А теперь сидите тихо, и я расскажу вам историю. Начинается она давным-давно в Ферлорене, в краю
ушедших. С тех самых времен, как первых людей стали хоронить в сырой плодородной земле или отправлять в море на плотах с погребальными кострами, их души отправлялись в Ферлорен. Найти его помогал вечный фонарь Велоса, бога мудрости и смерти. Их забирали туда, где они могли отдыхать, мечтать и – раз в год, на Скорбную Луну – возвращаться в царство смертных в виде духов, чтобы провести одну ночь среди близких, оставшихся на земле.
Нет, нет, конечно, больше так не бывает. Это было очень давно. Тише, слушайте дальше.
Хотя подземным миром всегда правил Велос, в незапамятные времена этот бог был там не один. По его темному царству бродили чудовища, а духи наполняли пещеры смехом и песнями.
А еще были демоны. Злые существа, воплощение всего грязного и жестокого, сотворенные из греха и позорасмертных. Когда люди проходили через врата в Ферлорен, из них постепенно, шаг за шагом, вытекали их стыд и отчаяние, пятная мост, соединявший два наши мира, и капали в реку под мостом. Вот из этих-то отравленных вод и родились демоны, воплощения красоты, сотканные из стенаний и скорби, из тайн и постыдных деяний, которые смертные, умирая, уносили с собой. Сейчас мы зовем этих демонов темными.
Шли века, их число росло, и со временем темные забеспокоились. Они жаждали независимости. Их тянула к себе жизнь за пределами тусклых пещер и туманных болот Ферлорена. Они пошли к Велосу и попросили у него дозволения отправиться в царство смертных, взглянуть на созвездия, попробовать на вкус соленый ветер, почувствовать прикосновение теплых солнечных лучей к своей ледяной коже.
Но Велос не внимал их мольбам, ведь даже боги могут совершить глупость.
А может быть, вовсе не глупость, а жестокость двигала богом, веками державшим демонов в заточении. Или, может быть, это была мудрость, ибо, рожденные нечестием, демоны не были способны ни на что, кроме зависти и жестокости. Возможно, бог уже знал правду: не место этим существам среди людей, которые – несмотря на множество пороков – все же доказали, что могут вести жизнь, полную добра и великодушия.
Темные перестали просить свободы, а вместо этого – хитрецы – затаились и стали ждать.
Сотни лет они ждали.
Смотрели, и слушали, и замышляли.
Так все и шло своим чередом до одной Скорбной Луны, когда тучи сплошь затянули небо, совсем скрыв полную луну. Пока Велос держал над вратами свой фонарь, указывая заблудшим душам путь к возвращению в верхний мир, темные внезапно ринулись вперед. Они прорвались сквозь толпы ожидающих духов. Поубивали всех чудовищ, которые пытались их остановить. Подготовились онии к встрече с адскими гончими, любимыми слугами Велоса, – темные вырезали полоски из собственного тела, чтобы заманить гончих на свою сторону. Уловка сработала. Усмирив гончих и застигнув бога врасплох, демоны захватили мост.
В отчаянной попытке остановить их свору Велос превратился в огромного черного волка – поговаривают, что он и сегодня охраняет ворота Ферлорена в таком обличии. Зверь был страшен – размером с дом, с шерстью черной, как ночь, громадными торчащими клыками и двумя звездами, горящими, как пламя, глубоко в глазницах.
Но темные не испугались.
Один из них, тот, что стал впоследствии Эрлкингом, Ольховым Королем, поднял лук, который смастерил сам из костей героев и сухожилий воинов. Из колчана он вынул стрелу: оперение ее было сделано из ноготков мертвых детей, а наконечник – из окаменевших слез их матерей.
Демон наложил стрелу на тетиву, прицелился и пустил ее в полет.
Прямиком в сердце бога смерти.
Волк взревел и свалился с моста в пучину бурлящей внизу реки.
Там, куда упал Велос, стрела, пронзившая его сердце, глубоко вонзилась в дно реки и пустила корни. Она начала расти, минуя мост и пробив ворота. Огромное дерево, ольха, которая с тех пор тянется к небу.
Велос не умер в тот день, да и может ли бог вообще умереть? Но пока бог смерти бессильно лежал на дне реки, темные, торжествуя, ринулись наверх во главе со своим королем. В верхнем мире царила кромешная ночь. Потоки дождя лились на их прекрасные лица, а Скорбная Луна пряталась за молнией и громом, не желая видеть тех ужасов, которым суждено было обрушиться на мир смертных.
Летнее солнцестояние
Глава 1
Серильда закончила сказку и посмотрела, уснули ли наконец дети. Спустя минуту Никель открыл сонные глаза.
– А история уже кончилась?
Серильда наклонилась над ним.
– Тебе пора бы уже знать, – прошептала она, поправляя непокорный вихор его светлых волос, – что самые хорошие истории на самом деле никогда не кончаются. Я бы сказала, что «жили они долго и счастливо», – одна из самых лучших моих выдумок.
Без возражений Никель повернулся на бок, освободив немного места малышке Гердрут, зажатой между ним и Хансом. Фриш и Анна кое-как примостились в изножье кровати. Дети, все пятеро, взяли привычку спать в кровати Серильды, хотя каждому из них были выделены места в комнатах для слуг. Серильда не возражала. Было что-то такое в путанице их рук, ног и приоткрытых ртах, в голубоватых веках и сонных жалобах, когда один стягивал с другого одеяло, – что-то, что наполняло ее сердце почти безмятежным покоем.
Она так любила этих детей.
Она всей душой сожалела о том, что с ними сделали. Чувство вины мучило ее непрерывно, ведь она знала, что это случилось из-за нее. Во всем виновата она, и ее язык-предатель, и истории, которые Серильда рассказывала и никак не могла остановиться. Воображение раз за разом уносило ее, заставляя вечно что-то выдумывать, сколько она себя помнила… но так и не принесло Серильде ничего, кроме неприятностей. Ничего, кроме судьбы, полной несчастий.
А самое худшее несчастье из всех – отнятая у этих чудесных детей жизнь.
Но ребята продолжали просить ее рассказать историю – разве она была в силах противиться? Она не могла отказать им ни в чем.
– Спокойной ночи. – Серильда натянула одеяло Никелю до самого подбородка, прикрывая пятно крови, просочившейся сквозь его ночную рубашку из дыры в груди на месте сердца, которое склевали нахткраппы, ночные вороны Эрлкинга.
Нагнувшись, она поцеловала Никеля в висок. Пришлось сдержаться, чтобы не поморщиться от прикосновения к его коже, холодной и немного скользкой. Казалось, даже самое нежное касание может проломить ему череп, таким хрупким выглядел малыш – совсем как осенние листья в детском кулачке. Призраки не такие уж нежные существа: они ведь уже умерли, и больше им нельзя причинить вреда. Но они застревают где-то на полпути между телом, которое было у них при жизни, и разлагающимся трупом, и поэтому их оболочки как будто не могут решить, каких они формы и размера. Смотреть на призрака было все равно что смотреть на мираж, очертания которого меняются и расплываются в воздухе. Прикосновение к такому призраку ощущалось самой неестественной вещью в мире. Все равно что дотронуться до мертвого слизня, оставленного гнить на палящем солнце. Только… холоднее.
И тем не менее Серильда всем своим существом любила пятерых маленьких призраков, и, – пусть ее тело осталось далеко, запертое в замке с привидениями, пусть она больше не чувствовала биения собственного сердца, – никогда и ни за что она не позволила бы им узнать, как сильно ей хочется отпрянуть, когда кто-то из них обнимает ее или сует в ее ладонь свою маленькую мертвую ручонку.
Подождав и убедившись, что Никель заснул, – Гердрут тем временем принялась храпеть, удивительно громко для такой крохи, – Серильда слезла с кровати и погасила фонарь на прикроватном столике. Она подошла к витражному окну, выходившему на окружавшее замок большое озеро, вода которого сверкала в лучах заходящего солнца.
Завтра летнее солнцестояние.
Завтра она выйдет замуж.
Легкий стук в дверь прервал мысли Серильды прежде, чем она впала в отчаяние. Она прошагала по ковру, стараясь ступать потише, чтобы не потревожить детей, и отворила дверь.
За дверью стоял Манфред, возница Эрлкинга и первый призрак, которого повстречала Серильда. Когда-то Манфред служил королю и королеве Адальхейда, но погиб в страшной резне, когда Эрлкинг и его темные поубивали всех обитателей и забрали замок себе. Манфред, как и многие другие, принял лютую смерть – его ткнули в глаз стальным долотом. Инструмент застрял в его черепе и торчал там до сих пор; из глазницы медленно, бесконечно капала кровь. За долгое время Серильда начала привыкать к этому зрелищу и приветствовала Манфреда с улыбкой.
– Я не ждала вас сегодня вечером.
Манфред поклонился.
– Его мрачность имеет честь пригласить вас.
Улыбка сползла с лица девушки.
– Ну конечно, – кисло кивнула она. – Но дети только что заснули. Дайте мне минутку.
– Не спешите. Я не против, пускай подождет.
Понимающе кивнув, Серильда закрыла дверь. Манфред и другие призраки вынуждены были прислуживать темным, но своих господ они ненавидели. При каждом удобном случае они пытались по мелочам досаждать Эрлкингу и его придворным. Хоть и мелкий, но все же бунт.
Серильда заплела длинные волосы в две косы. Ей пришло в голову, что многие девушки, собираясь к будущему супругу, пощипали бы себе щеки, чтобы прибавить румянца, или капнули бы на шею розовой воды. У нее же зародилось сильное искушение сунуть в чулок кинжал – вдруг представится возможность воткнуть его в горло суженому.
Она бросила на детей еще один взгляд, отмечая, что они не похожи на спящих. Слишком уж бледны, да и дышат слишком тихо. Лежа вот так, они выглядели совершенно мертвыми.
Пока голова Гердрут не склонилась набок и девочка не издала басовитый звук, похожий на шум мельничных жерновов.
