На третий день каникул я просыпаюсь с мыслью, что не могу жить. То есть, конечно, нет: никаких глупостей я делать не собираюсь. Я же не этот так называемый «трудный подросток», который курит, пьет и влюбляется в двоечников из коррекционной школы, а в свободное время выбрасывается из окна. Я – нормальный человек. Но жить все равно как-то тяжело. О чем ни подумаешь – ничего не хочется, все бесит. И папа этот… какое он имел право говорить, что я никогда не научусь хорошо водить машину?! Потому что я женского пола, что ли?!
Тут же мне становится очень стыдно, что я такую гадость подумала про папу. Мама всегда говорит, что подростки не имеют никакого права судить родителей, потому что у них нет опыта, а только один глупый гонор. И я, кстати, с ней согласна: тоже подростков терпеть не могу. Я лично, когда у меня начался переходный возраст, вела себя так же, как обычно… «Потому что нормально надо ребенка воспитывать, не распускать! – гордилась мной мама перед другими родителями. – Я свою Варвару строго держала. Она знает: подросток-не подросток – а вести себя надо как следует, если хочет, чтобы я ее и дальше своей дочерью называла! Моя мать тоже со мной проблем никогда не имела!»
…У мамы и правда есть такое наказание: когда я по своей глупости творю что-то совсем из ряда вон выходящее, она говорит холодным голосом, от которого волосы становятся дыбом: «С этого момента, Варвара, делай, что хочешь: ты мне больше не дочь. У меня не может быть такого ребенка». Дальше я, конечно, и плачу, и прошу прощения, но ничего не помогает. Мама каменно молчит по нескольку дней, а я мучаюсь, понимая, что очень виновата, но не зная, как искупить свою вину. И какая радость, когда она наконец неохотно, сквозь зубы, начинает снова со мной разговаривать! Видно, что она понимает: нисколько я не исправилась, но, наверное, ей меня становится жалко. Тогда я от облегчения снова плачу, но потом почему-то злюсь на маму, хотя знаю, что она права. Это, конечно, от эгоизма, которого во мне очень много…
Но я уже не ребенок и даже не совсем подросток, пора начинать думать о чем-то, кроме своей персоны. Мне этим летом исполняется 18. А пойду только в 11 класс, так вот получилось, потому что поздно в школу отдали: мама рассказывала, что я очень много болела, «все нервы родителям повыдергала», и ей пришлось лишний год со мной прозаниматься, из-за чего ее потом чуть не уволили… Иногда, когда слушаю такое, я пытаюсь придумать, как же ей отдать свой дочерний долг, если она стольким для меня пожертвовала? Но сколько ни думаю, в конце концов понимаю только одно: я лично ни за что не заведу никаких детей.
А вот мужа завести можно. У меня, в отличие от многих куда более распущенных одноклассниц, есть молодой человек (терпеть не могу слово «парень» или тем более ужасное «МЧ»). Он сын друга моего дедушки, его семья часто приходила к нашей в гости, но раньше мы с Владимиром почти не общались, у нас за столом детям шуметь не принято. Потом потихоньку начали разговаривать, и оказалось, что у нас много общего. Как я не похожа на современных прокуренных девчонок, с их волосьями-мочалками, выжженными дешевой краской, так и он абсолютно не такой, как стандартные парни. Всегда опрятный, в хорошо подобранной одежде, и очень спокойный, но если уж рассердится, то за дело…
Меня почему-то пробирает дрожь, и я вскакиваю с кровати посмотреть, не открыта ли форточка, хотя сама знаю, что нет: мама приучила меня проветривать только тогда, когда никого нет дома, потому что с моим-то горлом только хватани сквозняк – моментально простудишься. Занавески, желтоватые от старости, тоже плотно задернуты: я чуть отдергиваю их и морщусь. На улице все аж горит от слишком яркого солнца, градусник показывает плюс двадцать шесть, по двору бегают полураздетые детишки, их дикие вопли даже через двойные рамы слышно на нашем третьем этаже. Терпеть не могу невоспитанную мелюзгу. Почему их матери не могут сказать им, чтобы они прекратили орать?!
Я привычно оглядываю свою узкую, но длинную комнату, прикидывая, как навести порядок. Но у меня все по местам: книги на полках выровнены, одежный шкаф закрыт, одежда, в которой я ходила вчера, висит на стуле, готовая в стирку… Надо только застелить кровать, чем я и занимаюсь, вытянув из ящика под ней бело-коричневое, еще бабушкино, покрывало с толстыми плетеными узорами. Возле кровати на полу рядом со мной ночевал ноутбук: я аккуратно отряхиваю его от пыли и ворса и кладу на письменный стол. Нет, в отличие от моих сверстников, я совсем не сижу ни в каких соцсетях и даже нигде не зарегистрирована. Убивать время и деградировать в тупых разговорах – это не для меня. А вчера вечером я просто читала статьи для будущего реферата по географии, который нам задали на лето, и кое-что копировала. Такой труд помогает отвлечься…
Пока я застилала кровать, с покрывала все-таки поднялась пыль, и я хватаюсь за радужную метелочку. Непонятно почему, но когда я начинаю орудовать ею, вдруг опять вспоминаю вчерашний разговор с родителями насчет машины.
Водить машину я мечтала научиться с самого детства. Мне даже часто снилось, что я езжу, и во сне получалось прекрасно, и ощущение такое появлялось… Свободное. И летом, в Липецке, куда меня каждый год возили к родственникам, двоюродный дядя иногда давал мне порулить своей громыхающей «Волгой» по проселочным дорогам и очень меня хвалил… Поэтому в 16 лет я стала упрашивать родителей отдать меня в автошколу. Мама была за: она вообще любит, когда я чем-то интересуюсь и развиваюсь, а не тупо сижу на одном месте, а вот папа – как-то не очень.
– Ты подумай, для чего тебе это надо? – спросил меня он. – Это ведь не игрушки какие-то. Это настоящая машина, сложная техника. Если уж нарабатывать навык вождения, то это нужно делать как следует. Ты, может быть, думаешь, что ты, как обычно, поплачешь, истерику свою закатишь, и все у тебя получится. А машина требует спокойствия и ответственности. Вот почему у меня нет машины, как ты думаешь? Потому что я осознаю, на что способен, а на что нет, и не хочу умножать число опасных дилетантов на дорогах.
Папа всегда говорил так: длинно и рассудительно, откинувшись и немного покачиваясь на стуле. На особенно значимых местах речи он кивал сам себе головой со светлыми и густыми, зачесанными назад волосами и машинально поглаживал согнутым пальцем такие же густые и светлые усы. «Говорит как аксакал, делает, как младенец», – выражалась про него мама, но, конечно, только когда злилась: если бы я посмела ляпнуть что-то подобное, она тут же бы меня одернула.
Папа мой – человек очень обстоятельный, он всегда все продумывает и никогда не делает того, что может получиться у него «так себе». И от меня, конечно, того же ожидает, но часто во мне разочаровывается. Я ведь всегда была недостаточно внимательной и нестарательной.
Помню, мне было лет пять, и я спросила какую-то ерунду, как все малыши: почему дождик идет, ветер дует или что-то в этом роде. Папа принялся подробно объяснять мне про перемену атмосферного давления, циклоны, антициклоны и круговорот воды в природе, а я, вместо того чтобы слушать, отвлеклась и начала напевать какую-то песенку. За эту песенку папа на меня смертельно обиделся, и до сих пор иногда даже мне ее припоминает. «Чего тебе объяснять, – говорит он, – если ты только по верхам хватаешь, и как только подумать надо, сосредоточиться, песенки свои поешь».
