Читать онлайн книгу «Тринадцать шагов вниз» автора Рут Ренделл

Микс стоял там, где должна была быть улица. Первоначальное изумление и неверие отступили, и теперь его душило горькое разочарование. Как они посмели? Как могли уничтожить исторический памятник? Дом обязан был стать музеем, с мемориальной дощечкой на фасаде и садом, любовно сохраненным, достопримечательностью для туристов. А если бы им понадобился экскурсовод, то лучшей кандидатуры, чем он сам, просто нет.

Все было новым, аккуратным и бездушным. «Бездушный» – он с гордостью отметил, что сумел подобрать такое слово. Все такое миленькое, с отвращением думал он. Типично для яппи. Конечно, он знал, что незадолго до его рождения название улицы сменили с Риллингтон-плейс на Растон-Клоуз, но это была даже не Растон-Клоуз.

Микс прихватил с собой старую карту, но она оказалась бесполезной: искать на этой карте улицы – все равно что выискивать черты ребенка в лице пятидесятилетнего. Правильно, пятьдесят лет. Прошло полстолетия с тех пор, как поймали и повесили Реджи. Но если им так уж хотелось сменить название, могли бы повесить табличку «Бывшая Риллингтон-плейс». Или какой-то знак, чтобы прохожие понимали, что здесь владения Реджи. Сотни людей проходили по этой улице. Одни были полны надежд и разочарований, другие не знали историю этого места: их взгляду представали только аккуратные кирпичные домики, любовно возделанные клумбы, бальзамины, герань и деревья с золотистой и светло-бежевой листвой.

Стояла середина лета: прекрасный день, безоблачное синее небо. Зеленели газоны. Розовый плющ увивал стену дома. Микс отвернулся. От злости сердце колотилось сильнее и громче – бум-бум-бум. Знай он, что все переделали, сто раз подумал бы, прежде чем снять квартиру на Сент-Блейз. Он пришел в эту часть Ноттинг-Хилла лишь потому, что здесь жил Реджи. Конечно, молодой человек знал, что самого дома больше нет, но был уверен, что, по крайней мере, местность будет узнаваема. Трусливые людишки избегали бы этой улицы, и только энтузиасты-интеллектуалы были бы здесь частыми гостями. Но по улицам ходили трусы – брезгливые политкорректные особи. Они только посмеются над такими, как он, подумалось Миксу, и станут кичиться тем, что на историческом месте строят безвкусные здания.

Собираясь на эту прогулку, Микс рассчитывал получить удовольствие. Удовольствие! Как часто в детстве обещанное удовольствие оборачивалось разочарованием. Даже слишком часто. И ничего не изменилось, когда он повзрослел и стал самостоятельным. Но он не будет снова переезжать, тем более уже заплатил Эду за ремонт кухни. Микс повернулся спиной к симпатичным новым домикам, деревьям и цветочным клумбам, медленно пошел по Оксфорд-гарденс и свернул на Лэдброук-гроув, чтобы посмотреть, где жила первая жертва Реджи. По крайней мере, тут ничего не изменилось. Глядя на дом, можно было подумать, что его не ремонтировали с 1943 года, со дня смерти той женщины. Видимо, никто не знал, в какой именно комнате она жила, – в книгах об этом не упоминалось. Микс смотрел на окна, пытаясь угадать, какое из них «то самое», но кто-то обратил на него внимание, и он решил, что будет благоразумнее убраться.

Перекресток Сент-Блейз-авеню и Оксфорд-гарденс был засажен декоративными вишнями, там располагался торговый центр, но дальше район становился все обшарпаннее – муниципальные дома шестидесятых годов, лавки, химчистки, магазины, торгующие запчастями для мотоциклов. И особняк, единственный на всю округу, который не поделили на квартиры. Сент-Блейз-хаус. Лучше бы снесли все это, подумал Микс, покидая Риллингтон-плейс.

Никаких вишен, только огромные пыльные деревья с крупными листьями и ободранной корой. Отчасти из-за них район казался слишком темным. Микс остановился перед особняком и, как всегда, задумался, какого черта старуха не продала его давным-давно.

Трехэтажный, некогда побеленный, а теперь серый, лестница, ведущая к внушительной парадной двери, почти скрытой в глубинах крыльца с колоннами. Почти под карнизом находилось круглое окно, в то время как остальные были прямоугольными. Все настолько грязные, что казалось, будто их не мыли много лет.

Микс вошел внутрь. Когда он впервые здесь оказался, то подумал, что один только коридор здесь размером с квартиру – большой, квадратный и темный, как и весь дом. По стенам зачем-то стояли стулья с изогнутыми спинками, один – под большим зеркалом в деревянной раме, с зелеными пятнами, похожими на островки в море. Несколько ступенек вели в подвал, но Микс ни разу там не был, и, насколько он знал, туда долгие годы никто не заходил.

Заходя, он всегда надеялся, что старухи не окажется, и обычно так и случалось, но сегодня ему не везло. В своем обычном длинном кардигане и юбке она стояла у огромного стола, который, наверное, весил тонну, держа в руках цветную рекламку тибетского ресторана. Увидев его, она произнесла:

– Добрый день, мистер Селлини.

Она растягивала слова на великосветский манер и вкладывала в них, как показалось Миксу, изрядную долю презрения.

Если он не мог избежать беседы с Гвендолин Чосер, то изо всех сил старался произвести на нее впечатление. Впрочем, ему ни разу это не удавалось.

– Ни за что не догадаетесь, где я был, – сказал он.

– Конечно, нет, – отозвалась она, – даже пытаться не буду.

Ехидная старая перечница.

– В Риллингтон-плейс, – сказал он, – или, можно сказать, там, где она раньше была. Хотелось посмотреть, где Кристи сжег тех женщин, но от дома не осталось и следа.

Старуха положила на стол рекламку, которая, без сомнения, пролежит там много месяцев. А потом она удивила его.

– Я была там однажды, в молодости.

– Да? А зачем?

Он понимал, что она не расскажет. И не ошибся.

– По своим причинам. Вообще я пробыла в доме не больше получаса. Он был неприятным человеком.

Микс не смог удержать восторга.

– Какое впечатление он произвел на вас? Вы чувствовали, что находитесь рядом с убийцей? А его жена тоже там была?

Старуха холодно рассмеялась.

– Ради бога, мистер Селлини, мне некогда отвечать на ваши вопросы. У меня дела.

Какие еще дела? Старая ведьма практически ничем не занимается, только читает, насколько ему известно. Прочитала, наверное, тысячи книг. Микс был разочарован. Она подразнила его, но толком не ответила. Наверняка знала о Реджи очень много, но была слишком замкнута, чтобы говорить об этом.

Микс начал подниматься по лестнице. Он ненавидел ее всей душой, хотя она не была ни узкой, ни шаткой, ни крутой. Ступенек было пятьдесят две, и хуже всего, что они делились на три пролета: двадцать две в первом пролете, семнадцать во втором и тринадцать в последнем. Цифра «тринадцать» расстраивала Микса больше, чем неприятные сюрпризы и грубая старуха. К счастью, номер дома был пятьдесят четыре.

Однажды, когда старой Чосер не было, Микс сосчитал спальни, кроме своей собственной, и обнаружил, что их девять. Некоторые обставлены, если это можно назвать мебелью, некоторые пустые. Весь дом был грязным. Хотя старуха иногда бродила с тряпкой, Микс понимал, что генеральную уборку не делали годы, а то и десятилетия. Деревянные картины с вырезанными щитами, шлемами, мечами, лицами и цветами, листьями, венками и лентами тонули под толстым слоем пыли. Перила и карнизы, как и картины на стенах, затянуты паутиной. Старуха Чосер жила в этом доме всю свою жизнь. Сначала с родителями, потом только с отцом, а еще позже – одна. Микс больше ничего о ней не знал. Он даже не знал, почему она превратила три верхние комнаты в квартиру.

После первого пролета лестница сузилась, а на самом верху ступени были выложены плиткой, а не устланы ковром. Микс никогда раньше не видел лестницу из черной блестящей плитки. Какие бы ботинки он ни надевал, каблуки жутко стучали или клацали, и молодой человек считал, что старуха нарочно сделала ступени такими, чтобы точно знать, когда ее квартирант приходит и уходит. Он уже даже привык снимать туфли и передвигаться в носках. Это совершенно не значило, что он занимался чем-то из ряда вон выходящим, просто не хотелось, чтобы старуха лезла в его дела.

Пол лестничной площадки пестрел разноцветными пятнами – через витражное окно пробивался свет. Витраж являл собой изображение девочки, заглядывающей в горшок с каким-то растением. Когда старая Чосер впервые привела его сюда, она назвала это окно «окном Изабеллы», а картину – «Изабелла и горшок с базиликом». Впрочем, для Микса это ничего не значило. Насколько он знал, базилик можно купить в «Теско», а девочка казалась больной из-за белого лица. И Микса не порадовало, что придется каждый раз созерцать этот витраж.

Микс называл свое жилище «квартирой», но старая Чосер говорила, что это «комнаты». По мнению Микса, старуха жила прошлым. Только в отличие от большинства стариков она отстала от жизни не на тридцать-сорок лет, а на целые сотни.

Микс сам отремонтировал свою кухню и вместе с Эдом и его друзьями установил ванну. Он заплатил за все сам, поэтому мисс Чосер не на что жаловаться. Наоборот, она должна была остаться довольной, ведь все это оставалось и для следующих

квартирантов, когда он станет знаменитым и переедет в другое место. Однако проблема была в том, что старуха вообще не видела смысла в ванной. Она сказала, что в дни ее молодости в спальне имелся ночной горшок и умывальник, а служанка приносила горячую воду.

У Микса была спальня и большая гостиная, стены были увешаны огромными фотографиями Нериссы Нэш, вырезанными из газет. Он вырезал их еще тогда, когда все называли ее бледной тенью Наоми Кэмпбелл. Теперь же ее называли совсем не так.

Микс смотрел на фотографию. Входя в квартиру, он, как верующий перед иконой, задерживался у своей святыни. Но вместо молитвы его губы шептали: «Я люблю тебя, я люблю тебя».

Он неплохо зарабатывал в «Фитераме» и мог позволить себе такую квартиру. Телевизор, видео и DVD-проигрыватель были куплены в кредит, как и большинство кухонных принадлежностей, но, по словам Эда, так поступали все. Микс заплатил за белый ковер и серый твидовый костюм наличными, а еще, поддавшись импульсу, но ни разу не пожалев об этом, купил мраморную статуэтку обнаженной девушки. Рамки для фотографий Нериссы были хромированы под цвет телевизора. На книжных полках из черного ясеня он хранил коллекцию книг о Реджи: «Риллингтон-плейс, 10», «Джон Реджинальд Холлидей Кристи», «Легенда Кристи», «Убийство в Риллингтон-плейс» и «Жертвы Кристи». А также DVD-фильм Ричарда Аттенборо «Риллингтон-плейс, 10». Возмутительно, думал он, Голливуд только и делает, что снимает римейки, а ни разу не вспомнил об этом фильме. Фильме, который он так часто пересматривал. Ричард Аттенборо был великолепен, это бесспорно, но совсем не походил на Реджи – тут нужен актер повыше, с резкими чертами лица и горящими глазами.

Микс любил помечтать о том, что когда-нибудь станет знаменитым – благодаря либо Нериссе, либо своим исключительным знаниям о Реджи. Уже, наверное, никого не осталось в живых – даже Людовика Кеннеди, написавшего ту самую книгу, – кто знал бы о Реджи больше его. Возможно, это его миссия – возродить интерес к Риллингтон-плейс и ее самому знаменитому обитателю, несмотря на то что после сегодняшнего неприятного открытия перспективы казались туманными. Ничего, он решит эту проблему. Возможно, сам напишет книгу о Реджи без всяких идиотских спекуляций о гнусном извращенце. Его книга привлечет внимание к убийце, как к художнику.

Было уже почти шесть вечера. Микс налил себе любимый напиток. Он сам придумал его и назвал «Удар каблуком», поскольку тот быстро ударял в голову. Странно, что никто не разделял его любви к смеси двойной порции водки, стакана «Совиньона» и столовой ложки «Куантро» со льдом. У него в холодильнике всегда полно льда. Но Микс успел сделать всего глоток, когда запищал мобильный.

Звонила Колетт Гилберт-Бамберс. Сообщила, что сломалась беговая дорожка и ее нужно срочно починить. Возможно, ничего серьезного, но кто знает? Муж уехал, а ей пришлось остаться дома, поскольку она ждет важного звонка. Микс понимал, на что она намекает. Быть влюбленным в свою далекую звезду, свою леди и королеву, не означает, что он не может позволить себе некоторых развлечений. Когда-нибудь они с Нериссой будут вместе, и все изменится. А пока…

Микс с сожалением поставил «Удар каблуком» в холодильник, но встреча важнее. Почистил зубы, прополоскал рот жидкостью, чем-то похожей по вкусу на его любимый коктейль, и спустился вниз по лестнице. Находясь в доме, невозможно понять, какая погода и светит ли солнце. Здесь всегда холодно и тихо. Всегда. Не слышно звуков с Хаммер-смит и Сити-лайн, с Лэтимер-роуд или Лэдброук-гроув. Шум доносился только с Вествей, но если не знать, что это машины, то не догадаешься. Звук был похож на плеск волн, набегающих на берег, или на шум раковины, прижатой к уху. Просто тихий непрерывный шум.

С некоторых пор Гвендолин могла читать мелкие буквы только через лупу. Увы, большинство книг, которые ей интересны, были напечатаны именно таким шрифтом. Очки не помогали, когда она брала в руки «Провозглашение и падение Римской империи» и «Миддлмарч» Джордж Элиот, изданные в девятнадцатом столетии.

Как и ее спальня, кабинет прятался в глубине дома, два подъемных окна выходили на улицу, а французские двери – в садик. Гвендолин любила читать на диване с темной обивкой, на спинке которого возвышался оскалившийся дракон из красного дерева. Хвост его спускался на подлокотник, а голова смотрела в черный мраморный камин. Вся мебель была выдержана в подобном стиле – резная, с бордовой или темно-зеленой бархатной обивкой, но некоторые предметы были из темного мрамора с прожилками на блестящих ножках. На стене висело огромное зеркало, обрамленное позолоченными листьями и фруктами, которые потускнели от времени и пыли.

Французские двери вели в садик, который сейчас утопал в мягком вечернем свете. Гвендолин по-прежнему видела его таким, каким он был однажды, – лужайка, похожая на зеленый бархат, цветущий бордюр, аккуратные деревья с роскошными кронами. Вернее, она хотела бы его таким видеть, что вполне достижимо, если ухаживать за ним каждый день. Она не замечала, что трава на лужайке по колено, клумбы заросли сорняками, на деревьях множество сухих ветвей. Мир печатного слова был важнее комфорта и уюта.

Временами память оказывалась сильнее книг. Тогда Гвендолин ложилась на кровать, смотрела на желтоватый потолок с паутиной по углам, на пыльную люстру, размышляла и вспоминала.

