуночи, но сегодня как-то что-то не сложилось, наверное, такое безделье уже утомило ее, и около шести вечера она подходила к родительскому дому. Отцовская «пятерка» уже стояла у подъезда. «Значит, родители дома», – подумала она.

Добрый вечер, – поздоровалась Анна с бабульками, сидящими на скамеечке возле подъезда.

Здороваясь и доставая ключи, она сбилась с шага и, сама того не желая, остановилась прямо напротив скамейки, словно завороженная любопытствующими взглядами старушек. Бабки эти, казалось, сидели на этой же самой скамейке и десять, и двадцать, и двадцать пять лет назад.

Добрый, добрый, – вразнобой ответили бабульки. – Что-то, Анечка, давно тебя видно не было. Уж не замуж ли вышла? – Полюбопытствовала одна из них.

А… Нет. В командировку уезжала. На год, – сама не зная почему, соврала Анна.

В заграничную, небось? – продолжала любопытствовать въедливая старуха.

Ага. В Патагонию. Ну… Я пойду. – Анна потянула на себя дверь и прошмыгнула в подъезд.

Дома ее встретил шум нескольких мужских голосов, громко и увлеченно о чем-то спорящих. «Ага. Очередное заседание «дискуссионного клуба», – подумала она. Эти сборища старых отцовских друзей прозвали «дискуссионным клубом» они с мамой.

Здравствуйте, – прервала спорщиков Анна, заглянув на кухню.

Здравствуй, Анечка. Что-то давно тебя не было видно…

«Черт… И эти туда же… Ну что мне, всем про свою судьбу разнесчастную рассказывать?» – мысленно посетовала Анна, поинтересовавшись вслух:

Пап, а где мама?

Она сбежала от нас в театр, – объяснил он.

Одна? – удивилась Анна.

Нет, с Лялей. Чаю хочешь? С тортиком, – предложил отец.

А-а, понятно. С Лялей можно и в разведку отпускать. – Ляля – полковник милиции, не один десяток лет проработавшая в угрозыске, была старинной, еще со школьной скамьи, маминой подругой. – Сейчас. Только руки помою.

Обоих отцовских приятелей Анна знала еще с самого раннего детства. Она и называла их до сих пор как в детстве: дядя Сережа и дядя Леня. Они частенько захаживали к ним. Чаще с семьями, но бывало, что и так, как сегодня, по-холостяцки.

Отец приготовил ей чашку и уже налил в нее крепкого горячего чаю, когда Анна вернулась на кухню.

Так, Анечка, давай твою тарелку, – засуетился дядя Леня, кладя ей на тарелку огромный кусок торта.

Так вот, – продолжил свою речь, видимо прерванную появлением Анны, дядя Сережа, – Сталин – азиатский деспот, душитель свобод только в либеральной, господской оптике, а в оптике народного восприятия он защитник национальных интересов и державного порядка. Недаром феномен Сталина на обыденном, народном языке обозначается не иначе, как «Отец». А раз у нас появляется такая фигура, как «Отец», то нам не обойтись без помощи старины Фрейда. Отец во фрейдистской антропологии – олицетворение социальной дисциплины, это то репрессивное начало в патриархальной семье, которое волей или неволей принуждает к соблюдению общественной нормы. Но где «Отец», там и «сынуля Эдип». Современный неофрейдизм утверждает, что Эдип убил своего отца вовсе не по неведению, он не жертва заблуждения, а бесстрашный революционер – тираноборец, устранивший архаическую фигуру, мешающую всем сполна наслаждаться жизнью. Неофрейдисты вообще весьма своеобразно трактуют главный вопрос европейского модерна – вопрос об эмансипации личности. Позволю себе напомнить, что европейская эмансипация начиналась с призывов устранить искусственные преграды, мешающие личной инициативе, дать каждому человеку больше реальных прав, сочетающихся в то же время с возрастанием социальной ответственности каждого перед обществом. Неофрейдизм же интерпретирует эмансипацию как право на инфантильность, как право на отказ от бремени социального долга.

«Торт просто потрясный, – подумала Анна, – но калорийны-ый… Смерть фигуре… – Услужливое подсознание тут же подсунуло ей логическую цепочку: фигура, красота, сексуальная привлекательность, любовь, мужчины, Вадя… – А, чтоб тебя… К чертям… Сейчас натрескаюсь до отвала… Нарочно поправлюсь на двадцать килограммов, пусть, кому нужно, пытается разглядеть во мне внутреннюю, душевную красоту. Не хочу быть больше случайным объектом для удовлетворения мужской похоти. – Она задавила в себе проявление фрейдистских комплексов в самом зародыше.

Дядя Сережа, – прервала она оратора, – извините, а тортик тетьлюдиного изготовления, да? Передайте ей мое искреннее восхищение, – попросила она, когда он кивком головы подтвердил ее догадку. – Дядь Леня, положите мне, пожалуйста, еще торта. Давайте уж сразу и еще один кусок, чтобы больше вас не беспокоить.

О чем это, бишь, я? – дядя Сережа потер указательным пальцем наморщенный лоб.

О модерне и инфантильности, – подсказал отец.

А… Точно, – вновь поймал ускользнувшую было нить размышлений дядя Сережа. – История нового времени постоянно пытает человека, чего же он на самом деле хочет: быть гражданином с соответствующим набором прав и обязанностей или же эдаким современным «сынулей Эдипом», обладающим правом на дезертирство от всех трудных общественных обязанностей? Вот на этом-то водоразделе и рождается постмодернизм. А что такое постмодернизм? Это философия игрового отношения к действительности, то есть философия привилегированных. Ее откровение состоит в том, что реальность не всеобъемлюща, в ней имеются лазейки для посвященных. И воспользовавшись одной из таких лазеек «сынуля Эдип» всегда покидает трудные пространства и трудные роли. А запретительную инстанцию для таких Эдипов воплощает государственность, как таковая. Государственность, основанная на принципе общественного консенсуса, когда все слои общества добросовестно несут свою долю тягот. Первое ритуальное убийство «Отца» нашими «сынулями Эдипиами» произошло во времена разоблачения культа личности. На самом деле Хрущев занимался утверждением гарантий неприкосновенности для правящей номенклатуры. И ныне… Для того, чтобы разобраться в сути современной либеральной политики, проводимой нашим правящим классом или, как они себя сами называют, элитой, во всех этих лозунгах «минимального государства», необходимо четко уяснить себе эдипову ненависть к русской государственности со стороны привыкших к вседозволенности сынков номенклатуры, захвативших сегодня все общественно значимые позиции.

Стоп, стоп, стоп, – оборвал его возмущенный дядя Леня. – Только где ж это ты видел либералов среди членов правящей, как ты ее назвал, элиты?

Ну как же… Зурабов, Кудрин, Греф, – начал перечислять дядя Сережа, – Чубайс, наконец… Да они сами себя называют либералами…

Называться, не значит быть. Тоже мне, нашел либералов… – оскорбился за честное имя либерализма дядя Леня. – А Чубайс… Так это вообще…

Нет, не говори, – оборвал его дядя Сережа. – Чубайс мне враг, но я должен признать, что это сильная личность. Он своего всегда добивается.

Чубайс мне враг, но истина дороже, – с мелодраматическим пафосом продекламировал отец. Анна хихикнула.

Нет, я тебя не понимаю, – дядя Леня рассердился. – Серега, это такие, как ты, создали этому человеку фальшивую репутацию. Репутацию человека слова и дела. Давай беспристрастно взглянем на результаты его деятельности. Чубайс – главный приватизатор. И что? Каковы результаты? Оговорюсь, что в данном случае меня, в отличие от тебя, не волнует вопрос: справедливо или несправедливо? Приватизация во всем мире проводится с единственной целью – повысить эффективность, сменив нерадивого собственника—государство на более оборотливого, более эффективного частника. Чем же завершилась наша приватизация? Полнейший, абсолютнейший крах. Частными собственниками стали те же самые «красные директора», та же самая номенклатура. Результат налицо. Вся наша промышленность, за редчайшим исключением, просто перестала существовать. Ведь максимум мыслительных способностей этих людей – это сдать станки на металлолом, а цеха посдавать в аренду под склады, дискотеки и казино. Надо полагать, что именно этот результат свидетельствует о великих организаторских способностях Чубайса? Да? Идем дальше. Чубайс – глава администрации Президента. Организовывает перевыборы Ельцына. И что? Его ловит на передаче черного нала собственный же охранник, что чуть не приводит к полному краху избирательной компании. И это – человек дела? Дальше. Чубайс – главный энергетик страны. В 99-м он заявляет, что для модернизации энергетической системы страны необходимо семнадцать миллиардов долларов. Поскольку денег у государства нет, то для привлечения инвестиций необходимо реформировать энергетическую отрасль. Прекрасно. Уже прошло семь лет. У государства теперь есть не то что семнадцать, а сто семьдесят миллиардов. Но ни реформы энергетики, ни ее технической модернизации мы не видим. Одни лишь разговоры. Или, пользуясь современным языком, вместо дела – сплошной пиар. Да он простой троечник, Сережа. Обычный чиновник, представитель так нелюбимой тобой номенклатуры. Его главная забота – в руководящем кресле удержаться.