Но тогда мама передавила папу, и он неохотно согласился дать денег на автошколу. Я училась старательно, и у меня получалось (ну, я так думала). «Во, – говорил инструктор Иван Семенович, пожилой и полный, но веселый человек. – У меня пацаны так не водят, как Варька! Вот умница-то!». А я в ответ расплывалась в глупой самодовольной улыбке и чуть ли не подпрыгивала на педали газа.
И с экзаменами мне как-то повезло. Я столько слышала историй о том, как людей валили и они годами ходили в ГИБДД как на работу, а у меня все прошло не так. День был весенний, солнечный, инспектор, с которым я сдавала «площадку», выглядел рассеянным, а инспектор, который ездил с нами в город, по-моему, вообще куда-то торопился. По крайней мере, я села первой и не успела проехать двух минут, как он махнул рукой, велел затормозить и сунул мне подписанный бланк: «Сдала, выходи».
Когда я вылезла из старого, тяжело пыхтящего экзаменационного «жигуля» на дорогу, то чуть сама не попала под машину: от радости передо мной все кружилось и блестело. Майское солнце отражалось в стеклах проезжающих машин, в окнах домов, и даже унылая автобусная остановка выглядела не грязно-стеклянной, а хрустальной. Я хотела подпрыгнуть, но с удивлением посмотрела на саму же себя со стороны: что люди подумают о такой чокнутой девчонке? И пошла нормально, понесла новость родителям.
Дома мама порадовалась, сказав: «Вот, Варвара, не зря я с тобой намучилась, умеешь теперь задуманное выполнять», – а папа заметил скептически: «Сдать – это еще не ездить. Посмотрим, что там у тебя на дороге будет».
Посмотреть, как будет «на дороге», долго не получалось. Ведь машины-то у нас, как я говорила, нет. И случай представился только вчера, когда мы всей семьей поехали на дачу к моему молодому человеку. У Владимира уже есть машина, красный «Фольксваген», не очень новый, но ухоженный. На нем мне и разрешили покататься, чтобы я показала свое умение.
…Я, задерживая дыхание и грея друг об друга потеющие холодные руки, с трудом забралась на липкое и раскаленное от солнца сиденье. Рядом со мной сел мой папа, а мама и Владимир – позади.
Я посмотрела вперед и попыталась повернуть к себе неподатливое и длинное зеркало заднего вида. Пупырчатый черный руль, пыльно поблескивающая приборная панель, даже ручка передач с наконечником в виде прозрачного шара с розочкой внутри – все это, казалось, смотрело на меня с подозрительным прищуром, как недружелюбный иностранец. Несмотря на жару, я чувствовала себя так, словно внутрь меня кто-то налил жидкого, но ледяного мороженого. Я и двигаться стала неловко, как в замедленной съемке. С трудом протянула руку, повернула ключ, придержала… Мотор издал резкий и жуткий скрежет. Я спохватилась и разжала руку; двигатель равномерно зарычал.
– Варя, ты ключ передержала, – укоризненно заметил сзади мой молодой человек.
– Да, надо всегда уметь поймать момент, когда мотор уже схватился, и не держать лишнее время ключ зажигания, – подтвердил сидящий рядом со мной папа. – Это очень вредно для машины.
Ох, хоть бы я ничего не сломала!
Я попыталась быстрее тронуться, чтобы они забыли о моей первой неудаче, но, к моему удивлению, машина не поехала, только взревела и чуть приподнялась. Я попробовала еще раз. Машина опять взревела – и ни с места. Родители молчали. Мою ногу на педали сцепления свело от напряжения. Я нагнулась и внимательно посмотрела под руль. Может быть, на этой машине по-другому расположены педали? Нет, такого не может быть!.. Но если не едет… Вдруг я жму не на сцепление, а на что-то еще – например, на тормоз? Я попыталась тронуться через другую педаль, и машина сразу же заглохла.
– Варенька, зачем ты хочешь убить мой драндулет, ему и так немного осталось! – рассмеялся Владимир.
Моя мама, как я видела в зеркале, расстроенно на него поглядела, и на щеках ее проступили пятна. Она с негодованием сказала моему затылку:
– Варвара! Что ты там натворила! Ты с ума, что ли, сошла, чужую машину ломать! Володя, извини, пожалуйста, мы за все заплатим.
– Не надо ни за что платить, Люда, – снисходительно вздохнул папа. – Надо просто признать факт, что на автошколу мы потратились зря, потому что Варвара только что пыталась два раза тронуться с ручника, а потом перепутала сцепление с тормозом, вот мотор и заглох.
Господи, ручник! Ну я и дура! На первом занятии говорили!
Владимир рассмеялся: он в таких случаях никогда не сердится. А вот родители… Ну что ж, тут я сама все испортила, как всегда. Понимая это, я все-таки опять завела двигатель, с трудом отпустила тугой ручной тормоз и тронулась. Получилось довольно резко, не так, как с инструктором, но все же я поехала. По бокам замелькали деревенские домики – казалось, очень быстро, хотя скорость была меньше шестидесяти. Я так внимательно следила за дорогой и крепко жала руль, что у меня заболели и ладони, и глаза. Мама с Владимиром сзади молчали, а папа говорил своим ровным голосом, иногда вздыхая и поглаживая усы:
– Зачем же ты так дергаешь руль? Поворачивать надо плавно. К тому же, смотри, что ты сделала: ты не снизила скорость при повороте и тебе пришлось срезать угол. Таким образом, если бы сейчас оттуда выехал встречный, была бы неминуемая авария… Пешеходов надо пропускать, разве вас не учили? Эта женщина уже поставила ногу с тротуара: значит, надо было немедленно прекратить движение, а ты куда-то проехала… а зачем сейчас-то так резко тормозить? Этот мужчина никуда и не идет, он от дороги в пяти метрах, разве ты не видишь? Ну, поезжай, сзади уже машина подъехала, не задерживай ее: она не виновата, что ты ничему не научилась…
Я съехала на пыльную обочину у какого-то маленького деревенского магазина, похожего на железную будку, и заглушила мотор.
– А теперь-то что такое? Варька полна сюрпризов! – рассмеялся Владимир.
– Я… дальше… не поеду… – выдавила из себя я и выбралась из машины. Улица окатила меня солнцем, пыльным ветром и шумом работающего неподалеку трактора. Щетинистые мужики в трениках, которые что-то распивали возле магазинчика, с интересом уставились на меня поверх горлышек бутылок. Вышедшая из дверей с сумками толстая женщина улыбалась, а рядом с ней ехал на самокате мелкий мальчишка в одних плавках: он вообще хохотал во все горло, разинув рот… Тебе-то еще чего надо, дрянь такая?!
– Варвара, прекрати свои истерики немедленно! Все люди на тебя смотрят! – донеслось из машины шипение мамы. – Садись обратно, хватит позориться!
Я еще раз покосилась на выпивающих мужиков, постаралась выпрямиться и вытерла щеки косами – хоть какая-то польза есть от длинных волос – но в машину не села. Мне казалось, если я снова там окажусь, у меня голова взорвется или я убью кого-то…
– Да садись, садись, Варь, – услышала я голос Володи. – Я поведу.
Как хорошо, что у меня такой понимающий молодой человек!