Ей не нравился Селлини, но это не имело значения. Его грубые расспросы пробудили спящие воспоминания. Кристи и его убийства, Риллингтон-плейс, ее страх, доктор Ривз и Берта. Прошло по меньшей мере пятьдесят два года. Может, пятьдесят три. Риллингтон-плейс была омерзительной трущобой – ряд стандартных домов, парадные двери выходят на улицу, а в конце – литейный цех с длинной трубой. Пока Гвендолин там не побывала, она и не подозревала, что такие места существуют. Она жила в уединении и до того дня, и после. Берта, наверное, вышла замуж – женщины такого сорта всегда выходят. Возможно, у нее куча детей, уже взрослых, а первенец – причина ее несчастий.

Почему женщины ведут себя так? Гвендолин никогда не понимала этого. Сама она не поддавалась соблазну. Даже с доктором Ривзом. Ее чувства к нему всегда были целомудренными и уважительными. Как и его к ней. Она была уверена в этом, несмотря на его порой двусмысленное поведение. Возможно, в конце концов она выбрала правильный путь.

Почему, во имя всего святого, Селлини так интересовался Кристи? Это как-то ненормально. Гвендолин снова взялась за чтение. В другой книге Элиот, «Адам Бид», описывалась девушка, которая вела себя так же, как Берта, и судьба ее была печальна. Гвендолин почитала еще с полчаса, забыв обо всем, кроме страниц перед глазами. Заслышав шаги наверху, она насторожилась.

Слух у Гвендолин был превосходным. И не только для дамы ее возраста, а вообще для человека. Ее подруга Олив Фордайс была уверена, что Гвендолин улавливает даже писк летучей мыши. И Гвендолин прислушалась. Селлини спускался по ступенькам. Несомненно, он думает, будто она не знает о том, что он снимает туфли, пытаясь входить и уходить незамеченным. Но ее не так легко обмануть. Нижняя ступенька скрипнула. С этим он ничего не может поделать, торжествующе подумала она. Квартирант тихонько прошел по коридору. Но входная дверь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка на ее левую ногу посыпалась штукатурка.

Гвендолин подошла к окну и увидела, как Микс садится в свою машину. Эта маленькая голубая машина, по ее мнению, была до нелепости чистой. Когда он уехал, она прошла на кухню, открыла древнюю и неиспользуемую сушилку и вытащила авоську, в которой когда-то держала картошку. В авоське лежали всевозможные ключи. Ярлычков на них не было, но она точно знала цвет и форму того, что был ей нужен. С ключом в кармане кардигана она начала подниматься по ступенькам.

Это был длинный путь, но уже привычный. Ей было за восемьдесят, но она была худощавой, сильной и никогда в жизни не болела. Конечно, она не может подниматься по лестнице так же быстро, как пятьдесят лет назад, но это вполне понятно. На ступеньках последнего пролета сидел кот Отто, который разрывал и поедал какого-то мелкого зверька. Женщина не обратила внимания на него, а он на нее. Вечернее солнце пробивалось сквозь окно Изабеллы, и, поскольку день был безветренным, на полу идеально вырисовывалась девочка с базиликом. Гвендолин остановилась, чтобы полюбоваться – такое чистое и яркое отражение было редким зрелищем.

Она помедлила с минуту, затем вставила ключ в замок и вошла к Селлини.

Напрасно он побелил стены. Видно каждое пятнышко. А серый – неудачный цвет для мебели, слишком холодный. Гвендолин прошла в спальню, удивляясь, зачем Микс заправил кровать, если ее все равно придется вечером расстилать. Все было до крайности опрятным. Вполне вероятно, он страдает заболеванием, о котором она читала в газете, – неврозом навязчивых состояний.

Кухня оказалась не лучше. Такие кухни показывают на выставке «Идеальный дом», куда ее однажды вытащила Олив. Для всего свое место, ни единой пылинки, ни одного стакана или пакета на столе, раковина пуста.

Она открыла холодильник. Еды мало, но на двери стоят две бутылки вина, а на средней полке – стакан с жидкостью, похожей на подкрашенную воду. Гвендолин понюхала. Это не вода, отнюдь. Значит, он пьет? Впрочем, ничего странного.

Возвращаясь в гостиную, она остановилась у книжных полок. Книги, неважно какие, всегда привлекали ее внимание. Правда, эти были совсем не в ее вкусе – все они, кроме одной, под названием «Секс для мужчин XXI века», были о Кристи. Гвендолин не вспоминала об этом человеке почти сорок лет, а теперь это имя преследовало ее.

Что до Селлини, возможно, это его очередная одержимость.

– Чем лучше я узнаю людей, – произнесла Гвендолин, цитируя отца, – тем сильнее я люблю книги.

Она спустилась на кухню, где взяла сэндвич с сыром и пикулями, купленный в магазине, и стакан апельсинового сока, вернулась на кушетку с драконом и снова углубилась в «Миддлмарч».

Глава 2

В целом это была странная часть города, к которой Микс еще не успел привыкнуть: на севере – Вествей, неподалеку – Вормвуд-Скрабс и тюрьма, путаница извилистых улочек, особняки, административные здания, уродливые викторианские дома, построенные в ряд, готические строения, больше похожие на церкви, чем на жилые дома, коттеджи, ловко стилизованные под старину, словно им по меньшей мере две сотни лет, мелкие лавки, гаражи, католические церкви, женские монастыри кармелиток. Этот район населяли те, чьи семьи жили здесь всегда, и те, чьи предки приехали из Фритауна или Гоа, или Вильнюса, Бейрута или Алеппо.

Гилберт-Бамберсы тоже жили на Вест-Илевен, но в его фешенебельной части. Их дом стоял на Лэнсдаун-Уок. Не такой большой, как дом мисс Чосер, но более импозантный – впереди высились коринфские колонны, на балконах были расставлены цветочные горшки. Миксу понадобилось пять минут, чтобы доехать до места, и еще пять, чтобы припарковаться у счетчика – после шести тридцати вечера стоянка была бесплатной. Открыв дверь, Колетт одарила его чувственным взглядом, совсем необязательным, поскольку оба знали, зачем она вызвала его и зачем он пришел. Микс, зайдя в дом с чемоданчиком инструментов, сделал вид, будто пришел по делу, и сказал, что, насколько он помнит, это на втором этаже.

– Конечно, ты правильно помнишь, – хихикнула Колетт.

Снова лестница, но ступеньки были шире и меньше, да и подниматься всего на один пролет.

– Как поживает мисс Нэш?

Он знал, что ей не понравится вопрос, и оказался прав.

– Думаю, нормально, – проговорила Колетт, – но я не видела ее уже несколько недель.

С Нериссой Нэш он познакомился у Гилберт-Бамберсов. Точнее говоря, столкнулся с нею. До встречи с Нериссой Микс считал Колетт красивой. Ему нравилось ее стройное тело, длинные светлые волосы и полные губы, даже несмотря на то, что она рассказала ему о коллагеновых имплантатах. Эти женщины отличаются, думал он, как голливудская звезда и красивая секретарша.

Колетт проводила его в спальню. Ее тренировочный зал на самом деле был комнатой для переодевания, вход в которую располагался рядом с ванной. Эту комнату построили специально для хозяина дома.

– Хозяин стучался к жене, когда хотел трахаться, – объяснила Колетт. – В те времена все были какими-то чудными. Забавно, правда?

Сейчас в комнате была беговая дорожка, степпер, велотренажер и тренажер «гребля». Кроме того, стойка с гантелями, свернутый мат для занятий йогой, надувной бирюзовый мяч и девственно чистый холодильник, который не знал никаких «Ударов каблуком», где хранили только минералку.

Микс сразу понял, почему не работает беговая дорожка. Колетт не дура и наверняка сама знала причину.

В тренажере было защитное устройство – в скважину вставлялся ключ на веревке, которая крепилась к одежде занимающегося на случай, если он упадет. Если человек падал, ключ выскакивал, и дорожка останавливалась. Микс поднял с пола ключ.

– Надо вставить его.

– На что вы намекаете? – игриво спросила Колетт.

– Она не заработает, пока ты не вставишь ключ, – ответил он ровным тоном, давая понять, что не оценил ее остроумие. Но жаловаться не на что – он получит свои пятьдесят фунтов только за то, что пришел по вызову.

Микс вставил ключ, запустил тренажер и, чтобы потянуть время – почему все должно быть только так, как она хочет? – смазал маслом педали. Колетт сама выключила тренажер и провела Микса обратно в спальню. Иногда он задумывался, что случится, если достопочтенный Хьюго Гилберт-Бамберс неожиданно вернется домой. Но всегда можно быстро одеться и проскользнуть к тренажерам с масленкой или отверткой.

Микс намеревался прославиться. Ему казалось, что жизнь знаменитости – это единственное, о чем можно мечтать в наши дни. Чтобы останавливали на улице и просили автограф, чтобы путешествовать инкогнито, видеть свои фотографии в газетах, чтобы за тобой охотились журналисты, чтобы фанаты интересовались твоей сексуальной жизнью, чтобы о тебе писали в желтой прессе. Носить темные очки, чтобы тебя не узнали, ездить в лимузине с тонированными стеклами. Иметь собственного рекламного агента и даже, возможно, заполучить в представители самого Макса Клиффорда.

Хорошо бы завоевать славу, совершив что-либо достойное, чтобы люди восхищались, как он восхищается Нериссой. Но когда ты – знаменитый преступник, это не менее завидная участь. Интересно, каково быть человеком, которого полиция выводит из здания суда в накинутом на голову плаще, чтобы толпа не разорвала его на куски? Преступление делает тебя известным навсегда. Вспомнить хотя бы убийцу Джона Леннона, или Джона Кеннеди, или Принципа, убившего австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда и положившего начало Первой мировой войне. Впрочем, быть спутником Нериссы Нэш приятнее и намного безопаснее. Рядом с нею он прославится, и его будут приглашать на ток-шоу и на вечеринки вместе с Бэкхемами и Мадонной.

Колетт сама была моделью, только низшей лиги, но, выйдя за биржевого маклера, бросила свою карьеру. Однако с Нериссой они остались подругами. В тот раз Микс находился в тренажерной, или гардеробной (что одно и то же), и менял привод на беговой дорожке – вполне невинное занятие. О других занятиях речи не шло – в доме была кухарка, готовящая еду для Нериссы и Колетт.

Женщины вошли в спальню, чтобы полюбоваться обновками, приобретенными за астрономические суммы в бутике на Ноттинг-Хилл. До Микса донеслись шепот и хихиканье. Ему показалось, что Нерисса предостерегла Колетт, чтобы та не раздевалась, поскольку в соседней комнате мужчина.

Микс был уже неплохо знаком с причудами и вкусами Колетт и понимал, что ей наплевать, даже будь в соседней комнате пятьдесят мужчин и все глазели бы на нее через стеклянную дверь. Ей бы это понравилось. А ему понравилась скромность Нериссы. В наши дни такое попадается нечасто. До сих пор он видел ее только на фотографиях и рекламных щитах. Но ее голос был таким приятным, а смех таким серебристым, что он просто обязан был увидеть ее. И Микс сделал то, что и всегда, когда хотел поговорить с хозяйкой дома, – откашлялся и громко позвал:

– Вы здесь, миссис Гилберт-Бамберс?

В ответ он услышал хихиканье Колетт и, не теряя времени, вошел в спальню. Колетт была в алом бюстгальтере и стрингах, но перед Миксом она представала и в более откровенном виде. Но сейчас он остался равнодушен к ней – его вниманием завладела подруга Колетт. Это была самая красивая женщин из всех, что он когда-либо видел. Микс сразу понял, что у прекрасной женщины обязательно должны быть длинные черные волосы, большие золотистые глаза, кожа цвета капуччино и грация. К тому же вместо ожидаемой надменности он увидел тепло в ее глазах, а когда Нерисса улыбнулась и поздоровалась, Микс пропал.

После этого он собрал все ее фотографии, которые только мог найти. Он даже отыскал ее портрет на открытке в сувенирном магазине. Перед премьерой фильма он иногда по нескольку часов ждал у кинотеатра, чтобы увидеть, как она выходит из машины. И однажды он получил свою награду, заняв выгодную позицию в первом ряду фанатов. Выбравшись из машины, Нерисса накинула белое боа на прозрачную желтую блузку, увидела его – узнала? – и подарила ослепительную улыбку.

Он фантазировал, как они сидят в клубе за столиком, глядя друг другу в глаза. К ним подскакивает человек с фотоаппаратом, потом еще один. Нерисса улыбается фотографам, потом ему. Она шепчет: «Поцелуй меня», и он целует. Это лучшее свидание из всех, что у него были. А вспышки фотокамер и восторженные журналисты – просто неописуемо. На следующий день их поцелуй – во всех газетах. Он представил себе заголовки: «Нерисса и ее новый мужчина», «Нерисса дарит свой поцелуй и любовь», «Майкл Селлини – известный криминолог».

Вообще-то он ни разу не видел ее голой, хотя несколько раз караулил у дома на Кэмпден-Хилл, надеясь увидеть ее в окне. Колетт рассказала ему, где живет подруга, впрочем, довольно неохотно. Он спросил, есть ли у Нериссы дома спортивные тренажеры.

– Она ходит в тренажерный зал.

– В какой? – спросил он, нежно покусывая ее за шею так, как ей нравилось.

– Думаю, что в ближайший. А зачем тебе?

– Просто интересно, – ответил он.

Он обязан был вычислить ее, хотя это и попахивало слежкой – а он не хотел так поступать с Нериссой. Он лишь раз проследит за ней, а когда найдет тренажерный зал, то просто запишется туда. Он не слишком в форме, так почему бы ему не пойти в тренажерку? В ту, куда ходит она?

Микс работал в «Фитераме» девять лет, последний год – в Бирмингемском филиале. Приехав в Лондон, он принялся искать жилье и поначалу снял комнату в Тафнел-Парк. Хиллдроп-Кресчент, находившаяся неподалеку, тоже очаровала его. Никто не изменил названия улицы, хотя здесь жил доктор Криппен, убивший свою жену и засунувший расчлененный труп под пол. Микс ничего не читал про Криппена, его преступление было очень давним, совершенным еще до Первой мировой, и превратилось фактически в древнюю историю. А затем он увидел передачу о том, как ловят преступников при помощи радио, и узнал, что Криппен был первым, кого поймали таким способом. А также узнал, где тот жил. Микс восторгался тем, что у другого человека могло вызвать отвращение или просто оставить равнодушным. Увидев, что вместо дома преступника построили новое здание, он расстроился, и это предвещало горечь, которую он ощутил на Риллингтон-плейс.

Все началось с того фильма. Тогда он жил еще дома, смотрел старый черно-белый телевизор матери. Читать он не любил, но нашел книгу, по которой сняли фильм, как ему показалось, на стойке у лавки старьевщика. Он удивился, обнаружив фотографию Джона Реджинальда Холлидея Кристи и поняв, что тот не столько похож на Аттенборо, сколько на него самого. Конечно, сам Микс был намного моложе и не носил очки. Но он изучил себя в зеркале и удостоверился, что не ошибся. Странным образом это объединило его с маньяком-убийцей, и с тех пор Микс стал мысленно называть его не Кристи, а Реджи. В конце концов, что такого совершил этот человек? Избавил мир от нескольких никчемных женщин, в большинстве своем проституток?

Реджи. Приятное имя. Теплое и дружелюбное. Микс не удивился, узнав, что Реджи любили и восхищались им. Люди чувствовали в нем силу. Вот что в нем нравилось Миксу – сила. Кристи мог бы стать прекрасным отцом, строгим, но справедливым. Это было в его духе. Как обычно, промелькнула мысль о Джейви. Все-таки нельзя позволять женщинам приводить детям отчимов.

Возвращаясь от Колетт, Микс вспомнил слова старой Чосер. Он все еще был под впечатлением. Старуха фактически побывала дома у Реджи. Она встречала Реджи. Миксу по молодости казалось, что Реджи жил очень давно. Но, оказывается, не так давно для мисс Чосер. Сейчас ей около восьмидесяти, но, когда Реджи жил на Риллингтон-плейс, она была совсем девушкой. Как писали в книгах и как говорили все, кто имел к этому отношение, Реджи подпольно делал аборты и таким образом заманивал жертв. Значит, она тоже ходила к нему за этим. За чем же еще?

Поскольку Микс жил в двадцать первом столетии, ему казалось, что всегда было так, как сейчас. Молодость старой Чосер, интрижки на одну ночь и все остальное были такими же, как и у него. Старуха по беспечности забыла принять таблетку и залетела. Микс не знал, когда узаконили аборты, только подозревал, что во времена молодости старой Чосер нельзя было просто пойти в больницу и избавиться от ребенка. А если б было можно, то старина Реджи остался бы не у дел.

Главный вопрос: почему, попав в его руки, она осталась жива? Он просто обязан был узнать ответ.

В квартире было тихо. Окна закрыты. Внизу красовались запущенные садики, лишь один был с подстриженной лужайкой и клумбами с розами. Иногда по ночам, когда темнело (а происходило это довольно поздно), Микс видел глаза, два зеленых огонька, глядящие на него из-под листвы плюща, ползущего по стенам. В доме не раздавалось ни единого звука, значит, старуха Чосер рано отправилась спать. В передней части дома иногда просыпаешься от громкой музыки, орущей из окон проезжающих машин, которые называли писком лондонской моды. Но соседские дома довольно далеко, и оттуда не доносится ни звука. Дитя своего времени, Микс, выросший в шумном районе, любил звуки улицы. А здесь, в тишине, казалось, что весь мир забыл о его существовании. Кроме Вествей – она словно гигантская серая многоножка ползла по западному Лондону на сотнях бетонных лапок и шумела, как морской прибой.

Микс открыл холодильник. Он был помешан на аккуратности и помнил, что оставил коктейль на средней полке, два дюйма в глубь холодильника. Вряд ли он поставил бы его слева, рядом с шоколадным коктейлем. Микс задумчиво отпил глоток. Должно быть, дело в том, что он торопился, не иначе.

С полупустым стаканом он подошел к фотографии Нериссы и произнес:

– Я люблю тебя. Я преклоняюсь перед тобой. – Затем приподнял стакан и выпил за нее. – Знаешь, я обожаю тебя.

Глава 3

Особняк на Сент-Блейз-авеню в 1860 году построил дед Гвендолин Чосер по отцу. В то время Ноттинг-Хилл еще имел деревенский вид – много простора, новые дома, чистый воздух. Вествей появился лишь через сотню лет, за три года построили первый участок лондонской подземки – от Бейкер-стрит до Хаммерсмита, но то место, которое позже назвали Риллингтон-плейс, пустовало. Отец Гвендолин, профессор, родился в Сент-Блейз-хаус в девяностых годах того века, а сама она – в двадцатых годах следующего.

Район разрастался. Поскольку жилье было довольно дешевым, в пятидесятых туда стали стекаться эмигранты, которые расселялись в северном Кенсингтоне и Кенсал-Тауне, на Поуис-сквер и Колборн-роуд. Первый труп в деле Кристи нашел переселенец с Карибских островов, когда снес стену в квартире, в которую только что переехал. Следующие два десятилетия здесь жили хиппи, дети цветов. Они настолько сроднились с Лэдброук-гроув, что стали ласково называть ее «Рощицей». У себя в съемных квартирах они выращивали марихуану в сервантах под ультрафиолетовой лампой. Одежду они шили из марли. И там же зародилась идея общины.

Мисс Чосер ничего об этом не знала. Все прошло мимо нее. Она родилась в Сент-Блейз-хаус, была единственным ребенком и обучалась дома под бдительным руководством профессора Чосера, заведующего кафедрой филологии в Лондонском университете. Когда ей было чуть за тридцать, умерла ее мать. Профессор с самого начала был против того, чтобы дочь работала, а то, чего он не одобрял, никогда не случалось. И наоборот. За ним нужно было кому-то ухаживать. Служанка уволилась, выйдя замуж, так что Гвендолин, понятное дело, заняла ее место.

Она вела странную, но мирную жизнь – без страха, надежды, страсти, любви или беспокойства о деньгах. Огромный особняк – трехэтажный, с бессчетным количеством комнат, с коридором и лестницей в четыре пролета. Когда стало ясно, что Гвендолин никогда не выйдет замуж, отец превратил три верхних комнаты в квартиру для нее, с собственной гостиной, двумя спальнями и кухней. Но не отсутствие ванной помешало Гвендолин переселиться. Какой смысл жить наверху, если отец всегда внизу и его постоянно нужно кормить и поить? Именно тогда она перестала ходить к себе. Поднималась, только если что-нибудь теряла и не могла найти.

В доме ни разу не делался ремонт, комнаты так и остались допотопными. Электричество было проведено, но не везде. В восьмидесятых годах сменили кабель, поскольку сочли его небезопасным. Но там, где убрали старый кабель и проложили новый, стены только залепили штукатуркой и даже не покрасили. Гвендолин сама знала, что не отличается чистоплотностью. Уборка утомляла ее. Ей гораздо больше нравилось сидеть и читать. Она прочитала тысячи книг, не видя смысла заниматься еще чем-то без крайней необходимости. Еду она всегда покупала в старых лавках, а когда те закрылись, перешла на супермаркеты, даже не заметив этого. Гвендолин любила поесть и с детства почти не меняла рацион. Разве что, когда ушла служанка, она практически не ела горячей пищи.

Каждый день после обеда она отдыхала, читала книгу, чтобы заснуть. У нее было радио, но не было телевизора. Дом был полон книг, научных работ, старинных романов, древних подборок «Нэшнл Джиографик», устаревших энциклопедий, словарей, изданных в 1906 году, сборников вроде «Духи и тайны» и многого другого. Большинство из них она читала, а некоторые даже перечитывала.

У нее были приятели, с которыми она познакомилась в Сент-Блейз, и они называли себя ее друзьями. Но для человека, который никогда не ходил в школу, такие отношения были слишком сложными. На каникулы она куда-нибудь ездила с отцом, иногда даже за границу, и благодаря ему хорошо говорила по-французски и по-итальянски, но применить свои знания не имела возможности, разве что читать в оригинале Монтеня или Д’Ануччио. У нее никогда не было мужчины. Гвендолин иногда бывала в кино или театре, но ни разу – в хорошем ресторане, танцевальном клубе или на вечеринке. Иногда она говорила себе, что, как Люси у Вордсворта, живет «среди нехоженых дорог», но скорее с облегчением, чем с досадой.

Профессор дожил до очень преклонного возраста и умер в девяносто четыре года. Под конец жизни он не мог ходить и страдал недержанием, но ум был по-прежнему ясным, а требовательность не уменьшилась. С помощью изредка приходящей медсестры Гвендолин ухаживала за ним. Она никогда не жаловалась. Никогда не показывала усталости. Она меняла отцу пеленки и перестилала кровать, думая только о том, как бы скорее покончить с этим и вернуться к чтению. Приносила еду и убирала посуду с тем же настроением. Отец растил ее лишь для одного – чтобы она обслуживала его, заботилась о нем в старости и читала книги, не соприкасаясь с проблемами внешнего мира.

В жизни профессора бывали моменты, когда он смотрел на дочь без предубеждения и приходил к выводу, что она очень привлекательна. Он всегда считал, что мужчина может влюбиться, а потом и жениться, или, по крайней мере, захотеть жениться, только по одной причине – если женщина очень красива. Интеллект, остроумие, обаяние, доброта – все это не имело значения при выборе спутницы жизни ни для него, ни, насколько он знал, для других умных мужчин. Себе он завел жену только из-за внешности и, когда видел отражение ее красоты в дочери, начинал опасаться, что кто-нибудь уведет его дочь. Но никто не увел. Да и как с ней могли познакомиться, если он никого не приглашал в дом, кроме врача, и она не ходила никуда без отца, который бдительно следил за каждым ее шагом?

Но наконец профессор умер. Он оставил ей дом, изрядно обветшавший, окруженный конюшнями, маленькими фабриками, зданиями местной администрации, лавками и проектами расширения улиц. В то время Гвендолин была высокой стройной дамой шестидесяти шести лет, чей благородный профиль теперь напоминал щелкунчика, а греческий нос скрючился. Лицо, некогда прекрасное – нежное, белое, с легким румянцем на высоких скулах, – покрылось морщинами. Такую кожу иногда сравнивают с яблоком, долго пролежавшим в тепле. Голубые глаза выцвели и стали серыми, волосы, все еще густые, поседели.

Две женщины постарше, называвшие себя ее подругами, которые красили ногти и волосы и одевались по последней моде, иногда говорили, что мисс Чосер застряла в Викторианской эпохе. Но это показывало лишь то, что они забыли свою молодость, ведь часть одежды Гвендолин покупала в 1936 году, а часть – в 1953-м. У нее было много старомодных платьев, которые будут стоить целое состояние в Ноттинг-Хилле, где это очень модно. Например, то, которое она купила в 1953-м ради доктора Ривза. Но он ушел и женился на другой. По тем временам вещи были прекрасными и хорошо сохранились, поскольку она так ни разу и не надела их. Гвендолин Чосер была живым анахронизмом.

Она совсем не заботилась и о доме. Справедливости ради надо упомянуть, что через год или два после смерти профессора она хотела сделать капитальный ремонт, а кое-где все переоборудовать. Но она всегда принимала решения медленно, а когда наконец решила поискать бригаду, оказалось, что не может себе этого позволить. Поскольку она никогда не платила взносы в Фонд национального страхования и, конечно же, никто не делал взносы за нее, то жила на очень маленькое содержание. Те деньги, что оставил отец, таяли с каждым годом.

И тогда одна из ее подруг, Олив Фордайс, предложила взять квартиранта на верхний этаж. Гвендолин возмутилась, но, поразмыслив, пришла к выводу, что идея не так уж плоха. Правда, сама она не шевельнула бы и пальцем. Миссис Фордайс нашла объявление Майкла Селлини в «Ивнинг Стандарт», организовала встречу и прислала его в Сент-Блейз-хаус.

Гвендолин, прекрасно владевшая итальянским, обратилась к нему «мистер Челлини», но он, внук итальянского военнопленного, всегда называл себя Селлини. Она отказалась называть его так – она ведь знала, как правильно, а как – нет. Жилец хотел, чтобы они обращались друг к другу по именам – Микс и Гвен, – и предложил ей этот вариант.

– Не стоит, мистер Челлини, – отрезала она.

Она оскорбилась бы до глубины души, обратись к ней кто-нибудь так фамильярно. Лишь Олив Фордайс, тоже к неудовольствию Гвендолин, использовала это сокращение. Гвендолин называла Микса не квартирантом и даже не «человеком, снимающим у нее квартиру», а жильцом. А когда он упоминал о ней, что случалось довольно редко, то называл ее «старой крысой, хозяйкой дома». Но они сосуществовали вполне мирно: поскольку особняк большой, они встречались крайне редко. Конечно, это было только начало – Микс жил в доме всего две недели.

Во время одной из таких случайных встреч он сказал ей, что по профессии инженер. Для мисс Чосер «инженер» значило «человек, который строит плотины и мосты», но мистер Селлини объяснил, что занимается обслуживанием спортивного оборудования. Ей пришлось переспросить, что он имеет в виду, и Микс рассказал, что ремонтирует тренажеры, которые продаются в больших спортивных магазинах. Единственным большим магазином, куда наведывалась Гвендолин, был «Харродс», и, зайдя туда в следующий раз, она прямиком двинулась в спортивный отдел. И попала в мир, которого совершенно не понимала – не понимала, кому нужны все эти тренажеры, и усомнилась, что мистер Селлини говорил правду. Как выражался профессор, не заговаривал ли он ей зубы?

Временами, но не часто, Гвендолин обходила дом с тряпкой и щеткой для ковра. Она не слишком усердно орудовала этим приспособлением и никогда не чистила его. Пылесос, купленный в 1951 году, сломался двадцать лет назад и так и не был починен. Он стоял в подвале среди скатанных ковров, там же, где стол, сложенные картонные коробки, граммофон тридцатых годов, скрипка без струн и корзинка с профессорского велосипеда, на котором он когда-то ездил в Блумсберри и обратно. Со щетки каждый раз, когда ее поднимали, сыпалась грязь. Когда Гвендолин, волоча щетку по ступенькам, доходила до своей спальни, то уставала от всего этого и мечтала вернуться к чтению Бальзака или Троллопа. Не хотелось возвращать щетку на место, так что она оставляла ее в углу спальни с обмотанной вокруг ручки тряпкой. Иногда щетка простаивала там неделями.

Чуть позже, около четырех, Гвендолин ждала в гости Олив Фордайс с племянницей на чашку чая. Она никогда не видела эту племянницу, но Олив говорила, что та мечтает посмотреть, где живет Гвендолин, потому что без ума от старинных домов. Сент-Блейз-хаус приведет ее в восторг. Гвендолин не была особо занята, только перечитывала «Отца Горио». Через минутку она сходит в магазин на углу и купит к чаю рулет с вареньем и, может, заварной крем.

Уже много лет она не пекла сама, но когда-то каждый пирог, эклер или булочку делала своими руками. Она хорошо помнила рулеты с вареньем, крем, малиновый джем, тонкий слой сахарной пудры. Профессор не выносил покупных сладостей. Но пить чай любила вся семья. А к чаю можно было пригласить гостей. Когда миссис Чосер была уже очень больна и медленно, в муках, умирала, ее врача всегда приглашали к чаю. Поскольку мать лежала наверху, а профессор часто читал где-то лекции, Гвендолин оставалась наедине с доктором Ривзом.

Она верила, что их любовь была главным событием в ее жизни. Он был моложе, но не настолько, чтобы родители Гвендолин сочли это проблемой. Миссис Чосер осуждала браки, в которых муж младше жены больше, чем на два года. Доктор Ривз – с темными вьющимися волосами и темными горящими глазами – казался мальчишкой. Он был очень худым, но поедал невероятное количество приготовленных Гвендолин булочек с кремом и домашнего клубничного варенья, печенья и бисквитов. Сама же Гвендолин аккуратно отщипывала пирожное. Мужчины не любят, когда девушка жадно ест, говорила мать. Перед чаем, во время еды и после доктор Ривз любил порассуждать. О своей работе, амбициях, Корейской войне, месте, где он жил, «железном занавесе» и переменах. Гвендолин тоже говорила обо всем этом, как никогда и ни с кем, иногда упоминала, что хочет узнать жизнь, завести друзей, отправиться в путешествие, увидеть мир. А еще они всегда говорили о ее матери – сколько ей осталось и что может случиться потом.

Как известно, почерк врача ужасно неразборчив. Гвендолин тщательно исследовала рецепты, которые он выписывал миссис Чосер, пытаясь угадать, как его зовут. Поначалу она думала, что его зовут Джонатан, потом – Барнабас. Самым близким к истине оказалось имя Свитхан. Однажды она ловко повернула разговор на имена и на то, как они влияют на судьбу человека. Ей нравилось ее имя, при условии, если никто не называл ее Гвен. Никто? А кто мог ее так называть? Родители – единственные, кто не обращался к ней «мисс Чосер». Но она не сказала этого доктору Ривзу, страстно желая узнать, что скажет он сам.

И он произнес:

– Стивен – хорошее имя. Даже модное. Так что когда-нибудь народ решит, что я на тридцать лет моложе.

Он всегда называл людей «народ». И он всегда говорил «считаю» вместо «полагаю», на американский манер. Гвендолин это нравилось. Она была рада узнать его имя. Иногда у себя в спальне она проговаривала вслух занятные сочетания имен: Гвендолин Ривз, миссис Стивен Ривз, Г.Л. Ривз. Будь она американкой, могла бы называть себя Гвендолин Чосер Ривз, жила бы в некоторых странах Европы – миссис доктор Стивен Ривз. Попросту говоря, он ухаживал за ней. Несомненно. Каков будет его следующий шаг? Вы пойдете со мной в театр, мисс Чосер? Вы любите кино, мисс Чосер? Могу я называть вас Гвендолин?

Мать больше ничего не говорила. Она лежала без сознания, под морфием. Стивен Ривз приходил регулярно и каждый раз пил чай с Гвендолин. Однажды, сидя за столом, он назвал ее по имени и предложил перейти на «ты». Профессор обычно возвращался к концу их трапезы, чтобы присматривать за дочерью. И Гвендолин заметила, что в присутствии отца доктор Ривз снова называет ее мисс Чосер.

Она вздохнула. Это было полстолетия назад, и теперь она ждала не доктора Ривза, а Олив Фордайс с племянницей. Гвендолин не приглашала их, даже помыслить об этом не могла. Они напросились сами. Не будь она такой уставшей в тот момент, то отказалась бы их принять. Но – увы. Она поднялась в спальню, бывшую комнату ее матери, где та и умерла, надела голубое бархатное платье со шнурованной вставкой у воротника, некогда очень модное, жемчужное ожерелье, брошь в виде феникса, восстающего из пепла, и обручальное кольцо матери на правую руку. Она надевала его каждый день, а ночью прятала в серебряную шкатулку, которая тоже принадлежала когда-то матери.

Племянница так и не пришла. Вместо нее Олив привела свою собачку, маленького белого пуделя с лапками, как ножки балерины. Гвендолин была раздосадована, но не слишком удивлена. Она уже проходила это. У собачки, как у ребенка, была игрушка – пластиковая кость, прямо настоящая. Олив съела два рулетика и целую гору бисквитов и рассказала о дочери своей племянницы. Гвендолин порадовалась, что племянница не пришла, иначе они вдвоем рассказывали бы об этом образце добродетели, ее успехах, здоровье, симпатичном домике и любви к родителям. День был испорчен. Гвендолин хотелось побыть одной, подумать о Стивене, вспомнить все, а может, и поразмыслить о дальнейших планах.

Олив пришла в ярко-зеленом брючном костюме, вся увешанная бижутерией. Гвендолин считала это безвкусицей. Олив слишком толстая и старая, чтобы носить одежду такого цвета. Она гордится своими длинными ногтями и красит их алым лаком, под цвет помады. Гвендолин смотрела на ногти и губы Олив критическим и насмешливым взглядом молодой девушки. Она часто думала: зачем ей друзья, которых она не любит и не слишком желает с ними общаться?

– В четырнадцать лет моя внучатая племянница уже была ростом пять футов и девять дюймов, – сказала Олив. – Муж был еще жив. «Если ты еще хоть немного вырастешь, – говорил он ей, – ты никогда не найдешь себе парня. Парни не любят, когда девушки выше их ростом». И что ты думаешь? Когда ей исполнилось семнадцать, а рост перевалил за шесть футов, она встретила этого биржевого маклера. Он хотел быть актером, но его не взяли; шесть футов и шесть дюймов – слишком высокий для театра, так что он пошел в маклеры и сумел сколотить неплохое состояние. Они очень друг другу подходили. Маклер хотел сразу жениться на ней, но она предпочла сначала сделать карьеру.

– Как интересно, – ответила Гвендолин, размышляя о докторе Ривзе, который однажды сказал, что она очень красива и что он от нее в восторге.

– Сейчас девушки уже не так стремятся выйти замуж, как во времена нашей молодости, – казалось, Олив забыла о том, что Гвендолин никогда не была замужем, и беспечно продолжала: – Не чувствуют себя ущербными без этого. Брак потерял прежнее значение. Я знаю, что так говорить нехорошо, но, если бы я снова стала молодой, я бы никогда не вышла замуж. А ты?

– Я никогда и не выходила, – строго сказала Гвендолин.

– Совершенно верно, – заявила Олив, будто Гвендолин в этом сомневалась. – Может, ты и правильно сделала.

«Но я бы вышла за Стивена Ривза, – подумала Гвендолин, убирая чашки после ухода Олив, – если бы он попросил меня. Мы были бы счастливы, я бы сделала его счастливым и сбежала бы от отца».

Когда мать Гвендолин умерла и Стивен подписал свидетельство о смерти, он сказал, что если они хотят кремировать миссис Чосер, то нужна подпись еще одного врача. Он собирался попросить своего коллегу зайти к ним.

Он не сказал, что ему нравились чаепития и он будет по ним скучать. Или по ней. Значит, вернется. Возможно, у медиков свои правила, которые запрещают врачам встречаться с родственниками пациентов. Он планировал вернуться после похорон. Или, возможно, хотел прийти на похороны. Гвендолин страшно переживала из-за того, что упустила возможность позвать его. Возможно, и это запрещено этикетом. У отца она спрашивать не решилась.

Доктор Ривз на похороны не пришел. Церемония состоялась в церкви Св. Марка, и, кроме Гвендолин и ее отца, пришли еще трое – кузина миссис Чосер, их набожная прислуга и старый сосед. Поскольку он не пришел на похороны, Гвендолин была уверена, что однажды Стивен Ривз зайдет к ним домой. Возможно, он решил не тревожить скорбящих. В ту неделю она потратила уйму денег и времени на свою внешность. Подстригла и уложила волосы, купила два новых платья, серое и темно-синее, поэкспериментировала с косметикой. Все пользовались косметикой, уделяя особое внимание векам и губам. Впервые в жизни Гвендолин накрасила губы светло-красной помадой и ходила так до тех пор, пока отец не спросил, не обожглась ли она.

Доктор Ривз так никогда и не вернулся.

Глава 4

Третий раз за неделю Микс сидел в своей машине на площади Кэмпден-Хилл, с закрытыми окнами и заведенным двигателем, чтобы работал кондиционер. День выдался теплый, и с каждой минутой становилось все жарче. Он чувствовал себя шпионом, и ему не слишком это нравилось. Частично из-за Джейви. Когда ему было двенадцать, Джейви застал его с биноклем старшего брата и избил за подглядывание. И неважно, что он наблюдал вовсе не за соседкой, а разглядывал мотоцикл, припаркованный у обочины.

Забудь об этом, сказал он себе, выкинь из головы. Он всегда так говорил, когда думал о Джейви, о матери и об их жизни, но так и не смог забыть. Чтение «Жертв Кристи» помогло бы скоротать время, но он боялся увлечься и пропустить Нериссу. Он торчал тут около получаса, не сводя взгляда с ее двери и золотистого «ягуара», стоящего на дороге. Уже несколько раз он видел, как она выходит из дома, но всякий раз она уезжала на лимузине с шофером.

Скоро к нему подойдет инспектор дорожного движения и велит отъехать. Будь у него клиент на Кэмпден-Хилл, было бы легче, но клиента не было. Судя по загорелым мускулистым молодым людям, которые заходили в эти дома, у местных жителей были персональные тренеры. Микс раздумывал, стоит ли ждать – у него несколько вызовов до обеда, – когда к нему в окно постучала какая-то женщина. В одной руке у нее была сигарета, в другой – маленькая собачка в красном ошейнике со сверкающей бляшкой. В этом районе живут одни богачи.

– Знаете, – произнесла женщина с интонацией Колетт Гилберт-Бамберс, – зря вы сидите с включенным двигателем. Это загрязняет воздух.

– А ваша сигарета не загрязняет? – Ее наглость взбесила его, ведь он и без того нервничал. – Шли бы вы отсюда со своей игрушкой.

Она возмутилась, назвала грубияном и двинулась прочь, стряхивая пепел.

Микс уже готов был сдаться, когда из дома вышла Нерисса и села в свою машину. Она была в розовом топе и белых джинсах, волосы стянуты на затылке розовой ленточкой. Микс подумал, что она еще красивее, чем обычно, несмотря на круги под глазами. Это ей к лицу. Впрочем, ей все к лицу.

Он просто обязан последовать за ней, хотя опаздывает на двенадцатичасовую встречу на Эдисон-роуд. Девушка поехала к Портобелло-роуд, но миновала ее и повернула на Вестбурн-гроув. Машин почти не было, ничто не мешало ему следовать за Нериссой. Дорожные работы вынудили обоих сбросить скорость, и он увидел, как Нерисса высунула голову в окно, пытаясь разглядеть, что происходит. Но наконец они проехали заграждения. Затем неожиданно – не включив поворотник – Нерисса свернула на небольшую стоянку, бросила монетку в автомат и забежала в дом номер тринадцать на улице Черринг-Террасс, на котором висела надпись «Оздоровительный центр Шошаны» большими блестящими буквами. Притормозив, чтобы проследить за ней, Микс застопорил движение. Хор сигналов других водителей заставил его сдвинуться с места.

Он на десять минут опоздал к клиентке на Эдисон-роуд. Всю дорогу к лестнице, ведущей в подвал, она читала ему лекцию о пунктуальности, словно была его работодательницей, а не клиенткой. Микс чуть не сказал ей, что, по его мнению, тренажер вышел из строя, потому что им не пользовались, и в это легко поверить, судя по ее габаритам. Но промолчал. Она была клиенткой «Фитерамы», так что, если бы он нагрубил ей, она могла уйти из клуба.

Теперь, когда он нашел тренажерный зал, куда ходила Нерисса, все остальное не имело значения. Правда, номер дома настораживает. Микс был жутко суеверным, особенно опасался проходить под лестницей и цифры «тринадцать». Всегда старался этого избежать. Неизвестно, откуда взялась эта фобия, хотя, если подумать, Джейви, за которого мать вышла замуж тринадцатого числа, отмечал день рождения тринадцатого апреля. В тот день, когда он избил Микса до полусмерти, наверное, тоже было тринадцатое число, но Микс был слишком мал, поэтому не запомнил, а может, и не знал.

В клубе «Какаду» в Сохо пахло табачным дымом и тайским карри, было жарко и не слишком чисто. Мягко говоря – как прокомментировала девушка, которую вместе с Миксом затащили сюда Эд и его подруга, с которой они вместе жили. Эд тоже работал инженером в «Фитераме», они с Миксом дружили. Другая девушка поводила пальцем по ножке стула и под столом, а потом показала его всем.

– Ты прямо как моя бабушка, – сказала Стеф.

– Место, куда люди приходят поесть, должно быть чистым.

– Поесть! Ну-ну. Мы уже почти час назад заказали эти креветки!

Другая девушка, Лара, у которой был насморк – во всяком случае, она все время сморкалась, – снова стала собирать пыль под столом. Стеф закурила. Микс, который не одобрял курение, подсчитал, что это уже восьмая с тех пор, как они сюда пришли. Музыка – хип-хоп – была слишком громкой, и, чтобы слышать себя и других, приходилось кричать. Микс не знал, как Стеф дышит своими прокуренными легкими, только представлял, что в них сплошь чернота. Наконец появилась официантка с креветками для девушек и мясной запеканкой для мужчин. Лара вопросительно коснулась пальцем колена Микса, но тот дернулся, будто ужаленный.

Они обменялись обиженными взглядами. Шум, ужасная девица, запеканка с запахом карри – все это не нравилось Миксу, и он захотел домой. Он еще молод, но для такого уже слишком стар. Тут Лара сказала, что одежда официантки оскорбляет весь женский род.

– Почему? Она симпатичная. Мне понравилась ее юбка.

– Не сомневаюсь, Эд. Именно об этом я и говорю. Больше похоже на пояс, чем на юбку, если хочешь знать мое мнение.

– Нет, не хочу, – заявил Эд, перекрикивая музыку. – Что до оскорбления, то я только смотрю, а не собираюсь ее трахать.

– Тебе только дай волю.

– Заткнитесь, а? – попросила Стеф, нежно беря Эда за руку.

Никто не получал удовольствия от общения. Но они оставались. Эд купил бутылку шампанского и решил потанцевать со Стеф, но места было так мало, что это оказалось невозможным. Лара чихнула и высморкалась в салфетку со стола. Они просидели до двух. Микс погрузился в фантазии, на этот раз мстительные. Он представил, как подвозит Лару домой, но вместо того чтобы отвезти ее в Палмер-Грин – это довольно далеко от Ноттинг-Дэйл, где он живет, – он увезет ее в Виктория-Парк на Лондон-Филдс, выбросит из машины и уедет домой. Возможно, она станет добычей маньяка, которые обожают подобные места. Вот Реджи, думал он, Реджи бы занялся ею.

Они молча ехали до Хорсни, а Микс представлял, как Реджи заманивает ее в Риллингтон-плейс, предлагает вылечить насморк, а вместо этого усыпляет – привязывает к стулу и дает подышать хлороформом…

– Почему ты такой зануда? – спросила Лара, когда он отстраненно пожелал ей спокойной ночи и распахнул дверь машины. Он не ответил и отвернулся. Она вошла в дом номер тринадцать – ну, естественно – и громко хлопнула дверью. В этом доме жили по меньшей мере еще человек десять, и все они явно проснулись от грохота. Миксу казалось, что дом все еще содрогается, когда он вернулся в машину и сел за руль.

Ночь была холодной, и стекла припаркованных у обочины машин покрылись инеем. Микс не слишком хорошо знал этот район, ошибся поворотом и после долгого кружения по незнакомым местам вдруг обнаружил, что находится у вокзала Кинг-Кросс. Не страшно. Он повернет на Марилебон-роуд и выедет на эстакаду. Днем и ночью там полно машин, вечная пробка, но боковые улицы пусты, а тусклый свет фонарей придает им мрачный и небезопасный вид.

Пришлось несколько раз проехаться по Сент-Блейз-авеню, прежде чем нашлось место для парковки. Желтая полоса на дороге означала, что придется убрать машину до восьми тридцати утра. Сейчас улица была заставлена машинами и абсолютно безлюдна. Под козырьком парадной двери было так темно, что он не сразу попал ключом в замочную скважину.

Проходя через коридор, он увидел свое отражение в большом зеркале. Чужак. Неузнаваемый. Свет в доме был поставлен на автомат и гас приблизительно через пятнадцать секунд. Все лампы на лестнице и в коридоре были тусклыми. Проклиная ступеньки, Микс начал подниматься наверх. Он очень устал и представления не имел почему. Возможно, из-за стресса после преследования Нериссы и открытия, куда она ходит. Или из-за Лары, полной противоположности Нериссы. Он еле передвигал ноги, все мышцы болели. Через два пролета, на том этаже, где за большой дубовой дверью спала мисс Чосер, света было еще меньше. Лестница на третий этаж была совсем темной.

Дом был таким большим, а потолки – такими высокими, что становилось не по себе даже при свете дня. Ночью гравюры с цветами и фруктами превращались в горгулий, а из дальних углов, казалось, доносились чьи-то тихие вздохи. Как всегда запыхавшийся Микс начал медленно подниматься по ступенькам. Он немного верил в привидения, хотя в этом не признавался. Впрочем, никогда не согласился бы провести ночь в старом доме, где может водиться кто угодно. Привычку считать ступени, словно надеясь на то, что их окажется двенадцать или четырнадцать, было трудно искоренить. Казалось, он делает это машинально. Но не успел он подняться и на три ступеньки, как вдруг ему показалось, что наверху кто-то стоит и его фигура слабо освещена. Высокий мужчина в очках на остром носу, в которых отражалось цветное окно Изабеллы.

Из горла Микса вырвался тонкий всхлип, как во время ночного кошмара, когда кажется, что кричишь во все горло. Он крепко зажмурился. Вытянув руку, он стоял так до тех пор, пока слабый отсвет не исчез. Он отступил на шаг, открыл глаза и огляделся. Фигура исчезла. Если вообще была.

Ему все равно пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы подняться наверх, пройти мимо того места, где стояла фигура и мерцало окно Изабеллы, и войти в свою квартиру.

Солнечные лучи рассеяли ночной кошмар. Микс мог позволить себе поваляться в постели, поскольку была суббота. Он лежал в душной спальне, наблюдая за стайкой голубей, низко летящей цаплей и самолетом, оставляющим в синем небе белый облачный след. Теперь он вполне верил в то, что фигура на лестнице – лишь галлюцинация или еще что-то, все дело в окне Изабеллы. Выпивка и темнота сыграли с его головой злую шутку. Он выпил немного больше, чем следовало, а дом Лары под номером тринадцать стал последней каплей.

Вставая, чтобы сделать чай и снова вернуться в постель, он увидел в окне темно-шоколадный силуэт Отто – кот сидел на полуразрушенной стене с древней шпалерой, перед которой росли старые деревья. В этом диком саду гуляли две цесарки, ощипывая увядший куст ежевики. Отто часами следил за цесарками, примериваясь, как поймает их и съест. Микс часто наблюдал за ним, не питая к коту нежных чувств, но надеясь стать свидетелем охоты и убийства. Держать птицу было незаконно, но местные власти не знали о ее существовании, а никто из соседей не заявлял.

Микс достал из ящика альбом с фотографиями Нериссы и снова вернулся в постель. В такое ясное утро неплохо бы еще раз сфотографировать ее дом и, возможно, тренажерный зал. Кроме того, есть шанс увидеть ее снова. Переворачивая страницы коллекции снимков и вырезок, он размечтался о том, как встретится с этой девушкой, встретится на самом деле и напомнит об их прежних встречах. Подошла бы вечеринка, куда пригласят ее и пропустят его. Может, удастся убедить Колетт Гилберт-Бамберс устроить вечеринку? А главное, уговорить пригласить и его? Муж, которого он никогда не видел, в расчет не принимается. Микс не видел даже его фотографии. Вдруг он терпеть не может вечеринки или же любит только формальные, где присутствуют бизнесмены, пьют сухое вино и газированную воду и обсуждают только рынок и биржу? Но даже если вечеринка состоится, сможет ли Микс набраться смелости и попросить Нериссу уехать с ним? Придется отвезти ее в шикарный ресторан, он уже начал копить на это деньги, и, когда они встретятся, скажем, в третий раз, их окружат телевизионщики, чтобы взять интервью или получить приглашение на премьеру.

Итак, нужно действовать. Он позвонит в тренажерный зал и спросит, нельзя ли туда записаться. А может, узнать, кто ее гуру. Ясновидящий или как его там? Это проще, чем вечеринка. Он знал, что гуру у Нериссы есть, об этом писали в газетах. Но к гуру приглашение не требуется. Платишь деньги и приходишь. Надо выяснить, когда у нее занятия, и назначить свое время раньше или позже. Невинная уловка. Тем более что Микс не возражал против встречи с каким-нибудь ясновидцем или медиумом, его всегда интересовало то, что связано с привидениями. А ясновидец мог дать ему совет.

Микс допил чай, закрыл альбом и заставил себя подойти к большому зеркалу в раме из нержавеющей стали. Закрыл и снова открыл глаза. За спиной никого и ничего не было. Бред какой-то, а что там должно быть? Глядя на свое обнаженное тело, Микс пришел к выводу, что физические нагрузки ему не помешают. Из-за работы, да и просто из тщеславия, Миксу нужно держать себя в форме. У него должны быть широкие плечи и грудь, ни капли жира на бедрах, упругие ягодицы. Как раньше. Чипсы и шоколадки надо забыть. С лицом все в порядке. Красивый, по словам Колетт и многих других, черты обычные, а глаза чистого голубого цвета. Он знал, что многим нравятся его каштановые волосы со светлыми прядями, но кожа была слишком бледной. Словно у арестанта. Тренажерка – вот решение. Он не видел свою спину, но знал, что шрамы исчезли. А жаль. Он до сих пор фантазировал – еще с тех времен, когда спина кровоточила, – как показывает, что наделал Джейви, полиции, социальным работникам, и отчима в наручниках уводят в тюрьму.

Целых пять лет Микс был маминым любимцем. Он был единственным ребенком, отец ушел от них, когда Миксу было полгода. Матери исполнилось всего восемнадцать лет, и она обожала сына. Но, как оказалось, не слишком. Когда Миксу сравнялось пять, она встретила Джеймса Виктора Карлтропа, забеременела и вышла замуж. Джейви, как все называли его, был высоким и красивым. Поначалу он почти не замечал Микса, разве что шлепал иногда, но мальчик чувствовал, что мама любит его по-прежнему. А потом родилась девочка с темными глазками и темными волосиками. Ее назвали Шеннон. Микс не помнил своих чувств к этому ребенку или того, что мать уделяла дочери больше внимания, чем ему, но психиатр, к которому его повели, когда Микс подрос, объяснил ему, в чем проблема. Мальчику казалось, что мать забирает любовь у него и отдает ее Шеннон. Именно поэтому он попытался убить младенца.

Микс ничего об этом не помнил. Не помнил, как взял бутылку с кетчупом и ударил ребенка. Он даже не помнил, что вообще ударил. Он промахнулся. Он не помнил, как в комнату вошел Джейви, но помнил, как Джейви бил его. А мать стояла, смотрела и не останавливала его. Джейви вытащил из джинсов кожаный ремень, задрал футболку Миксу на голову и бил до тех пор, пока не выступила кровь.

Этого больше не повторялось. Несмотря на то что Джейви иногда награждал его подзатыльником, он никогда не заходил за черту. Помимо бесед с психиатром, Микс знал о попытке убить Шеннон лишь потому, что Джейви часто напоминал об этом. Мальчик ладил с младшей сестрой и братиком Терри, родившимся на год позже, но если только Джейви видел, что Микс спорит с Шеннон или хочет забрать у нее игрушку, он снова повторял рассказ о том, как Микс пытался убить сестру.

– Ты была бы сейчас мертва, – говорил он дочери, – но я остановил этого маленького убийцу. Смотри, осторожнее, – говорил он младшему сыну, – иначе он убьет тебя.

Иногда Микс задумывался о том, что убийство отчима из мести вполне могло сделать его знаменитым. Но Джейви ушел от них, когда ему было четырнадцать. Мать Микса рыдала и сморкалась до тех пор, пока Микс не почувствовал, что сыт этим по горло, и не ударил ее по лицу.

– Ты не от этого должна плакать! – в ярости закричал он. – Ты стояла и смотрела, как он бьет меня!

Его отправили в психиатрическую лечебницу за избиение матери. По словам социального работника, у него обнаружилась склонность к насилию.

Мать еще жива, ей нет даже пятидесяти, но Микс больше никогда ее не увидит.

Была суббота, так что найти место для парковки на Вестбурн-парк-роуд, хоть и с грехом пополам, но все же удалось. По стечению обстоятельств он припарковался в том же месте, где в прошлый раз парковалась Нерисса. Микс был опьянен этим событием, будто прикоснулся к тому, чего касалась она, или смотрел на тот же знак, который несколько часов назад видела она. Он подошел к двери и позвонил в нижний из множества звонков. Дверь зажужжала, открываясь, и Микс вошел в неуютный коридор с высокими и узкими ступеньками и современным лифтом из стали и стекла, похожим на его зеркало. Он приехал на второй этаж и вздохнул с облегчением, все было безупречным, новым и блестящим. Он вошел в дверь, на которой было написано «Рефлексология и массаж». Тренажерный зал был полон молодых людей, перемещающихся от беговых дорожек к велосипедам и прочим тренажерам. Через большое цветное стекло он видел девушек в бикини и мужчину с таким телом, какое хотелось бы ему самому, и все сидели в большом джакузи. Стройная черноволосая девушка в трико и распахнутой белой блузке спросила, чего он хочет. Микс не знал. Он спросил, не нужен ли им мастер для обслуживания тренажеров и что его компания может взять на себя это.

– Надо же, какое совпадение, – сказала девушка. – Человек, который работал у нас, ушел вчера.

– Думаю, мы уладим этот вопрос, – ответил Микс. Он спросил об оплате. Ответ удовлетворил его. И он сразу задумался, не взяться ли за эту работу в частном порядке. Это против правил компании, но как они узнают?

– Мне придется спросить мадам Шошану, – замялась девушка, явно нервничая. – Вы не позвоните мне чуть позже?

– Конечно, нет проблем. Как вас зовут?

– Данила.

– Интересное имя.

На вид ей было около шестнадцати.

– Я из Боснии, но живу здесь с детства.

– А, из Боснии. – Ему сразу вспомнилось, что недавно там шла война.

– Честно говоря, я боялась, что вы пришли записаться, – сказала Данила. – У нас список уже, наверное, длиной с вашу руку. Большинство клиентов приходят не больше четырех раз, но ведь они покупают абонемент. Значит, они члены клуба.

Микс интересовался только одним членом клуба. Одной.

– Я позвоню, – сказал он.

Может, Нерисса сейчас здесь? Он оглядел зал. По небольшому телевизору над каждым тренажером показывали либо телевикторины, либо старые серии Тома и Джерри. Большинство смотрели мультики, шагая или крутя педали. Можно было не приглядываться – если бы Нерисса была тут, она произвела бы сенсацию своими длинными ногами, грацией газели, волосами цвета воронова крыла.

Размышляя, не сходить ли в кино или выпить с Эдом на Кенсингтон-парк-отель, Микс вспомнил о силуэте, который видел на лестнице. Вдруг это была не галлюцинация, а настоящий призрак? Может, Реджи? Вернее, его призрак. Его дух рыскает по местам, где когда-то жил. Микс знал, что Реджи не был похож на Ричарда Аттенборо или на него самого. Он был выше, и стройнее, и старше. В книгах много фотографий. Микс испугался, когда попытался представить Реджи на лестнице. Впрочем, он не смог этого сделать. Он лишь предполагал, что там был мужчина, не слишком молодой и, возможно, в очках. А Реджи не носил очки.

Возможно, Реджи приходил в Сент-Блейз-хаус, когда был жив. Почему нет? Мисс Чосер сбежала от него, но он вполне мог прийти за ней сам. Микс, знавший каждый шаг Реджи с тех пор, как тот переехал в Ноттинг-Хилл, представлял, как она идет на Риллингтон-плейс, возможно, на аборт, но пугается и сбегает. Счастливая случайность. Пытался ли Реджи убить ее в собственном доме? Нет, потому что пришлось бы избавиться от тела. Он пришел, чтобы уговорить ее вернуться…

Призрак ли это? Если да, тот ли это убийца? Почему он вернулся? И почему не на Риллингтон-плейс, где он прятал столько мертвых женщин? Впрочем, это очевидно. Он не узнал переделанный дом и все то, что понастроили в округе. Все эти новые дома, деревья – все такое веселенькое – не позволяли ему вернуться. Он мог прийти на Оксфорд-гарденс, где жила его первая жертва, Рут Фуэрст. Ее кости нашли под забором в саду у Реджи. Или ко второй, Мюриэль Эди, которая жила в Путни. Но Сент-Блейз-хаус ближе и, главное, ничуть не изменился. Реджи бы понравилось, дом такой же, как и пятьдесят лет назад. Там ему было бы комфортно, кроме того, у него имелось незаконченное дело.

Она состарилась, а он – нет. Он такой же, каким его повесили, и всегда будет таким. Очень вероятно, что он пришел забрать старую мисс Чосер с собой. Не думай об этом, перестань, уговаривал себя Микс, поднимаясь по пятидесяти двум ступенькам. Иначе можно напугаться до смерти.

Глава 5

Нерисса Нэш готовилась ехать к родителям на ужин. Если дома была только мать, а отец работал, она надевала джинсы, старый свитер и ботинки. Но папа обожал, когда она красиво одевалась, – он так гордился ею.

Она и не подозревала, что родители не понимают ее образа жизни. Сама Нерисса считала, что если не каждый может так жить, то, по крайней мере, каждый хочет. Этой жизнью она была обязана уходу за телом, лицом, волосами – копна на голове, но ни волосинки в других местах, – одежде, косметике, гомеопатии, массажу, тренировкам, минеральной воде, салатам, витаминам, альтернативной медицине, астрологии, удачливости, матери и отцу, братьям и сестрам. Мисс Нэш немного разбиралась в музыке, а о живописи, книгах, опере, балете, науке и политике не знала ничего и совершенно не интересовалась. Участвуя в показах моды, она посещала столицы величайших держав мира, но видела только студии и раздевалки, дизайнеров, клубы, тренажерные залы, массажные кабинеты и свое лицо в зеркалах визажистов. Но она была счастлива.

От родителей она унаследовала веселый нрав, умение радоваться мелочам и душевную доброту. Все знали, что Нерисса сделает все, чтобы помочь другу. Она получала удовольствие от всего, чем занималась. Особенно любила сидеть за своим большим столом в белом брючном костюме от «Версаче», откинув волосы назад, и приводить в порядок лицо. На CD-плеере Джонни Кэш пел ее любимую песню. Нерисса любила ее потому, что та очень нравилась отцу – песня о королеве подростков, самой красивой девочке, полюбившей мальчика, который работал в конфетном магазине. Нерисса видела себя в этой красотке.

Папа очень любил, когда волосы дочери были распущены, так что она не стала делать прическу. Если будет холодно, набросит новую меховую шубку, в которой она похожа на арктическую лису. Но мех был искусственным – она слишком любила животных. Сама мысль об убийстве зверьков заставляла ее содрогаться. Хотя лучше надеть что-нибудь шелковое, легкое. Она сбросила шубку на пол, случайно смахнув со столика серьги. Что бы привезти родителям? Надо было что-нибудь купить, но она работала целый день и не успела заехать в магазин. Ну, не страшно. Достав из бара две бутылки шампанского, девушка уронила соломинки для коктейлей, и те рассыпались. Родни подарил ей большую коробку шоколада – Родни, конечно, очень милый, но неужели этот сумасшедший думает, что она ест столько конфет?

Оставив мусор на полу, Нерисса вышла из дома, оставляя за собой полный хаос – повсюду раскиданы журналы, салфетки, светильники опрокинуты, под столом и на столе – осколки разбитых бокалов вперемешку с украшениями блестят на ковре и подоконнике. Даже цветы выпали из вазы. Линетт, уборщица, не возражала, ей слишком хорошо платили. Она обходила дом, все подбирала, восхищалась то кольцом, то бутылкой вина, и если Нерисса была дома, то все это отдавала ей.

Шел дождь, летний ливень. Нерисса накинула белый блестящий плащ на шелковую блузку и вместе с шампанским и шоколадом нырнула в машину. Мокрый зонтик – белый с изображением побережья Ниццы – бросила на заднее сиденье. Она притормозила в Холланд-Парк, где стоянка запрещена, чтобы купить маме цветы – орхидеи, лилии, розы и забавные зеленые, названия которых продавец не знал. Ей повезло, как всегда. Все дорожные инспекторы, видимо, смотрят сериал по телевизору. Она как обычно опаздывала, но папа не возражал. Он любил ужинать около девяти, а не в восемь.

Родители жили в Актоне, на улице с двухквартирными домами. Над гаражом у них была дополнительная спальня. Нерисса и ее братья выросли там, ходили в местную школу, посещали местный кинотеатр и делали покупки в местных магазинах. Оба брата были старше Нериссы и уже давно женились. Когда она начала зарабатывать много денег, то хотела купить родителям дом рядом со своим. Возможно, даже коттедж на модной Потери-лейн. Но они отказались, потому что любили Актон. Любили соседей и свой большой сад. Все их друзья жили поблизости, так что родители переезжать не хотели. Кроме того, отец соорудил в саду три пруда, один спереди и два по бокам, и запустил туда золотых рыбок. Разве на Потери-лейн он смог бы обзавестись прудом, не говоря уже о трех? А сегодня рыбки оживились, они любят дождь.

Дверь открыл отец. Нерисса обняла сначала его, потом маму и вручила подарки. Они приняли их, как всегда, восторженно. Девушка не пила алкогольные напитки, только минералку, но сейчас с удовольствием приняла большую чашку йоркширского чая. Мама приглашала к ужину всегда одинаково, по-французски с ужасным акцентом. Нерисса удивилась бы, если бы мама вдруг сказала что-то другое.

– Mademoiselle est servie[1].

Нерисса ела такое только у родителей. Остальное время она питалась грейпфрутами и рисовыми крекерами дома, а в ресторане – салатом. Иногда ей казалось чудом, что желудок переваривает жирный суп, масло, мясо, картошку, пудинг и не болит при этом. Но мать думала, что она всегда питается именно так.

– Моя дочь может есть сколько угодно, – говорила она друзьям, – и совсем не прибавлять в весе.

Когда настал черед яблочной шарлотки, Нерисса стала расспрашивать мать о соседях – близких друзьях, почти родственниках.

– У них все хорошо, – отозвалась мать. – Правда, я не видела их в последние дни. Знаю только, что Шейла нашла новую работу. А, да, Билла выписали из больницы.

– Отлично. – И Нерисса осторожно поинтересовалась: – А их сын? Все еще живет с ними?

– Дарел? – переспросил отец. – Такой воспитанный мальчик. Пока да, но Шейла говорила, что он собрался покупать квартиру в Докленде. Говорит, что время пришло.

Нерисса не знала, хорошо это или не слишком. Ужиная с родителями, она всегда надеялась, что Дарел Джонс постучится в дверь попросить пару пакетиков чая или вернуть одолженную книгу. Но он ни разу не пришел, хотя, по словам ее матери, Джонсы частенько захаживали в гости. Может, смотрит телевизор вместе с родителями или гуляет с девушкой. Последнее казалось более вероятным для молодого красивого человека двадцати восьми лет. Нерисса вздохнула и улыбнулась, чтобы родители ничего не заметили.

Чувство вины редко посещало Гвендолин. По ее мнению, она всегда вела безупречную жизнь и была абсолютно честна. А обследовать комнату квартиранта – законное право владельца дома, тем более что ей понравилось. Единственная неприятность – приходилось отдыхать между пролетами.

Как много он пьет! С тех пор как она была тут в последний раз, в мусорном контейнере появились пустая бутылка из-под джина, одна из-под водки и четыре винные бутылки. Понятно было, что он почти не ест дома – холодильник практически пуст и воняет антисептиком. На журнальном столике лежала большая книга в кожаном переплете. Гвендолин не могла пройти мимо книги и не открыть ее. Там оказались только фотографии чернокожей девушки в очень короткой юбке или купальниках. Возможно, это и есть порнография – Гвендолин в этом не разбиралась.

Под книгой оказалась вчерашняя «Дейли Телеграф». Гвендолин нравилась эта газета, но стоила баснословных денег. Ее удивило, что Селлини покупает ее. В его духе скорее желтая пресса. Наверняка Эд увидел там рекламу тренажеров, в которой упоминалась «Фиторама», и отдал ее жильцу.

И она, точно так же как не могла пройти мимо

книги, не устояла перед печатным словом. Некоторыми, во всяком случае. Пропустив статью о тренажерах, Гвендолин прочитала первую страницу, потом следующую, сожалея, что не взяла лупу. Дойдя до поздравлений и некрологов, она отложила газету, подошла к двери и прислушалась. Микс редко возвращался домой в середине дня, но лучше соблюдать осторожность. Но до чего же он аккуратный! Ее позабавила мысль о том, что именно его, суетливого чистоплюя, назвали бы старой девой, а она, образованная городская дама, скорее ведет мужской образ жизни.

Гвендолин не слишком интересовали свадьбы и дни рождения, но она пробежала глазами – сильно щурясь при этом – колонку некрологов. Люди слабеют с каждым годом, каждый день умирает масса людей моложе ее. Андерсон, Арбертон, Бересфорт, Браун, Карстер – у нее была знакомая миссис Карстер, но это другая – ту звали Диана, а не Мэделин. Дэвис, Эдвардс, Иган, Фитч, Грехем, Куреиши. Три Нолана – странно, не такая уж распространенная фамилия. Палмер, Притчард, Роулингс, Ривз. Ривз!

Какое невероятное совпадение. Она взяла в руки «Телеграф» впервые за многие месяцы, а тут известие о смерти его жены.

15 июня у себя дома скончалась Эйлин Маргарет, 78 лет, любимая жена доктора Стивена Ривза из Вудстока, Оксон. Похороны состоятся 21 июня в церкви Св. Беды, Вудсток. Не приносить цветов. Пожертвования в фонд исследований рака.

Мелкий шрифт давался тяжело, но сомнений не было. Интересно, Микс заметит, если она вырежет эту заметку? Возможно. Но как он догадается, что это сделала она? Надо найти ножницы. Ее собственные лежали в ванной – она почти ими не пользовалась – или где-то на книжной полке, но такой чистоплюй наверняка держит их в аккуратном ящичке вместе с открывалкой и картофелечисткой.

Гвендолин покопалась у Микса на кухне, особенно тщательно обследуя микроволновку, чьи функции были для нее загадкой. Интересно, это что-то для жарки или для музыки? Или, может, маленькая стиральная машинка? Она нашла ножницы именно там, где надеялась, и вырезала заметку о смерти жены доктора. Изучит ее у себя с помощью лупы.

Гвендолин успела вовремя. Как только она спустилась вниз, в дверь вошел Селлини.

– Добрый вечер, мистер Селлини.

– Здрасьте, – буркнул Микс, думая о том, как она забеременела и обратилась к Реджи за помощью. – Как дела? Все в порядке?

Он позвонил в оздоровительный центр, и Данила сказала, что мадам Шошана согласилась принять его на работу. Пусть он принесет один из своих контрактов. Микс состряпал контракт, надписав его: «Микс – служба поддержки» – чем страшно гордился, – и сделал две копии.

Страх не утихал, а только усиливался в течение дня. Он никогда не видел силуэтов на лестнице, хотя иногда слышался странный шум – шаги в длинном коридоре, шелестящие звуки, словно кто-то вынимает из портфеля бумаги или засовывает их туда, звуки музыки, которые, впрочем, могли доноситься из проезжающих машин. К вечеру ему пришлось собрать волю в кулак, чтобы приехать домой. Да еще эти ненавистные ступени.

Добравшись до Сент-Блейз-хаус, он заставил себя сунуть в замок ключ и войти в коридор, тускло освещенный люстрой. Стараясь забыть о призраках, Микс принялся считать ступеньки и думать о Нериссе и о том, как приведет себя в форму, чтобы ей понравиться, – кстати, не купить ли велотренажер? «Фитерама» точно сделает скидку. Он всегда рассказывал клиентам, как можно привести себя в отличную форму с помощью тренажеров. Теперь надо применить это к себе. И радоваться этим ступеням. Подниматься по лестнице – прекрасное упражнение.

Терапия помогала, пока он не дошел до плиточного пролета. В окно Изабеллы просачивался слабый свет, и на Микса легли цветные пятна, когда он шел мимо. Два длинных темных коридора, тихие и пустые, все двери закрыты. Он включил свет, со страхом оглядывая левый коридор. Из двери, которая открылась и закрылась сама по себе, появился кот и с независимым видом прошествовал мимо. Его зеленые глаза вспыхнули, он зашипел на Микса и начал спускаться по лестнице.

Кто или что открыло дверь? Микс шагнул к себе, нашарил выключатель и нажал на него. Зажегся яркий свет, и он вздохнул с облегчением. Он слышал о кошках, умеющих открывать двери, но в доме все ручки круглые. Хотя у той комнаты, может, и простая ручка. Но Микс и помыслить не мог о том, чтобы выйти и проверить. Наверняка там обычная ручка, и Отто, умный, как дьявол, научился вставать на задние лапы и открывать ее. Но кто тогда закрыл? Дверь захлопывается сама, напомнил себе Микс. Это часто бывает.

Комедия по телевизору, не слишком старый голливудский мюзикл, чашка горячего шоколада с каплей виски и тремя печеньями окончательно успокоили его. Когда он начнет соблюдать режим, ему придется перестать пить и есть такое. В квартире было тепло, но не слишком жарко. 27 градусов. Такую температуру он любил. Тепло, сладкая еда и толстый мягкий матрас, возможность лениться и ничего не делать – почему все эти вещи вредны?

Кот и его глаза во время мюзикла были забыты, тишину нарушал только шум машин, доносящийся с Вествей. Миксу полегчало. Он поздравил себя с – как же это называется? – со стойкостью. Но, выключив ночник, снова вспомнил кота и дверь, и, хотя ничего не было видно, Микс крепко зажмурился в темноте.

Глава 6

На следующее утро он проснулся, прекрасно помня о своем ночном ужасе, и задумался, в чем было дело. Но страх и воспоминания о страхе начали рассеиваться, когда Микс увидел солнечный свет и услышал голоса детей, играющих в соседнем саду. Возможно, Отто сам открыл дверь, и та захлопнулась за ним. Микс встал, принял душ и, уговорив себя, что надо с чего-то начинать, отправился на прогулку. Но перед этим он осторожно прошел мимо комнаты, из которой выходил кот. Естественно, у двери оказались простые ручки. Он успокоился, будто только что получил хорошие новости, а не просто обнаружил то, что и так уже знал.

А теперь гулять. К черту паутину в углах, пусть солнце вольет в него жизнь. Неподалеку от женского монастыря стоял высокий католический собор, и Микс приостановился, глядя на входящих в церковь людей. Его охватила какая-то печаль и тоска. У этих людей те же проблемы, те же сомнения и страхи. Но у них есть вера, есть, к чему или к кому обратиться. Если бы они увидели призрака или услышали шаги и хлопанье закрывающейся двери, они бы воззвали к своему богу или к чему-то еще. В рассказах это обычно помогало. В детстве у Микса была религия – бабушка, пока была жива, водила его в церковь. Но это было давно и так же давно закончилось. Он не думал об этом, потому что больше не верил в бога. Если он пойдет в церковь и начнет взывать к кому-то в небе, то почувствует себя идиотом. То же самое будет, если он поговорит с их викарием – священником. Микс не мог представить, что спросить и что ему могут ответить. Ему это было недоступно.

В понедельник и вторник он был занят на работе и чуть ли не впервые был этому рад. В квартиру на Бейсуотер привезли новый тренажер, его нужно было установить и показать, как он работает. Потом куча звонков о сломанных тренажерах, электронная почта, жалобы и требования. На второй вечер он нанес визит в центр Шошаны, где сообщил Даниле, что набросал примерный план по обслуживанию. В действительности же он искал Нериссу и собирался расспросить Данилу насчет нее – в какие дни приходит, является ли постоянным клиентом и так далее, но решил, что подобные вопросы прозвучат странно. Будто его контракт – всего лишь повод для встречи с известной моделью. Хотя вообще-то так оно и было.

Расписавшись на копии контракта, он уехал.

В среду вечером он пошел в кино с Эдом и Стеф, а потом они отправились в паб. Когда мужчинам принесли джин с тоником, а Стеф – водку и смородиновый сок, Микс спросил то, о чем хотел спросить – и даже репетировал – целый день. Но все уловки и туманные формулировки улетучились из головы, и он произнес несколько простых слов:

– Стеф, ты веришь в привидения?

Она не засмеялась и не стала издеваться.

– «Есть многое на свете, друг Горацио», – начала она, но не смогла вспомнить окончание фразы. – Я считаю, что, если где-то случилось что-то ужасное – например, убийство, – жертва или убийца могут вернуться на место преступления. Там живет их энергия, – неопределенно добавила она, – ну, то, что заставляет призрак материализоваться.

Так он и думал. Решил было спросить о двери, таинственным образом открывшейся и закрывшейся, но вспомнил, что это проделки кота.

– Как ты думаешь, это обязательно должно быть место преступления? В смысле там, где кто-то умер? А может это быть местом, где совершено другое преступление?

– Откуда ей знать, Микс, – вмешался Эд, – она не медиум.

Микс не обратил на него внимания.

– Допустим, преступник хотел убить еще кого-то, но не получилось. Вернется ли он туда?

– Возможно, – с сомнением произнесла Стеф. – Слушай, а это правда происходит? В том странном доме, где ты живешь, водятся привидения?

«Странный дом» – метко сказано, но Миксу не нравилось, когда его так называли. Он обижался за свою квартиру.

– Мне показалось, я что-то видел, – осторожно сказал он.

– Что именно? – с любопытством спросил Эд.

Стеф, более тонкая и чувствительная натура, все поняла по лицу Микса.

– Он не хочет говорить об этом, Эд. И ты бы не захотел. Микс, тебе нужна помощь.

– Думаешь?

– Послушай меня. Возьми на время этот амулет, он поможет отогнать любую нечисть. – Она сняла с шеи небольшой крестик с фиолетовыми и черными камешками. – Вот, держи.

– Не надо, а то вдруг потеряю.

– Ну, это не конец света, если потеряешь. Он стоил всего пятнадцать фунтов. И мать говорит, что не стоит мне его носить, потому что это… Эд, как она это назвала?

– Богохульство, – подсказал Эд.

– Точно, богохульство. Моя мать знакома с медиумом, и та сказала, что амулет работает. Если понадобится. Она сказала, что любой крестик работает.

Микс принялся изучать крестик. На его взгляд, крестик был уродливым, камни – слишком явными стекляшками, а серебро смахивало на никель. Но тем не менее это был крестик, и он мог совершить чудо. Если бросить его в Реджи или просто подержать перед ним, призрак испарится как дымка или джинн.

Гвендолин нашла у себя в спальне пластиковую кость. Поначалу она не поняла, что это за штука и как туда попала, но потом вспомнила, как собачка Олив с ней играла. Она предложила кость Отто, но тот с презрением отскочил – кость пахла собакой. Завернув кость в газету, Гвендолин положила ее в стиральную машину, ожидая, когда Олив позвонит и поведает о потере.

Когда финансы сократились, Гвендолин стала очень бережливой и не любила тратиться даже на лишние телефонные разговоры. Если Олив нужна собачья игрушка, пусть сама звонит и забирает. Но шли дни, а никто не звонил и не приходил. Гвендолин включала машинку, лишь когда набиралась куча белья. В итоге она чуть не постирала кость и газету, но вовремя заметила их.

В округе было несколько маленьких азиатских лавочек и большой супермаркет на пересечении Лэдброук-гроув и Вестбурн-гроув, где Гвендолин делала покупки, внимательно сравнивая цены – она считала каждый пенни. По дороге в любой из этих магазинов она проходила мимо дома Олив. Надев черный шелковый плащ с маленькими пуговицами и небольшую соломенную шляпку, поскольку день был солнечным, Гвендолин положила кость на дно клетчатой сумки на колесиках, которой было всего девять лет и она прекрасно сохранилась.

Гвендолин позвонила в дверь Олив. Никто не отвечал. Портье, которого она попросила позвонить по телефону, сообщил, что никто не отвечает, и вспомнил, что видел, как она уходила. Досадно. Что за безответственность – оставить мусор в чужом доме и даже не догадываться о своей оплошности. Ей захотелось выбросить кость в ближайшую урну, но она усомнилась, а законно ли это. Вдруг это могут приравнять к краже?

После чтения Гвендолин больше всего любила ходить по магазинам. И не потому, что ей нравилось покупать, или разглядывать товар, или общаться с персоналом – просто ей приходилось сравнивать цены, чтобы экономить деньги. Она не была дурой и отлично понимала, что, купив соус здесь, а сыр чеддер там, экономит не больше двадцати пенсов в день. Но для нее это была игра, и поход от супермаркета на Портобелло-роуд в «Сэйнсбери» доставлял ей удовольствие, а не утомлял. Кроме того, ее путь лежал мимо дома, где много лет назад работал доктор Ривз. Теперь уже боль воспоминаний сменилась легкой ностальгией, а также новой надеждой, разбуженной заметкой в «Телеграф».

Сразу после войны Чосеры подумывали ходить к доктору Одессу. Но первые симптомы болезни миссис Чосер вынудили их отказаться от этой затеи. Колвилл-сквер слишком далеко, а доктор Ривз принимал на Лэдброук-гроув. После того судебного процесса, о котором кричали все газеты, Гвендолин узнала, что Одесс был доктором Кристи и много лет наблюдал самого Кристи и его жену.

Сегодня утром она не удержалась и отправилась на рынок. Сияло солнце, повсюду цвели цветы. Местные власти развесили горшки с геранью по всем фонарным столбам. «Представляю, сколько это стоит», – подумала Гвендолин. Иногда, заходя на рынок за овощами и фруктами – единственными фруктами, которые она ела, были бананы и печеные яблоки, – она экономила гораздо больше обычного и к концу дня обнаруживала, что в кошельке на сорок пенсов больше, чем ожидалось. Она остановилась у четырехэтажного дома с крутыми ступеньками, ведущими ко входу. Здесь когда-то принимал пациентов Стивен Ривз. Дом обветшал, одно окно было разбито и залеплено пластиковым пакетом из «Теско».

Внутри была приемная, где она сидела и ждала рецепты для матери. В те времена у врачей не было звонков или лампочек, чтобы приглашать пациентов в кабинет, не было, как правило, и медсестры или секретарши. Доктор Ривз обычно заглядывал в приемную сам, называл имя пациента и придерживал дверь, пропуская его или ее. Гвендолин могла ждать хоть целую вечность, когда он вызовет ее и пропустит вперед, а до того несколько раз выглянет, чтобы позвать другого посетителя. Она знала, что он делал это лишь затем, чтобы лишний раз взглянуть на нее и поймать ее взгляд. Он всегда улыбался, и улыбка, обращенная к ней, была особенной – широкой, теплой и даже немного заговорщицкой.

Казалось, у них есть общая тайна, и она действительно была – их взаимная любовь. Доктор приходил в Сент-Блейз-хаус раз в два дня, они оставались наедине, пили чай и разговаривали, разговаривали, разговаривали. Они могли делать все, что угодно. Берта, последняя служанка, давно вышла замуж и уволилась, а приходящая прислуга брала дороже, чем Чосеры могли себе позволить. Миссис Чосер спала наверху. Профессор обычно приходил в пять, не раньше: он ездил на велосипеде, минуя пробки на Марилебон-роуд, и через Бейсуотер выезжал к Ноттинг-Хиллу. В пятидесятых годах в Сент-Блейз-хаус было очень тихо, Стивен Ривз и Гвендолин сидели рядом, шептались, смеялись, их руки и колени почти соприкасались, взгляды встречались. Эти встречи и близость, которая возникла между ними, побудили доктора однажды признаться, что он без ума от нее, и Гвендолин решила, что предназначена ему. Она считала, что это и есть то самое «пока смерть не разлучит нас».

Долгое время она ненавидела его, считала предателем, обманщиком. Пусть он никогда не произносил вслух, что любит, – его действия говорили сами за себя. Позже, оценив ситуацию более трезво, она поняла, что с этой Эйлин он спутался еще до знакомства с нею и, возможно, не мог нарушить обещания. Или же отец или брат девушки пригрозили ему. Такое случалось, она знала об этом из книг. Дуэли, конечно, давно были незаконными и не менее давно вышли из моды. Но доктор явно был слишком тесно связан с той женщиной, на которой женился, так что как он мог жениться на Гвендолин? Что касается ее самой, она была слишком сильно к нему привязана.

Забавно, думала она, катя тележку по Вестбурн-гроув, ведь многие, овдовев или потеряв жену в старости, часто возвращаются к тем, кого любили в молодости. Например, сестра Куини Уинтроп как раз из таких. Конечно, Гвендолин была реалисткой и знала, что жены чаще теряют мужей. Но иногда женщины умирают первыми. Например, ее мать умерла раньше отца. Конечно, он не женился потом на любви своей молодости, но мистер Икбол из «Хидерабад Эмпориум» так и поступил, встретив у мечети женщину из деревни, где жил пятьдесят лет назад. А теперь Эйлин умерла…

Стивен Ривз стал вдовцом. Вернется ли он к ней? Если бы она вышла замуж и муж ее умер, она бы искала Ривза. Они были так близки, и он не мог этого не понимать. Может, ей стоит что-то предпринять? Возможно, он стыдится или чувствует себя виноватым и боится взглянуть ей в глаза. Мужчины – такие трусы. Достаточно вспомнить, как брезговал профессор ухаживать за ее больной матерью.

Прошло полстолетия с тех пор, как она видела Стивена в последний раз. Но в современном мире гораздо проще искать людей, чем в дни ее молодости. Это как-то делают на компьютере. С помощью компьютера попадаешь в какую-то «сеть» или «паутину», и она все тебе рассказывает. На Лэдброук-гроув есть одно место, которые называется «интернет-кафе». Довольно долго Гвендолин думала, что там пьют кофе и едят булочки. Но Олив, глупо хихикая, объяснила, что к чему. Если Гвендолин пойдет в это кафе, сможет ли она найти Стивена Ривза после пятидесятилетней разлуки?

Она размышляла об этом всю дорогу домой. После того как доктор сказал ей, что она милая девушка и что он без ума от нее, она поднялась в спальню и принялась писать свое имя так, как оно звучало бы после свадьбы. Гвендолин Ривз или Г.Л. Ривз – так она бы подписывалась. Но на визитках она будет миссис Стивен Ривз. Миссис Стивен Ривз дома. Доктор и миссис Стивен Ривз благодарят вас за приглашение, но, к сожалению, вынуждены отказаться… Как выяснилось, все это было уготовано для Эйлин. Но теперь не стоит об этом беспокоиться, ведь Эйлин умерла. Гвендолин была уверена, что их брак не был счастливым, несмотря на «любимую жену». Возможно, когда Стивен и Эйлин ссорились, – а они, несомненно, ссорились часто, – он говорил ей, что зря женился.

– Я должен был жениться на Гвендолин, – должно быть, говорил он, – она была моей первой любовью.

Гвендолин никогда не показывала ему своих чувств. Женщине не пристало выражать свои чувства, но теперь все иначе. Он имеет право знать, что она чувствует. Возможно, он никогда этого не знал. Она должна ему об этом сказать, и тогда все будет хорошо.

Глава 7

Микс уже читал «Жертвы Кристи», но довольно давно – семь или восемь лет назад, когда начал собирать библиотеку имени Реджи. Конечно, он помнил это событие. Но ему все еще нравилось ходить по улицам Ноттинг-Хилла тех дней и прогуливаться по жизни самого известного серийного убийцы всех времен.

«Джон Реджинальд Холлидей Кристи переехал в Лондон в 1938 году», – читал Микс, поглощая завтрак.

Вместе с ним приехала его жена Этель. Реджинальд был интересным мужчиной, хотя, казалось бы, в каждом некрофиле должно быть что-то странное, если не сказать – отталкивающее. И дело не только в самом факте некрофилии, отвратительной любому нормальному человеку. Для того чтобы осуществить свое желание, страдающий этим отклонением (если у него нет доступа в морг) сначала убивает жертв.

С высоты двадцать первого века брак Кристи не был удачным. Через пять лет после свадьбы Этель бросила его и уехала в Шеффилд. Несколько лет они жили раздельно, после чего Кристи написал ей письмо с просьбой вернуться. После воссоединения семьи Этель все равно часто ездила к родственникам на север. Кристи работал киномехаником, рабочим, почтальоном, несколько раз сидел в тюрьме за кражу посылок. Отсидев за кражу машины у католического священника, с которым якобы подружился, Реджинальд отправился волонтером в аварийный резерв Лондонской полиции в тот год, когда вместе с женой переехал в Риллингтон-плейс, Ноттинг-Хилл, Лондон.

Очевидно, полиция не интересовалась его прошлым, а если интересовалась, то не нашла ничего серьезного. Так что в 1939 году он стал констеблем. Четыре года спустя, все еще будучи полицейским, он познакомился с девушкой, которая и стала его первой жертвой…

Микс неохотно поднял голову и заложил между страниц фломастер. Надо спешить – он обещал Даниле из «Шошана Спа», что приедет к десяти осмотреть пять тренажеров. Эта книга, написанная Чарльзом К. Дадли, была четвертой или пятой, что он прочел о Риллингтон-плейс. И тем не менее он с головой погрузился в нее, надеясь найти хоть одно упоминание о том, что Кристи посещал дома своих потенциальных жертв. Микс не помнил, писалось ли об этом в книгах.

Микс взял отгул на работе. Нет смысла приходить к Шошане до или после работы, поскольку Нерисса вряд ли могла появиться в это время. Микс читал, что модели просыпаются поздно, поскольку по вечерам заняты премьерами фильмов, клубами, вечеринками и прочим. Когда наступит счастливое время, мечтал он, они будут лежать вместе до полудня или еще позже. Служанка принесет завтрак не раньше одиннадцати, именно то, что он заказывал, – шампанское с апельсиновым соком, бутерброды с икрой и яйца-пашот.

Вернувшись к реальности, Микс осознал, что припарковаться негде. Он понял это еще до того, как добрался до места, – все было забито машинами. Наконец каким-то чудом он нашел свободный счетчик и заплатил сразу за два часа. Впрочем, место было не самым удобным – далековато от клуба. Напомнив себе, что пешие прогулки полезны для фигуры, ровно в десять Микс подошел к двери, отвел глаза от номера тринадцать и проскочил в лифт. Оглядев зал, он удостоверился, что Нериссы нет. Возможно, рановато для нее. Микс отметил, что Данила, несмотря на худобу и зашуганность, вполне ничего. Надо поближе познакомиться с нею и как-то это использовать.

– Мадам Шошана передала, чтобы вы не смотрели тренажеры, пока на них кто-то занимается, – сказала девушка.

– Конечно, – ответил он, – я знаю свое дело.

– А еще она просила не использовать масло или что-то в этом роде, а то клиенты могут испачкаться. Это ее слова, не мои.

– Я использую только невидимую обезжиренную смазку, – соврал Микс.

Он привез три приводных ремня и гаечные ключи. Клуб Шошаны работал не слишком давно, так что вряд ли тренажеры износились. Но на случай, если Данила получила указания проследить за ним, он подкрутил пару гаек и поправил руль на велосипедах, а затем уселся в угол почитать «Жертвы Кристи».

Данила была очень худой. Нерисса тоже, но то была худоба совершенно другого толка – у нее кости не торчали. У Данилы было птичье лицо: нос-клювик и крохотный подбородок. Но зато красивые ноги и великолепные черные волосы. Он отчаялся дождаться Нериссу. Было уже четверть двенадцатого, пора возвращаться к машине. Отбуксировка машины за неуплату стоянки – не слишком радужная перспектива.

Данила сидела за стойкой, попивая кофе без сливок.

– Еще одна чашечка найдется? – поинтересовался Микс.

– Да, только никому не говори, хорошо?

Она исчезла где-то в задней части клуба и вернулась с кофе, кувшинчиком молока и сахаром в маленьких пакетиках.

– Вот. Шошана убьет меня, если узнает. Мы не должны угощать никого, кроме обслуживающего персонала.

– Ты прелесть, – сказал Микс и улыбнулся, косясь на дверь на случай, если все-таки появится Нерисса. Через двадцать минут он предложил: – Сходим как-нибудь выпить? Например, в среду или в четверг.

Данила удивилась. Лучше приняла бы приглашение как должное.

– Не возражаю, – сказала она и тут же все испортила: – Ты уверен?

– Я подъеду за тобой. Ты где живешь?

– Оксфорд-гарденс, – и назвала номер дома.

– Недалеко от меня, – сказал Микс. – В восемь подойдет?

Бессмысленно, думал он, проводить с ней весь вечер. Возможно, Нерисса как раз из тех клиентов, о которых рассказывала Данила, – тех, что приходят пару раз и бросают. Не надо расстраиваться из-за того, что сегодня она не появилась, она же не обязана ходить сюда каждый день. На следующей неделе он придет в среду вместо вторника. И, возможно, пешком. Вряд ли это далеко – скорей всего, не больше мили.

Олив забыла, что оставила косточку в доме Гвендолин, и искала ее по всем паркам и даже в мусорных баках. Кайли, маленькая белая собачка, ужасно горевала. Так что Олив позвонила Гвендолин не из-за косточки, а чтобы поплакаться в жилетку.

Гвендолин никогда не играла такую роль. Жалобы подруги казались ей немного забавными. Кость для Кайли прислал некий американец, тоже большой любитель пуделей. Кайли полюбила эту кость с первого взгляда. Но та потерялась, и Олив не знала, что делать, – таких игрушек в Англии не продавали. А написать другу в Балтимор и попросить прислать другую Олив не решилась бы.

– Не переживай, кость у меня, – рассмеялась Гвендолин.

– Косточка Кайли?

– Да, ты забыла ее у меня. Я тебе звонила, но тебя, конечно же, не было дома.

Если Олив и не понравилось это «конечно же», она ничем не выдала своего неудовольствия. Гвендолин поискала кость среди хлама на кухне и нашла ее на кипе газет еще профессорского периода, под мешками для пылесоса двадцатипятилетней давности.

– Собачка будет счастлива, Гвен.

– Рада, что помогла.

Сарказм Гвендолин не ускользнул от Олив, но она была так довольна, что не обратила на него внимания и бодрым шагом направилась в сторону Риджмаунт-Мэншенс. Гвендолин, предпочитавшая обществу подруг свое собственное, вздохнула с облегчением. Последние несколько дней, решив найти Стивена Ривза, она размышляла, не стоит ли обратиться за помощью к своему квартиранту. У него есть компьютер – Гвендолин однажды видела, как он несет его вверх по лестнице.

– Вы, наверное, думаете, что зря я ношу его с собой, – сказал он, – но не хочется оставлять в машине.

Гвендолин ничего такого не думала, потому что представления не имела, о чем он говорит.

– Что это?

Он посмотрел на нее, как на ненормальную.

– Это ноутбук, – сказал он и повторил, заметив ее пустой взгляд: – Компьютер.

– Правда? – пожала она плечами. – Что ж, делайте с ним то, что считаете нужным.

Интересно, нужная ей информация как-то сохранена в этой маленькой штуке? И все ли компьютеры одинаковы? Или нужно присоединить к нему еще что-то? А где же на нем экран, какие она видела у компьютеров в магазинах? Она понимала, что мистер Селлини счел ее неведение забавным, и не собиралась снова выставлять себя дурой. Человеку, читавшему всего Гиббона и Раскина, не подобает вести себя глупо, пусть он и не знает о современных технологиях. В любом случае Микса лучше не спрашивать. Олив – тоже. Если она придет на Холборн-Мэншн, придется терпеть восторги Кайли, снова выслушивать радостные охи о найденной косточке и – чего она всегда почему-то боялась – встретиться с этой образцовой племянницей или ее матерью.

Нет ничего страшного в том, чтобы сходить в интернет-ресторан. То есть интернет-кафе. Она – умная женщина. Стивен называл ее интеллектуалкой, и даже папа несколько раз говорил, что для женщины у нее светлая голова. Как-нибудь справится с этим компьютером и сумеет найти нужную информацию. Гвендолин надела шляпу, черный шелковый плащ и черные сетчатые перчатки – на улице было тепло. Папа подарил их на пятьдесят второй день рождения, и хорошо, что они так чудесно сохранились. И тележка ей сегодня не нужна.

На улице было светло и солнечно. Лето выдалось жарким, и температура только повышалась. Несколько молодых парней и девушек, идущих навстречу, были в футболках с короткими рукавами и сандалиях. Одна девушка была в лифчике от бикини, а парень явно где-то забыл рубашку и шел в одной жилетке. Гвендолин покачала головой, представляя, что сказала бы ее мать, выйди она в те времена на улицу в купальнике.

Нерисса приехала в тренажерку на массаж тела и лица, а теперь, в темных очках, чтобы ее не узнали, поднималась к мадам Шошане.

Лестница была крутой и узкой. Старый коричневый линолеум крепился металлическими рейками, которые местами оторвались, и Нерисса все время боялась споткнуться и упасть. Поднималась она осторожно. Одна из ее подруг-моделей сломала здесь голень, а когда перелом сросся, оказалось, что одна лодыжка стала тоньше другой. Воняло подгнившей капустой и дешевыми гамбургерами, хотя окна на лестничном пролете были широко открыты. Грязная занавеска развевалась на ветру прямо Нериссе в лицо. Впрочем, девушка уже привыкла к этому – она приходила сюда раз в неделю, чтобы узнать свое будущее.

Табличка на хлипкой коричневой двери гласила: «Мадам Шошана, предсказательница. Пожалуйста, стучите», а внизу приписка: «Даже если вам назначена встреча». Нерисса постучала.

– Входите, – раздался низкий дребезжащий голос.

Комната была ужасно пыльной и захламленной. И тут было невыносимо душно, хотя она и любила жару. Странные вещицы громоздились на полках и полу, свисали с потолка. Искусственные цветы в горшках – кипарисы, лилии и пассифлоры – стояли как сталактиты, а роль сталагмитов исполняли фигурки, бамбуковые палочки и колокольчики. Но самым странным здесь была сама мадам Шошана, пожилая дама, закутанная в мантию всевозможных цветов – штормового неба, индиго, угольного и светло-серого, белоснежного и фиолетового, ярко-голубого и серебристого. Длинные седые желтоватые лохмы падали на плечи и струились по спине, путаясь в серебряной цепочке и хрустальных бусах. Несмотря на то что она изобрела серию косметики, которую продавала по задранным ценам, сама мадам Шошана косметикой не пользовалась и выглядела так, будто вообще редко умывалась. Нериссе казалось, что ногти мадам Шошаны больше похожи на птичьи когти.

Бархатные занавеси были задернуты и по причине, известной лишь самой мадам Шошане, в нескольких местах скреплялись старомодными булавками с кельтским орнаментом. Несколько птичьих чучел с белой совой во главе были посажены так, будто наблюдали за входом в комнату. Но самой, пожалуй, вызывающей вещью была мужская фигура в серой мантии – наподобие Мерлина (или Гэндальфа), – держащая по непонятной причине жезл Эскулапа. Этот манекен стоял за спиной мадам Шошаны, когда она садилась к широкому мраморному столу, предлагая свое гадание, некромантию, астрологический прогноз или что там еще пожелает клиент. Небольшая тусклая лампочка, более или менее в стиле модерн, была единственным источником освещения.

На мраморном столе был выложен круг из кристаллов – розовый кварц, аметист, горный хрусталь, раухтопаз, морион и еще что-то, а в центре нечто вроде вязаной салфетки. Стул Шошаны был инкрустирован черным деревом, на спинке и ручках поблескивали вкрапления белых и желтых кристаллов. Резное деревянное кресло для клиентов заляпано пятнами, похожими на кровь, но на самом деле это явно кетчуп.

– Садись.

Нерисса знала правила и подчинилась. По команде мадам Шошаны она положила руки – с накрашенными золотистым лаком ногтями – на салфетку в середине круга кристаллов. Шошана посмотрела на руки Нериссы, и ее взгляд забегал по кристаллам – словно кошка следит за солнечным зайчиком.

– Скажи, какой из этих священных камней просится к тебе в руки? Какие два камня тянутся к тебе?

Нериссу тревожило то, что она никогда не чувствовала и тем более не видела, чтобы кристаллы двигались. В этой неудаче она винила только себя. Мадам Шошана настаивала, что дело в неразвитой чувствительности или в недостатке концентрации. Пытаясь сосредоточиться, Нерисса сказала:

– Думаю, это темно-синий и розовый.

– Попытайся еще раз.

– Темно-синий и зеленый.

Шошана покачала головой. Разочарованно, но не сердито. Некоторых из своих клиентов мадам знала многие годы, но относилась к ним точно так же, как на первой встрече. Она смотрела на Нериссу так, будто видела ее впервые.

– Сегодня в твоем Кольце Судьбы находятся базальт и аметист. – Голос Шошаны звучал так, будто доносился из глубокого прошлого. Возможно, так говорила бы мумия, если б умела. – Оба стараются проломить твой энергетический барьер. Тебе надо расслабиться и позволить им перейти этот барьер. Так что расслабься.

Много раз Нерисса проходила через это. Она пыталась расслабить руки, но ей было не по себе из-за белой совы и манекена в серой мантии, глазеющих на нее.

– Давай, давай, давай, – прошептала она. Именно так говорил ее парень, когда они занимались любовью, и девушка прикусила губу, чтобы не захихикать.

– Сконцентрируйся, – приказала мадам Шошана.

Нерисса подумала, что не на шутку испугалась бы, если б увидела, как базальт и аметист движутся. Но это видела только мадам Шошана, которая теперь заговорила:

– Твоя судьба висит на волоске. Камни говорят о смятении, сомнениях и страхе. Вижу черноволосого мужчину, имя которого начинается на букву Д. Он – твоя судьба, хорошо это или плохо. А его предназначение – вода… Не отталкивай камни! Ах, слишком поздно… Они перестали говорить. Посмотри, как они уменьшились, когда раскрыли душу.

Нериссе камни казались такими же, как и раньше, но она знала, что вся беда в ее духовной слепоте. Так сказала Шошана на предыдущем сеансе. По словам предсказательницы, она слишком поверхностна, слишком занята своей внешностью, вещами и артефактами. Нерисса не знала, что такое артефакты, но так и не удосужилась заглянуть в словарь. На нее укоризненно смотрели чучела и манекен. Пристыженная, Нерисса опустила глаза.

Сеанс окончен. В качестве домашнего задания ей нужно обратить внимание на мужчину, имя которого начинается на букву Д, и на воду с плавающими в ней существами, но не рыбами. Нерисса встала и достала из сумочки кошелек. Вставая, мадам Шошана преображалась – она становилась более практичной, более материальной и менее духовной.

– Сорок пять фунтов, пожалуйста. Никаких евро и кредитных карт, – заявила она так, будто девушка была у нее впервые.

Нерисса задумчиво шла по Вестбурн-гроув. Когда мадам Шошана сказала, что ее судьба – черноволосый мужчина, сердце подпрыгнуло – наверняка Дарел Джонс. А если нет? Если это Родни Деверо?

Конечно, можно было спросить, но она знала, что это бесполезно. Шошана говорила только то, о чем рассказывали камни, и считала, что Нерисса не дает их энергии раскрыться. Что касается воды… На ум сразу же пришел ресторан «Пасифик Рим», который очень любил Родни и всегда приглашал ее туда, хотя Нериссе не нравилось смотреть на рыб в огромном аквариуме, а через десять минут есть одну из них. Ведь можно просто купить рыбу в «Хэрродс Фуд Холл», какая разница? Но, видимо, разница была.

Тем не менее Шошана могла иметь в виду именно эту воду. Конечно, она сказала, что там не рыба, но в аквариуме находились и другие существа – улитки с разноцветными раковинами и что-то вроде водяных змей. В последний раз Нерисса боялась, что Родни закажет змею, и тогда ее стошнит. Она уже собиралась сказать ему, что больше не пойдет в «Пасифик Рим», но почему-то не сказала. А теперь придется туда идти.

Это судьба.

Первой жертвой Кристи, насколько известно, стала молодая женщина австрийского происхождения по имени Рут Фуэрст. Она была медсестрой, но, когда в 1943 году встретилась с Кристи, то работала – если это можно так назвать – на фабрике боеприпасов в качестве штатной проститутки. Как именно они познакомились, неизвестно, но Реджинальд заявлял, что Рут сама явилась к нему на Риллингтон-плейс, когда Этель Кристи была на работе.

Ни один свидетель по делу не может утверждать, что видел, как Кристи приходит к ней в маленькую съемную комнату на Оксфорд-гарденс, 41…

Микс оторвался от книги, придерживая пальцем страницу. Удивительно! Он читал все книги о Кристи, какие нашел, ни в одной не назывался точный адрес Рут Фуэрст. А оказывается, это в нескольких шагах от дома Данилы. Жаль, что не тот же самый дом! Если бы она жила в той же комнате! Он представил, как пошел бы к ней в гости… Может, переспал бы с ней там… Что ж, это открытие делает встречи с Данилой интереснее. Микс снова вернулся к чтению.

Кристи убил Рут Фуэрст в середине августа. «Она разделась, – рассказывал он, – и хотела заняться со мной сексом». В книге «Риллингтон-плейс, 10», первой в библиотеке Микса, Людовик Кеннеди писал, что их отношения развивались постепенно, и предполагал, что это была не просто связь проститутки и клиента – она таким образом платила за свободу, поскольку Кристи все еще служил констеблем.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания

1

Кушать подано (фр.).

«Тринадцать шагов вниз» » Рут Ренделл » Триллер

Рут Ренделл Тринадцать шагов вниз

Глава 1