Серильда закусила губу, чтобы не прыснуть, и напомнила себе, для чего она это делает. Ради них.
Только ради них.
Отвернувшись, она тихонько выскользнула за дверь.
Серильда хорошо помнила дорогу к покоям Эрлкинга, но все же была рада, что Манфред с ней: освещенные факелами коридоры, по которым они шли, были увешаны жутковатыми гобеленами с изображением ужасных сцен охоты, гончих и растерзанной добычи. Она привыкла к зловещим, навязчивым теням, заполнявшим залы замка, но сомневалась, что когда-нибудь сможет чувствовать себя здесь уютно и свободно. Это трудно, когда за каждым поворотом тебя может встретить ухмылка какого-нибудь темного или голодный взгляд потусторонней твари.
Вскоре Серильде предстояло стать королевой этого места, но она подозревала, что даже и тогда вряд ли будет чувствовать себя в безопасности. Всевозможные упыри и прочие твари, поселившиеся здесь задолго до нее, строили надменные рожи и отпускали колкие замечания, давая понять, что с куда большей охотой обглодают ее кости, чем склонятся перед смертной королевой.
Она старалась не принимать это близко к сердцу.
– Все ждут не дождутся, когда церемония наконец останется в прошлом? – спросила Серильда у Манфреда, пока они пробирались через лабиринты залов.
– Вовсе нет, моя королева, – ответил Манфред своим обычным бесстрастным тоном. В противовес равнодушию темных – а возможно, отчасти как разиз-занего – слуги-призраки отнеслись к повышению положения Серильды вполне благосклонно. Многие, обращаясь к ней, уже употребляли королевские титулы – Величество, Королева, а иногда даже Ваше Великолепие. – Насколько я понимаю, для многих подготовка к свадьбе стала приятным отвлечением.
– Отвлечением? От чего же?
Призрак глянул на нее искоса здоровым глазом, тонкая усмешка заставила дернуться его седеющую бородку.
– От нашей жизни, – сухо пояснил он и, пожав плечами, добавил: – Или ее отсутствия.
Серильда нахмурилась. Хотя Манфред и многие призраки были мертвы уже давно, целые столетия, но смерть до сих пор оставалась для них незаживающей раной. Во многих случаях буквально.
– Манфред, – медленно сказала она, – а ты помнишь, как служил бывшей королевской семье? Той, что правила здесь до прихода темных?
– Я мало что помню о прежней жизни в замке. Но я помню, что, – он надолго задумался, подбирая слова, а когда, наконец, заговорил, в его голосе звучала странная тоска, – был горд своей работой. Хотя, чем я гордился, не могу сказать.
Серильда мягко улыбнулась ему, и лицо Манфреда, как и всегда, тут же приобрело непроницаемое выражение. Ей хотелось продолжить, вызвать его на разговор, уговорить вспомнить хоть что-нибудь, что угодно – но это было бесполезно. Все воспоминания о бывшей королевской семье исчезли, когда Эрлкинг проклял принца и его имя, стерев саму память о нем с лица земли.
Пытаясь познакомиться с обитающими здесь призраками, Серильда обнаружила, что чем ближе кто-то был к королевской семье, тем меньше у него сохранилось воспоминаний о жизни до кровавой резни, устроенной Эрлкингом. Служанка, что отскребала в судомойне кастрюли и сковородки, почти полностью помнила прежнюю жизнь, а вот у тех, кто регулярно оказывался перед лицом короля и королевы или принца с принцессой, в памяти не осталось почти ничего.
Никто не догадывался, что принц до сих пор находился здесь, среди них. Забытый принц.
Современным жителям Адальхейда он был известен как дух-золотильщик.
Другие называли его полтергейстом, духом-буяном. Прядильщиком золота.
Для Серильды он был просто Златом.
Озорным пареньком, который принял ее выдумки, который снова и снова превращал солому в золото, спасая ей жизнь. Он невольно создал золотые цепи, которыми Эрлкинг собирался захватить в плен бога.
У Злата отняли даже его собственные воспоминания. Он не мог вспомнить ничего. Ни своей жизни. Ни своей смерти. Ничегошеньки с того времени, как оказался под заклятием, стал духом-буяном, запертым в этом жутком месте, как в ловушке. Эрлкинг стер его имя из истории, даже из книг и с надгробий. Злат и не знал, что он принц, пока Серильда не поведала ему правду о том, что случилось с ним и его семьей. На нем лежало проклятие. Остальные были мертвы. Истреблены ради мести принцу, убившему великую любовь Эрлкинга – охотницу Перхту. Злат до сих пор скептически относился к этим рассказам Серильды.
Впрочем, Серильду это не волновало. Ей было все равно, как его зовут. Все равно, чей он сын.
Ей было не все равно, что Злат станет отцом ее будущего ребенка. Ей было не все равно, что когда-то в порыве отчаяния она пообещала своего ребенка, чтобы он помог ей превратить солому в золото.
Ей было не все равно, что она была капельку в него влюблена.
Может быть – даже больше, чем капельку.
– Я полагаю, что вы были очень важной персоной, – сказала Серильда, проходя с Манфредом несколько гостиных одну за другой. – Важнее простого кучера, это точно. Судя по всему, камердинер короля. Или королевский советник. Потому и не можете многого вспомнить. Но я уверена, что у вас есть все основания для гордости.
Манфред молчал. Во время их ночных прогулок она понемногу рассказывала ему о том, что здесь произошло. О том, что случилось с королевской семьей. О том, что случилось с ним самим и со всеми, кому не посчастливилось оказаться в замке, когда Эрлкинг исполнил свою месть. Когда-то Серильда рассказывала эту историю и Злату, уверенная, что просто выдумывает сказку, но теперь-то она знала, что все это – чистая правда. Дар Вирдита, ее крестного отца, бога-сказителя, без сомнения.
Трагическое прошлое замка совсем не удивило тех, кто веками был вынужден прислуживать темным. Они знали – с ними случилосьчто-тоужасное. У многих на теле были раны – красноречивое доказательство. У кого-то сохранились и мимолетные воспоминания о прошлой жизни. По их одежде можно было понять, кто есть кто – от горничных и пажей до важных придворных, хотя для темных прежний статус ничего не значил.
Несложно было заключить, что эти люди служили королевской семье, когда Эрлкинг захватил власть и убил их всех, пускай они и не могли вспомнить ни лиц, ни имен своих монархов, ни того, как подданные к ним относились. Никто не знал, что Злат, назойливый дух-озорник, на самом деле их преданный забвению принц. И Серильда не смела открыть им правду. Она не могла доверять никому – слишком велик был риск, что об этом проведает Эрлкинг. Приходилось молчать. Как ни располагали к себе многие из этих призраков, Серильда помнила, что души их принадлежат Эрлкингу. Хоть он и давал им некоторую свободу, но в конечном счете все они подчинялись ему.
Другого выбора у них не было.
То же самое относилось и к детям, которых она оставила спящими в своей комнате. Эрлкинг сделал вид, что дарит их Серильде. Маленьких слуг для его королевы. Но малыши были еще и его шпионами. Или могли бы ими стать, дай Серильда Эрлкингу хоть малейший повод шпионить.
В этом замке она не доверяла никому.
Никому, кроме…
Ее внимание привлек золотой отблеск впереди. Тонкая ниточка, обвитая вокруг свечи на одном из настенных канделябров. Крохотная искорка, мельчайшая деталь, заметить которую почти невозможно. Почти.
За последние недели Серильда привыкла замечать любую мелочь.
Она выпрямила спину.
– Спасибо, Манфред, но нет необходимости провожать меня дальше. Отсюда я смогу добраться сама.
– Мне нетрудно, госпожа.
– Я знаю. Но мне необходимо научиться самой ходить по этому лабиринту, правда? И мне нужно время… собраться с духом.
На его лице промелькнула жалость.
– Как вам угодно, миледи. – Он низко поклонился. – Тогда я оставлю вас одну.
– Спасибо, Манфред.
Он удалился, все с той же несгибаемо-прямой спиной и той же размеренной поступью, как ходил всегда. Серильда невольно подумала, что Манфред – один из немногих настоящих джентльменов в этом замке, полном бездушных легкомысленных демонов.
Как только он свернул за угол, Серильда немного расслабилась. Она потянулась к подсвечнику и через верх сняла завязанную узлом золотую нитку. Намотав ниточку на палец, она осмотрелась.
Тишина и тьма.
– Выходи, Злат, – позвала Серильда, улыбаясь. – Я знаю, что ты здесь.
Глава 2
– Опять вызвали в королевские покои?
Голос раздался у Серильды за спиной, так близко, что она словно ощутила прикосновение щекочущего тепла к затылку. Она не испугалась. Она уже успела привыкнуть к внезапным появлениям Злата. Его дух, как и ее собственный, был проклят и привязан к этому замку, но Злат мог свободно перемещаться в его стенах, исчезая и вновь появляясь по своему желанию в любом месте. Этим чудесным трюком он пользовался часто – чтобы проказничать, подкрадываться к людям, подслушивать и шпионить. Особенно он любил выпрыгивать и пугать детей, а иногда даже проходил сквозь них – он ведь мог проходить сквозь призраков. Дети притворялись, будто сердятся, но втихомолку смущенно хихикали.
Он пытался научить этому искусству и Серильду, но все оказалось труднее, чем можно было подумать, глядя на нее. Пока у нее получилось только один раз, но и тогда, желая перенестись в спальню королевы, она вместо этого оказалась в кладовой, да еще и с ужасной головной болью.
Несмотря на то, что Злат находился совсем близко и она ощущала на коже его едва уловимое дыхание, в голосе его звучала нотка раздражения. С тех пор, как король впервые объявил о помолвке с Серильдой, Злат пытался скрыть от нее свою ревность, но чем ближе была свадьба, тем более очевидной она становилась.
Врать ему было мучительно. Это была самая трудная ложь, которую ей когда-либо приходилось произносить.
Злат знал, что Эрлкинг пожелал смертную жену, чтобы она подарила ему ребенка. Злат предположил – и Серильда не разубеждала его, – что она так часто наносит визиты Ольховому Королю именно с этой целью, хотя от одной только подобной мысли ей хотелось содрать с себя кожу.