Я быстро забралась в машину и села рядом с мамой, стараясь не встречаться с ней взглядом. И так понятно, что мне скажут дома, и я это заслужила! Мне и самой было очень стыдно, что расхвасталась, что опять подвела родителей, которые потратили на мое обучение столько денег и ожидали от меня хоть чего-то серьезного. Я бы уже сейчас попросила у них прощения, но горло опять заткнула неизвестно откуда взявшаяся злость…
Обсуждения моего проступка, конечно, не было до тех пор, пока мы не приехали к себе домой: мама всегда говорит, что хуже нет, чем выносить сор из избы. Владимир из-за своей машины и моей неумелости совсем не расстроился, только посмеивался, мама уже дома в который раз сказала о том, что «в твои почти 18 тебе, Варвара, пора вести себя по-взрослому, а то ты все говоришь, что тебе можно доверять, а где поступки-то?», а папа, с задумчивым сожалением взглянув на меня своими блекло-синими глазами, подытожил:
– Ну, как я и говорил, водить машину – это явно не твой талант. И этом нет ничего удивительного: если уж я в свое время понял, что у меня не может получиться на нужном, высоком, уровне, то у женского, так сказать, пола с этим еще хуже. Мама твоя, например, машину водить никогда и не пыталась, и правильно делала.
– Мне к моим вечным проблемам с вами не хватало машины, – отмахнулась мама. – И так от этих поездок голова раскалывается…
…Вот такой день был у меня вчера. А сегодня появилась та самая мысль: что жить я не могу. Как будто впереди не осталось ничего интересного – ни в жизни, ни во мне самой. Раньше я, если что, всегда мечтала о машине, а теперь… Не знаю даже. Куда я такая гожусь?
Глава 2
Мыслей у меня в голове слишком много. Когда я, наконец, вытираю всю пыль, распускаю и переплетаю косы (они у меня почти до колен, правда, я и ростом-то всего метр пятьдесят три), снимаю пижаму и надеваю белый халатик в голубой горошек, в большой комнате родители уже заканчивают завтракать. Шторы там тоже задернуты (мало ли, кто заглянет с улицы, всяких ненормальных полно), но свет не горит: надо экономить электричество. Я к полумраку привыкла, у нас всегда так было.
Папа дожевывает бутерброд и задумчиво водит тапком по паркету, а мама пьет кофе, оглядывая наш большой светло-голубой диван с пухлыми подушками, накрытыми кружевными салфетками. На ней сегодня красное домашнее платье-кимоно (еще есть синее), а тонкие рыжевато-коричневые волосы уже уложены для выхода на работу. Этот цвет у мамы ненатуральный, она, как и я, на самом деле русая, но ей такой унылый мышиный оттенок к черным глазам не идет, да и седина… А вот мне мама красить волосы не советует: испорчу, а она ведь столько намучилась с моими капризами и причесываниями, пока мы их отращивали… И глаза у меня не черные и даже не карие, а так… серо-желтые. И лицо треугольное, и губы тонкие, и нос как будто сразу изо лба растет, как у мраморной статуи… Только брови ничего: хотя бы темные, и ресницы густые, но серого цвета и прямые, как палки! В общем, сама понимаю: не красавица. Ну и что! Внутреннее содержание гораздо важнее. Не хватало мне, как моим дурындам-одноклассницам, мазаться хуже индейца на тропе войны и даже по морозу ходить в мини-юбках…
– Варвара, ты здороваться разучилась, что ли? – интересуется мама.
– Доброе утро, – спохватываюсь я и сажусь за стол.
– Если его можно так назвать, – усмехается папа.
– А что такое?
– Да у нас тут, в некотором роде, форс-мажор… – папа, по своему обыкновению не торопясь, отпивает чай, и мама успевает рассказать все за него:
– У нас тут получаются одновременные командировки: папе от его НИИ – на север, а мне от моей компании – в Германию. Отказаться нельзя, я и так уже сколько раз отказывалась, так что…
– Я останусь одна?! – спрашиваю я испуганно.
Я ведь, стыдно сказать, почти ничего не умею: к технике вроде стиральной машины и дорогого пылесоса мама не то что меня: она и папу не подпускает, а на кухне тоже не любит, чтобы ей мешались. За их командировки я же такого в квартире напорчу, что когда они вернутся, мне останется только из дома уйти!
– Другой бы ребенок в почти 18 лет только порадовался самостоятельности, – укоряет мама, глядя на меня устало. – Но я-то тебя знаю, поэтому позвонила в Липецк. Они тебя там ждут.
Мои сведенные от неожиданной ответственности и стыда лопатки понемногу расходятся, я потираю сама себе плечо. В Липецке мне всегда очень нравилось. Там я жила в большой прохладной квартире у своей двоюродной бабушки, Ираиды Валентиновны. Бабушка происходила из древнего дворянского рода и чем-то напоминала мою маму – наверное, уложенной прической и длинными шелковыми халатами, – но была более молчаливой. Целыми днями мы с ней, пристроившись в разных углах квартиры, мирно читали, хотя в детстве я еще много бегала по самому городу – играла, гуляла, каталась по ближним улицам на старом, пронзительно скрипящем велосипеде с огромными колесами… Часто к нам заходил мой двоюродный дядя с женой и тихой воспитанной дочкой Галей, и тогда мы отправлялись по магазинам или выезжали на дачу: в дощатый домик, окруженный аккуратно разлинованными грядками. Дядя давал мне водить свою машину… Лучше не буду вспоминать про это: после вчерашнего-то позора. Рядом с дачей было Матырское водохранилище, огромное, с настоящими волнами, и я плавала там до тех пор пока… Нет, и про это тоже не буду.
– Для кого я сейчас это рассказываю? – нетерпеливо повторяет что-то мама, и я с готовностью киваю:
– Да, я поняла. Я сейчас пойду собираться.
– …Когда ты не изволила меня слушать, Варвара, я говорила, что наши родственники сейчас не в Липецке, а в Адлере, и вернутся только через неделю.
– А как же тогда…
Папа отставляет допитую чашку, крякает, потягивается, весело говорит «Я пошел» и уходит одеваться в коридор. Я с отчаянием и злостью смотрю ему вслед, но тут мама продолжает:
– А ты пока побудешь с другими родственниками, они не против. Ты их не видела: это дочь брата Ираиды Валентиновны… В общем, считай, твоя тетя. Ее зовут Елена Степановна. Женщина ненамного постарше меня, но у нее уже есть внуки! – мама приостанавливается, бросает на меня укоризненный взгляд, и я сразу чувствую себя виноватой, что у нее пока еще внуков нет. – В общем, она охотно согласилась тебя приютить, но ты ее гостеприимством не злоупотребляй. Помогай, в чем скажут, веди себя прилично… Все! От поезда они тебя встретят. Я попросила их прислать свои фотографии на электронную почту, чтобы ты знала, как они выглядят. Поешь – и иди собирайся, и с Володей не забудь попрощаться.
Я киваю и беру себе бутерброд. Несмотря на слова мамы, мне очень тревожно. Как ко мне отнесется эта Елена Степановна? Вдруг я испорчу впечатление о себе каким-нибудь очередным идиотским поступком? Как же человеку сложно, когда у него столько недостатков и ненужных страхов, сколько у меня!
В комнате я немного отдергиваю шторы, чтобы было посветлее, но со двора или из соседнего дома ничего не просматривалось, оглядываюсь и достаю из-под шкафа пыльную тетрадь. Это у меня не дневник: дневники, со всякими розовыми сердечками и глупыми пересказами того, как «на меня посмотрел одноклассник», меня никогда не интересовали. Я пишу здесь только иногда, когда мне очень плохо, или когда надо навести порядок в голове, или рассмотреть со стороны собственную личность и выявить ее недостатки. Сейчас я этим и собираюсь заниматься, поскольку очень собой недовольна.
Я открываю тетрадь, пытаюсь найти хорошую ручку, но нахожу только тускло-голубую и ей с трудом вывожу, проминая бумагу:
«Мои главные недостатки сейчас, на 18 лет:
1) Я до сих пор ничего не умею по хозяйству.