Ну, тебе виднее, – охотно согласился дядя Сережа. – Это все ваша либеральная компания.

Ты меня с ним в одну кучу не вали… – обиделся дядя Леня.

Да они, по-моему, не очень-то тебя к себе и приглашают, – улыбнувшись, произнес отец.

Все, включая дядю Леню, невесело посмеялись этому замечанию.

Все верно, – поддержал дядя Сережа. – Элита на то и элита, что включает в себя только избранных. Только посвященный может быть допущен в этот круг. Это некая субкультура в рамках нашей общей русской культуры.

А может быть, и вне рамок, – влез с уточнением отец. – Ведь что значит у нас быть господином? Это значит находиться вне норм общепринятой морали, иметь право лелеять и удовлетворять запретные по обычным меркам, самые дикие инстинкты. При чем здесь русская культура?

Не возражаю, – охотно согласился дядя Сережа. – Ведь игра в бесцельность, заглядывание поверх установленных барьеров, подмигивание темному и девиантному, извращенное перевертывание знаков добра и зла было присуще господской культуре во все времена. Это все фрейдистские родимые пятна господской культуры.

Не могу не заметить, что все эти твои фрейдистские штучки находятся в прямом конфликте с православием, – снова заметил отец. – А православие, как ни крути – это основа русской культуры, ее стержень. Так что…

Они не мои, а господские, – поправил отца дядя Сережа. – Еще в доромановские времена боярство, в свете старых русских интуиций, оценивалось не только как группа, ищущая материальных привилегий, но и как субкультура, ускользающая от тягот служилого долга. Субкультура, несущая некие эзотерические тайны привилегированного существования, о которых рационально мыслящие люди могли даже не подозревать. Более того, согласно старой русской идее главным оппонентом государства выступают именно сильные, норовящие то и дело ускользнуть от государственного контроля и навязать обществу двойные стандарты. Вот почему государи на Руси всегда стремились опереться на низы общества, чтобы отбить сепаратистские и своевольнические поползновения «сильных людей». Священный царь и святой народ. Этой интуицией народности абсолютистского государства сполна проникся Сталин. И здесь он поступил не как марксист, а как традиционный русский государственник.

Тебе виднее, – криво ухмыляясь, заявил дядя Леня. – Ты у нас главный спец по марксизму-ленинизму. Столько лет студентам мозги пудрить…

Дядя Сережа, совершенно не реагируя на этот не очень корректный выпад, продолжал:

Сталин, как истинный Отец, видел, что номенклатура, то бишь современное боярство, ищет для себя права на эдипову инфантильность, на государственную безотцовщину. Он понял, что борьба за крепкую российскую государственность означает борьбу с правящим сибаритством и уклонительством. Вот истинный смысл сталинских репрессий. Проницательный Отец вовремя скрутил мальчишку Эдипа, не дав ему возможности вольно или невольно стать отцеубийцей.

Мне кажется, что ради построения красивой логической конструкции, ты приносишь в жертву кое-какие общеизвестные факты, – возразил дядя Леня. – Миллионы простых людей, замученных в лагерях, расстрелянных, умерших с голоду. Разве они были носителями господской культуры? Эдакими избалованными «сыночками Эдипами»? Это они хотели разрушить русскую государственность? Что за чушь! – Возмутился он. – Это были простые честные трудяги, желавшие одного – нормально жить и спокойно работать. А вот чего хотел на самом деле твой Сталин, так это еще большой вопрос. Ведь русскую государственность не пришлось бы восстанавливать, если бы он и его дружки не разрушили ее.

Опять ты… – раздраженно поморщился дядя Сережа. – Да откуда вы взяли эти миллионы? Кто их считал?

Вот именно. Кто их считал? – в запале выкрикнул дядя Леня.

Наш «Отец народов» был не столько свиреп, сколь доверчив, падок на уловки профессиональных льстецов-пропагандистов. Так всегда бывает. Каждое большое дело обрастает паразитами-прилипалами, как днище океанского лайнера ракушками. – Дядя Сережа в раздумье пожевал губами и сделал руками неопределенный жест. – В конце концов, это было минимально необходимое зло, позволившее решить главную задачу, восстановить во всей своей мощи государство российское.

Ну ни-че-го себе, – возмутился дядя Леня. – Минимально необходимое, значит. Лес рубят, щепки летят, значит. Ты соображаешь, вообще-то, что ты говоришь? А что если тебя, лично тебя, вот так вот, под это самое минимально необходимое зло, как под каток, а?

Что ж поделаешь, – дядя Сережа пожал плечами, выражая всем своим видом полнейшее смирение. – Мощное российское государство на просторах Евразии – это абсолютный императив, это, если хочешь – абсолютное добро для русских, татар, якутов, осетин, для всех. Без него не выживет никто. Никто, ты понимаешь? И если для общего блага надо пожертвовать частью, то что ж… Извольте, я, лично я, готов.

А я не готов, – отрубил дядя Леня. – Необходимо как-то по-другому…

По-другому не бывает, Леня. – Дядя Сережа покачал головой. – Не обманывай себя. Это – жизнь… Одними добрыми намерениями и прекраснодушным слюнтяйством не создать ничего. Тот же самый Николай ΙΙ решил быть настоящим христианином, быть добреньким до конца. Ударили тебя по левой щеке, подставь правую. Он решил не проливать крови, не прибегать к тому самому, нелюбимому тобой минимально необходимому злу. Он отрекся. И взошел на эшафот. Как мученик. И потащил за собой свою семью… А за тем и всю Россию… Понимаешь? А ему и надо-то было всего сделать, что снять с фронта Лейб-гвардии казачью и Дикую дивизии и бросить их на Питер. Ну, порубали бы казачки и горцы тысячи две-три питерских смутьянов… И на этом все. Ты понимаешь? Все. Не было бы рек крови. Не было бы гражданской, эмиграции, коллективизации… Ничего этого не было бы. Но он предпочел оставаться добреньким. И чистеньким… Все равно прозвали Николашкой Кровавым…

Ты что-то путаешь, Сережа, – подал реплику отец. – Когда Николай принимал решение об отречении, он уже ничего не мог предпринять. Даже в дневнике своем записал нечто вроде: «Предательство, кругом предательство…»

Ничего подобного, – горячо опроверг его дядя Сережа. – Не мог или не хотел? Большая разница. Керенский вспоминал, что за день до отречения, когда в Питере уже начались беспорядки, когда пьяная солдатня громила магазины и винные склады, у него дома состоялось совещание. Собрались представители всех левых партий, включая большевиков. Решали вопрос: революция это или не революция? А также, что предпринять в свете первого вопроса? Никаких конкретных решений так и не смогли принять. Более того. Большевики, а их представляли Шляпников и, кажется, Тюленев, далеко не самые последние люди в руководстве, набросились на Керенского с обвинениями, что он настоящую, серьезную подготовку к революции пытается подменить сиюминутной коньюнктурщиной. И потребовали от него денег на подготовительную работу. Совещание разбрелось, закончившись ничем. А на следующий день – известие об отречении императора. И – понеслась душа в рай… Так что, ничего я не путаю. Всю эту революционную вакханалию фактически запустил своим отречением сам Николай. Да и что, в конце концов, вы привязались к моим словам? Да, я употребил этот термин «минимально необходимое зло». Ну и что? Зло, добро – ведь это только слова, суть ярлыки. Сами по себе они еще ничего не означают. Один и тот же ярлык можно налепить на разные предметы и явления. И только тогда у него появляется какой-то смысл. И каждый раз разный. Так что сами понятия добра и зла могут быть только относительными. А вы придаете им значение абсолюта…

Браво, – с мрачным выражением лица дядя Леня зааплодировал. – Вот я тебя и поймал. Не дале как пару чашек чаю назад ты с эдаким пафосом громил господскую культуру, подразумевая при этом, что уж ты-то – истинный носитель подлинной народной культуры. А как же подмигивание темному и девиантному, а как же извращенное перевертывание знаков добра и зла? Ведь ты сейчас именно этим и занимаешься…

Минуточку, – перебил его отец. – Я предлагаю консенсус. Простой до безобразия. Надеюсь, никто с этим спорить не будет. Божественные заповеди, как разделительный барьер. По одну сторону барьера – добро, по другую – зло.

Да, это, конечно, правильно, – согласился дядя Леня, все с таким же мрачным выражением на физиономии. – Это, безусловно, правильно для человека, который никогда не задается вопросом: «Почему так?»

Бог, безусловно, абсолютен, – поддержал отца дядя Сережа. – В христианской же традиции Бог есть добро, то есть абсолютное добро. Но почему же он тогда предъявил требование Аврааму принести в жертву сына? Я уж не буду вспоминать про Содом и Гоморру…

Но он же послал ангела, остановившего Авраама в последний момент, – с улыбкой ответил отец, почувствовав в этом вопросе какой-то подвох.

А если бы тот не поспел? – дядя Леня уже перестал хмуриться и тоже улыбался.