Чего Злат не знал, а Серильда не смогла бы ему сказать, так это того, что онаужеждет ребенка. Ждет с той самой ночи, когда Злат прижался к ее губам своими, покрывая поцелуями ее подбородок, горло, выпуклости ее груди. Они были близки лишь однажды, и до сих пор Серильда дрожала, когда позволяла себе вспоминать их близость, его прикосновения и то, как он шептал ее имя – будто стихи. В ту ночь в пылу страсти был зачат их ребенок.
Но когда в следующий раз она увидела Злата, тот был закован в кандалы. Эрлкинг приказал повесить его на главной башне замка на золотых цепях – из того самого золота, которое Злат спрял сам, пытаясь спасти Серильде жизнь. Узнав о том, что Серильда беременна, король придумал план: жениться на ней и объявить дитя своим. Расскажи она кому-нибудь правду, Эрлкинг никогда не отпустил бы в Ферлорен души детей, которых она так любила. Они остались бы здесь, порабощенные темными навсегда. Она не могла этого допустить, а значит, не имела права рисковать и рассказывать хоть кому-то.
Даже Злату.
Особенно Злату.
– Да уж, – сказала Серильда вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Меня снова позвали в гости к чудовищу. – Повернувшись, она встретилась взглядом со Златом. – Повезло так повезло.
Она и не пыталась скрыть презрения к жениху – ей не нужно было делать этого в беседе со Златом. Сговор с королем никогда не являлся ее выбором. Их брак не был и не мог стать браком по любви. Серильда даже сомневалась, можно ли назвать это браком по расчету, посколькуейрассчитывать было не на что. Король похитил ее мать, когда Серильда была еще совсем малышкой, он бросил умирать ее отца и убил пятерых невинных детей, просто чтобы досадить ей, – и это лишь ничтожная часть его бесчисленных злодеяний. Разлученные семьи, отнятые по его прихоти жизни, охота на волшебных существ – некоторых он истребил совсем.
Серильда не могла помешать Злату ревновать. Ведь он верил, что Эрлкинг потребовал ее руки, желая заполучить ее тело в своей постели. Но, пускай Серильда не смела открыть ему всю правду, она никогда не позволила бы Злату подумать, будто она может испытывать к Эрлкингу хоть что-то, кроме отвращения.
Серильда должна была играть роль, должна была поддерживать эту ложь, чтобы в конце концов получить свободу для детских душ, которой она так хотела. Эрлкинг обещал отпустить их всех: Ханса, Никеля, Фриша, Анну и Гердрут. Он обещал даровать им покой.
Взамен она соглашалась для него лгать. Говорить, что ребенок в ее чреве принадлежит королю. Хранить их тайну.
Но она не собиралась изображать любовь к мужчине, которого презирала. Бывает такая ложь, которую даже она, Серильда, не в силах была терпеть.
По лицу Злата мелькнула тень, и Серильда поняла: он винит не ее, а себя. Он совсем сник, опустил плечи.
– Надеюсь, он… – начал Злат, но замолчал, скривив губы так, словно надкусил лимон. Ему потребовалось какое-то время, чтобы взять себя в руки. – Надеюсь, он… ведет себяблагородно.
Это слово –благородно– он выплюнул как лимонную косточку, и, непонятно почему, на сердце Серильды стало чуточку легче. Теперь девушка знала, что он пытается понять, принять, насколько может.
С трудом проглотив комок в горле, она положила руку Злату на запястье.
– Он не делает мне больно, – сказала Серильда.
Это было правдой, в какой-то степени. Эрлкинг никогда не причинял ей телесных страданий, не считая одного раза, когда он проклял ее, вонзив ей в запястье стрелу с золотым наконечником. Он вообще почти не дотрагивался до Серильды, оставаясь с ней наедине, но бурно и отталкивающе демонстрировал свои нежные чувства в присутствии других. Серильда иногда задавалась вопросом, что думают обо всем этом придворные. Их король – красивый, уверенный, опасный, – очевидно изнывающий от любви. Для всех остальных она была просто невзрачной смертной девицей со странными золотистыми кругами на радужке глаз. В мире смертных эти глаза отпугивали, давали понять, что от нее лучше держаться подальше. Она странная. Она проклята. Она может навлечь несчастье на любого, кто к ней приблизится.
Но темные и их король не питали подобных суеверий. Возможно, потому, что частоонии были тем самым несчастьем, которого так боялись люди.
Возможно, демоны решили, что короля привлекают именно ее странности.
Морщины на лбу Злата разгладились, но не до конца. Он молча кивнул, и Серильду кольнула боль – настоящая острая боль за ребрами, – оттого, что она не могла сказать ему больше.
Король в самом деле не делал ей больно. Она не собиралась согревать его постель ни сегодня, ни в любую другую ночь. И не собиралась подарить ему ребенка, по крайней мере, не так, как предполагал Злат.
Ей хотелось шепнуть:это неправда. Наклониться вперед и уткнуться щекой в его висок. Прижать его к стене и прильнуть к нему всем телом. Я не принадлежу ему. И никогда не буду.
И я по-прежнему хочу быть твоей.
Однако она ничего этого не сказала и, отпустив руку Злата, продолжила свой путь по залам замка.
К ожидающему ее жениху.
Злат неслышно следовал за ней, и Серильда невольно порадовалась, что он не исчез. Было пыткой находиться рядом со Златом, не имея возможности рассказать ему правду, но без него было хуже, гораздо хуже. Рядом с ним Серильда, по крайней мере, могла представить, будто и он чувствует себя так же, как она. Общая боль. Общее отчаяние. Тоска по тому, что у них когда-то было. По тому, что – как показалось им на мучительно краткий миг – могло стать чем-то большим.
Дойдя до конца коридора, Серильда поняла, что не помнит, нужно ли ей повернуть налево или направо. Она остановилась, пытаясь сообразить, и тогда Злат с тихим вздохом махнул влево.
Серильда улыбнулась ему, застенчиво и благодарно, но при виде страдания на его лице у нее мучительно сжалось все внутри. Золотые точки в его глазах отражали свет факела. Медно-рыжие волосы были всклокочены, как будто всю последнюю неделю он приглаживал их руками вместо гребня. Пуговицы на льняной рубашке были застегнуты криво, одна петля пустовала.
Серильда вовсе не собиралась этого делать, но ее руки сами взлетели к его рубахе, и не успела она их остановить, как уже перестегивала непослушные пуговицы.
От ее прикосновения Злат застыл, как статуя.
У Серильды вспыхнули щеки, пусть даже этот румянец был румянцем призрака. У нее не билось сердце, настоящая кровь больше не текла по ее жилам из-за проклятия, разделившего ее дух и смертное тело. Но она была не понаслышке знакома со смущением, а теперь еще и с желанием пополам с тоской.
– Прости, – выдохнула она. – Я знаю, мы не можем… я знаю.
Если кто-нибудь их увидит… если пролетит хоть малейший слушок, если будет посеяно малейшее подозрение в том, что Серильда неверна королю, это поставит под сомнение происхождение ее ребенка, и Эрлкинг неизбежно покарает ее за это.
А это почти наверняка означало, что пострадают дети.
В последний раз Серильда коснулась груди Злата и отстранилась.
– Нельзя заставлять его ждать, – шепнула она. – Как бы мне этого ни хотелось.
– Я провожу тебя.
– Это не обязательно.
Он улыбнулся, немного печально и все же с озорством.
– В этом замке водятся чудовища, если ты вдруг не знала. Если бы с тобой что-то случилось, я бы никогда себе этого не простил.
– Ты мой защитник, – произнесла она, слегка его поддразнивая.
Но Злат нахмурился.
– Я не могу защитить тебя, когда это действительно важно.
Сердце у Серильды сжалось.
– Злат…
– Прости, – поспешно сказал он. – Все это будет неважно. Как только мы снова обретем свои тела. Как только разрушим проклятие.
Серильда взяла Злата за руку и крепко сжала его пальцы. Это было единственное, что дарило надежду им обоим. Шанс, что они сумеют отыскать свои тела, сломают стрелы, пронзившие им запястья, и снимут заклятие, которое привязывает их к этому замку. Что когда-нибудь они снова будут свободны.
– Мы это сделаем, – сказала она. – Мы снимем проклятие, Злат.
На мгновение он сжал ее руку сильнее, но первым отстранился.
– Тебе надо идти. Неровен час, кто-нибудь увидит и донесет королю, что ты резвилась с духом-буяном.
Глава 3
Первое, что пришло в голову Серильде несколько недель назад, когда она впервые увидела королевские покои, – что Эрлкинг умеет оправдывать ожидания.
Кровати там не было, и из-за этого Серильда решила, что темные никогда не спят, хотя она никого прямо об этом не спрашивала. Зато было великое множество весьма изысканной мебели.
Кресла с высокими спинками и элегантные диваны, обитые превосходными тканями и отделанные черным шнуром с кистями. Столы, инкрустированные перламутром и эбеновым деревом. Пушистые меховые ковры, такие огромные, что Серильда поежилась, представив себе существо, из шкуры которого они могли быть сделаны.
В застекленном шкафу у одной из стен была размещена целая выставка: коллекция черепов животных, необычное оружие, мраморные скульптуры, расписанная вручную глиняная посуда, книги в кожаных переплетах и причудливые ухмыляющиеся маски. Над гобеленами висели вполне традиционные чучела и рога, но кроме привычных голов оленей и кабанов Эрлкинг поместил сюда и других существ, маленьких и изящных. Чучела певчих птичек были исполнены так искусно, что казалось, будто они вот-вот защебечут. Проворные лисицы словно готовы были удрать прямо со стены.
Противоположную стену украшала обширная коллекция карт. Некоторые казались древними, они были нанесены на шкуры животных и пергамент. На других были отмечены такие уголки мира, о которых Серильда никогда не слыхивала и сомневалась, что они вообще существуют. Эти карты изобиловали изображениями престранных мифических зверей, названия – или имена? – которых были выведены аккуратным почерком, бледными красными чернилами.Инканьямба, длинный змей с лошадиной головой. Исполинский Буто Иджо, зеленый клыкастый тролль. Кумихо, девятихвостая лиса. Серильда полюбила изучать этих существ, водить пальцами по словам и произносить вслух незнакомые имена. Невольно она задавалась вопросом, существуют ли такие взаправду? Живут ли где-то далеко-далеко? Она повидала на темной стороне столько разных тварей, которых когда-то считала сказочными, что теперь готова была поверить почти во все, что угодно.
В общем и целом, все комнаты были темными и немного мрачными, но по-своему странно уютными. Если уж кусок дерева, то покрытый искусной резьбой и отполированный до глянцевого блеска. Если уж ткань, от портьер до подушек, то или черная, или цвета темных рубинов, изумрудов, сапфиров – и непременно наилучшего качества. Если уж свеча, то зажженная.
Свечей, между прочим, там быломного, так что покои Эрлкинга напоминали алтарь в многолюдном храме.
Но особое внимание Серильды привлекали высокие напольные часы, стоявшие в нише возле очага. Футляр с латунным маятником был выше нее самой, а циферблат показывал не только время, но и циклы луны и времена года. Четыре стрелки, вырезанные из тонкой кости, двигались по кругу неторопливо и уверенно. Находясь в покоях Эрлкинга, Серильда не могла отвести от них взгляда.
Отчасти, возможно, потому, что она и сама считала минуты до того, как сможет вырваться отсюда.
Когда она оказалась здесь вечером в канун летнего солнцестояния, у балкона был накрыт стол, на котором стоял графин с красным вином, головка сыра, каравай черного хлеба и чаша, доверху наполненная алыми вишнями и спелыми нектаринами. Раньше Серильде казалось, что темные, особенно те, кто участвует в Дикой Охоте, постоянно жаждут отведать плоти своей добычи. Она представляла, как они нетерпеливо пляшут вокруг огромных кусков мяса, жарящихся над ямами с разведенным в них огнем, как пламя шипит от капающего с костей жира, как до хрустящей корочки зажариваются окорока диких кабанов и оленей. Мяса в замке действительно ели много, но изысканные вкусы его обитателей этим не ограничивались, поэтому на столе всегда были и свежие плоды. Почти как дома, где все бурно радовались появлению первых слив, инжира и лесных ягод – ах, это казалось сущей роскошью после долгой суровой зимы.
Эрлкинг стоял у окна. Вдалеке над горами Рюкграт висела растущая луна, и ее свет мерцал и переливался на гладкой, как черное зеркало, поверхности озера.
Серильда устроилась на одном из мягких стульев за столом и взяла вишенку. Спелая ягода лопнула у нее во рту. Сладкая и чуть-чуть кисловатая. Она не знала, как подобает настоящей королеве поступать с косточкой, поэтому просто выплюнула ее в руку и бросила в пустой бокал, а потом взяла еще одну вишню.
И третью.
Она подумала о том, что, по мнению всех остальных в этом замке, происходит сейчас в этих покоях, и ей захотелось рассмеяться. Если бы они только видели, как их король, якобы влюбленный по уши, проводит большую часть вечеров, совершенно не обращая внимания на предмет своих мечтаний.
Затем она подумала о Злате и о том, какон представляет, что происходит здесь, и как это, скорее всего, разрывает ему сердце, и быстро опомнилась.
– Как поживает мой потомок?
Серильда вскинула голову. Король по-прежнему стоял отвернувшись, его густые иссиня-черные волосы рассыпались по спине.
Нет никакого твоего потомка,хотелось ей сказать. Это дитя не твое. И никогда твоим не будет.
Вместо этого она прижала руку к животу.
– Пока я не чувствую ничего особенного. Говоря по чести, я уже начинаю спрашивать себя, из-за чего вся эта суматоха, – сказала она беззаботно, скрывая настоящее беспокойство, которое так и бурлило внутри нее. – Разве что все время хочется есть, но в этом нет ничего нового.
Серильда схватила нектарин и вгрызлась в него. Когда сок потек по подбородку, она небрежно вытерла его рукавом и продолжала есть, не обращая внимания на неодобрительные взгляды короля.
Если Эрлкинг хотел королеву, обученную придворному этикету, ему не повезло с выбором.
– В замке есть повитуха? – спросила Серильда. – Может быть, среди призраков? Наверняка у предыдущей королевской семьи она имелась. У меня так много вопросов. Хотелось бы с кем-то все это обсудить.
– Повитуха, – повторил Эрлкинг несколько растерянно, и Серильда ясно поняла, что такая мысль даже не приходила ему в голову. – Я узнаю.
Серильда слизнула каплю сока с запястья, пока та не доползла до ее рукава.
Схватив со стола салфетку, король бросил ее девушке.
– Не забывай о манерах. Тебе предстоит стать королевой и моей женой.
– Этовытак решили, не я, – не обращая внимания на салфетку, она откусила еще кусок нектарина. Покончив с ним, она с хитрой улыбкой бросила косточку в бокал, где уже лежали вишневые. А потом подолом пышной бархатной юбки вытерла липкие от сока пальцы, один за другим. – Но, если вас что-то во мне смущает, еще не поздно передумать.
Лицо Эрлкинга стало ледяным – большое достижение, если учесть, что его и обычно отличала холодность.
– По крайней мере, мне не придется терпеть тебя долго. Шесть месяцев пролетят быстро, в одно мгновение.
От этого намека Серильде стало не по себе. Разве трудно хотя бы попытаться скрыть свое намерение убить ее, как только она выполнит свое предназначение?
Чтобы позлить Эрлкинга, она отломила кусок сыра побольше и сунула в рот, прекрасно зная, что это любимый сорт короля. Не прожевав, она заговорила с набитым ртом:
– А что, после брачной церемонии мы будем жить вместе в ваших покоях?
– Ни в коем случае, – усмехнулся король. – Все будет продолжаться так же, как сейчас, пока мы не объявим о вашей беременности. Незачем что-то менять.
Серильда выдохнула. Уже несколько недель она думала об этом и боялась спросить. Теперь у нее даже голова закружилась от облегчения, что ей не придется спать здесь, с ним. Они и дальше будут просто притворяться.
Пока что с этим она справлялась.
Сколько времени она уже здесь? Серильда взглянула на часы. Не прошло и десяти минут. А казалось, как будто сто лет.
– Я думаю, не стоит ли перенести свадебную церемонию на Луну Влюбленных? – продолжал король. – Выбирая солнцестояние, я подумал, что в этом есть своя поэзия, но, судя по всему, моей невесте не терпится.
– То, что я чувствую, – это не нетерпение.
– Разве ты не мечтала быть летней невестой?
Она фыркнула.
–Какая жея летняя невеста? Я – летняя жертва.
Эрлкинг рассмеялся. Такой редкий звук, и, слыша его, Серильда каждый раз, сама того не желая, чувствовала укол удовлетворения.
Самое грустное, что говорила-то она серьезно.
Их ждала вовсе не свадьба. Это должно было стать ритуальным жертвоприношением, с ней в роли ягненка на заклание. Когда придет время, король убьет ее и заберет ее дитя, которое Серильда непонятно почему уже страстно любила, так сильно, как никого и никогда раньше.
Серильда потерла пальцами шрам на запястье. По правде говоря, жертва уже была принесена, в тот самый миг, когда Эрлкинг пронзил ее руку стрелой с золотым наконечником и наложил заклятие на ее душу, отделив дух от смертной оболочки и привязав его к этому замку с привидениями, заточив Серильду в плен здесь, на темной стороне завесы.
Она видела свое тело, распростертое на полу тронного зала, дышавшее, но безжизненное. Серильда не до конца понимала эту магию. Она больше не чувствовала ни своего пульса, ни ровного биения сердца. Ей не нужно было дышать, хоть она и продолжала это делать, по привычке или себе в утешение.
А еще этот нерожденный ребенок. Она могла только надеяться, что с ним все в порядке. Никаких признаков беременности она не чувствовала – ни приступов тошноты, ни болей в спине и щиколотках, на которые, как она помнила, жаловались женщины в Мерхенфельде. Она даже не знала, был ли ребенок сейчасбуквальноу нее внутри или же рос в ее бездыханном, похожем на труп теле, спрятанном в этом замке.
Приходилось просто верить, что Эрлкинг не причинит вреда ребенку, учитывая его великие планы насчет будущего наследника, но до чего же Серильде на нравилось полагаться на его милость.
Наконец, оторвавшись от окна, Эрлкинг потянулся к своему бокалу. Он заколебался, поднял на нее глаза.
– Что? – спросила она. – Я не подсыпала туда яда. – И ахнула вдруг: – Хотя в следующий раз стоит попробовать.
– Если решишься, предлагаю использовать аконит. Я всегда находил его послевкусие чуть сладковатым и весьма недурным. – Король поднял бокал и, не отрывая от нее изучающего взгляда, сделал глоток. Опустив стакан, он заговорил снова: – Если не ошибаюсь, ты считаешь себя рассказчицей.
Серильда выпрямилась, резко почувствовав себя уязвимой из-за того, что король сумел приметить эту тихую, скрытую часть нее.
– Меня называли и хуже.
– Тогда расскажи мне историю.
Серильда нахмурилась.
– Нет настроения. И не пытайтесь мне приказывать. Я не одна из ваших призраков.
Казалось, его это позабавило, он изогнул губы.
– Я просто подумал, что это поможет скоротать время. – Эрлкинг многозначительно покосился на часы, будто заметил, что она не сводит с них глаз.
Девушка хмыкнула.
– Что ж, вообще-то есть одна история. Я ее слышала давным-давно, и мне всегда было интересно, правда ли это. Говорят, Луна Влюбленных названа в честь вас и Перхты.
Эрлкинг глядел на нее, склонив голову набок, но ничего не ответил.
– Легенда гласит, что как раз под той луной вы двое назвали друг другу свои истинные имена, тем самым связав свои судьбы на веки вечные. Вот почему некоторые люди под Луной Влюбленных делятся своими секретами, надеясь, что лунный свет защитит их.