2) Я не могу ничему научиться (пример – машина).
3) Боюсь всего (высоты, глубины, нырять, опозориться, ничего не добиться в жизни и т. д.).
4) Слишком много злюсь на родителей, неблагодарная.
5) Хочу быть независимой и самостоятельной, но вечно всех подвожу.
6) Я страшно эгоистична.
Вообще-то, я могла бы продолжать до бесконечности, но нужно было еще собираться в Липецк, поэтому я подвожу под бледным списком такую же бледную черту и пишу:
«Методы исправления недостатков».
Но никаких методов в голову не приходит, или приходит что-то совсем очевидное, вроде «учиться нырять, пока не перестанешь бояться». Да, но ведь и машину водить я тоже училась! А что толку?!
Я медленно вывожу под чертой: «Не представляю, как это исправить». И плачу, конечно же.
Глава 3
Я раньше думала, что 18 лет – это такой возраст, когда человек уже совсем взрослый, самостоятельный и вообще с совершенно другими мыслями в голове, чем были у него, скажем, лет в 13. Когда я представляла себя восемнадцатилетней, то была уверена, что у меня будут другие взгляды на мир и другая, «взрослая», жизнь, а все мои недостатки и глупые страхи как по щелчку перестанут иметь значение.
А на самом деле все остается безнадежно таким же. Как же тогда вообще можно измениться?!
Это я думаю, сидя в поезде на боковой полке и следя глазами за убегающими от меня пейзажами. Из хорошего: я еду в Липецк. Из плохого: меня ждут незнакомые и неизвестно какие родственники, это раз. И сегодня мне исполнилось восемнадцать лет, а я так и чувствую себя глупым ребенком – это два. Кажется, теперь к списку моих недостатков я могу приписать еще один пункт: «инфантилизм».
– Ты чай будешь? – это спрашивает проводница, ужасно сильно накрашенная женщина с короткой безвкусной стрижкой. Синий форменный пиджак у нее неаккуратно расстегнут, белая рубашка вылезла из юбки. Я искоса смотрю на нее, морщусь и бормочу:
– Нет, спасибо. Не буду…
Но прежде чем я успеваю договорить, расхристанная особа уже проходит дальше. Я выпрямляюсь от запоздалого возмущения. Какое она имела право вообще мне тыкать?! Что за манеры у людей? Я ей не ребенок! А этот ее чай со вкусом веника из неизвестно каких стаканов я бы в любом случае не взяла! Если она посуду моет так же «аккуратно», как выглядит, то в туалет ее вагона скоро соберется большая очередь…
Настроение у меня портится, как и всегда, когда я хоть немного посижу в общественном месте и полюбуюсь на людей. Как вести себя, большинство, конечно, представления не имеет. Две девицы-студентки напротив меня, лежа на верхних полках, громко обсуждают каких-то парней и идиотски хихикают. Под ними едет мать с мелкой дочкой: вначале она оглушительно включает ребенку мультик на мобильнике, потом дает ей мандарин, и ребенок чистит его, роняя кожуру на пол, ест, громко чавкая, обсасывая пальцы, и стучит ногами по сиденью. Еще и гримасничает при этом и хохочет с набитым ртом! Кошмар. Лично я так не делала лет с двух: мама меня приучила нормально себя вести в общественных местах.
В соседнем купе несколько мужиков громогласно играют карты и чпокают крышками бутылок: пивной запах плывет по вагону, смешиваясь с мандарином. Фу. Через купе от меня кто-то громко врубил радио и фальшиво подпевает. Надо мной храпит и ворочается, хрустя полкой, какой-то толстый тип: иногда даже руку вниз свешивает, похожую на набор сосисок, одна из которых перерезана обручальным кольцом…
В общем, если бы меня воспитали чуть похуже, я бы им все высказала, а так приходится терпеть и пережидать дорогу… Ну и день рождения у меня в этом году!
Прямо во время этой мысли мне приходит СМС. Я достаю свой старый кнопочный телефон (терпеть не могу эти новомодные «смартфоны», в которые все ходят уткнувшись) и смотрю на экран. Поздравление от мамы с совершеннолетием, пожелание здоровья, счастья, активности, самостоятельности, ответственности в выборе будущей профессии и семьи… Набирая маме «спасибо», я вдруг вспоминаю про своего молодого человека Владимира. Я ему так и не позвонила! И как только могла забыть! Надо бы позвонить сейчас, но я не решаюсь: он может понять, что я о нем вспомнила только посреди дороги… Ладно, что делать: позвоню уже из Липецка и извинюсь. Или, если будет звонить с поздравлениями, отвечу и тоже извинюсь…
Я вдруг чувствую себя очень уставшей. Как будто мне не 18 лет исполнилось, а 70. Не понимаю: неужели радоваться жизни действительно могут только дураки или невоспитанные люди?..
…Эта моя мысль про невоспитанных дураков вдруг подтверждается, когда я, наконец, выхожу из поезда со своей сумкой и выискиваю глазами встречающих меня родственников.
На фото в электронной почте они выглядели не очень разборчиво, но вроде бы прилично. Однако фото, как оказалось, не могли отобразить их поведения.
Только я ставлю ногу на платформу, как меня окликает ужасный, пронзительный женский голос:
– Ва-а-арь! Ва-а-аря-а, давай сюда-а, вот мы где стоим-та!
Я вздрагиваю, чуть не спотыкаюсь и смотрю в направлении крика. А там стоит, подготовительно растопырив объятия, приземистая женщина (будь я плохо воспитана, я бы назвала ее теткой): полная, квадратная, в аляпистом сарафане в огромные красные розочки (из-под сарафана торчат кривые ноги в черных носках и шлепанцах). Прическа у нее как парик – короткие и курчавые волосы, покрашенные в неестественно-желтый цвет. Лицо тети тоже квадратное, обвисшее, нос грушей, зато маленькие глаза обведены черным, и в ушах – золотые колечки-сережки. А рядом с ней подпрыгивает мальчишка: наверняка внук. Ему лет восемь-девять – как раз такой возраст, который я больше всего не люблю у мелюзги. Он курчавый и белобрысый, как бабушка, только сам по себе, а не от краски. У него пухлые руки и ноги, круглые щеки и круглые карие глаза, которыми он на меня пялится без всякого стеснения с наглым видом.
В это время моя родственница нетерпеливо и еще более визгливо восклицает:
– Варьк! Ты че же не идешь! Это я, тетя Лена твоя! Давай сюда-то!
Что же делать, я «даю», то есть подхожу к ним, вежливо уворачиваюсь от родственных объятий и говорю «здравствуйте».
– Приве-ет! – орет мальчишка на весь вокзал, подпрыгивает чуть ли не выше моей головы и в прыжке бьет меня по плечу, а потом хохочет. Я натужно улыбаюсь и потираю плечо. Тетя Лена восклицает:
– Ой, Илюшка, хулиган ты какой, ой! – и тоже хохочет.
Весь вокзал и, наверное, пол-Липецка смотрят на нас. Я прижимаю к себе сумку и пытаюсь ей как-то загородиться, чтобы никто не увидел мое лицо. Не тут-то было: тетя Лена вдруг мощным рывком забирает сумку у меня и кричит:
– Да давай вещички-то свои! И пошлите, пошлите скорей, нас такси ждет!
«Пойдемте, а не пошлите!» – стонет внутри меня моя врожденная грамотность, но я скриплю зубами и молчу.