Да, – подала неожиданно голос Анна, только что проглотившая последний кусочек торта и запившая его остывшим чаем. – А вдруг пробки на дорогах?

Все засмеялись.

Вот вам резюме, – сквозь смех проговорил отец. – Все вы, братцы, принадлежите к так нелюбимой Сережей господской культуре, а следовательно, пользуясь его терминологией, являетесь «вырожденцами Эдипами».

Ну, – поправил его дядя Сережа, – про вырожденцев, положим, я ничего не говорил… Хотя и имел в виду.

Это его замечание вызвало новый приступ всеобщего веселья.

Ну что вы, ей-богу… – посетовал дядя Сережа. – Ну, перестаньте хихикать. На самом деле, вопрос про Эдипов и вырожденцев далеко не праздный. Ведь тот же самый Сталин вынужден был взять на вооружение российскую патриархальную архаику для того, чтобы защитить модерн от посягательств постмодерна. Модерн – это титаноборец Прометей, пожертвовавший собой, чтобы подарить огонь людям, а постмодерн – это веселый беззаботный певец Орфей. С одной стороны – созидание, прогресс, движение вперед, с другой – то, что именно сейчас расцвело у нас пышным цветом – симуляция бурной деятельности и имитация активности.

Сплошной пиар, – вставила реплику Анна.

Вот-вот, – охотно согласился дядя Сережа. – А смогут ли принять эстафету классического модерна нынешние Эдипы, начисто отвыкшие от дисциплины и развращенные постмодернистской масскультурой общества всеобщего потребления? Вот их вот поколение. – Он кивнул в сторону Анны.

Мы – поколение пепси, – ответила Анна, улыбкой сопровождая сказанное. – А такое общество… Разве мы его создали? Мы получили его в наследство от вас.

Да, да, – подтвердил дядя Леня. – Это мы поучаствовали в создании этой уродливой конструкции… Вроде бы делали со всей душой, со всем сердцем, а оно вдруг стало расти куда-то вкривь и вкось… И не поймешь, когда промашку-то совершили…

«Поколение, травмированное революцией, – мысленно усмехнулась Анна. – Сначала ждали, спорили, строили планы и теории, потом с головой окунулись в нее… А теперь, как тот электрик из рекламы: «Е-мое, что же я наделал?»

Не клевещи на себя, Анна, – строго сказал дядя Сережа, погрозив ей указательным пальцем. – Поколение пепси – это вот те, из телевизора… Как, бишь, их?.. Э-э… Вспомнил! – Радостно воскликнул он. – Отморозки в поисках ледяной свежести. Это даже не эдипы, а, действительно, вырожденцы какие-то…

Нет, нет, дядя Сережа, – возразила Анна, – не обольщайтесь. Мы все – поколение пепси. И я тоже. Да, мы любим развлекаться и тратить деньги. Мы любим хорошо отдыхать. А чтобы обеспечить себе это, надо хорошо поработать. И с этим я согласна. Хорошо поработать, чтобы затем хорошо отдохнуть. И все. И никакие там общественные обязанности, какая-то дисциплина, еще там всякие штучки, о которых вы говорили, меня не интересуют.

Э-э-э, Анюта, не зарекайся, – дядя Сережа снова погрозил ей пальцем. – Если ты не интересуешься этими штучками, то это еще не значит, что штучки не заинтересуются тобой. Видишь ли, мы живем во времена благодушными прогрессистами и пацифистами, ну, никак не предусмотренные. ΧΧΙ век, судя по его началу, станет эпохой перманентной гражданской войны новых богатых с новыми и старыми бедными. В мире идет процесс обесценивания отдельных слоев населения и даже целых народов. Ресурсов-то все меньше становится. На всех не хватает уже не только нефти, а простой питьевой воды и чистого воздуха.

А меня-то каким боком это касается, дядь Сереж? – поинтересовалась Анна. – У меня все нормально. Дефицита пока ни в чем не наблюдается.

Конечно, – охотно согласился дядя Сережа. – Ты молода, полна сил, у тебя хорошее образование, ты не обременена семьей… Но посмотри вокруг… Миллионы людей, не сумевших приспособиться к этой жизни, подвергаются тихому экономическому геноциду. Наши реформаторы обрекли их на более-менее медленное вымирание. Пока тебя это не коснулось. Но будь уверена, с каждым годом планка социального неблагополучия будет подниматься, и рано или поздно это коснется сначала твоих родителей, а потом и тебя.

Не запугивай ребенка. – Вступился за Анну отец.

Дядя Сережа продолжал, не обращая внимания на его реплику:

Вообще, либеральное государство—минимум, призванное, по замыслу, родить социально неподопечного гражданина, на самом деле породило в массовом порядке нового люмпена.

Да сколько тебе можно говорить, – раздраженно прервал его дядя Леня, – нет у нас никакого либерального государства.

А его нигде нет, Леньчик, – охотно согласился дядя Сережа. – Любая теория в той или иной степени отличается от практики. А если ты начнешь тыкать пальцем и указывать мне: «А вот там, а вот там…», имея в виду в первую очередь экономические успехи той или иной страны, то я отвечу тебе на это: «Не надо забывать о накопленных в предыдущую историческую эпоху богатствах». Либерализм выглядит привлекательно в изначально богатых странах. В тех, которые сначала ограбили весь остальной мир и на этой базе построили либеральную модель экономики. В тех же США до Милтона Фридмана доминирующей экономической теорией был институционализм, а отнюдь не либерализм. А еще лучше – грабить не останавливаясь, что, собственно говоря, сейчас и происходит. Глобализация… Мир скудеющих ресурсов становится жестче с каждым днем. Слабым в нем нет места… И в этой связи по-новому встает вопрос о политическом патернализме и прячущейся за ним фигуре патриархального «Отца».

Опять ты со своим фрейдизмом… – усмехнулся дядя Леня.

Анна, осоловевшая от непривычно большого количества съеденного и убаюканная «умными» разговорами членов «дискуссионного клуба», попыталась встрепенуться и стряхнуть с себя нахлынувшую сонную одурь. «Все, – подумала она, – надо перебираться на диван, а не то я засну прямо здесь».

– Можно, конечно, с либеральной беспощадностью иронизировать над архаикой этого типа сознания, но ответь; а какова цена нынешней либеральной политики? Вымирание слабых – вот какая. Ты пойми, что для нас нет выбора между хорошим и плохим, между добром и злом. Есть выбор между плохим и очень плохим. Глобальный выбор ΧΧΙ века – это выбор не между демократией и тоталитаризмом, а между старым добрым патриархальным тоталитаризмом государственнического типа, олицетворяемого фигурой сурового, но справедливого «Отца народов», и тоталитаризмом мирового либерального концлагеря, куда представители забракованной человеческой массы будут загоняться не «отцами», а равнодушными бюрократами из центральной администрации глобального миропорядка. «Эдипов» из мировой периферии, как ненужный балласт, будут устранять другие «эдипы» – представители «золотого миллиарда». У «эдипов» с периферии просто нет другого выхода, как заново полюбить сурового «Отца» и понять, что государственный патернализм, несмотря на все издержки, все-таки лучше безотцовщины, грозящей гибелью. Ярчайший пример, подтверждающий мои слова – Ирак. Иракцы на своей шкуре…

Анна потихоньку, стараясь не привлекать внимания спорщиков к своей персоне, выбралась из-за стола.

Уже в дверях, обернувшись назад, послала улыбнувшемуся ей отцу воздушный поцелуй и показала жестом, что отправляется спать.

Устроившись на диване в гостиной, она включила MTV и надела тихонько мурлыкающие наушники, оборвавшие возмущенный возглас дяди Лени:

– Вы со своим Сталиным носитесь, как дурень с писаной торбой. То к одному месту его приложите, то к другому…

Эпизод 7. Слава. Москва. 2006

Солнечный луч, пробиваясь сквозь неплотно задернутые тяжелые, темные шторы, косо падал узкой полоской на крашеный красно-коричневый дощатый пол, деля комнату на две неравные части. В большей – спал человек. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в сложенные перед собой мускулистые, покрытые редким черным волосом руки, на надувном матрасе, обтянутом свежей простыней в крупную бело-зеленую клетку, укрытый линялым, выгоревшим пледом непередаваемого цвета. А в меньшей – располагался платяной шкаф и пара сотен книг, сложенных в аккуратные стопы, стоящие прямо на полу вдоль стены.

Стены в комнате были оклеены обоями с причудливыми бронзовыми вензелями. Когда-то обои были ядовито-зелеными, но за последние двадцать лет подвыгорели и приобрели оттенок благородной патины.