– Суеверный вздор, – пробормотал он. – Любому простаку известно: если хочешь сохранить тайну, не доверяй ее никому, под какой бы луной это ни происходило. Но вы, смертные, наделяете сказки такой властью. Вы верите, что судьбу определяют старые боги и суеверия. Что во всех несчастьях можно винить лунный свет, звезды, любую нелепость, которая подвернется под руку. Но ни судьбы, ни фортуны не существует. Есть лишь те тайны, которыми мы делимся, и те, которые мы скрываем. Есть наш собственный выбор – или трусость, не позволяющая сделать выбор.
Серильда уставилась на него. Сколько раз жители Мерхенфельда винилиеево всех своих несчастьях!
И все-таки не могла же она отмести тот факт, что она – крестница бога Вирдита. На ней лежало заклятие бога историй и удачи, и закрыть на это глаза тоже было бы не совсем верно.
Возможно, истина лежала где-то посередине.
Где-то там, где ничем нельзя было управлять, среди событий, направляемых судьбой…
Но, кроме нее, еще и выбором человека.
Внутри Серильды поднялся ужас. Самое печальное в том, что она хотела верить в возможность выбора. Хотела верить, что может управлять своей судьбой. Но как? Ведь она пленница Эрлкинга. Она уже делала выбор и совершала ошибки. Но в конце концов ее судьба была предрешена.
Так иронично. Как, должно быть, веселится Вирдит, где бы он ни находился.
– Значит, – неуверенно начала она, – значит, в той истории все неправда?
Король усмехнулся.
– То, что Перхта и я обменялись именами под Луной Влюбленных? Ерунда.
– Печально. Мне казалось, что это так романтично.
Эрлкинг покачал головой, снова наполняя свой бокал.
– Нам не нужны были сказочки, перевирающие нашу историю. Перхта и я… наша любовь была предопределена с самого начала. Я неполон, когда ее нет рядом.
Серильда замерла, смущенная его откровенностью.
Ей было еще хуже от того, что она знала о намерении Эрлкинга возвратить Перхту. В Бесконечную Луну – в ту редко выпадающую ночь, когда зимнее солнцестояние совпадает с последним полнолунием в году, – Эрлкинг и его Дикая Охота собирались изловить одного из семи богов. А с появлением первых лучей солнца плененный бог вынужден будет исполнить единственное желание.
Эрлкинг пожелает вернуть из Ферлорена Перхту. Жестокая охотница снова будет ходить по земле, и он без колебаний отдаст ей ребенка Серильды. И раньше Ольховый Король похищал для Перхты детей, но никогда прежде не дарил ей новорожденного младенца.
При мысли об этом Серильде становилось плохо. Для Эрлкинга новая жизнь, растущая внутри нее, была просто вещью, которую можно завернуть понаряднее и подарить. Кукла, игрушка, пустяк – поиграй и выбрось.
И хотя сама Серильда ни разу не встречала Перхту, она догадывалась, что, как бы охотнице ни хотелось иметь собственное дитя, любящей матерью ей не стать. Говорили, что она безжалостна, надменна и жестока. Всякий раз, когда она уставала от очередного подаренного ей ребенка, Эрлкинг уводил дитя в лес и возвращался один.
Таковы темные.
Такова мать, для которой предназначался ребенок.
Все так и было, за исключением одной мелочи. Одной маленькой проблемы, о которой Эрлкинг пока еще не догадывался.
Она уже пообещала этого ребенка Злату. Своего первенца в обмен на то, что тот превратит целую гору соломы в золотую пряжу. Сделку эту скрепила магия. И вряд ли ее можно будет отменить.
Но Серильда не собиралась сообщать об этом Эрлкингу.
Она придумает, как с этим разобраться, сказала она себе. У нее еще есть целых шесть месяцев, чтобы придумать, что делать. Чтобы спасти младенца. Саму себя. Злата. Детей, спящих в ее комнате.
– Как некрасиво с моей стороны, – голос Эрлкинга вырвал ее из глубокой задумчивости. Король обошел весь стол, пока не оказался рядом с ее стулом, а затем опустился рядом с ней на одно колено. – Тосковать по другой, когда рядом сидит моя невеста. Надеюсь, ты сможешь простить меня,любовь моя.
– Среди всего, за что вам стоило бы попросить прощения, – протянула она, – рассказ о любви к зверски жестокому демону, умершему триста лет назад, даже не входит в список.
Губы Эрлкинга чуть дрогнули.
– Сохрани этот огонек, маленькая смертная, – с этими словами он взял ее руку своими прохладными пальцами и склонился над ней. – Так мне легче тебя обожать.
Встав, он взял со стола нетронутый нектарин. Откусил, нависнув над Серильдой, как скала. Сок потек по его подбородку, как раньше у нее. Король самодовольно ухмыльнулся и вытер его рукавом.
– Еще десять минут, думаю, будет достаточно, после этого можешь удалиться.
Подняв свой бокал, он повернулся к ней спиной – этого-то и ждала Серильда. Одним стремительным движением она схватила лежавший на столе нож с серебряной ручкой и вонзила его в спину Эрлкингу, прямо между лопаток. Она ощутила сопротивление плоти. Раздался хруст позвонков.
Король замер.
Несколько долгих мгновений Серильда ждала, надеясь – вдруг, ну вдруг…на этот раз…
Но он глубоко вдохнул и выдохнул – медленный, протяжный вздох.
– Пожалуйста, – вежливо попросил он, – вытащи нож. Я бы не хотел просить об этой услуге Манфреда.Снова.
Неслышно выругавшись, Серильда выдернула нож. Вместо крови из раны вытекла струйка черного дыма, рассеявшаяся в воздухе.
Девушка нахмурилась. В первый раз, ударяя его ножом, она была уверена, что король будет сопротивляться.
Но он даже не пытался.
Тот первый нож воткнулся ему в бок, прямо под ребра.
При следующей попытке удар пришелся в живот.
В третий раз она попала ему в сердце и была так горда своей меткостью, что завизжала от восторга.
В тот раз Эрлкинг только закатил глаза, вытащил нож и поднес к свету. Лезвие было безукоризненно чистым, как будто только что не вошло ему в грудь по самую рукоятку.
Сейчас Серильда бросила нож на стол.
– Следующий будет в голову, – сообщила она раздраженно, скрестив руки на груди. – Может, я выколю вам глаз, как один из ваших охотников Манфреду.
– Если это сделает твое пребывание здесь более терпимым, – учтиво ответил он, делая глоток вина, – то, пожалуйста, не стесняйся.
Глава 4
Предполагалось, что фрейлиной Серильды будет Анна, но внимания и прилежания у этой восьмилетней девчонки было не больше, чем у мухи, так что с этой ролью она справлялась не слишком удачно. Поэтому, когда наступил день летнего солнцестояния, в покои Серильды прибыли две призрачных служанки в закапанных кровью фартуках. Им и предстояло превратить Серильду в подобие королевы. Или невесты.
А точнее… демона-охотницы, как оказалось.
Серильда ожидала пышного бального наряда. Многим темным нравилось наряжаться в великолепные ткани, и она представляла, что король достанет ей для церемонии какое-нибудь роскошное платье.
Но нет – когда служанки вошли, в руках у них не было ни шелков, ни парчи, ни пышных юбок. Вместо этого ей принесли кожаный колет со шнуровкой, который надевался поверх льняной сорочки. Бриджи для верховой езды, перчатки из козьей кожи, кожаные наручи и сапоги – мягчайшие и самые удобные, которые она когда-либо носила. А еще они принесли ей искусно сделанный арбалет – не такой большой, как у Эрлкинга, но с такими же острыми стрелами. Серильда боялась даже прикоснуться к этому оружию – ей казалось, что если она случайно заденет спусковой крючок, то стрела полетит прямо кому-нибудь в голову. У всех в этой комнате и так было более чем достаточно зияющих ран, новые им были ни к чему.
– Прекрасно, – беззаботно сказала Серильда. Она много раз пыталась убедить жениха рассказать ей хоть что-нибудь о свадебной церемонии, но без успеха. – Порадуйте меня, скажите, что к концу праздника я буду иметь удовольствие пустить стрелу в сердце своего супруга.
Дети рассмеялись.
Служанки обменялись неуверенными взглядами, и одна из них ответила:
– Мне кажется, вас ждет своего рода церемониальная охота.
– Как же я сама не догадалась, – простонала Серильда.
Вскоре она уже сидела у туалетного столика, а служанки поспешно расплетали ей косы и втирали в руки и щеки масло, так что от нее теперь пахло, как от кладовки с припасами. Все это время Анна и Гердрут прыгали на кровати, а Никель с Хансом бросали кости, игре в которые их научил конюх. Он был на пару лет старше Ханса, и дети ему сразу же полюбились.
Серильда заглянула в висевшее над ее туалетным столиком зеркало. В тусклом свете свечи золотые колеса на ее черных радужках были хорошо видны. Когда они впервые встретились с Эрлкингом, король решил, что это колеса прялки, поэтому-то его было так легко убедить, что Серильда благословлена богиней Хульдой и может прясть из соломы золото. Но нет – на самом деле Серильда была отмечена колесом фортуны. Крестница Вирдита, бога историй, удачи и обмана.
То, что Вирдит стал ее крестным, должно было быть благословением, ведь много лет назад, в Бесконечную Луну, ее отец помог богу. Но на самом деле ее проклятый язык приносил одни несчастья ей самой и людям, которых она любила.
Случись Серильде как-нибудь встретиться с Вирдитом, она разбила бы колесо фортуны о его неблагодарную голову.
Стукнув в дверь, в покои ворвался Фриш – ее «паж» и посыльный.
– Она готова? – спросил мальчишка. Сначала он адресовал свой вопрос Анне, не обращая внимания на то, что та стояла на руках, прислонив ноги к спинке кровати для равновесия.
– Ну и ладно, – махнув рукой, он повернулся к Серильде и служанкам. Взглянул на ее волосы, теперь убранные в одну затейливо заплетенную косу, на разложенное на стуле снаряжение для верховой езды. – Лучше вам поторопиться, иначе король может начать убивать там людей.
– Кого это он собрался убивать? – Анна повернула голову; ее косички лежали на ковре. – Здесь все и так уже мертвые.
– Почему он расстроен? – спросила Серильда. – Я не опаздываю. Пока еще нет.
– Без нее все равно не начнут, – добавила Анна. С грохотом опустив ноги на пол, она встала.
– Мы стараемся, как только можем, – отозвалась одна из служанок, капая Серильде на губы чем-то из маленького горшочка. – Нам было бы проще, если бы нас со всех сторон не отвлекали.
И она бросила на Анну и Гердрут выразительный взгляд.
Фриш пожал плечами.
– По-моему, тут дело в духе-буяне.
Серильда напряглась.
– А что с ним?
– Он куда-то запропастился. Сегодня утром за ним послали несколько стражников, чтобы связать его и держать в цепях во время церемонии. Ты же знаешь, от него столько хлопот. Но его никто найти не может. А среди слуг ходят разговоры, что он может попытаться вмешаться и испортить праздник.
– Надеюсь, так и будет! – заявила Гердрут, сидя на кровати и болтая ногами, которые не доставали до пола больше фута.
– Помните, как он заменил чучела в северном крыле на тряпичных кукол с башками из брюквы? – сияя, напомнил Никель. – Он их, наверное, сто лет вырезал, но дело того стоило – когда охотники это увидели, у них были такие рожи!
Дети начали перешучиваться и хихикать, и Серильда не смогла сдержать улыбку. С тех пор, как Эрлкинг убил их и, завладев их душами, запер здесь, в замке, у Злата с его выходками появились благодарные зрители.
При мысли, что Злат может расстроить церемонию, у Серильды внутри вспыхнула искра надежды. Он спас бы ее в такой кошмарный день – это звучало очень соблазнительно и даже немного романтично.
Вдобавок ей не хотелось даже думать, что Злата могут снова заковать в цепи, словно одну из зверушек короля. Серильда подозревала, что Эрлкинг с удовольствием оставил бы его висеть лет на сто или двести, если бы золотые цепи не были нужны ему для охоты. К тому же в оковах Злат ужасно шумел, часами фальшиво распевая застольные песни и баллады, и большинство темных согласились, что уж лучше отпустить его на волю.
Серильда надеялась, что больше никогда не увидит его скованным.
И все же – они с Эрлкингом заключили договор. Ее уступчивость и ее ребенок в обмен на освобождение душ пятерых детей, которых она так любила. Ханса, Никеля, Фриша, Анны, Гердрут. Серильда вынуждена будет выйти замуж за Эрлкинга. Отдать ему дитя. В свое время это решение убьет ее. Но дети – лишь по ее вине они были здесь, а не дома со своими семьями, предвкушая долгое, безоблачное будущее.
Закусив губу, Серильда зажмурилась и мысленно обратилась к Злату, где бы он сейчас ни находился.
В каком-то оцепенении Серильда безропотно позволила служанкам увести себя за ширму и показать, в каком порядке надеваются эти кожаные доспехи. В охотничьем костюме она чувствовала себя неловко, но, когда помощницы под руки вывели Серильду из-за ширмы, ее встретили восхищенные взгляды детей. Всеобщего восторга не разделял лишь Ханс – и без того серьезный мальчик в последнее время впал в угрюмую хандру, и Серильда не могла придумать, как ему помочь. Ей не за что было его винить. Он был достаточно взрослым, чтобы понимать – никакое волшебство в заколдованном замке не способно компенсировать украденные у них жизни.
– Ты похожа на воительницу! – любуясь ей, воскликнула Гердрут, во рту у которой не хватало одного зуба. Первого и последнего молочного зуба, который выпал у нее в жизни.
Вопреки всему Серильде было приятно, что ее назвали воительницей. Кем-то, способным на большее, чем просто рассказывать сказочки.
– Нет, – тихо возразил Ханс. – Она похожа на охотницу.
Эти слова мигом испортили всем настроение. Радостные огоньки в детских глазах померкли, а Серильда почувствовала, как снова погружается в ужас, преследующий ее с ночи Пробуждающейся Луны, когда решилась ее судьба.
Она сглотнула.
– Ничего не изменится. Это всего лишь дурацкая церемония.
– Дурацкая церемония, – горько сказал Ханс, – после которой ты станешь Ольховой Королевой.
– Для вас я всегда буду просто Серильдой. – Она ласково взъерошила мальчишке волосы, но он лишь раздраженно вывернулся из-под ее руки.
– Нет, ты не будешь Ольховой Королевой, – сказал Никель. – С нами точно не будешь. А то получится, как будто ты ему принадлежишь. Я на такое не согласен. Мы придумаем тебе другое имя.
– Золотая королева! – пискнула Гердрут. Сияя, она взяла Серильду за руку. – Ты умеешь делать что-то из ничего. Ты можешь превращать солому в золото.
Серильда застыла, не дыша. Она не могла допустить, чтобы дети случайно проболтались и Эрлкинг узнал правду, поэтому пришлось лгать и им, что она настоящая златопряха. Но слова Гердрут напомнили ей о том дне много месяцев назад, когда они все вместе сидели под сосной, среди снежных сугробов, и Серильда рассказывала детям сказку о злом Эрлкинге и охотнице Перхте. В тот день именно Гердрут сказала, что Серильда рассказывает так, как будто прядет золото.
Оглядываясь назад, Серильда ясно поняла, что это был именно тот день, когда все в ее жизни переменилось. Она чмокнула Гердрут в кудрявую макушку, а потом притянула к себе остальных детей, не обращая внимания на мурашки, пробежавшие по коже от прикосновения их тел, хрупких, будто готовые рассыпаться ломкие осенние листья. Серильда просто была счастлива, что дети рядом, мертвые или нет.
Одна из служанок, откашлявшись, распахнула дверь.
– Простите меня, госпожа, но мы больше не можем заставлять Его Мрачность ждать.
Глава 5
Серильда не знала, чего ожидать от свадьбы. Когда она прямо спросила у Эрлкинга, он сказал, что от нее потребует только одно – быть счастливой невестой. На что Серильда ответила, что, поскольку быть счастливой для нее невозможно, она предпочла бы проспать всю церемонию, а когда начнется пир, пусть король пришлет кого-нибудь разбудить ее. Она пыталась досадить ему, но Эрлкинг просто рассмеялся.
Как будто онашутила.
Она старалась не волноваться. Даже если ей придется принести какие-то абсурдные клятвы в вечной любви, это не будет иметь никакого значения. Он мог целовать ее, надевать ей кольцо на палец или делать что угодно другое – все это просто спектакль. Их брак был фарсом. Он ничего не менял.
Король может потребовать у Серильды ее руки, но сердце – сердце ее всегда будет принадлежать ей самой.
Ну, если забыть о том, что ее сердце спрятано где-то, замкнутое внутри ее телесной оболочки, и она, возможно, не найдет его, пока не родится ребенок – а тогда будет уже слишком поздно.
Серильду провели по высокому мосту, по которому она прежде никогда не ходила, к той части внешней стены, по которой она никогда не прогуливалась, – напоминание о том, что этот замок огромен, полон закоулков, укромных уголков, комнат и башен. Где-то там, вероятно, лежали тела – ее и Злата.
Серильда спустилась по лестнице в длинный узкий коридор. День был солнечным и теплым, но даже сегодня в этих глухих, без единого окна, проходах царил холод. Кожа ее охотничьего костюма тихо поскрипывала при каждом шаге, и, хотя Серильда казалась себе нелепой в этих доспехах и бриджах, она в то же время чувствовала себя на удивление решительной, почти отважной.
Никто не смел ее и пальцем тронуть, а если бы и попытался, ее заряженный арбалет мог осадить любого смельчака.
У дверного проема, занавешенного тяжелой бархатной портьерой, свита приостановилась. Слуги отдернули ткань и пропустили Серильду внутрь.
Девушка вышла на каменный балкон, и ее зарождающаяся уверенность тут же дала трещину. Все тело напряглось.
Балкон располагался двумя этажами выше северо-восточного сада. На этой стороне Серильда почти не бывала. Здесь в основном располагались хозяйственные службы, голубятня, аптекарский огород, а также домик смотрителя, небольшой фруктовый сад и виноградник.
Сейчас внизу было устроено что-то вроде поля, со всех сторон огороженного деревянными столбами. Вокруг этой ограды расположился весь двор Эрлкинга. Серильда увидела Манфреда, из проколотого глаза которого, как обычно, капала кровь. Возница смотрел на нее с выражением чуть печальнее его обычного равнодушия. Рядом она заметила покрытого синяками конюха – голова опущена, пальцы теребят край туники. Безголовая женщина сменила свой обычный костюм для верховой езды на простое платье и повязала шарф на шею, чтобы скрыть рану, хотя ее кровь уже просочилась сквозь ткань.
Были там и темные, великолепные настолько, что на них было больно смотреть. Но эта красота была пустой, лишенной сострадания и радости. По большей части они казались скучающими, но когда глядели в ее сторону, их взгляды казались разгневанными. Серильда улыбнулась им в ответ.
Злат так и не появился. Серильда забеспокоилась, уж не удалось ли охранникам в конце концов его схватить. Кто знает, может быть, прямо сейчас он опять скован золотыми цепями. От этой мысли ей стало нехорошо.
Серильда надеялась, что с ним все в порядке, что он прячется где-нибудь в безопасном месте.
Еще она надеялась, что он не замышляет ничего ужасного.
Но какая-то крошечная, безрассудная ее частичка желала, чтобы он был здесь. Не среди публики, наблюдающей за разыгрывающимся кошмарным фарсом. Аздесь. На этом балконе. Чтобы он взял ее руку в свои…
Глупости, глупости.
Балкон, на котором стояла Серильда, украсили для церемонии. Каменные перила были увиты гирляндами из роз цвета красного вина. Балясины украшали перевязанные черным кружевом букеты из шалфея и «овечьих ушек». На стенах замка висели золотые с черным полотнища, а внизу тлели пряные благовония, распространяя в воздухе пьянящий аромат. Все вместе выглядело роскошно и утонченно, и эта картина могла бы даже взволновать и растрогать Серильду, не будь ее жених жестоким тираном, убивавшим детей и волшебных животных ради развлечения.
Стоило ей подумать об этом, как она заметила прямо напротив своего балкона еще один, выступавший из стены замка, так же богато украшенный, как и ее собственный. Занавеси раздвинулись, и вышел король. Он был одет в прекрасные кожаные доспехи и высокие черные сапоги – как в первый раз, когда она встретила его в ночь Снежной Луны.
Охотник и король. Его вид в равной степени наполнил Серильду благоговейным ужасом и отвращением.
– Моя невеста, – произнес Эрлкинг, и его медоточивый голос разнесся в повисшей тишине от главной башни до стен замка. – Вы сияете, как солнце в день солнцестояния.
– Прелестно, – ответила она, нисколько не польщенная, и положила маленький арбалет на перила. – У нас в Мерхенфельде есть традиция разбивать глиняную посуду перед свадебной церемонией, чтобы отпугнуть злых духов. Я бы предложила начать с этого – да боюсь, мы можем лишиться половины наших гостей.
– Никакого темного не отпугнуть черепками от битых горшков и мисок. Но сама идея кажется мне забавной. – Король сверкнул жеманной улыбкой, чтобы заставить зрителей поверить, что он так обожает свою странную человеческую невесту. Но верил ли хоть кто-то? Кому вообще нужно было это притворство?
Наверняка никто из гостей и мысли не допускал, что между ними возможна любовь. Для этого потребовалось бы воображение даже богаче ее собственного, а таким обладали немногие.
– Наши обычаи, – продолжал Ольховый Король, – немного отличны от ваших.
– Это я уже поняла, – ответила Серильда. – Никогда не бывала на свадьбе, где жениху и невесте первым делом вручали бы оружие.
– Значит, вы просто еще не жили. – Любовно погладив изгиб собственного арбалета, король посмотрел вниз на толпу. – Добро пожаловать. Для меня большая честь, что вы все собрались, чтобы засвидетельствовать союз между мной и дамой, которую я избрал своей вечной спутницей. – Он взмахнул рукой. – Выпускайте дичь.
Внизу к большой огороженной площадке потянулись телеги, груженные клетками. Клетки открыли, и на площадку выпустили десятки животных. Зайцы, фазаны, пара кабанов и два маленьких оленя. Утки, гуси и перепела. Горный козел, с полдюжины овец, даже павлин, который распустил веер из ярких хвостовых перьев, стоило ему вырваться из клетки. Дюжина куропаток, которые расправляли крылья и взлетали на ветви смоковницы, не обращая внимания на ограждение, удерживавшее других животных в загоне.
Наконец, из самой большой клетки появился огромный олень с великолепными рогами, поднятыми к яркому послеполуденному небу.
Животные разбежались по полю; одни прятались, где только могли, другие бродили по загону, растерянные и испуганные. Их кряканье, вой, поскуливание сливались в нестройный хор. Горный козел занял угол двора и грозил рогами любому, кто осмеливался к нему приблизиться.
– Наш обычай прост, – сказал Эрлкинг. – Вы дадите мне брачную клятву и выстрелите. Если цель будет поражена – значит, слова ваши чисты и правдивы, и клятва будет считаться нерушимой. После того, как мы оба принесем клятвы, начнется пир – и все будут угощаться нашими жертвами.
Во рту у Серильды появился мерзкий привкус. Она ела мясо всю свою жизнь и нисколько не смущалась делать покупки у мясника в Мерхенфельде, лакомиться жареной свининой во время пира или готовить сытное рагу из говядины для себя и папы. Но она никогда не была на охоте. Никогда ей самой не доводилось прострелить сердце зверя или перерезать ему горло ножом.
Впрочем, подумала она, так устроены жизнь и смерть. Есть хищники, а есть добыча.
– Моя невеста, – сказал Эрлкинг. – Вам предоставляется честь принести клятву первой.
Серильда вздернула бровь.
– С удовольствием. Я бы многое хотела вам сказать.
Темные внизу стали пересмеиваться так ехидно, что ее пальцы сжали арбалет.
Король улыбнулся в ответ, но в его взгляде читалось предупреждение. Напоминание о том, что они не одни.
Чепуха на постном масле. Серильда обещала поддерживать ложь о том, что беременна от него. Она не давала обещания притворяться, будто в него влюблена.
– Я клянусь, – произнесла девушка, – что до тех пор, пока дух мой отделен от тела и у меня нет другого выбора, я будус досадойоставаться рядом с вами. А теперь посмотрим.
Осмотрев животных, Серильда выбрала цель, попасть по которой – и она это прекрасно понимала – у нее не было шансов: пухленькую перепелку, которая, очертя голову, носилась взад и вперед по двору.
Девушка взяла арбалет в руки – неожиданно ей понравилась его тяжесть и ощущение силы, которое он ей давал. Оторвав взгляд от птицы, она посмотрела на Эрлкинга – Серильда и не думала угрожать, но была не в силах удержаться, чтобы чуточку не пофантазировать. Что произойдет, если она выстрелит прямо ему в голову?
Она промахнется, наверное. А если и не промахнется, его все равно не убить.
Хотя этона самом делебыло бы приятно.
Словно прочитав ее мысли, Эрлкинг широко улыбнулся ей.
Серильда наморщила нос, перевела взгляд на перепелку, прицелилась и выстрелила.
Стрела упала в грязь. Даже не рядом с целью.
Зрители смеялись, но Серильду это ничуть не смутило. На самом деле она и не хотела попасть.
– Я клянусь вам, – заговорил Эрлкинг, оттягивая тетиву своего арбалета, – что никогда не забуду те великие жертвы, которые вы принесли ради того, чтобы быть частью моего двора, стать моей супругой, провести вечность со мною рядом.
Серильда нахмурилась. Как будто это не он отнял у нее все. Как будто ее жертвы были принесены ею добровольно.
Эрлкинг спустил тетиву. Стрела попала сбоку кабану прямо в голову. Смерть оказалась настолько быстрой, что зверь даже не взвизгнул от боли.
Серильда вздрогнула.
Потребовалось мгновение, чтобы понять, что от нее ожидают следующей клятвы.
Она вздохнула.
– Клянусь, – начала она, глядя исподлобья на своего жениха, – что никогда больше не позволю выставить меня перед всем двором, не предупредив о том, чего вы от меня ожидаете. У меня не хватило времени подготовиться к этой церемонии, мой господин.
На этот раз она прицелилась в индейку.
И вновь промахнулась, как и в первый раз.
Эрлкинг пожал плечами.
– У меня сложилось впечатление, что вам нравится выдумывать на ходу. – Выдержав ее мрачный взгляд, он продолжил: – Я клянусь заботиться о вас, душой и телом. Клянусь, что мое обожание и стремление к вам будут расти с каждой проходящей луной.
Холод охватил Серильду.
Слова короля прозвучали почти… искренне.
Он ждал, устремив на нее взгляд, от которого ее щеки вспыхнули непрошеным румянцем.
Ей хотелось злобно зарычать в ответ. В какую игру он сейчас играет?
Наконец, король отвел глаза. Едва взглянув вниз, в сторону двора, он нажал на спусковой крючок. На этот раз он выбрал для их пира козу, и все произошло так же стремительно, как и с кабаном.
– Да уж, так я и поверила, что меткий выстрел означает нерушимую клятву, – буркнула она, надеясь, что Эрлкинг не заметит, как она нервничает. – Что ж… Клянусь, что в лучшие дни нашего вечного брака я буду и впредь находить ваше присутствие почти терпимым.
Это вызвало очередной приступ веселья у публики, и на этот раз их смех был не злобно-насмешливым, как после ее неудачных выстрелов.
Серильда даже не стала прицеливаться. Что проку?
Выдерживая пристальный взгляд Эрлкинга, с натянутой улыбкой на губах, она направила арбалет во двор и выстрелила.
Со двора донесся крик боли. Серильда вздрогнула так, что чуть не выронила оружие.
Она попала в оленя, но удар оказался не смертельным. Стрела вонзилась зверю в брюхо, и он вскинулся на задние ноги, отчаянно вращая огромными черными глазами.
Серильда ахнула. Ее замутило при виде того, как олень брыкался и дрожал от боли.
– Нет… мне так жаль… – пробормотала она, задыхаясь. Ее глаза наполнились слезами.
Король на другом конце двора поцокал языком.
– Это немилосердно, моя королева, оставить невинное существо страдать.
Раздувая ноздри, Серильда уставилась на него. Ей хотелось зарычать и огрызнуться, хотелось спросить, скольконевинных существон сам заставил страдать за все время, пока возглавлял Дикую Охоту. Она думала о пяти обожаемых, драгоценных душах, которые и теперь еще страдали, не говоря уже о бесчисленных призраках, бродивших по этим залам, или о ее собственном отце, который был брошен гнить на обочине дороги и восстал в виде ненасытного нахцерера.
Или о ее матери – ее матери, которую увлекла с собой охота и которую с тех пор больше никто никогда не видел.
Но Серильда сдержала свой гнев и вместо этого прибегла к мольбе.
– Пожалуйста, – сказала она, – избавьте его от страданий. Я вовсе не хотела… – Жаркие слезы затуманили ее взор. – Прошу вас, сделайте так, чтоб ему больше не было больно.
Эрлкинг не шелохнулся.
Серильде хотелось задушить его. Но еще больше она хотела, чтобы все это наконец закончилось.
Она проглотила горький комок.
– Пожалуйста. Мой… дорогой супруг.
Уголок его рта чуть приподнялся, и Серильда буквально почувствовала его искушение растянуть этот момент. Чтобы она продолжала умолять.
Однако не успела она и вздохнуть, как раздался щелчок выстрела.