Мы приходим к пыльному старому такси, где нас ждет нетерпеливый водитель. Сразу же он вжимает газ в пол и разгоняется с диким ревом. Мотор громко свистит: видимо, никто не догадался подтянуть ремень генератора. Бабушка тоже обычно встречала меня на такси, но хотя бы выбирала приличные, проверенные фирмы…
По дороге тетя Лена и внук Илья даже не пытаются помолчать при таксисте, который совершенно чужой человек и мало ли что может про нас подумать. Они продолжают представление; тетя настойчиво спрашивает, как я доехала и почему такая бледная: нет ли у меня, например, запоров или еще каких проблем с желудком. После этого она интересуется, зачем это у меня такие длинные волосы. Лучше бы, по тетиному мнению, я их обрезала и «постриглась покрасивЕе». «ПокрасИвее!» – опять стонет внутренний голос, но я снова молчу: а что делать.
Вдруг Илья, который до того развлекался ковырянием обивки двери, орет: «Баушка, а подарить мы забыли!» Тетя замолкает, снимает с плеча огромную дамскую сумку… нет, сумищу из коричневой потертой кожи, долго роется в ней, кряхтя и повизгивая, наконец триумфально извлекает огромный флакон из прозрачного красного стекла и пихает прямо мне в лицо.
– Тебе вот, с днем рождения, – говорит она улыбаясь (одного зуба впереди у нее нет, зато рядом сразу три – с золотыми коронками). – Смотри какие хорошие духи-то. Надолго хватит. Я такие лет пять назад себе купила, так до сих пор они не кончилися. А эти мне кума подарила, а я думаю, и куда их девать? А тут ты приехала. Вот, думаю, тебе и суну, куда мне их!
Я пытаюсь сохранить нормальное выражение лица, но это после услышанного не так-то просто. Она надо мной нарочно издевается или искренне такая глупая?
Пока я размышляю над этим, тетя Лена говорит «дай-ка я тебя ими брызну», снимает крышечку и окатывает меня мощной струей такого сладкого и удушливого запаха, что я начинаю отчаянно чихать. Илья тоже чихает, вытирает нос пальцами, и вытирает пальцы об переднее сиденье. Таксист чихает, кашляет и говорит:
– Что, недорого стоит? Где купили? А то у моей как раз юбилей, не знаю, че дарить.
Тетя Лена принимается объяснять и оставляет меня в покое. Я сижу прямо, стараюсь не дышать, смотрю в окно и мечтаю только об одном: принять душ.
Но мои планы опять срываются. Родственники, оказывается, живут не в квартире, а в очень старом, рассохшемся деревенском доме, сером и щелястом от времени. Окна у него треснутые и заклеенные скотчем, крыша просевшая, как шляпа, надвинутая на брови. Дом стоит на маленькой узкой улочке, где на дороге такие ямы, что таксист отказывается туда заезжать, и метров пятьсот мы бредем пешком. Но я даже рада: на воздухе жуткие духи немного выветриваются.
– Ты, Варька, небось, в туалет с дороги хочешь? – громогласно, на всю улицу, спрашивает тетя Лена, отпирая кривую калитку в сером заборе. – Он у нас вон там, на дворе. Во-он, за сараем.
– Я первый! – кричит Илья и уносится вперед нас. Тетя Лена смеется:
– Ой, Илюха, ой, ты даешь! Варька, наругай его, чего творит-то! Я пойду покушать погрею.
– А душ у вас есть? – спрашиваю я.
– У нас баня! Сын мой делал, Витька! – тетя с гордостью кивает на то, что я приняла за второй сарай: дощатое нечто с кривыми малюсенькими окошками. – Мы ее вечерком натопим, как попаримся… Ух!
– Мне бы хотелось сейчас душ принять, с дороги, – объясняю я очевидные вещи. – В поезде… не очень чисто было.
– Да ладно тебе, какой не очень чисто! Ты же на утреннем приехала! – машет рукой тетя. – Вот если бы попала на который в два часа приходит… Там грязюка так грязюка! Я как-то ехала, так вся измазалася.
– Но мне хотелось бы все-таки…
– А, тогда тазик возьми – вон тот, ржавый, висит на заборе – поди на кухню и полейся из ковшика. Только занавесь задерни, а то там Илюшкина комната как раз.
На этом тетя удаляется. Я оглядываюсь и чувствую себя такой беспомощной, что чуть не плачу. Как я могла попасть к этим людям? Как мне тут прожить столько времени? Да я наверняка либо застужу себе что-нибудь в этих жутких деревенских условиях, либо слягу от отравления. А в больницу они меня, конечно, не повезут, потому что безалаберные… Но куда же мне деваться?! Уйти я не могу: некуда. Если я расскажу о неприглядном поведении тети Лены родителям, то они мне, конечно, скажут, что я не имею права говорить гадости о людях, которые терпят меня в своем собственном доме и тратят деньги мне на еду… Значит, придется еще и поблагодарить тетю Лену за беспокойство, а то я покажусь невежливой… Господи, как тяжело жить в этом мире!
Конечно, ржавый таз на заборе я не беру, чтобы не нахватать непонятно каких микробов, и решаю потом протереться влажными салфетками. Чтобы занять руки, я нервно тереблю застежку молнии на дорожной ветровке (мама всегда ругает меня за это некрасивое движение) и, не зная, входить ли в дом-развалюху, растерянно оглядываю двор.
Чего там только нет! Два сарая, один из которых баня, огромный штабель дров, прикрытых сверху листами рубероида, маленький квадратный ящик-загончик, назначения которого я не понимаю, пока оттуда не выскакивает грязная взъерошенная курица. По-моему, за птицей тетя ухаживать тоже не очень умеет…
Из будочки туалета вихрем выбегает Илья, распахивает дверь так, что она бьется об забор, и делает в сторону меня размашистый жест:
– Варь, заходи, можно!
И, не думая даже мыть руки, несется в дом.
Я, стараясь не дышать и не глядеть, прохожу мимо гостеприимно распахнутого туалета и заглядываю за дровяной штабель, поскольку там что-то странно поблескивает. И застываю.
Там стоит машина. Она круглая, неуклюжая, красная, заваленная внутри каким-то хламом и производит такое же аляпистое впечатление, как наряд тети Лены. Но машины я все-таки люблю, поэтому начинаю медленно обходить ее и оглядывать.
Машина, конечно, Жигуль, то есть Лада. Судя по скругленным формам, не такая уж и старая. Боковые стекла затонированы синим цветом, но не до конца: хлам разглядеть можно. Огнетушитель валяется на спинке сиденья и, видимо, готовится при торможении огреть кого-нибудь собой по голове. На заднем стекле – глупейшая несмешная надпись «догонишь – выйду замуж», через переднее стекло видно, что на торпеде – целый ряд икон, а с зеркала свисает связка елочек-освежителей. Что умеренность не конек этого семейства, я понимаю все яснее.
Еще у красного «жигуля» оказываются ненастоящие литые диски, из-под которых предательски выглядывают диски обычные, штампованные. Оба бампера в сколах и мелких вмятинах: неудивительно, на здешних-то дорогах… Я нагибаюсь и заглядываю под низ машины. Колеса грязные, но протектор вроде бы не стершийся: похоже, на машине не так уж много ездят. Насчет выхлопной трубы мои худшие ожидания не оправдываются: она обычных размеров, значит, хотя бы рев «жигуль» издавать не будет…
– А, ты машину дядину сморишь?! – раздается позади громкий голос Ильи. – Это его, моего дяди машина. Он сам сейчас в Анапе, тоже на машине, а это его вторая машина – он нам ее поставил, чтобы не своровали. Я в нее токо играю, но вообще я знаю, как надо ездить, а баушка не умеет, а ты умеешь?