На кухне пискнул компьютер, сигнализируя о получении почтового сообщения. Человек поднял голову и глянул на часы. Ему предстояло сегодня, как и вчера, работать ночью, поэтому поспать еще пару часов не помешало бы. Но проклятый компьютер все равно не даст спать, время от времени попискивая и напоминая о полученной почте. Он отбросил плед, поднялся и, шлепая босыми ногами по начисто вымытому полу, отправился на кухню. Обстановка на кухне была такой же спартанской, как и в комнате, если не сказать больше, убогой. А лежащие на клеенке, покрывающей обеденный столик, мобильный телефон и ноутбук, в серебристом алюминиевом корпусе которого отражалось большое окно, выходящее в тенистый двор, казались вещами космических пришельцев, забытыми в пещере неандертальцев. Человек открыл полученную почту и, не читая ее, отключил компьютер и мобильник. Сделав несколько глотков прямо из чайника, он отправился в комнату – досыпать.

За прошедшие три года с того дня, когда он попытался «восстановить конституционный порядок» в отдельно взятой воинской части, Слава ничуть не изменился внешне, хотя судьба его за это время успела сделать не один крутой поворот. Разве что на висках появилась первая седина.

Ту безобразную историю быстренько замяли. Никак уж начальство не было заинтересовано в том, чтобы раздувать это дело, доводить его до официального следствия, а уж тем более – до суда. Слишком много было того сора, который предстояло вымести из избы, поэтому Слава оказался в психиатрической клинике, а не в следственном изоляторе. Из армии его быстренько уволили по состоянию здоровья.

В клинике Слава вел себя спокойно и вполне адекватно, а поскольку психушка та была гражданской, и официально за ним никаких нарушений закона не числилось, то уже через четыре месяца его выписали на волю с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз». Правда, главврач, добрая душа, собственной рукой приписал в конце: «в стадии ремиссии».

Слава вернулся в родной город, к отцу-матери. Первые две недели, как бы по инерции, провел в режиме, к которому привык в психушке. Позавтракал и – на диван. Лежит, смотрит в потолок. Пообедал и – на диван до ужина. На все вопросы отвечал односложно: «Да, нет», – а то и вовсе к стенке отвернется. Лишь только изредка, когда мать уж совсем достанет своими увещеваниями: «Слава, сынок, ты сходил бы погулял. К друзьям своим прежним зайди. Они уже все переженились, детишек завели. Может, и тебя с кем-нибудь познакомят», – он выходил на часок из дому, пройтись. «Какие, к черту, друзья, – думал он, – как уехал в семнадцать в военный институт поступать, так… Пятнадцать лет прошло все-таки».

Но вдруг все круто изменилось. То ли материны уговоры подействовали, то ли сам Слава осознал, что он уже не в больнице и ему не надо ни перед кем изображать спокойного психа, но как будто кто-то у него внутри невидимый тумблер переключил.

Слава стал подниматься рано, вместе с отцом, и, выпив кружку чая, уходил из дому. Появлялся поздно вечером, к ужину. Только в воскресенье никуда он не ходил, оставаясь дома. Поначалу мать обрадовалась столь активному возвращению сына в жизнь, но потом, осознав, что она полностью утратила контроль за ситуацией, встревожилась. А встревожившись, по женскому обыкновению принялась давить на супруга, побуждая его к активным действиям:

Отец, слышь… Слава-то целыми днями где-то пропадает.

Ну и что? Он взрослый мужик. Четвертый десяток уже.

Как это что? Нынче только и слышишь: здесь убийцы, там бандиты, тут наркоманы… Боюсь, как бы он не с теми людьми связался. А тебе лишь бы отпихнуться…

Да сколько тебе говорить… Не мальчишка он уже. Наверное, на работу куда-нибудь устроился. Спроси у него.

Спрашивала, не говорит.

И что ты от меня хочешь?

Надо узнать, куда он ходит.

Каким образом?

Проследи за ним.

Я?! Да чтобы я слежкой занимался?! Да еще за родным сыном?! – энергично возмутился отец.

Он еще долго бухтел и возмущался, но женская логика, особенно замешанная на материнской любви и заботе – это страшная сила. Против такой силы не попрешь.

И в субботу отец отправился следить за Славой. К величайшему его удовольствию эта позорная миссия завершилась чрезвычайно быстро.

Через двадцать минут он уже вернулся домой и, раздеваясь, победоносно глянул на встревоженную мать, вышедшую в прихожую встречать его.

Старая ты дура, – с ласковой укоризной сказал он. – Ишь чего удумала… Следить… В библиотеку он ходит. За два квартала отсюда.

В библиотеку? – растерянно переспросила она. – Слышь, отец… А может, ты на заводе узнаешь… Ну, насчет работы для Славы…

Да погоди ты с работой… Оставь парня в покое. Может, это у него так стресс наружу выходит. Мы же ничего не знаем, что у него там было да как… Не торопись. Придет время, он сам устроится.

Слава ходил в библиотеку, как на работу. Еще и домой книгу прихватывал – ночью почитать да чтоб воскресенье зря не пропадало. Читал много и взахлеб, словно стараясь наверстать упущенное за все годы своей прошлой жизни, относясь к этому занятию с восторженностью и прилежанием неофита. Читал бессистемно, то, что под руку попадется. От современных женских детективов до Гомера. Потом, почему-то вспомнив про школьную программу, ухватился за русскую классику. Толстой привел его в восхищение. «Война и мир» – вот это небоскреб. Ни обойти, ни перепрыгнуть, только объехать можно. И то с чрезвычайным почтением. «Тихий Дон» вверг его в благоговейный ужас от осознания глубины той черной бездны, в которую способен пасть русский человек. Достоевского он деловито отставил в сторону. Это, конечно, мощь и сила, но слишком много времени отнимает. Больно тяжело он у него пошел. А вот времени-то у Славы как раз и не было. Тургенев заставил его кисло поморщиться. А дальше были Бунин и Вересаев, Солженицын и Булгаков, Мережковский и Набоков, Гроссман и Платонов… А потом ему на глаза попался томик Чехова. Он мигом проглотил десять томов и понял, что больше не хочет читать художественную литературу. Он даже пришел в легкое недоумение, как это люди еще могут пытаться что-то писать, когда уже есть Чехов.

Попытавшись грызть гранит философии, он споткнулся на Бердяеве и окончательно утонул в Ницше. Перекинувшись на русскую историю, он почувствовал, что это как раз то, что ему сейчас нужно. Оттолкнувшись от Карамзина, он быстренько пересек Ключевского и с удовольствием заплескался в просторных водах соловьевской «Истории…» Но больше всего хотелось прочитать того самого Фоменко, из-за которого так яростно спорили его бывшие сослуживцы. Но в библиотеке Фоменко не было.

Слава сунулся в книжный магазин. Солидные тома, да и цены тоже солидные. Ну, не у родителей же денег просить… «Хватит, – подумал он, – и так уже столько времени они меня кормят, оболтуса здорового».

Настал день, и он обратился к отцу:

Бать, узнай, пожалуйста, не найдется ли у вас на заводе для меня места.

А я уже все узнал, сынок, – обрадовался тот. – В охрану возьмут с превеликим удовольствием. И лицензию тотчас оформят, без испытательного срока. И оклад сразу же приличный дают.

Но там с оружием, наверное, – поморщился Слава. – Мне же, сам понимаешь, в диспансере никто справку не даст.

Какая еще справка, Слав, – замахал руками отец. – Еще чего не хватало. Даром я что ли тридцать пять лет на заводе отъишачил… Еще справки какие-то будут они с нас требовать… Не беспокойся, сынок, все сделаем.

И Слава начал работать в охране завода. Сутки дежурит, трое дома. Вернее, не столько дома, сколько в библиотеке. Мать, глядя на него, не могла нарадоваться: «Вот и у нас все, как у людей. Еще бы женился… Пусть и не на девке, так хоть на вдовой какой или на разведенке. Хоть бы и с ребенком…»

Так и потекла Славина жизнь мирно-спокойно до очередного крутого поворота. В тот день Слава нес службу у шлагбаума, перекрывающего въезд на завод. Должностная инструкция четкая и понятная. Обязанности просты до безобразия. Есть пропуск на машину, на людей, на груз – езжай. Нет – от ворот поворот. Сверить номер машины, физиономии людей и их фото, осмотреть груз, а в разовых пропусках отметить время въезда – всего и делов-то.

Слава грелся в будке, наблюдая через окошко, как его напарник, стоя у шлагбаума, пытается что-то втолковать стоящему перед ним бугаю, время от времени принимающемуся размахивать перед носом напарника красной ксивой. За спиной бугая стоял длинный, похоже, американский автомобиль с флажковым номером. «Объяснения что-то затянулись», – подумал Слава и вышел из будки наружу.

Да ты, козлина вонючая, – попер буром бугай на напарника, – да ты знаешь, деревня, кого ты перед шлагбаумом держишь? Да я тебя сейчас здесь же урою.

Напарник, напуганный таким блатным напором, заколебался. Слава понял, еще пара секунд, и он откроет шлагбаум. Не говоря ни слова, размеренным шагом, расстегивая на ходу кобуру и доставая из нее табельный револьвер, он подошел к бугаю и врезал рукоятью ему по голове. Бугай, закатывая глаза, медленно повернулся к Славе и тут же рухнул наземь. Все так же спокойно и деловито, ухватив его за одну ногу, Слава отволок бугая в сторону, освободив проезжую часть, и бросил его на тротуаре. Напарник квадратными от ужаса глазами наблюдал за происходящим.

Слава подошел к автомобилю, открыл дверь водителя и, заглянув внутрь, разглядел в глубине салона человека, раскинувшегося на мягких подушках заднего сиденья.

Уберите машину с проезжей части, пожалуйста, – вежливо попросил Слава. – Вы мешаете движению.

Подождав несколько секунд и увидев, что незнакомец никак не реагирует на его слова, он сам сел за руль и отогнал машину в сторону, освободив проезд.

А тут к шлагбауму подъехал грузовик, и Слава, проверив документы у водителя, полез в кузов – смотреть груз. А потом подошла смена, и они с напарником отправились в караулку, и Слава совсем позабыл и про бугая, и про американскую машину с ее молчаливым пассажиром.

Часа через три, когда Слава стоял уже на другом посту, в противоположном конце завода, раздался звонок начальника караула: «Будылин? К начальнику охраны, срочно!»

Когда он вошел, то первым делом бросилась в глаза кислая физиономия явно перепуганного шефа. Рядом с ним сидели директор и тот самый молчаливый человек из лимузина. Слава остановился на пороге. Человек поднялся из-за стола, подошел к Славе и, протянув руку, представился:

Генерал-лейтенант Маркушев. В отставке.

Слава подал ему свою, ответив в тон:

Капитан Будылин. В отставке.

Генерал цепко ухватил его руку, сдавив ее, как клещами. Славе в армии довелось повидать всяких придурков, в том числе и таких, которые, пытаясь доказать свое превосходство, устраивали состязание из всего, в том числе и из рукопожатия. Но он в такие игры не играет. Да он, признаться, ни в какие игры не играет. Слава, не отвечая на рукопожатие, лишь старался держать свою ладонь так, чтобы не в меру ретивый генерал не сломал ему пальцы.

«Никаких эмоций, – подумал генерал. – Ни тогда, ни сейчас. Интересная личность». Инцидент перед шлагбаумом произошел прямо у него на глазах. Генерал смаковал происходящее, как завзятый театрал, сидящий в третьем ряду партера и с наслаждением наблюдающий за малейшими нюансами игры любимых актеров. Слава поразил его. Поразил не решимостью, не отвагой (это ж надо было решиться попереть против агрессивного субъекта вдвое больше тебя), не быстротой и четкостью действий (за тридцать пять лет работы в спецслужбах генералу и не такое довелось повидать). Поразил полным отсутствием эмоций, можно даже сказать, абсолютным равнодушием к происходящему. Есть у человека инструкция, есть приказ, и он его четко исполняет, проявляя при этом самостоятельность, склонность к творчеству и не заморачиваясь никакими этическими выпендрючками. «Идеальный исполнитель, – подумал тогда генерал. – Как говорится, ничего личного, только бизнес».

Что же ты, капитан, лишил меня шофера? – спросил генерал, отпуская Славину руку. – У парня сотрясение мозга. А если б убил его? Этого ты не боишься?

Слава криво усмехнулся лишь одной стороной губ.

Нет. У меня справка есть.

Какая справка? – не понял генерал.

Что я сумасшедший, – снова усмехнулся Слава.

Что же ты сумасшедших на работу берешь? – генерал повернулся к директору. – Да еще в охрану, а?

Не сомневайтесь, Егор Виленович, – засуетился директор, – он уволен с сегодняшнего дня. Приказ я уже подписал. А в прокуратуру я тотчас позвоню, договорюсь…

Вот видишь, – не дослушав директора, генерал снова обратился к Славе, – ты остался без работы. Пойдешь ко мне работать, капитан? Если да, сегодня же едем в Москву. Мне особо рассусоливать некогда.

В каком качестве? – поинтересовался Слава.

Моего личного телохранителя и по совместительству шофера.

Пойду, – ни секунды не колеблясь, согласился Слава.

Тебе пары часов собраться хватит?

Пятнадцать минут. Только в цех схожу – отца предупредить.

Генерал Маркушев был главой крупной финансовой группы. Слава теперь, исполняя обязанности телохранителя, все время был у него на виду. Честно говоря, телохранитель из него поначалу был никакой. Но, в отличие от своих коллег и предшественников из спецслужб, расслаблявшихся от такой курортной жизни и потому неуклонно деградирующих (да кто ж рискнет покуситься на генерала Маркушева, финансовая группа которого является по существу частной спецслужбой), Слава быстро учился и набирался профессионализма день ото дня. Еще одно важное качество разглядел у него генерал. Слава был не болтлив. Не то, что не болтлив, он был самым настоящим молчуном. Причем качество это у него было не искусственно приобретенным в результате насилия над собственной натурой, а природным, заложенным в него от рождения.

После нескольких месяцев тщательного изучения генерал сделал ему новое предложение. И Слава снова согласился.

В силу специфики своего бизнеса у генерала возникали иногда определенные проблемы с различными людьми: частными лицами, госчиновниками, бизнесменами… И эти проблемы необходимо было решать.

Качество услуг подобного рода, предлагаемых на рынке, генерала не устраивало. Попытки «вырастить бабу-ягу в своем коллективе» тоже ничего хорошего не дали. Все это было грубо, топорно, по-хамски. А генералу требовался художник, творец, разносторонний профессионал, своеобразный Леонардо да Винчи этого дела. Вот этим самым Леонардо и предстояло стать Славе. И Слава дал свое согласие. Так он стал наемным убийцей или, говоря по-современному, киллером.

Люди генерала подготовили для него соответствующую инфраструктуру, и Слава, уволившись из генеральского банка, снова начал новую жизнь.

Теперь ему не нужно было каждый день являться на службу в строго определенное время. Связь со своим работодателем он поддерживал исключительно через Интернет. Жил Слава в одной из четырех снятых для него квартир, которые он менял по мере надобности. Свободного времени, хоть отбавляй. Так что читать теперь ему почти ничто не мешало. Благо, знающие люди подсказали, что книги можно не покупать, а читать их в Интернете, что при кочевом образе жизни было немаловажно. Ведь купленные книги приходилось таскать с собой с квартиры на квартиру (выбросить рука не поднималась). Дела у Славы пошли неплохо, во всяком случае, генералу ни разу не пришлось пожалеть о сделанном выборе. Через некоторое время по Москве поползли слухи, что серия внезапных смертей некоторых видных людей – не результат болезней, несчастных случаев и самоубийств, а итог деятельности суперкиллера по кличке Тень.

У Славы появились деньги. Это у него-то. У человека, который считал их источником и причиной всех бед и несчастий человеческих. Всей мерзости и уродства, которые только существуют на Земле. Самое смешное, что Слава не знал, что с ними делать. Незабвенный Юрий Деточкин знал, а он, Слава, нет. «Так поступать нельзя, – думал он. – И тогда, наверное, разворовывали, а теперь-то – тем более. Нужно давать прямо в руки конкретному человеку. Но как найти этого конкретного человека, которому нужна помощь?»

С Женькой он познакомился на улице. Славин джип стоял в левом ряду длинной вереницы машин, остановленных красным светом светофора. По разделительной цыганенок лет четырнадцати катил инвалидное кресло. Инвалид без обоих ног в камуфляже и лихо заломленном, как умеют это делать только десантники, голубом берете, протягивая руку к каждому водителю, просил милостыню. Кто-то давал, чаще – нет. Слава покопался в бумажнике и, дождавшись, пока инвалид с цыганенком поравняются с ним, опустил стекло и протянул инвалиду стодолларовую купюру. Тот от неожиданности опустил руку, потом, глядя на Славу ошалевшими от счастья глазами, сграбастал серо-зеленую бумажку и, скомкав ее, сунул в нагрудный карман.

Тебя как зовут? – не дав ему начать благодарственный монолог, спросил Слава.

Е-евгений, – ответил совсем сбитый с толку инвалид.

Камуфляж так надел, для жалости, или ты действительно военный?

Офицер. Старший лейтенант.

Ноги где? В Чечне оставил?

Д-да. А что?

Цыганенок, которому уже успел надоесть этот разговор (очередь длинная, надо успеть обойти всех, а то включится зеленый, и клиенты – фьють, уедут), вознамерился было двигаться дальше, но Слава открыл дверь, заблокировав дорогу. Выйдя наружу, он так цыкнул на цыганенка, что тот, бросив коляску, сломя голову бросился прочь, ловко лавируя между машинами.

Ты что это, а? – с испугом глядя на Славу, спросил инвалид.

Со мной поедешь, – ответил Слава.

Да не хочу я с тобой, черт, – возмущенно заорал он.

Но Слава, не слушая, уже сграбастал его и запихнул в салон. Пока он усаживал инвалида в кресло, пока пристегивал его ремнем, тот успел пару раз весьма чувствительно съездить Славе по челюсти. Пришлось Славе его утихомирить, заехав что есть силы под дых. Пока инвалид корчился на переднем сидении, Слава кое-как засунул его коляску в багажное отделение.

Светофор уже вовсю светился зеленым, и возмущенные сограждане, кто продолжительными гудками, а кто и витиеватыми матюками, выказывали свое отношение к Славиному поведению на дороге.