Арбалетная стрела вонзилась в череп оленя, и зверь рухнул замертво.
Серильда выдохнула с облегчением, но вместе с тем ее наполняла неизмеримая, невыносимая печаль. И еще она вдруг почувствовала, как сильно устала.
Ей сообщили, что пир будет продолжаться всю ночь. Но она не знала, сможет ли продержаться хотя бы до заката. Ей хотелось лишь одного: сбросить с себя тесный охотничий наряд, забраться в постель и спать, пока все воспоминания о солнцестоянии и этой фальшивой свадьбе не исчезнут без следа.
Но на такую роскошь у нее не было права.
Поэтому Серильда подняла голову и выдавила из себя горькие слова:
– Просите у меня все, что захотите, ведь я ни в чем не могу вам отказать, любовь моя.
Серильда не могла сдержать вырвавшегося у нее гневного смеха. Он лгал, беззастенчиво и неприкрыто. Он никогда не исполнит желания, которое не было бы угодно ему самому.
Только услышав его следующие слова, она поняла, что Эрлкинг не облек это обещание в форму одной из своих свадебных клятв.
– Моя последняя клятва вам, моя смертная королева, – голос Эрлкинга мощно разнесся над головами толпы, возбужденной смертью оленя, – что отныне я никогда больше не буду относиться к вашему обществу как к чему-то само собой разумеющемуся, – тон его смягчился, а Серильда насторожилась. Никогдабольше? – Клянусь, что каждое мгновение вашего общества будет для меня столь же дорого, как золото, спряденное рукой бога, столь же драгоценно, как мимолетные жизни смертных. Я клянусь, что, даже если вы пребудете рядом со мною целую вечность, мне никогда не надоест смотреть в ваши глаза, полные лунного света, на ваши губы, поцелованные солнцем. Рядом с вами я никогда не буду ощущать себя потерянным, никогда не почувствую одиночества, никогда не изведаю бесконечную муку жизни, не имеющей цели. Когда вы рядом со мной, я наполнен, и я посвящу всю свою жизнь тому, чтобы любить и дополнять вас.
В какой-то момент его речи рот у Серильды приоткрылся сам собой. Она смотрела на короля, не мигая. Кажется, будь у нее сердце в груди, оно сейчас перестало бы биться. Вокруг них воцарилась полная тишина. Даже крики и рев животных умолкли, когда Эрлкинг произносил эти слова.
Он смотрел на нее, словно ожидая. Но что она должна была ответить? Это была всего лишь насмешка над любовью. У него не было к ней настоящих чувств. Она для него всего лишь пешка. И тем не менее он говорил так искренне и убежденно, что у Серильды – простой смертной девушки, – невольно закружилась голова от таких поэтичных слов, сказанных голосом, звучавшим как песня, даже когда он произносил жестокие угрозы.
– Вы… забыли выстрелить, – выдавила она.
Сверкнув глазами, Эрлкинг поднял арбалет.
Целясь прямо в нее.
Глаза Серильды расширились.
– Что?..
Тетива громко зазвенела. Просвистела стрела. Серильда вскрикнула и пригнулась.
Закудахтала птица.
Что-то упало на перила рядом с Серильдой, всего в нескольких дюймах от ее локтя.
Мимо ее лица проплыл клочок серо-коричневых перьев.
Серильда уставилась на мертвую куропатку.
Смех короля эхом отразился от стен замка.
– Мы – муж и жена! Повара – готовьте пир!
Глава 6
Серильде велели подождать, пока ее не позовут, чтобы она и ее супруг могли появиться на празднестве рука об руку – спектакль продолжался.
Серильда не возражала против ожидания. Она никуда не спешила. Все слуги и служанки были заняты приготовлениями к пиру, оставив ее в благословенном, непривычном одиночестве.
Впервые за несколько недель Серильда почувствовала, что может вздохнуть свободно.
Дело сделано.
Она вышла замуж.
Она стала Ольховой Королевой.
Она ощущала не столько облегчение, сколько покорность судьбе. Прошло больше семи недель с тех пор, как Эрлкинг объявил всем, что Серильда станет его невестой, и хотя девушка понимала, что король не шутит, она все же до последнего сохраняла отчаянную надежду, что до свадьбы дело не дойдет. Что-то помешает их союзу, или Эрлкинг передумает, или… или случится ещечто-нибудь.
Но теперь все свершилось.
Серильде не нужно было больше впустую тратить время, напрасно надеясь, что ей удастся избежать своей судьбы. Теперь она могла заняться тем, что поклялась сделать: убедить Эрлкинга отпустить с миром пятерых детей, оказавшихся здесь из-за нее.
А потом, возможно, найти еще и способ спасти свое будущее дитя.
А если вдруг и это ей удастся, неплохо было бы снять заклятия. То, что лежит на ней. И то, что на Злате. Заклятие, заставившее весь мир забыть о королевской семье, некогда жившей здесь.
Как-нибудь.
– Жена моя.
Сидевшая на скамье Серильда вздрогнула и, подняв взгляд, увидела короля в золотом свете, падающем из окна. Ей часто приходило в голову, что при дневном свете он выглядит нереальным. Ольховый Король был одним из тех существ, кто всегда пребывает во тьме. Чей портрет можно нарисовать только углем и самыми черными чернилами. Чье лицо может вдохновлять поэтов, но только на стихи, где в каждой строчке слова вродемеланхолия, могилаили утрата.
Она встала.
– Мой господин.
Король предложил ей согнутую в локте руку.
– Нас ждет торжество.
Серильда посмотрела на предложенную ей руку в широком рукаве черной рубашки. На какой-то миг – кратчайший миг – ей захотелось спросить Эрлкинга о клятвах. Что он имел в виду? Считал ли он свои слова правдивыми или это была просто часть фарса?
Серильда постаралась унять дрожь. Проще было притвориться, будто его речи о вечной преданности ничуть ее не затронули.
Признать обратное было бы невыносимо.
Поэтому Серильда оставила свои вопросы при себе и положила пальцы на сгиб руки мужа.
Они направились к лестнице, ведущей в сад рядом с главным двором. Там их должны были ждать музыка, танцы и угощение – кроме подстреленной на церемонии дичи гостей должны были порадовать и множество других изысканных блюд, над которыми повара трудились всю неделю.
Но, не дойдя до ступеней, король резко остановился.
На уровне его глаз в дверном проеме болтался на бечевке кусок свернутого пергамента, перевязанный бархатным бантом.
Серильда недоуменно моргнула.
– Разве вы не видели его по пути сюда?
– Его здесь не было, – буркнул Эрлкинг, хватая висящий пергамент. Развязав бант и бросив его на пол, он развернул послание.
Заглянув через его плечо, Серильда стала читать.
Эрлкингу, Счастливому Владыке этого Замка,
Чтя древнейшие обряды, почитаю своим священным долгом следовать обычаям, заложенным предыдущими поколениями. Разумеется, будучи человеком чести, вы понимаете, как важно продолжать славные традиции, сложившиеся при дворе Адальхейда.
А посему, поскольку в этом мы пришли к соглашению, я пишу вам настоящее письмо в знак своей доброй воли.
Узнайте же, что нашей новой прекрасной королеве – да правит она мудро и милостиво – в течение этой ночи не будет причинено никакого вреда.
Но не сможет она и стать вашей до уплаты вами полного выкупа.
Выкуп сей я обязуюсь назвать, убедившись, что вы, Ваша Мрачность, в полной мере настрадались от отсутствия очаровательной смертной, которую вам посчастливилось выбрать себе в жены.
Надеюсь, вы сможете потерпеть?
С совершенным и искренним почтением,
Ваш дух-буян
– Дух-буян, – одними губами чуть слышно прошептала Серильда.
Со свирепым рыком Эрлкинг с такой силой смял пергамент в кулаке, что Серильда испуганно отскочила.
– Что на этот раз задумал этот наглый призрак? – сказал он, оглядывая пустой зал, а его фарфоровая кожа приобрела аметистовый оттенок. Конечно, Эрлкинг знал, кто истинный принц и наследник этого замка, но упорно делал вид, что Злат – просто-напросто надоедливый призрак. Серильда сообразила, в чем причина: Эрлкинг не хотел, чтобы она или его призрачные придворные, да и сам Злат, догадались, кто он такой на самом деле. При этом королю и в голову не приходило, что Серильда уже давно сама это поняла.
Она огляделась, но Злата нигде не было видно.
– Какие традиции? – спросила она. – Что за обычай?
Лежащее внизу озеро сверкало золотом и лазурью – но им предстояло разбиться о зазубренные утесы под стеной замка, не долетев до воды.
Злат вытолкнул Серильду из окна и прыгнул сам.
Девушка падала. Кричала. Ветер трепал ее волосы и хлестал по щекам.
Но они со Златом не разбились о скалы.
Вместо этого они… исчезли в мгновение ока.
Серильда споткнулась и потеряла равновесие, коснувшись ногами твердой земли там, где ее только что не было. Вместо яркого солнечного света ее теперь окружали высокие колонны и помост с двумя величественными тронами, освещенными рядом канделябров.
Она бы обязательно упала лицом вниз, не удержи ее Злат за веревку. Он поставил ее на ноги и поспешно развязал.
А потом расхохотался.
– Надо было видеть его лицо! Именно на такое я надеялся!
Серильда повернулась к нему, сбитая с толку, ошарашенная. Полминуты назад она шла на свадебный пир под руку со своим злым и нечестивым мужем, потом ее похитили и выбросили из окна, и она должна была разбиться насмерть, но волшебным образом перенеслась в тронный зал замка.
– Как ты это сделал? – спросила она все еще дрожащим голосом. – И почему? Что ты…
– Позже все объясню, – перебил Злат, освобождая ее от веревок. – Идем, нам нельзя останавливаться. Твой муж догадается, что нас перебросило в тронный зал.
Он схватил ее за руку и бегом потащил к скрытой за возвышением узкой дверце, где, предположительно, могли ждать слуги, ожидающие приказов монарха. За дверцей тянулся темный узкий коридор в сторону кухонь.