– Ч-что? – я запинаюсь, не сразу различив вопрос в шепелявом потоке слов: Илья не только тараторит, но еще и пришепетывает. – А-а, да, я умею водить. У меня есть права.
– Классно! – Илья выпучивает на меня глаза и подпрыгивает. – Ты нас с баушкой будешь возить! Потому что кому еще! Мои родители потому что тоже уехали – у меня мама-папа агрономы – а дядя с тетей уехали еще раньше! В Анапу!
– Да я поняла уже про Анапу. Не мог бы ты успокоиться?
– Я и не волнуюсь! – орет Илья. – Я просто артист! Я в театральный кружок хожу при школе!
– Ребята!!! – дополняет его крик визг тети Лены из дома. – Идите кушать!!!
Глава 4
Все мои планы на спокойную жизнь в Липецке полетели в тартарары. Родственники оказались совсем безнадежными в своей неотесанности и бестактности. Тетя Лена такая искренне глупая и невоспитанная, что я каждый раз просто изумляюсь. Поправлять ее и анализировать ее поступки нет смысла: я просто слушаю и утверждаюсь в еще худшем мнении о людях, чем было у меня до этого. Она кормит меня и Илью дешевыми макаронами с жирной курицей и плохо очищенной вареной картошкой, на которой застыли ошметки неотмытой грязи («У нас тут чернозем!» – с гордостью сообщает тетя, кивая на них). Если я пытаюсь сказать, что такое есть не привыкла, она показывает на заляпанную электрическую плиту, стоящую в сенях, и говорит: «хошь, так сама себе разносолы готовь». То, что у тети во время еды падает на пол, она, кряхтя, поднимает и, со словами «не поваляешь – не поешь», тут же и съедает.
Жить меня поселили в комнату за печкой, с цветастой красно-желтой, пропахшей дымом занавесью вместо двери. Я бы даже ничего не имела против, если бы тетя Лена каждое утро, вечер и вообще всегда, когда ей надо было что-то у меня спросить, не отдергивала эту занавесь во всю ширину. Если я пытаюсь протестовать, она говорит «Ой, че меня стесняться» и машет рукой.
В самой комнатке розовые обои отслаиваются клоками, линолеум проваливается ямами, а все место занимают малюсенькая тумбочка и огромная железная кровать с ужасным серым матрасом, из которого комьями на пол вываливается вата. Белье тоже серое и в катышках – как я уже сказала, тетя Лена на чистоте не сосредоточивается. Слава богу, что я взяла из дома две своих простыни! Иначе не знаю даже, как бы спала, ведь лечь на полу – тоже не выход: как-то вечером, перед сном, я видела, что по линолеумным ямам, оглядываясь, не спеша пробирается мышь. Встретившись со мной глазами, она запаниковала и принялась быстро перебирать лапками, но осталась при этом на одном месте – линолеум ведь скользкий. Потом, наконец, кое-как разогналась и юркнула куда-то под кровать. Я свесилась головой вниз, пытаясь разглядеть ее нору, и увидела несколько таких щелей, в которые могла бы пролезть не то что мышь, а, наверное, даже собака…
Денег у меня с собой не так много, и я почти не выхожу со двора: узкие полудеревенские улицы окраины Липецка выглядят весьма подозрительно. Так что днем я либо читаю собрания сочинений из здешнего книжного шкафа, который, кажется, кроме меня никто и не открывает, либо выслушиваю болтовню Ильи и стараюсь сдерживаться и не рявкать на него. Потому что эти его разговоры ни в какие ворота не лезут.
Во-первых, он страшно инфантильный даже для своих восьми лет: все за собой разбрасывает, бабушке ничуть не помогает, книжек не читает, ничем не интересуется. Во-вторых, у него огромный смартфон, с которым он просто не расстается и уже отбил ему угол и продавил экран. Я бы лично на месте родителей ни за что не купила ребенку такую дорогую вещь и тем более не разрешала бы ему целыми днями лазить в ней по интернету и играть там в идиотские игры. А ведь именно этим Илья и занимается. То и дело я просыпаюсь утром от дурацкой музыки или игрового «пыжь-пыжь» на полную громкость.
В-третьих, он все время пристает ко мне и к своей бабушке с глупыми навязчивыми разговорами, или, точнее, рассказами. Он их еще нумерует и дает им названия. То и дело от него слышно: «Внимание! История номер пятнадцать! Как мы с Мишкой лазили воровать яблоки!» или «Внимание! История номер тридцать пять! О том, как одну девочку постигла кара!»
Кстати, та самая история о «постигшей каре» была такой:
– Однажды я шел по коридору в нашей школе, и вдруг меня как со всей силы толкнула девочка, Катька Маслютина. Она из параллельного класса. Она мне нарочно наступила на ногу и еще ущипнула! Но что бы вы думали: я не растерялся, а решил эту проблему так… Я пошел и пожаловался на нее директору, он вызвал ее родителей, и они ее наказали! Так вот эту одну девочку постигла кара!
– Послушай, Илья, – сказала я тогда, – тебе не кажется, что это уж слишком: ябедничать директору, как только тебе кто-то, тем более, девочка твоего возраста, наступит на ногу?
– Неа. Она ведь еще и ущипнула.
– Но ты же мальчик. Разве ты с ней не мог без ябедничества разобраться?
– Ясно, не мог! – удивился Илья. – А почему не мог, я сейчас объясню… Итак, объяснение первое: потому что драться нехорошо! Объяснение второе: она меня выше на голову! Поняла?
Я сдержанно кивнула и постаралась от него отвязаться, потому что поняла еще кое-что: не завидую я девушке, с которой будет встречаться Илья, когда вырастет. Думаю, из него получится прекрасный трус, лентяй и хвастун.
…А сегодня всего четвертый день, как я живу у родственников, но кажется, будто я провела здесь вечность.
Под кроватью сонно шуршит мышь. Пахнет пережаренной курицей. За занавеской колышутся зеленые тени от листвы. Я с трудом слезаю с продавленной кровати, протираю лицо и руки влажными салфетками, надеваю халатик и выхожу в сени. В сенях что-то шкворчит на сковороде, испуская удушливый дым, но тети Лены и Ильи поблизости нет. На всякий случай я выключаю плиту и быстрым шагом выхожу во двор. Он разделен напополам ярким солнцем и тенью. На теневой стороне – дом и дрова, а на солнечной находится машина, и рядом с ней стоят мои озабоченные родственники. Тетя Лена охает, Илья сочувственно ковыряет в носу. Я подхожу и говорю:
– Доброе утро. Что-то с машиной случилось?
– Да вот который раз опять, ой, – отзывается тетя плачущим голосом. Илья торжественно добавляет:
– Опять история с колесом!
– Какая история с колесом?
– Оно все время очень таинственно и медленно сдувается! И у дяди тоже так было! А проколов нет!! – орет Илья в полный голос и бьет ногой по заднему колесу, действительно порядочно подсдутому. Я присаживаюсь на корточки и немного думаю, вспоминая книги по устройству и ремонту машин, которые читала.
– Проколов нет… А нипель твой дядя не пробовал менять?
– Не знаю, наверное, – Илья отвечает неуверенно. Может, вообще не знает, о чем я говорю?
– Нипель вот, – показываю ему я и отвинчиваю черную пыльную крышечку. – Чтобы проверить, пропускает он или нет, надо его хоть немного намочить: пойдут пузыри – значит, пропускает… – Я оглядываюсь по сторонам, понимаю, что за водой идти далеко, и просто, как следует послюнив палец, прислоняю к нипелю. Нет, пузыри не идут. Я пытаюсь послюнить еще раз. Тетя Лена и Илья почтительно наблюдают за мной. Наконец Илья булькающим шепотом предлагает:
– Дай теперь я плюну: я слюны накопил.