Слава забрался в машину и, рванув с места, успел проскочить перекресток, оставив позади возмущенную толпу.

А, сволочь, купил меня на эту бумажку, – ругался инвалид, копаясь в кармане и выуживая оттуда стодолларовую купюру. – Справился, да? С инвалидом… Гад. Да будь у меня ноги, я бы тебя… – Наконец он достал купюру и швырнул ее на пол. – Подавись. Поймал меня, как на живца… И куда ты меня теперь? На опыты сдашь?

Слава припарковал машину и, заглушив двигатель, повернулся к инвалиду.

Прекрати орать. Ни на какие опыты я тебя сдавать не собираюсь. Я тебе помочь хочу. Если не веришь мне, могу прямо сейчас развернуться и отвезти тебя туда же, где и подобрал. Ну?

Инвалид, поверив или сделав вид, что поверил в Славины добрые намерения, наконец-таки успокоился и приготовился слушать.

Ты где живешь, Жень? – спросил Слава.

У цыган, – совсем спокойно, даже с какой-то обреченностью в голосе ответил он. – Они меня кормят, поят, кров дают, а я за это работаю на них. Взаимовыгодное сотрудничество, понимаешь?

Слава покивал головой, потом спросил:

А своего жилья, что, нету?

Дай закурить, – попросил Женька.

Слава отрицательно помотал головой.

Не курю.

Женька снял берет, достал из-под подкладки мятую сигарету. Закурив, попросил:

Открой окно, – затянувшись, выпустил струю дыма наружу. – А ты кто такой? Олигарх, что ли? Вроде не похож…

Я, Жень, тоже бывший офицер. Только мне повезло чуть больше, чем тебе. Заработал я, Жень. Много заработал. А куда деньги девать, не знаю. Вот…

Тоже мне, проблема. Ты поезжай в Подольск, в реабилитационный центр, – перебил его Женька. – Там таких, как я, которым деньги нужны, море. Или поезжай на Коровинское, на протезный завод. Поинтересуйся, какая там очередь на льготное протезирование. Так что, если хочешь деньги потратить, это не вопрос. Тебя как зовут?

Слава. Так что у тебя с жильем-то?

Да, была у меня квартира, – недовольно поморщился инвалид. – И семья была. В Туле. Я как из госпиталя вернулся, запил. По-черному. Жена терпела, терпела, а потом ребенка забрала и уехала. Я квартиру продал, а деньги пропил. Быстро пропил. Так бы, наверное, и подох бы на улице, если б цыгане не подобрали. Вот, теперь привезли меня в Москву… В столицу нашей родины, понимаешь…

Понятно. Итак. – Слава прихлопнул ладонью по рулю, как бы итожа этим жестом их разговор. – Я тебя сейчас отвожу на квартиру. Она оплачена на год вперед. Сегодня-завтра нанимаю человека, который будет с тобой жить и помогать тебе. Тоже на год. Я тебе заказываю протезы. Самые лучшие, какие только есть в мире…

А швейцарские можно? – перебил его Женька. – Говорят, там сейчас такие протезы делают… Все на электронике. Только подумаешь, а они как бы сами ходят. Вот только не пойму, передатчик сигнала они, что, в мозг вживляют?

Не знаю, – в свою очередь перебил его Слава. – Хочешь швейцарские, будут тебе швейцарские. Дальше. Я куплю тебе машину. С ручным управлением. Пойдешь работать. Пакеты по городу развозить или что-то в этом роде. Это я устрою. Когда будут готовы протезы, начнешь учиться. Подберем какие-нибудь курсы. Это мы с тобой попозже определимся. Надеюсь, за год ты во всех смыслах встанешь на ноги и сможешь дальше сам оплачивать квартиру. А может быть, и семью вернешь… Это уж тебе решать. Ну что, согласен?

Женька долгим, изучающим взглядом посмотрел на Славу, потом, все еще не решаясь поверить своему счастью, замирающим голосом спросил:

Я-то согласен… А что ты хочешь взамен?

Только одно условие.

Какое?

Отныне и на всю оставшуюся жизнь ты отказываешься от алкоголя.

И это все? Больше ты от меня ничего не хочешь?

Больше ничего.

Ну, это не вопрос. Обещаю, что к рюмке и не притронусь.

Тогда поехали. – Слава завел двигатель и ловко ввинтил свой джип в плотный автомобильный поток.

Женька стал первым и самым главным Славиным крестником, объектом постоянной заботы и… гордости за содеянное. В дальнейшем Слава съездил и в Подольск, и на Коровинское шоссе и обнаружил, что людского горя столько, что его кровавых денег хватает лишь на то, чтобы чуть-чуть помочь считанным единицам.

«Надо больше работать», – решил Слава. Пришлось ему создать свою собственную систему получения заказов, продублировав при этом систему связи, разработанную в свое время для него людьми Маркушева. Мелочевку Слава не брал, только солидные заказы. Да мелочевка к нему попасть и не могла, уж больно гонорар у него был приличный. Но зато и качество Слава обеспечивал по высшему разряду. Теперь генеральские заказы стали для него невыгодны, уж больно мало тот платил, но Слава и не думал от них отказываться. Во-первых, не хотелось ссориться с генералом, а во-вторых, Слава чувствовал себя обязанным ему. Ведь это именно благодаря генералу Маркушеву Славе удалось найти свое место в жизни.

Родись Слава на сто лет раньше и, возможно, русская история получила бы еще одного пламенного борца с неравенством, мечтающего исправить человеческую природу, заливая землю на сотни километров вокруг себя людской кровушкой. Но он родился в последней четверти двадцатого века, во времена, впоследствии названные застойными, когда естественная страсть человека к накопительству, семейному уюту и комфорту была признана вполне законной. Дальнейшее развитие событий только укрепляло и развивало в людях эту пагубную страсть. Жизнь научила Славу, что человек – такое существо, которое не может само остановиться. Ему всегда всего мало. И он продолжает хапать, хапать. Причем, чем больше стремится человек хапнуть, тем более подлые и мерзкие поступки приходится ему совершать. Поэтому, деньги, этот, по выражению экономистов, всеобщий эквивалент, являющийся для большинства мерилом жизненного успеха, благосостояния, творческих возможностей, счастья, наконец, для Славы стали показателем моральных качеств человеческой личности. Он был вполне согласен с Евангелием, утверждавшим, что проще верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому обрести царство небесное. И даже если некий богатый субъект еще не успел совершить ничего отвратительного, то это ему предстояло в будущем.

Несовершенство этого мира удручало Славу, не давая вздохнуть ему полной грудью и обрекая на мучительные поиски своего места в нем. Жить в этом мире по его законам и правилам он не мог и не хотел, а что делать с ним – не знал.

И тут подвернулся генерал. И невольно подсказал Славе выход из тупика. Теперь жизнь его обрела настоящий смысл. Он очищал общество от мерзавцев и негодяев. А в том, что это были мерзавцы и негодяи, он не сомневался. Ведь никто не заказывал слесаря дядю Васю, простого клерка Петю или училку Марьиванну. Заказывали негодяи. И заказывали подобных себе же негодяев. «Я не могу очистить все общество и сделать его идеальным, – думал Слава. – Но я могу существенно проредить ряды мерзавцев, и от этого многим хорошим людям станет легче дышать. Как волк, уничтожающий слабых и больных косуль, не дает распространиться заразной болезни, тем самым спасая остальное стадо, так и я сдерживаю распространение в обществе эпидемии всеобщей подлости и предательства. Я – то неизбежное зло, которое в итоге порождает добро, давая ему развиваться в правильном направлении. Я, как булгаковский Воланд. А не будь меня, добро в своей слабости породит такую злую силу, которая поглотит все, всю Землю».

Заказ на генерала Маркушева он получил в один из длинных осенних вечеров, когда бабье лето уже позади, но желтая, бурая и красная листва еще не окончательно облетела с деревьев, украшая своим пламенным разноцветьем вечно молодящуюся красавицу, старушку-Москву, когда день-деньской мелкий, нудный дождик то и дело принимается поливать улицы, а на кухонном столе дымится большая кружка со свежесваренным кофе, и даже самая убогая кухня становится уютной и теплой. Работы на тот момент у Славы не было никакой, поэтому у него было достаточно времени, чтобы все взвесить и обдумать. Он думал до утра, но так и не нашел ответа.

Он решил использовать канал, которым до сего дня пользоваться еще не приходилось. Он послал сигнал, означающий, что он просит личной встречи с генералом. Такая возможность оговаривалась в самом начале. Было оговорено также место и время встречи.

Встретились они в одном из дальних уголков Измайловского парка.

Рад видеть тебя, – не вставая, генерал протянул руку подошедшему Славе. – Садись. – Он сделал приглашающий жест. – В ногах правды нет. Что-то ты выглядишь хреново. – Сказал он, когда Слава уселся рядом. – Что, со сном проблемы?

Слава молча пожал плечами.

Так что стряслось у тебя, дружок? – внимательно глядя прямо ему в глаза, спросил генерал.