– Не надо, не надо, – я завинчиваю крышечку. – И так ведь видно, что не пропускает.
– А что тогда?
– Вы не знаете, тетя Лена, шины у нее бескамерные? – спрашиваю я, но с тем же успехом я могла бы обратиться к самой машине. Тетя только пялится на меня, глупо улыбаясь позолоченными зубами. Снова выскакивает Илья:
– Варь, я знаю! Бескамерные! Дядя говорил! Они бескамерные!!!
– Илья, ну хватит орать, я и так тебя слышу… Тогда, скорее всего, дело в диске. Видите, на нем какие-то вмятины – наверное, от камней.
Илья щурится:
– Совсем маленькие царапинки.
– Для тебя маленькие, а для бескамерной шины – большие, – объясняю я. – Шина должна прилегать к диску совсем без зазоров, только тогда воздух не будет выходить.
– Что ж делать, Варь? Совсем машина сломалась у нас? – беспомощно моргает на меня тетя Лена. Я против воли смеюсь:
– Почему сломалась? Надо съездить на шиномонтаж, там выправят диск, и все: колесо сдувать перестанет.
– Потому что шина должна прилегать совсем без забо-оров!!! – вдруг восторженно орет Илья диким голосом и начинает прыгать возле нас, как тяжелый мячик. Я встаю с корточек и обнаруживаю, что мои руки, ноги и подол халатика все в какой-то жирной черной грязи. Кошмар! Правильно говорит мама: как только дело касается моих любимых машин, я начинаю с ума сходить…
– …Съезди тогда на шиномонтаж-то, – прорывается сквозь вопли Ильи неожиданная просьба тети Лены. – Я тебе адрес скажу, денег дам, пусть починят уже.
Меня радостно толкает что-то внутри: я буду водить! И сразу же сердце опять опускается: я вспоминаю недавний позор с машиной при родителях и Владимире и начинаю поспешно объяснять тете:
– Нет, я не могу взять на себя ответственность за чужую машину, потому что…
– Так Илюшка сказал, у тебя права есть.
– Есть, но…
– Ну ладно, давай мы с тобой съездием, – вдруг соглашается тетя и, недолго думая, распахивает заднюю дверцу и запихивается внутрь. Илья лезет следом.
– Вы хотите ехать прямо сейчас? – удивляюсь я.
– А че? – отзывается тетя из глубины машины.
Тут я как будто раздваиваюсь. Одна половина меня говорит: «Варвара, ты с ума сошла? Разве можно что-то такое вытворять без подготовки, не подумав? Что за поездки с кондачка? Где твоя ответственность?» А другая половина неожиданно замечает: «Но почему бы не съездить, если они не возражают? Когда тебе еще удастся машину поводить?»
Эти части не могут сразу прийти к согласию: я задерживаюсь перед машиной, и меня вдруг чуть не убивает неожиданно распахнувшейся передней дверцей. Оказывается, это Илья перелез с заднего сиденья, и теперь высовывается, сует мне какую-то коробочку и орет:
– Варь! А колесо накачать!
– Да, точно, – спохватываюсь я и беру коробочку, которая оказывается насосом. – Конечно, накачаем.
– Или оно сразу сдуется?
– Да нет, должно подержать…
Шланг я подсоединяю не совсем с первого раза, потому что до этого про накачиванье колес читала только в книгах. Колесо действительно держит. Я успокаиваюсь, отдаю шланг Илье и забираюсь на водительское сиденье. Елочки-освежители качаются перед моим лицом и пахнут почему-то стиральным порошком. Пока настраиваю зеркала, успеваю поглядеться в них и ужасаюсь: все лицо полосатое от пыли, вокруг не переплетенных со вчера кос – путаница мелких волосинок, а еще я по-прежнему в халате и забыла права! Господи! Снова начинается! Ну почему я ничего не могу нормально сделать?!
– Подождите, – шепчу я в панике, выскакиваю из машины и бегу в дом. Меня ужасает было мысль, что права я оставила в Москве, но слава богу, нет: нащупываю их в сумочке, сжимаю в руке и несусь назад. Мне почему-то кажется, что тетя Лена сейчас передумает и высадит меня из машины…
Но пока я бегала, Илья, оказывается, уже открыл ворота. Ключ зажигания торчит в замке. Я аккуратно поворачиваю его и сразу выпускаю, чтобы не передержать, как в прошлый раз. Мотор взвизгивает, но не схватывается. Тетя Лена мне замечаний не делает и наблюдает в окошко за шастающей по двору курицей, поэтому я решаюсь подержать ключ как следует, и с третьего-четвертого визга «жигуль» заводится. Мотор работает вроде бы нормально: можно попробовать выехать со двора, а погреться уже на улице.
Собравшись с духом, я включаю заднюю передачу и жму на газ. Машина взревывает, очень неохотно сдвигается с места и кое-как тащится задом. Управляется она как-то тяжело и плохо. Неужели такая старая? Силясь понять, в чем дело, я машинально выезжаю из ворот и проезжаю несколько метров, уже вперед. Машина ревет по-прежнему и совсем не хочет разгоняться. Илья закрывает ворота, подбегает к моему окну и стучит в стекло. Я отвинчиваю его вниз.
– Ва-арь! – кричит он, засовывая внутрь подбородок и щеки, как хомяк. – А чего это у нее совсем задние колеса не крутятся?
Господи! Опять! Я в ужасе смотрю на приборную панель, где укоризненно горит лампочка не отпущенного ручного тормоза, и понимаю, что меня действительно невозможно научить водить машину. Второй раз ровно те же ошибки! Что будет, если я разобью или испорчу «жигули» тети Лены?! Родителям ведь придется платить! Нужно срочно отказываться ехать!
Я уже открываю рот, но тетя меня перебивает:
– Тут недалеко, слышь, Варь, я тебе буду показывать. Давай вон до конца улицы проедь, потом налево, потом вверх… Щас, только Илюшка сядет.
Я машинально дожидаюсь, пока в машину заберется Илья, отпускаю несчастный ручник и трогаюсь. Едем мы нормально: на улице все равно никого нет, да и скорость минимальная из-за огромных ям. Кое-как добравшись до конца улицы, я попадаю на чуть более оживленную дорогу, но машин там все равно мало по сравнению с Москвой, поэтому мы благополучно проезжаем и эту улицу, заезжаем на какую-то гору и останавливаемся, согласно повелительному взвизгу тети, прямо на неудобном повороте, где действительно притулился какой-то кривой сарай с надписью «Шиномонтаж». Заглушив мотор, мы выходим: тетя Лена в своих носках, шлепках и заштопанном сарафане, который у нее по совместительству является ночнушкой; Илья в одних шортах и кроссовках на босу ногу, и я с колтуном на голове, в своем запачканном домашнем халате. Как я умудрилась забыть переодеться и причесаться, если специально ходила за этим в дом?!