Когда Слава начал говорить, речь его была сначала похожа на работу несмазанного механизма, но по мере течения их беседы она становилась все более связной и многословной.

Да… Закис я… В одиночестве. Работы… Давно… Не было.

И это все? – с недоверием в голосе спросил генерал.

Все, – подтвердил Слава.

«Ой ли? – подумал генерал. – Интересно, куда это ты клонишь?» – А вслух произнес, медленно цедя слова сквозь зубы, как бы обсасывая их и пробуя на вкус каждое:

Да… да… Ты прав. Мне надо было об этом подумать раньше. В силу специфики твоей работы ты должен держаться особняком, в отрыве от коллектива. А русский человек коллективист по натуре. Недаром у нас в отличие от запада всегда существовала община. Общественные ценности для русского человека всегда стояли выше личных, индивидуальных. Я всегда знал, что ты работаешь не столько за деньги, сколько за идею, за общее дело. Да… Я всегда это понимал… Правильно, капитан?

Так точно, Егор Виленович, – подтвердил Слава. – Устраняя наших общих врагов, я всегда льстил себе надеждой, что вношу свою лепту в дело установления нового, более справедливого, по-настоящему справедливого порядка в нашей стране. Ведь именно это является нашей общей целью, правильно, товарищ генерал? Ведь не для того же мы собрались вместе, чтобы просто себе карманы набить?

Слава, ожидая ответа, смотрел на генерала глазами преданного пса, а в голове у него мелькала мысль за мыслью: «Насчет общины вы заблуждаетесь, товарищ генерал. Крестьянская община существовала не только у русского, но и у других европейских народов. И возникла она везде одинаково: сначала самоуправление, а уж потом совместное хозяйствование. Местное самоуправление и демократия в Соединенных Штатах возникли именно из общинных порядков, привезенных колонистами на новые земли. И ликвидирована в Европе община была не намного раньше, чем в России. Так что нет в ней ничего исключительного русского. А расхожим штампом эта идея стала из-за невежества некоторых наших историков и общественных деятелей. А по поводу русского коллективизма… Вы где-нибудь еще, товарищ генерал, видели такие глухие и высоченные заборы, как в России? А пословицу про рубашку, которая ближе к телу, вам доводилось слышать? Не-ет, товарищ генерал, русский человек индивидуалистичнее любого западного… Ну, скажи мне, что твоя фингруппа – это экономическая основа движения за новую, более справедливую Россию, а не инструмент в руках хищных рейдеров. Скажи, что ты готов ввести меня в руководство движения, познакомить с товарищами… Нет, не скажешь, генерал. Нечего тебе сказать».

Слава, а может быть, тебе съездить на пару месяцев куда-нибудь на острова? Отдохнуть, развеяться, а? – задал вопрос генерал. – Может быть, ты просто устал? Я понимаю… Напряжение, нервы…

Нервы здесь ни при чем, Егор Виленович, – несколько невежливо прервал его Слава. – Просто мне как-то очень остро захотелось почувствовать себя частью общего дела, ощутить локоть товарища. Увериться, в конце концов, в том, что я не вульгарный уголовник, а…

Хорошо, хорошо… – генерал хлопнул ладонью Славу по колену и, поднявшись, сказал: – Мне уже пора. Я все понял и подумаю, что можно сделать. Я тебе сообщу. Все. До связи, капитан. – И ушел.

«Жаль, жаль. Будет очень жаль, если не утрясется… Ценный кадр… – думал генерал, удаляясь от скамейки. – Что-то разговорился сегодня мой молчун, знать бы почему…»

Но ему так и не довелось узнать этого. Этой же ночью генерал-лейтенант Маркушев скончался от инфаркта у себя дома, в собственной постели.

Запиликал будильник в наручных часах. Слава поднял голову, бросил взгляд на часы и резко, рывком поднявшись с постели, с наслаждением, до хруста в суставах, потянулся. Строго, по-армейски застелив свою нехитрую постель, отправился в ванную. Душ, одевание и импровизированный ужин заняли у него не более пятнадцати минут. Тихонечко щелкнув замком, осторожно закрылась входная дверь. Слава ушел на работу.

Вернулся домой он уже под утро. Слава снял туфли, надел домашние шлепанцы и отправился в ванную – мыть руки. Потом зашел на кухню, включил чайник, намереваясь соорудить себе нехитрый завтрак.

Взгляд его упал на компьютер. «Надо бы посмотреть сообщение, – подумал он, – вдруг там срочное…» Он включил компьютер, поставил диск с дешифрующей программой и открыл файл с сохраненным сообщением. Через несколько секунд сообщение было дешифровано.

«Так и есть, новый заказ. Фамилия, имя, отчество, место жительства, – беззвучно шептали его губы, – фотография, категория «А», срок – немедленно». Категория «А» означала несчастный случай. Пощелкав по клавиатуре, он проверил состояние своего счета. «Ага, деньги пришли. Ну, – подумал Слава, – вовремя глянул. Срок – немедленно. Значит, нужно начинать работать. Однако, какой серьезный взгляд у этой девицы… И имя соответствующее – Анна…»

Эпизод 8. Сосо. Батум. 1902

Большая темно-серая мохнатая муха, недовольно брюзжа, лениво летала по комнате, методично выписывая ромб за ромбом. Муха, видимо, была излишне тяжела и плохо справлялась с собственной скоростью, время от времени налетая в одном из углов ромба на беленую стену. Брюзжание после этого становилось еще громче, а скорость полета – еще медленнее.

Всем своим поведением муха, как бы, говорила: «Я жалкая, неуклюжая, нежизнеспособная тварь. Мне самой непонятно, как я еще умудряюсь жить на белом свете? Каким это непостижимым образом я сумела дорасти до таких гигантских размеров?»

Но худой, невысокий человек, лежавший на застеленной кровати поверх смятого покрывала, знал, что это всего лишь игра. Наглая тварь попросту издевалась над ним.

Она появилась в комнате, как это обычно бывает, неизвестно как и неизвестно откуда. Она вдруг возникла в воздухе и принялась нагло пикировать на человека, с невероятной ловкостью уворачиваясь от книги, которой начал отмахиваться человек. Тогда он, не выдержав, соскочил с кровати и попробовал расправиться с назойливой тварью. Но муха мгновенно куда-то исчезла. Он стоял, весь напрягшийся, как пружина, готовый нанести молниеносный удар своей книгой, поднятой над головой. Человек медленно окинул комнату цепким взглядом карих глаз. Комната была не так уж и велика. Кроме большой кровати с металлическими спинками в ней находился еще небольшой квадратный стол, покрытый расшитой холщовой скатертью и два венских стула с гнутыми спинками. Один вместе со столом располагался у окна, а второй, на котором висел черный пиджак, стоял рядом с кроватью. Когда молодой человек поселился в этой комнате, в ней еще стояла швейная машина, но потом хозяйка забрала ее, чтобы не беспокоить постояльца. Он присел на корточки и помахал книгой под кроватью, пытаясь таким образом выгнать оттуда муху. Потом поднялся на ноги и переставил стул, стоящий рядом с кроватью. Хитрое насекомое и не думало показываться. Человек прошел к окну и заглянул за холщовые занавески. Повернувшись, взял за спинку стул и задвинул его под стол. Подвигал его вправо-влево и, убедившись в безрезультатности своих попыток, вернулся к кровати. Вроде бы, мухе спрятаться было больше негде, но тут же человек сообразил, что пестрая домотканая дорожка, тянувшаяся от кровати к входной двери, такой же коврик, прибитый над кроватью и его черное демисезонное пальто, висевшее на вколоченном в дверь гвозде, представляют для нее убежище ничуть ни худшее, чем стол или кровать.

И тогда он решил действовать не силой, а хитростью. Он взбил пушистую хозяйскую подушку, аккуратно расправил серо-голубое покрывало с блеклым рисунком и снова взгромоздился на кровать. Человек взял в руки книгу и стал делать вид, что читает. Муха тут же материализовалась в воздухе, демонстрируя абсолютную незащищенность и провоцируя человека на активные действия. Человек продолжал читать, не обращая никакого внимания на назойливое насекомое. Он был еще очень молод, но обладал уже одним очень важным качеством. Он умел ждать. Он знал, что наглая тварь рано или поздно зарвется. И скорее рано, чем поздно. И тогда нужно ударить. Можно даже не сильно. Главное – метко.

Муха, устав чертить в воздухе ромбы и демонстрировать свою беззащитность, уселась на крашеную железную спинку кровати. На ту, к которой вытянул свои ноги в черных дырявых носках человек. Муха побегала по спинке туда-сюда, никакой реакции. Тогда она слетела вниз и уселась на его черные штаны. Попрыгала по одной ноге, по другой и перебралась на подол его черной косоворотки, подпоясанной тонким кожаным ремешком. Человек лежал не шелохнувшись. Согнув в локтях руки, он держал перед собой большую толстую книгу в коричневом сафьяновом переплете. Золотыми тиснеными буквами на обложке было выведено латиницей и кириллицей: «Göte. Faust. Гете. Фауст. Для самостоятельного изучения немецкого языка».

Муха, вдруг испугавшись собственной смелости, резко взмыла в воздух, сделала пару нервных кругов над кроватью и, убедившись, что человек по-прежнему неподвижен, села на прежнее место. Человек спал, плотно закрыв глаза. Вконец осмелевшая муха веселыми перебежками двинулась в сторону лица, заросшего густой, черной, многодневной щетиной. Но тут она, видимо, вспомнила о собственной внешности и, удобно расположившись на груди спящего человека, принялась умываться и прихорашиваться.

Тут-то ее и настиг удар рухнувшей книги. Человек поднял книгу с груди, осмотрел то, что осталось от мухи, презрительно хмыкнул и, обернув пальцы краем хозяйского покрывала, одним решительным движением счистил со страницы останки зарвавшейся твари. На странице осталось большое кроваво-грязное пятно. Молодой человек, брезгливо поморщившись, аккуратно закрыл книгу и одним движением кисти отшвырнул ее от себя. Он не переносил вида крови. Даже мушиной. Тяжеленная книга плашмя шмякнулась на пол, произведя звук, похожий на выстрел.

Раздался деликатный стук, скорее напоминающий осторожное царапанье, дверь приоткрылась и в образовавшейся щели появилась голова хозяйки.

Рашиэ сакмэ, Сосо? – тонким испуганным голоском спросила она по-грузински.

Хвелапери ригзиа, – успокоил он ее и мановением пальцев правой руки приказал удалиться.

Голова мгновенно исчезла, и дверь, не произведя ни звука, аккуратно встала на место. Сосо встал с кровати, поднял с пола книгу и отнес ее на стол, после чего вернулся обратно и снова завалился на кровать, заложив руки за голову и скрестив ноги.

Слепая, бессильная ярость твердым комом застряла в горле, готовая вот-вот прорваться наружу потоком самых грязных ругательств. Хотелось вскочить, куда-то бежать, хватать людей за грудки и бешено трясти их, требуя выполнения желаемого, хотелось орать, пихаться и раздавать оплеухи направо и налево. Хотелось действовать. Сосо глубоко вздохнул, задержал дыхание… и продолжал неподвижно лежать на кровати. Ждать далее было невыносимо, но он знал, что сделал все необходимое. Больше и лучше него не сделал бы никто. И теперь оставалось только ждать. Ждать и думать. Думать и ждать. Либо его труды принесут свои плоды, либо он придумает новую комбинацию и тогда можно будет снова начать действовать. Хотя придумать что-либо лучше невозможно, ибо было предусмотрено все. Но… результата не последовало.

В прошлом году в Тифлисе он действовал гораздо примитивнее, гораздо прямолинейнее, грубее, а результат был. Многотысячная первомайская демонстрация, сражение с полицией, жертвы…

К поездке в Батум он готовился загодя. В первую голову необходимо было решить проблему с деньгами, нехватка которых так остро ощущалась при организации тифлисской демонстрации. И Сосо придумал простую, но блистательную комбинацию.

Поздним зимним вечером они собрались на окраине Авлабара в неказистом кривобоком домишке, почти прилепившемся к кладбищенской стене. Сосо держал речь по-русски:

В Батуме два нефтеперегонных завода. Один принадлежит Нобелям, второй – Манташеву. Забастовку будем устраивать на Нобелевском. А денег на организацию нам даст Манташев.

Вах!.. – кто-то из собравшихся не удержался от недоуменного восклицания.

Сосо повернулся на голос.

Да, Манташев, – подтвердил он. – Мы пойдем к нему и объясним ситуацию. Или мы устраиваем забастовку у Нобелей, и тогда он нам платит десять тысяч рублей, или мы устраиваем забастовку у него. В первом случае он заработает, так как Нобелевские заказы перейдут к нему, во втором – чистый убыток.

Воцарилась абсолютная тишина, только старые ходики продолжали размеренно тикать, да слабо потрескивал фитиль керосиновой лампы. Трудно было представить, что один из богатейших людей империи станет с ними разговаривать, тем более торговаться и о чем-то договариваться.

Это ерунда, – сказал Миха. – Ничего не получится.

Сосо метнул на него взгляд, и всем показалось, что в полутемной комнате на миг стало светлее.

Кто пойдет к Манташеву? – верноподданнически глядя на своего кумира, спросил Симон.

Ты пойдешь, – ответил Сосо.

А если он не захочет со мной разговаривать?

Захочет. У него где поместье? В Поничала?

Да, на берегу Куры.

Чтобы он был сговорчивее, надо сжечь что-нибудь из хозяйственных построек… Не поумнеет, подожжем дом.

Конюшню, – почему-то обрадовался Симон. – У него там лошади породистые, дорогие. Много лошадей…

Причем тут лошади, Камо? – удивился Сосо столь нерациональной жестокости. – Это же не люди… После придешь к Манташеву… Не будут пускать, намекнешь, что знаешь кое-что про пожар.

Сосо оказался прав, как всегда. Манташев дал деньги.

Батум встретил холодным порывистым ветром с моря, разносящим по улицам протяжную песнь муэдзина, оранжево-желтыми мандаринами, которыми в сезон, кажется, завален весь город и… полнейшим непониманием местного комитета. Местные испугались радикализма тифлисского эмиссара. Видимо, море, порт, близость турецкой границы и… повальная контрабанда – не самые лучшие декорации для революционной деятельности. С местными он разругался в пух и прах. Его поддержал только один человек. «Фактически, организацию надо создавать заново, – подумал Сосо. – А с этими, заплывшими жиром…»

Остановился он по адресу, который ему дали еще в Тифлисе. С местными решил не связываться. Хозяин дома, рабочий-аджарец, работал на заводе братьев Нобелей. Это было очень кстати. Сосо действовал через него. Через короткое время завод был готов к забастовке. Все рабочие были поделены на десятки, во главе каждой стоял начальник. Каждой десятке была определена своя задача. Револьверы, закупленные здесь же, в Батуме, были розданы рабочим. Избран был штаб из пяти человек, который должен был осуществлять оперативное руководство забастовкой. А направлял этот штаб, естественно, он, Сосо. Причем его не видел никто, кроме Мехмета Даривелидзе, у которого он квартировал, и двух членов штаба. Все было великолепно продумано и исполнено, и даже дата выступления назначена.

Но за несколько дней до забастовки на заводе подняли зарплату рабочим в полтора раза. Рабочие тут же отказались выступать. Сосо аж зубами заскрипел, поминая недобрым словом местных комитетчиков. «А с этими, заплывшими жиром… – снова подумал он, – мы еще разберемся». С некоторых пор он думал о себе только так: «мы».

Члены штаба и руководители десяток, простимулированные Сосо, продолжали свою работу, ежедневно вливая яд классовой ненависти в сознание рабочих. А Сосо… Сосо оставалось ждать и мучиться от вынужденного безделья.

За дверью опять послышалось острожное поскребывание. «Какого черта ей опять нужно», – раздраженно подумал Сосо, ожидая увидеть робкую физиономию хозяйки. Но дверь вдруг широко распахнулась, на пороге стоял какой-то господин, а хозяйка, пытаясь выглянуть из-за его спины, делала какие-то судорожные жесты.

«Полиция!» – вспыхнула в мозгу паническая мысль, а правая рука, мгновенно юркнув под подушку, нащупала шершавую рукоятку нагана.

Здравствуйте, молодой человек. – Господин шагнул в комнату и захлопнул за собой дверь. То, что за ним следом в комнату не ввалился десяток полицейских в форме, несколько успокоило Сосо, но он все же не думал пока расставаться с наганом, продолжая держать руку под подушкой и внимательно следя за вошедшим.

Кто вы такой и зачем пришли сюда? – спросил Сосо вместо приветствия. Он уже сумел взять себя в руки, и в его голосе не чувствовалось ни нотки волнения.

Незнакомец, не торопясь отвечать, обвел комнату взглядом, снял пальто и шляпу и повесил их на гвоздь, рядом с одеждой Сосо. Потом, не спрашивая разрешения, прошел к столу и, выдвинув стул, уселся на него, забросив ногу на ногу. Сосо внимательно следил за этим наглецом… и ждал, как в случае с мухой.

Господин взял со стола «Фауста», раскрыл, полистал и, отложив его в сторону, сказал:

Экие, вы, однако, книги читаете, молодой человек… Молодец, молодец… Хвалю! Не скучно? Нет?

Говорил он по-русски, но с жутким акцентом. Слова произносил быстро, как будто выпаливая их из пушки, к тому же глотал и комкал окончания.

«Мингрел», – решил для себя Сосо. Об этом свидетельствовала не только манера говорить, но и рыжая, аккуратно постриженная и уложенная шевелюра. Господин вообще выглядел респектабельно. Одет он был в дорогой костюм в серую и черную полоску, из нагрудного кармана которого выглядывал белый платок. Галстук спокойных тонов и черные лаковые ботинки дополняли гардероб незнакомца, создавая впечатление солидности и богатства.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.