Я пытаюсь спрятаться за машиной, но тут тетя приветственно кричит «Георгий Палыч!», и из шиномонтажа показывается лысый и сизый от небритости мужчина с мешками под глазами. Из одежды на нем – треники, подвязанные веревочкой, и что-то типа дырчатых калош…
Возвращаемся мы довольно скоро и благополучно. Я купаюсь в неожиданной славе: неопрятный Георгий Палыч, осмотрев колесо, соглашается, что проблема в диске, и выправляет нам его. Тетя и Илья всю дорогу обратно смотрят на меня так, будто я совершила по меньшей мере научное открытие, и наперебой повторяют: «Надо же! Это диск! Он говорит: диск! А Варя так и сказала!» Мне неудобно, хоть и приятно.По приезде все это не заканчивается: тетя звонит своему сыну, хозяину машины, и долго, в лицах, пересказывает произошедшее, перевирая половину событий: «И тут Варька грит нашему Гошке: «Да че ты в машине понимаешь! Отойди вообще отсюда! Это же диск у ней!» Не уверена, что дядя Ильи приходит в восторг от такого образа меня, но тетя Лена, положив трубку, заявляет:
– Ну все, Варька: сын сказал, слава богу! Мы с тобой теперь и на рынок съездием, и в Сберкассу, и в пенсионный, и к Машке Тихоновой – и всюду! Как хорошо, когда хоть кто-то в машине разбирается! Я-то к ней и подойти боялась: думаю, отломлю чего, так сын меня прибьет!
Тут я снова осознаю, что сейчас самое время твердо отказаться, пока я действительно серьезно не повредила машину, но не успеваю. И следующие несколько дней тетя подстерегает меня прямо с утра, игнорирует возражения и бесцеремонно требует ехать с ней в разные концы города. Илья катается с нами, играет на своем дурацком смартфоне в неподходящие возрасту игры и громогласно рассказывает «истории»: все новые и новые и все такие же глупые. Я бы, конечно, совсем отказалась от этих дурацких поездок, если бы меня не увлекал сам процесс езды: вспоминалось хорошее время, как мы колесили с инструктором по Москве, как он меня хвалил… Сейчас, кстати, меня хвалить не за что: тетя Лена ничего не понимает, но сама у себя я постоянно вижу серьезные ошибки. Дорожную ситуацию надо просчитывать на несколько машин вперед, а это у меня еще не всегда выходит. Движение тут гораздо слабее московского, а то обязательно были бы последствия. Хорошо хоть с ручника наконец-то не забываю сниматься… А тетя Лена всем, с кем разговаривает, теперь представляет меня так:
– Это Варька, племянница моя. Она нам машину чинит!
Глава 5
Я снова просыпаюсь в домике тети Лены, который стал для меня привычным. Когда я со взвизгом пружин переворачиваюсь на правый бок, на меня уставляется мышь, которая раздергивает упавшую на пол пачку влажных салфеток. Я возмущенно машу на нее рукой. Мышь вытаскивает одну салфетку и медленно, лапка за лапку, удаляется под кровать. Видимо, она тоже привыкла ко мне, как и я к ней. Пачку, конечно, придется выбросить, но ладно уж: за время проживания у тети Лены я запаслась влажными салфетками на несколько месяцев вперед.
От мамы на телефоне – привычная СМС с вопросами насчет моего самочувствия, поведения и того, не доставляю ли я неудобства родственникам. Я отвечаю ей и вдруг вспоминаю, что со своим молодым человеком Владимиром я обменялась сообщениями только пару раз с тех пор как приехала в Липецк. «Ну что это такое? – корю я себя, пока аккуратно расчесываю и переплетаю спутавшиеся за ночь косы. – Что он о тебе подумает? Так несколько раз забудешь ответить – и лишишься молодого человека! Страшно представить, что по этому поводу скажут родители – они ведь так близко дружат с его семьей!»
Я кладу расческу и убеждаю себя: надо уже позвонить. Но тут вдруг включается какая-то «вредная» моя часть – та самая, которая всю жизнь мешает мне быть нормальным вежливым человеком. «Если ему нужно, вот пусть сам и звонит!» – фыркает она, и я отдергиваю руку от телефона.
Нет, конечно, я бы сумела себя заставить сделать, что надо, но тут меня зовет тетя Лена: просит съездить на машине и привезти ей воды из колонки в конце улицы.
Пока я наливаю воду в канистры и перетаскиваю их в багажник, понимаю, что день будет жарким: небо все белесое, ветра нет, местные грязные куры плашмя валяются в тени пыльных кустов сирени. Косы, лежа на плечах, греют меня, как меховой воротник, а еще мне пришлось сегодня надеть темные брюки, потому что остальную одежду я постирала… Уф. Точно сварюсь.
– Чей-то ты вся как свекла, Варька, – приветствует меня тетя Лена. – Че брюки напялила? Тебя кондрашка-то не хватит?
– Нет, тетя Лена, спасибо, – отвечаю я вежливо, но про себя не удерживаюсь от ехидства: «вы тоже сегодня скорее краснокожая, чем бледнолицая».
– Это за что спасибо? – хихикает тетя и ногой пододвигает ко мне облупленную розовую табуретку. – Парит, говорю, сегодня: просто господи спаси! По прогнозу сказали, две недели такое будет.
– Да? – оживляется Илья, который на другом конце стола ковыряет жирную куриную ножку кривой вилкой. – Жарко – это вообще плохо! От этого происходят ужасные вещи! Вот послушайте! История номер тридцать шесть! Как мой папа однажды загорал – и пожалел об этом!
– Илья, за столом болтать нельзя… – говорю я, но он перебивает меня и орет, размахивая руками:
– Однажды было очень жарко! Градусник показывал почти сорок семь градусов! И мой папа говорит: а поехали на Матырку, на пляж. Мама отказалась, и меня не пустила, и ему сказала: ты же сразу же сгоришь. Но папа не послушался и все равно пошел. И то бы вы думали?! Как только он вышел из дома, пришли тучи, началась гроза, и, когда папа доехал до пляжа, была уже обычная нормальная погода. Папа искупался и поехал домой.
– Ой, Илюшка, ой, насмешил! – как всегда, взвизгивает тетя Лена. Я говорю уже с раздражением:
– Ты что, забыл, как назвал свою историю? Почему твой папа пожалел о том, что загорал, если он нормально искупался?
– Я все помню! – Илья значительно понимает брови над круглыми глазами. – Мой папа пожалел об этом, потому что, пока он купался, у него украли тапочки! Конец истории номер тридцать шесть! А теперь история номер тридцать семь…
К счастью для всех нас, у тети Лены звонит телефон. Судя по разговору, это ее сын.
– Вот у них там в Анапе хорошо, – вздыхает она, положив трубку. – Там жара-то куда полегче переносится. Прям море под боком. И воздух всего градусов тридцать. А нам опять эти сволочи, синоптики, наобещали сорок с лишним! Совести нет! Я прям с утра еле живая, а они мне: будет еще жарче, будет еще жарче…
– Баушка, а поехали в Анапу! – жуя, предлагает Илья.
– Ну, прям, Илюшка! На чем ехать? Билеты втридорога, дешевые расхватали! Я бы еще когда с Витькой поехала, так мне тебя пришлось взять, когда твои агрономы на поля двинулись. А теперь, вон, еще Варька…
– А поехали на Варьке! То есть, на Варьке и на машине! Варька нас повезет! Давай мы дяде скажем, что поехали, и поедем. Или не: давайте сюрприз! Дядя ничего не знает, а мы раз! И приехали! – Илья тараторит все громче и быстрее, недожеванная курица так и летит во все стороны. Тетя Лена смотрит на внука и смеется. Я тоже улыбаюсь: чего от ребенка ожидать, придумывает всякие глупости, как будто все так просто. Я сама помню, как в детстве просила маму купить мне билет на Сатурн – хотела туда слетать и посмотреть на красивые кольца… Не понимала, что это невозможно. Вот и Илья тоже…
– А поехали, – вдруг говорит тетя.
Недожеванная курица выпадает теперь уже из моего рта и некрасиво приземляется на стол. Я поспешно сгребаю ее влажной салфеткой из своих запасов и говорю почти шепотом, потому что мне даже стыдно громко такое обсуждать:
