Когда мне говорят, что я гений, то невольно ощущаю себя мошенником, который украл чужие идеи (забравшись в головы к своим персонажам) и выдал их за свои.
Вику Ловеллу, который говорил мне, что драконов не существует, а потом завел меня прямо в их логово.
Посвящение из книги Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки»
«Ну, что, Ник. Поздравляю. Наконец-то ты всё просрал, хотя и страховался перед этим, как конченный задрот и параноик. Впрочем… Несмотря ни на что, отдельное тебе спасибо за все твои старания. Недаром говорят, что если где-то убывает, значит, пребывает в другом месте. Закон сохранения энергии, да? Твою мать…»
За последней фразой «Твою мать…» последовал довольный хриплый гогот, но Николас уже его не слышал. Ник проснулся…
Хотя по ощущениям, он вроде бы и не спал, скорее впал в лёгкую дремоту, продлившуюся несколько секунд или минут. После чего больше не предпринимал попыток хотя бы просто закрыть глаза. Будто подсознательно боялся, что в следующий раз, когда он их откроет, то увидит вовсе не салон пассажирского самолёта бизнес-класса, а нечто совершенно другое… Что-то из давно позабытых кошмаров, от которых было крайне сложно проснуться, вернее даже, выбраться.
Поднявшееся артериальное давление с частотой сердцебиения Ник списал не на воздействие только что услышанного им во «сне» знакомого мужского голоса. Он сразу же вспомнил, почему находился в салоне самолёта и куда летел. Точнее, куда возвращался. Домой?..
Вроде бы и домой, но при этом в совершенно другое место. Притом, что пользоваться сотовым на борту не разрешалось. Данный пробел он компенсировал лишь по прибытию в аэропорт Кеннеди, где его уже ждал Винсент, заранее получивший от Хардинга распоряжение – встретить своего работодателя в назначенное для этого время у багажного транспортёра нужного рейса. Ник не видел смысла брать для этого такси, тем более, что ехать сразу домой на Сандс-Пойнт он не собирался. А добираться от аэропорта до Манхэттена на том же такси, себе, как говорится, дороже.
Сам бы он точно не смог управлять машиной в своём нынешнем состоянии, а вот связаться по телефону с нужными людьми – здесь уже было намного проще. По крайней мере, так выглядело со стороны. Для самого же Ника сейчас всё приравнивалось к сущему кошмару наяву, из которого он теперь не выкарабкается, наверное, уже вообще никогда. Во всяком случае, он пока ещё не представлял себе этого от слова совсем. Поскольку думать в эти минуты не хотелось совершенно. Точнее, не получалось вообще никак. И чем ближе он находился к своей цели, тем сильнее тупел и начинал паниковать по-настоящему. Будто что-то чувствовал. Чувствовал её близость, но… она отличалась от всех его прежних ощущений. Поэтому и пугала. Пугала не по-детски.
Кажется, часть пути и тех предпястий, что ему пришлось преодолеть за всё это немалое время (начиная с экстренного возвращения домой из Лос-Анджелеса) так и не отложилась в его памяти. Словно часть не таких уж и важных воспоминаний вырвали из его головы чьей-то нещадной рукой. Он даже не запомнил, как долго искал нужный ему кампус в Пресвитерианской больнице в Нижнем Манхэттене на Уильям Стрит, больше походившей на огромный многоэтажный университет (или мини-город) из нескольких плотно прилегающих друг к другу зданий. Настоящий лабиринт, где без карты-путеводителя точно ни черта не найдёшь. А ведь он когда-то проходил здесь всю свою профессиональную интернатуру, но, конечно же, не в отделении неврологии и не в центре интенсивной терапии. Неужели это было настолько давно? Будто реально в другой жизни.
– Доктор Хардинг. Добрый вечер. Я доктор Сайман Соулсби. Мы разговаривали с вами недавно по телефону, касательно состояния вашей супруги. Кстати, примите ещё раз мои искренние соболезнования. Поскольку ситуация оказалась действительно не из лёгких.
Ник не ожидал увидеть почти равного своему росту высокого Соулсби, коему на вид было не менее шестидесяти, что только добавляло нужного веса его профессиональному авторитету в данном месте и давало шансы на более точные диагнозы и будущие прогнозы. То ли полностью седой, то ли не до конца поседевший бывший блондин, глава местного неврологического отделения с немного выцветшими синими глазами, пожал Хардингу руку, всем своим видом демонстрируя искреннюю озабоченность и соучастие в происходящем. Как правило, от лечащих врачей такого отношения к пациентам (и, тем более, к родственникам пациентов) едва ли увидишь. Но в как раз этом случае всё выглядело почему-то иначе.
– Её доставили сюда совсем недавно, да? Где-то час назад? – Ник понимал, что должен был что-то говорить в ответ, как и спрашивать, но весь список составленных им ещё в самолёте вопросов будто слизало из памяти в одно мгновенье ока. Да и внешне он должен был показать, насколько выглядел адекватным и здраво соображающим, иначе в перегороженную доктором Соулсби палату его банально не пропустят.
– Да, прямо на вертолёте с места аварии. Но пока медики из ближайшей службы спасения туда добрались с необходимой аппаратурой и медикаментами, прошло очень много времени. Если бы не мистер Вудард… если бы он не оказал вашей жене первую медицинскую помощь и не продолжал делать искусственное дыхание с массажем сердца вплоть до прибытия реанимационной бригады, то, скорей всего мы бы уже вообще ничего не сумели сделать.
Всё же при упоминании имени Вударда Ника ударило по мозгам (или даже выстрелило) кратковременной контузией, совсем ненадолго ослепляя, оглушая и, соответственно, отупляя. Он чуть было даже не пошатнулся, хотя небольшой шаг назад таки сделал, неосознанно приподняв руку и прижав пальцы заметно подрагивающей ладони к онемевшим губам. Захотелось невольно прислониться спиной к ближайшей стене, так как пол под ногами, кажется, ощутимо поплыл.
Сколько у Хардинга ушло времени на возвращение прежнего самообладания? Наверное, вообще нисколько. Потому что он не собирался это всё проглатывать и забывать. Даже если ему сейчас скажут, что Мия выжила только благодаря этому грёбаному ублюдку. Но, разве именно это ему и не пытаются сейчас донести?
– Если бы не мистер Вудард? – наконец-то он сумел что-то ответить, отняв руку от лица и совершенно не узнавая свой сильно охрипший голос. Удивительно, что он у него вообще не пропал. – Тот самый мистер Вудард, из-за которого эта авария и произошла? Это ведь он находился тогда за рулём? Это был его долбанный внедорожник?..
Грёбаный Кеннет Вудард, конченный и отбитый на всю голову психопат с неизлечимым посттравматическим синдромом, который этим утром (или днём) похитил его жену!.. Соулсби пытается теперь втереть Нику, что эта мразь спасла его жену?
– От подобных вещей, к сожалению, никто не застрахован. Тем более, что они ехали по ночной дороге, ещё и в лесной местности. Так что, да… Если бы не мистер Вудард, которому удалось каким-то чудом дозвониться до ближайшего населённого пункта и до тамошней службы спасения, скорей всего, мы бы с вами стояли совершенно в другом месте. Что, к сожалению тоже ещё не факт. Увы, но мы понятия не имеем, находилась ли на тот момент миссис Хардинг в состоянии клинической смерти и как долго. Мы проверяем активность её мозга с помощью энцефалографа. Сигналы фиксируются, но настолько слабые, что мы склонны считать, исходя из прочих внешних показателей и тестов, что это, скорее, какая-то аномалия, а не доказательства её биологической жизненной активности. Мы, конечно же, будем наблюдать за её состоянием, как и положено, ближайшие часы и дни, делая всё возможное, что в наших силах, чтобы сохранить его хотя бы в нынешней стадии, но вы и сами понимаете… Если подтвердится худшее, если мозг перестанет подавать хоть какие-то признаки жизни, исключив даже диагноз о вегетативном состоянии, мы уже ничего не сможем с этим сделать. Вы, конечно, не невролог и нейрохирург, но как любой врач, прошедший обязательный общий курс лекций в медицинском колледже, должны прекрасно знать, что такое запредельная кома… Да, система искусственной вентиляции лёгких будет снабжать остальные органы кислородом и поддерживать в них биологическую активность, но при мёртвом мозге это уже не будет значит ровным счётом ничего. И то, если в ближайшие дни не случится сепсиса от больничной интоксикации. Сохранять неизвестно сколько времени жизнедеятельность организма при мёртвом мозге – это… не только проблема морально-правовых и этических аспектов. Ко всему прочему, это ещё и далеко недешёвое удовольствие…
– Я, конечно, не невролог и не врач, который занимается лечением человеческого тела, вы правы, но… – Ник всё же сумел перебить Соулсби, несмотря на своё внутреннее состояние. Несмотря на то, что с ним сейчас творилось во время слушанья общего приговора его супруги от профессионального специалиста, на то, как его едва не буквально трясло и не выворачивало… Будто каждая вбитая в него фраза доктором Сайманом была равноценна контрольному выстрелу в упор.
– Вы, как доктор, прекрасно знаете и без моего напоминания, что практическая медицина – это не математика с чётким рядом правил и аксиом. Что каждый случай индивидуален. И требует к себе индивидуального подхода, как и лечения. Тем более, делать какие-то выводы прямо сейчас… когда с момента аварии прошло всего пара… Или сколько там часов?..
Честно говоря, он уже и сам не помнил, поскольку по ощущениям, наверное, точно прошла целая вечность. И за эту вечность он успел пережить даже собственную, хотя и не клиническую смерть. А теперь ему говорят о ничтожных шансах, которые остались у Мии выжить и однажды прийти в себя?..
– Я всего лишь излагаю имеющиеся на данный момент на моих руках факты, мистер Хардинг. Чтобы вы были готовы ко всему. Да, каждый случай индивидуален, здесь с вами не станет спорить вообще никто. Но и вы должны быть заранее готовы к худшему, как и к тем решениям, которые вам придётся принять (или не принять) в самое ближайшее время. Мы все хотим верить в лучшее, в том числе и надеяться на положительный исход, но в нашей жизни от наших желаний мало что зависит. А в некоторых случаях и вовсе ничего не зависит.
– Я могу её увидеть? – Ник не сразу задал свой действительно по-максимуму волновавший его вопрос, ещё какое-то время пытаясь то ли осмыслить, то ли переварить слова доктора Соулсби. Либо же прислушивался к собственному состоянию, к тому хаосу или настоящему Армагеддону, который с ним сейчас творился, каким-то чудом сохраняя в относительно здравом состоянии и рассудок, и ощутимо подрезанную психику.
– Да, конечно. Если вы действительно к этому готовы.
Был ли он готов? Какой дурацкий во всех смыслах вопрос.
Нет. Он совершенно не был готов. И к случившемуся, к слову, тоже. К убийственному пониманию, что весь этот кошмар произошёл не просто так. Это не случайная авария и не случайный несчастный случай. Он тоже имел к ней непосредственное отношение или даже считался одним из главных инициаторов. Потому что Мия не просто так села в машину к Вударду.
Да, он будет убеждать себя до последнего, будто этот подонок её похитил (хотя, по всем уголовно-правовым показателям так оно и есть!), но никто в тот момент не целился в неё из оружия и не вёл на прицеле к машине с мешком на голове, как это часто делают настоящие похитители. Она ехала в Хаммере Вударда вовсе не в багажнике и не связанной по рукам и ногам. Она сидела с ним на переднем пассажирском сиденье, возможно забыв пристегнуться после того, как они останавливались по дороге для того, чтобы она сходила в кустики по маленькому… А может и не только для этого… Может у Вударда встал (чтобы у этого вечно озабоченного быка не вставал периодически на его жену), и она ему отсасывала прямо в машине… Тогда и причина аварии вполне себе даже объяснима…
Твою мать!
Готов ли он? Странно, что в первую очередь он поехал в больницу, а не свернул за пару кварталов отсюда в департамент полиции на Парк-Роу, куда Вударда направили по возвращению в Нью-Йорк сразу же после того, как представители правоохранительных органов связались с Хардингом. Хотя, если бы Ник это сделал сразу, скорей всего его могли бы не так понять. По крайней мере, далеко не все, кто не был в курсе его семейных проблем, или кто понятия не имел, кто он такой в действительности, и что для него значила его собственная супруга.
Если бы она не лежала сейчас живым трупом за глухими дверьми одиночной палаты, оснащённой наилучшей системой жизнеобеспечения и прочей медицинской хренью… Он бы точно не стал размышлять так долго – готов ли он её увидеть.
– Да. Спасибо. Спасибо за всё, что вы сумели для неё сделать. Я обязательно об этом вспомню, когда буду переводить деньги в благотворительный фонд вашей больницы.
Он ненадолго перед этим закрыл глаза, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Притом что изнутри его трясло до такой степени, что буквально хотелось орать. Орать во всю глотку. Вырвать этот грёбаный комок сводящей с ума беспомощности и безысходности через истошный вопль. Сделать хоть что-то. Да хотя бы долбануть несколько раз со всей дури кулаками по стене до переломов обеих кистей рук, пока физическая боль наконец-то не сравняется с психической и не вытеснит собою всё это запредельное безумие. Пока она не приведёт его в чувства хоть на какой-то пусть и самый ничтожный процент, после чего наконец-то сможет анализировать произошедшее с относительно трезвым взглядом.
2.2
«Просто смирись, Ник. И не строй из себя обиженного подростка, которому на Рождество не купили обещанного щенка ротвейлера. Проигрывать надо уметь с достоинством и честью. Ты же всегда считал себя эталоном сдержанности и самоконтроля. Настало время это продемонстрировать. Принять своё поражение и самую тяжёлую для тебя потерю, как и подобает настоящему, вроде тебя, мужчине. Если ты, конечно, настоящий мужчина.»
Как быстро он начал сходить с ума. Даже не успел ещё войти в палату, а его вроде бы давно канувшая в небытие биполярка уже начала давать о себе знать. А может она, на деле, никуда и не исчезала. Просто ожидала своего очередного звёздного часа – недостающего толчка, нового удара по психике и буквально сносящего своим контрольным выстрелом голову на раз. Чтобы старая травма наконец-то вылезла наружу и выпустила всех скрывавшихся в ней столько лет демонов, бесов и скелетов. Легион демонов…
Но Ник пока ещё не мог анализировать происходящее именно здравым рассудком, как и выписывать самому себе диагнозы. Не то состояние и не та ситуация. Он даже отмахивался от идеи с успокоительным, хотя мог его принять ещё по дороге в больницу.
Может зря он так поспешил с решением? Может всё же стоило отключить свои мозги, хотя бы в границах данного места? Он же всё равно ничего не чувствует за пределами своего агонизирующего тела и сознания. Ничего не чувствовал, когда приближался к дверям палаты и когда в них входил. И когда удивлённо осматривал одиночную палату с одной единственной койкой едва не по центру комнаты, всего на какое-то мгновение показавшейся ему белоснежным ложем из фантасмагорического мира с абстрактным балдахином, нисходящим вместе с трубками, белыми проводами и капельницами с какого-то жуткого потолка (и потолка ли?) в виде органического купола из полупрозрачных щупалец.
«Если бы спящая красавица существовала в действительности, она бы, скорей всего, выглядела именно так. Мой тебе совет. Установи здесь свою охрану. А то мало ли здесь обитает психопатов. Как раз в больницах их больше всего и пасётся, в особенности среди обслуживающего медперсонала.»
Крикнуть самому себе, чтобы этот активировавшийся в голове голос заткнулся?.. Тогда его точно примут за психа. И точно заставят накачаться не одним лишь успокоительным.
Но голос был прав. Мия действительно выглядела, как спящая красавица. Неподвижная, не подающая ни единого признака жизни, неестественно бледная и уже не дышащая самостоятельно. А, главное, находящаяся где угодно, но только не здесь. Не в этой палате. Не с ним. Не с Ником. Её здесь не было. От слова совсем. А тело… Тело без мозга и сознания – это всего лишь тело. «Живой» труп.
– Думаю, мне нет смысла вам объяснять, что с ней сейчас. На мониторах всё вроде как видно. – доктор Соулсби вошёл следом за Хардингом, несмотря на тот факт, что в первое время в палате дежурила медсестра, фиксируя все возможные изменения в организме подключённого к системе жизнеобеспечения человеческого трупа и пребывая в постоянном ожидании худшего. Так сказать, готовясь в любой момент к вызову реанимационной бригады. Что, скорей всего, уже и не понадобится.
«Просто сделай это прямо сейчас, Ник. Обещаю. Тебе сразу же полегчает. Отпусти её. А вместе с ней и себя. Подари ей то, чего она так долго от тебя добивалась. Подари ей свободу. Ты же видишь… вернее, чувствуешь. Её здесь нет. Её больше нет.»
Тогда… зачем ему её отпускать? Что за бред? Если её здесь нет, то кого он должен отпустить? Кому он должен дать свободу? А, главное, от чего?
– Я так понимаю, ангиографию вы ещё ей не делали? – с одной стороны голос был прав. Любая попытка отсрочить неизбежное, в конечном счете, перейдёт в очередную одержимую манию – отсрочить неизбежное. И которая в итоге закончится тем же самым – ничем.
– Вы же знаете, что эта процедура не из дешёвых и применяется в подобных случаях, когда другие тесты и способы получения окончательного диагноза не дают стопроцентной уверенности. Конечно, мы его проведём, если вы считаете его целесообразным и необходимыи в конкретном случае. Хотя, при любом раскладе, в ближайшие шесть часов мы уже должны будем получить общую картину происходящего, а по окончании первых суток…
– Уже будете знать наверняка, кто перед нами «живой труп» или просто овощ. – конечно, Ник прекрасно это всё знал. Более того, он даже знал, что мозг Мии действительно уже мёртв. Мертвее и не придумаешь.
Но что-то… Что-то продолжало его удерживать от неотвратимого шага. Что-то, от чего он когда-то так страстно бежал и открещивался, как прокажённый. Как и от преследовавшего его голоса… Голоса, который вернулся к нему, страшно подумать через сколько лет. Ведь какому психиатру захочется поставить самому себе диагноз из всех имеющихся фактов и неопровержимых показателей.
Правильно. Ни одному. И уж тем более не такому, как Николас Хардинг.
– Простите, если проявляю некую неадекватность или сомнение, касающуюся ваших профессиональных навыков и знаний, но… Наверное, не мне вам рассказывать, что испытывают в подобные моменты ближайшие родственники подобных пациентов.
А вот это точно говорил стопроцентный доктор Хардинг, несмотря на его истинное внутреннее состояние. Странно, что он до сих пор не сумел заставить себя приблизиться к изголовью массивной больничной койки-трансформера до самого упора. Замер где-то в двух метрах на полпути. Вернее, пытаясь отделаться от того дурацкого видения с пугающим балдахином и неестественным окружением непонятного пространства.
Кажется, оно так до конца и не сошло с его глазной сетчатки, тлея или пульсируя наложенным поверх реальной картинки негативом, как при пограничной или периферийной галлюцинации. Даже хотелось тряхнуть головой, чтобы избавиться от этого наваждения столь банальным способом.
– Могу только сказать, что вы ещё хорошо держитесь. Что тоже, как говорится, ещё не факт.
Соулсби попытался не совсем удачно пошутить, но Хардинг его почти уже и не слышал. Хардинг наконец-то решился подойти впритык к кровати, чтобы взглянуть на бледное и неподвижное лицо Мии, частично скрытое прозрачной маской ИВЛ. Чтобы убедиться в том, что ощущения его не обманули. Это была не Мия. Уже не Мия. Кто угодно, но только не она.
Хотя инстинктивно он и потянулся рукой к её руке, неподвижно лежащей у края матраца, будто собирался проверить её пульс или… наличие обручального кольца на безымянном пальце. Конечно, кольца там не было. Скорее, она его сняла ещё до того, как села в машину к Вударду.
А может Ник и вправду надеялся почувствовать её ответную реакцию на его прикосновение. Правда, едва ли. Он и так видел, что её здесь не было. У неё наконец-то это получилось… Получилось сбежать от него и… одновременно остаться вместе с ним, а не с этим ублюдочным Вудардом.
«Да, Ники. Соблазн невероятно велик. Только толку от него теперь?»
– Можно мне побыть с ней… наедине? Хотя бы несколько минут.
– Конечно. Хоть всю ночь. – доктор Соулсби просто до неприличия щедр и деликатен.
Только Хардинг быстро о нём забывает. Как и о большой, немного настороженной и почему-то молчаливой медсестре-мулатке в контрастирующем с её тёмной кожей светло-бирюзовом больничном костюме, больше похожем на пижаму. Она выйдет следом за доктором Соулсби, когда тот ей кивнёт, всё так же молча дав уже давно не юной женщине определённый сигнал.
– Значит, у тебя это всё-таки получилось, да, Мия? – он не стал подтягивать к койке стоявшее в углу кресло, а сразу, как только двери за ненужными свидетелями закрылись, издав характерный щелчок, опустился, правда, не спеша, на колени на пол. Как будто на его плечах в этот момент баллансировал очень тяжёлый и невидимый груз, который он боялся уронить, поскольку не придерживал его руками.
Теперь он находился ещё ближе к лицу жены и даже мог рассмотреть большую часть её пор, лопнувших капилляров и уже успевших покрыться почти чёрной корочкой запёкшейся крови мелких порезов. Некоторые гематомы уже тоже начали наливаться соответствующей синевой (или трупными пятнами?). Хотя он так и не спросил, чем же была вызвана смерть мозга. Травмой мозга, интоксикацией или чем?..
«Ну, давай, Ник. Включи воображение. Наверное, она захлебнулась спермой Вударда…»
Долбанный сукин сын! Если бы было можно как-то его отключить…
«И как ты себе это представляешь, Ники? Как ты можешь отключить самого себя? Только пулей в висок. Но для этого у тебя точно кишка тонка.»
Хардинг дёрнул головой, не сводя оцепеневшего взгляда с неподвижной маски лица его ещё вчерашней супруги. Даже не вчерашней. Он же видел её ещё этим утром живой и невредимой за завтраком. Перед тем, как ушёл из дома и забрался в одну из своих машин, за рулём которой сидел всё тот же Винсент, доставивший его меньше, чем за час, в нижний Квинс, в аэропорт Кеннеди.
Вот только по ощущениям казалось, будто с того момента прошла, как минимум, неделя.
– Зачем, Мия? Зачем? – он всё же протянул к её лицу правую руку, пальцами левой сжав её ощутимо прохладную ладонь, совершенно никак и ничем не отреагировавшую на его прикосновение.
Действительно. Зачем он сам это делал-то? Он же знает, что она его не слышит.
– И почему ты вдруг решила сделать это именно сейчас?
«Скажи ей это, Ник. Скажи прямо сейчас! Ты же так хочешь это сказать…»
– Не самое ли подходящее время, чтобы проснуться, а, Мия? Ты действительно думаешь, что там тебе намного лучше и безопаснее?
Он и вправду это произнёс? Только что? Практически не задумываясь над тем, что слетало с его языка? Или он повторял за звучавшим в его голове голосом?
«Да, Ник. Я уверенна на все двести! Мне будет здесь намного лучше… По крайней мере, здесь не будет тебя. А это самое главное.»
Он точно спятил, разговаривая мысленно теперь ещё и со своей мёртвой женой, пока разглядывал её неподвижное лицо (на котором даже веки с ресницами не вздрагивали) и очень-очень осторожно гладил ей висок, лоб и выбившиеся волоски из спутанных светлых прядей. Почти белых. Ему кажется, или они и в самом деле стали светлее, чем были до этого?
– Где ты, Мия? Где ты сейчас? Ты же не могла просто так взять и исчезнуть? Это невозможно в принципе. – и снова ему почудилось, будто он повторяет за хриплым мужским баритоном, звучащим в его голове. – Ты и вправду считаешь, что сможешь от меня сбежать? Это же смешно, Мия. От меня так просто не убежишь… Сколько бы ты об этом не мечтала и как долго не планировала провернуть данное безумие. Разве было непонятно изначально, что у тебя ничего не выйдет…
«Я просто никогда раньше не пыталась этого сделать. Мне и в голову до этого подобного не приходило. Так что я действительно… могу… от тебя… убежать…»
Сука!
Он чуть было не выругался сквозь стиснутые зубы, но всё же каким-то чудом удержался и не сжал со всей дури руку жены.
Конечно, она ничего ему не говорила. Просто ему до усрачки хотелось её услышать. Поверить в невозможное. В то, что она ещё жива или хотя бы действительно спряталась от него в другом месте. В параллельном измерении. Да хотя бы в том же грёбаном чистилище! Потому что он ещё не готов… Не готов её отпустить, как и поверить, что её больше нет…
Да… Здесь и в этой палате её не было. Он мог это подтвердить со стопроцентной уверенностью и даже поклясться на чём угодно. Но что-то твердило в его контуженной голове, будто застрявшей там занозой или навязчивой идеей фикс, что это всё обман. Его просто пытаются завести в тупик и убедить, будто Мия уже всё… мертва и никогда к нему больше не вернётся. По крайней мере, не через это тело.
«Ты же сам столько раз говорил. Человек – это его мозг. Это его память. Нет мозга – нет памяти – нет человека. А у неё больше нет мозга. И ангиографию делать бессмысленно. Она покажет именно то, что ты так боишься увидеть. Одно сплошное тёмное пятно. Мёртвое пятно без единого намёка хоть на какую-то мозговую активность. А ведь мозг живого человека, как ты и сам прекрасно знаешь, никогда не отдыхает и не спит. Даже неизвестно когда он пребывает в максимальной активности – в момент бодрствования или во сне. Но если ты хочешь увидеть это своими глазами, убедиться окончательно и бесповоротно…»
Нет! Он этого не хотел. Во всяком случае, не сейчас и уж, тем более, не сегодня. Не в таком состоянии. Иначе точно сорвётся и неизвестно что тогда наворотит. Он и без того держится буквально на честном слове. Всматривается до рези в глазах в лицо Мии и ждёт. Ждёт хотя бы одного ничтожнейшего намёка, что это ещё не конец. Что она действительно ещё где-то там… глубоко-глубоко, на самой запредельной периферии, держится из последних сил, неважно за что, но держится. Даже если не за него, не за воспоминания об их совместном прошлом… Плевать. Сейчас ему было на всё плевать, лишь бы ему дали хоть за что-то зацепиться. За одну единственную каплю надежды…
«Какая надежда, Ник? Ты же сам врач… ну, почти врач. Сколько раз ты объявлял родственникам своих особо тяжело больных пациентов, что надеяться им больше не на что. Шансов у них уже нет. Ни единого. А ведь с мозговой активностью у них было всё в порядке, в отличие от Мии…»
Это уже было просто невыносимо. Предел всему. Как будто его сознание не то что раздвоилось, а, скорее уже, разтроилось, и при этом он не переключался на другую личность, не становился кем-то другим – с другой памятью и с не свойственным для себя поведением.
– Это всё стресс. Обычный срыв и только.
Его резко подкинуло с места, с колен, будто ошпарило или неслабо чем-то напугало. Напугало мыслью, что ещё немного, и он действительно сотворит нечто безумное и неотвратимое. Например, начнёт громить дорогостоящую аппаратуру с ИВЛ и системой жизнеобеспечения, поскольку издаваемый ею писк с шумной работой поршневого насоса, казалось, начали бить его по собственным мозгам, как оголёнными контактами от электрошокера.
– Другие люди впадают в истерику. Бьются головой об стенку или рыдают сутками напролёт. Каждый реагирует на тяжёлую потерю в меру своей ебанутости. Это всё нормально. Это естественная реакция. Было бы куда странным, если бы ты вообще никак не отреагировал на случившееся.
«И не стал бы говорить сам с собою вслух, чтобы как-то заглушить мой голос, да?»
Нет. Он ничего не слышит. У него просто едет крыша. Потому что он не сумел смириться с потерей и ищет хоть какие-то лазейки в собственном рассудке, с помощью которых сумеет отыскать нужные ему ответы.
Хардинг старался больше не смотреть на кровать. На Мию. Вскочив на ноги и отвернувшись к противоположной стене, будто и в самом деле выискивая там реальный выход. Что-то такое, за что действительно можно зацепиться, переключить временно на это внимание и… И что? Забыть? Как-то забыть?
Такое можно как-то забыть?
Но его взгляд и вправду увидел дверь. Даже две двери, одна из которых, скорей всего, вела в уборную, а другая в чуланчик-гардеробную. И что самое нелепое – ни одной из этих дверей Мия уже никогда не воспользуется. Тогда для чего они здесь?..
«Хватит тупить, Ник. Ещё немного, и ты окончательно потеряешь своё лицо. Мне, конечно, на всё это по хрен, но это тебе потом смотреть себе в глаза и говорить, какой же ты конченный еблан. Более того, я даже не буду против, если ты сиганёшь с крыши этой больницы и покончишь со своей никчёмной жизнью вслед за изменившей тебе жёнушкой. Заодно и смоешь с себя позор. Хотя, нет… Скорее не смоешь. Потому что… Дай угадаю! Потому что есть ещё третий, да? Тот, кому явно сошло всё с рук. Тот, кто будет читать ваш некролог и ухахатываться от твоего восхитительного ебанатства.»
Ник едва не зарычал, когда, совершенно не осознавая, что делает и куда идёт, шагнул к ближайшей двери. Когда схватился, как слепой за дверную ручку и далеко не с первого раза определил, куда её поворачивать и в какую сторону толкать или тянуть белую панель.
Так что поддалась она не сразу, но всё же поддалась, и он очутился внутри небольшого помещения, тут же запершись изнутри и прислонившись спиной с затылком к самой двери.
Похоже, у него и в самом деле начался приступ панической атаки, поскольку ещё какое-то время он не мог нормализовать собственное дыхание, втягивая больше минуты в лёгкие судорожными глотками стерильный воздух вип-палаты. У него даже голова закружилась, то ли от переизбытка кислорода в голове, то ли от всего сразу – и от бомбящих эмоций всё ещё переживаемого им кошмара тоже. Ведь согнать с глаз картинку мёртвой, но при этом дышащей из-за ИВЛ жены оказалось не так-то просто. Как и избавиться от преследующего его голоса.
У него просто начались слуховые галлюцинации. При таком сумасшедшем ударе по психике (от которого обязательно останется очень глубокая травма) можно запросто поехать крышей. Причём куда существеннее, чем от принятия уже случившейся смерти близкого тебе человека. Потому что здесь даже такой законченный, как Хардинг, материалист не в состоянии до конца смириться с давно свершившимся фактом. С тем, что Мии больше нет. Её здесь нет…
«Правильно, Ники. Гони от себя все дурные мысли. И не надо вспоминать о том, о чём лучше тебе сейчас не вспоминать. Ведь надежда на шанс может сотворить с человеком куда худшие вещи. Да и кто в здравом уме и трезвой памяти захочет в такое поверить? Ведь это равносильно тому, как признать себя психом.»
Вспоминать?.. Вспоминать что?..
Очередной сумбурный бред от контуженного рассудка?
Ник метнулся к стандартному умывальнику, который делил небольшое пространство уборной с унитазом и очень узкой душевой кабинкой, и трясущимися руками включил холодную воду. Плеснув в лицо несколько порций спасительной влаги и даже на какое-то время испытав лёгкое физическое облегчение, мужчина опёрся обеими ладонями о края белой раковины. После чего приподнял будто накаченную горячим воздухом голову и грузно исподлобья уставился в отражение вмонтированного в белую плитку стены небольшого зеркала.
Его продолжало колотить изнутри и от этого покачивать, как если бы он находился сейчас на борту морского судна, пробирающегося через умеренный шторм. Причём по ощущениям так и было. Казалось, пространство действительно раскачивалось и буквально трещало по швам. И эти ощущения не были для него новы. Когда-то он и в самом деле через них проходил (или же пропускал через себя – через все-все-все оголённые и до предела натянутые нервы). Просто поспешил потом о них забыть, как можно скорее. Но теперь…
«У тебя только два чётких ответа на этот счёт, Ники. Либо поставить самому себе диагноз, либо… принять данную о себе правду уже окончательно – раз и навсегда…»
Нет. Он не будет больше слушать этот ненормальный, намеренно искажённый хриплый голос чокнутого психопата. Если он когда-то уже его преследовал, и Нику удалось от него избавиться в прошлом, значит, получится сделать это и сейчас.
Правда, когда он увидел своё отражение, и пространство уборной комнатки вновь угрожающе содрогнулось и «задребезжало», зажмуриваться что дури Хардинг уже не стал. Просто принялся снова глубоко и размеренно дышать с помощью диафрагмы, подобно беременной мамашке, которая пытается задышать очередные родовые схватки. Вот только ни черта это не помогало. Не говоря про отражение в зеркале, не желающее меняться.
Он даже непроизвольно потянулся одной рукой к стеклу, словно хотел проверить его реальное существование, а заодно «подправить» то, что в нём отпечаталось.
Это действительно он? Этот резко состарившийся лет на десять, а может и все двадцать, незнакомец с перепуганными до смерти почти чёрными глазищами. Откуда у него такие глубокие носогубные складки, опускающиеся до самых уголков крупного рта, не говоря про сеточку более мелких морщинок вокруг глаз? Наверное, теперь и в волосах до хрена седых прядей. Хотя разглядеть их в полусумраке не так-то и легко. Тем более в светлом от природы волосе.
«А я ведь тебя раньше предупреждал, Ники. Таковы последствия вашего мира. Ничего хорошего он с вашими телами не делает. Особенно, когда пытается их убить.»
Наконец-то он это увидел собственными глазами. Как шевелились его губы, когда голос, вроде как, наговаривал ему очередной бред в голове. И, кажется… его отражение ненадолго преобразилось (точно так же, как кровать с Мией и вся палата представала перед его шокированным взором в сюрреалистической картинке из другого нечеловеческого мира). Стало более молодым, безумно скалящимся и… с отросшими до плеч длинными (и почему-то грязными) волосами. А ещё… оно было почему-то всё измазано ярко-красной помадой. И глаза… Глаза почему-то светились ярко-голубым (почти бирюзовым) цветом.
– Это всё стресс… Всего лишь грёбаные последствия стресса.
Он сумел заставить себя снова зажмуриться и снова сделать несколько глубоких вздохов. После чего приоткрыл веки, но не сразу посмотрел в зеркало. Его внимание в этот момент что-то привлекло. То, что он не заметил сразу, когда сюда вошёл и когда включал кран с холодной водой. Тюбик женской помады, стоявшей на краю раковины в белом пластиковом корпусе. Видимо, поэтому он и не обратил на неё внимание, потому что она слилась с общим фоном. Но теперь он её всё же рассмотрел и даже потянулся к ней рукой, чтобы подхватить дрожащими пальцами, а потом ещё и открыть – снять верхних колпачок.
«Прекрасный цвет. Хотя да, запах отвратный. Но тебе определённо пойдёт. Цвет кровавой вишни.»
Запах, хоть и не сильный, но характерный для химической отдушки всё же ударил по чувствительному обаянию Хардинга. Он даже непроизвольно поморщился.
(Магда, будьте так любезны. Попробуйте ЭТО. А потом понюхайте. Вкусовой букет должен усиливаться специфическим ароматом, чтобы составить в мозгу полную картину из соответствующего вкуса и запаха.)
Да, это был запах вишни. Химический запах вишни, от которого его буквально воротило, как и от всего искусственного. Даже от мозгодробительного амбре неважно каких парфюмов. Только если это не натуральные эфирные масла.
– Всё! Хватит! – ему пора с этим завязывать. Сейчас же! Иначе следующим, кого будут здесь реанимировать, окажется он сам.
2.3
– Мистер Хардинг… С вами всё… в порядке? – наверное Винсенту стоило немалых усилий и даже той же смелости, чтобы задать свой вопрос заметно взволнованным голосом севшему в пассажирский салон представительского внедорожника мистеру Хардингу.
Удивительно, как ему вообще удалось разглядеть сильно изменившееся лицо Ника в узком зеркальце над лобовым окном. Или доктор Хардинг действительно настолько сильно сдал всего-то за час проведённого в больнице времени?
– А как ты считаешь, Винс?.. Насколько может быть в порядке человек, который должен принять в самые ближайшие дни решение об отключении своей жены от ИВЛ и всей системы жизнеобеспечения. Которому, по сути, предлагают её убить… или добить… Буквально.
Его голос, похоже, тоже сильно изменился, отдавая хриплыми нотками звериного рычания, звучавшего до этого в его голове там… в палате Мии. Но сейчас, кажется, он почему-то поутих. Если и вовсе не замолк.
– П-простите меня, бога ради. Я… я не знал, что всё так… ужасно. Н-надеялся, что миссис Хардинг…
– Что, Винсент? Что ты думал? Что у неё всего парочка переломов и несколько царапин? И что через пару дней я заберу её домой?..
– Да. Наверное. По крайней мере, хотел на это надеяться.
Какая искренняя и почти детская непосредственность. И хрена с два наигранная. Причём не поймёшь из-за чего Винс переживал сейчас больше всего – из-за того, что миссис Хардинг уже ничего не спасёт и не вернёт обратно к полноценной жизни. Или же, наоборот, облегчённо вздыхал, ведь ей не придётся в своём нынешнем состоянии переживать большего наказания от своего больного на всю голову муженька.
Умопомрачительная дилемма. Сожалеть о двух, по сути, самых ужасных для человека вещах. Что же из них худшее?
А если бы она действительно отделалась только сильным испугом и парочкой переломов? Стал бы он сам ждать, когда у неё всё заживёт? Чтобы уже через два-три месяца вернуть её обратно в травматологию с новыми и более свежими переломами…
Твою мать! О чём он вообще думает, и откуда ему лезут в голову столь безумные мысли?
«Оттуда, Ник. Всё оттуда. Из чёрной-пречёрной комнаты. Куда ты так часто любишь спускаться, но упорно делаешь вид, будто ни черта не помнишь из того, что же там происходило.»
– Что остаётся у человека, когда умирает последняя надежда? Что ему делать, Винс? Как ты считаешь? Что мне делать с миссис Хардинг? – похоже, он и вправду тронулся рассудком, раз решил поговорить на данную тему с собственным водителем, полуграмотным латиносом, явно никогда не изучавшего в школе своего провинциального мексиканского городка что-то сложнее начальной арифметики и латинского алфавита.
– На всё воля божья, мистер Хардинг. Думаю, на эти вопросы может ответить только наш спаситель.
Ник кое-как сдержался, чтобы не хохотнуть в голос, но скрыть жёсткого оскала всё же не сумел. Одновременно откидывая голову на спинку пассажирского кресла и ненадолго закрывая глаза, чтобы прогнать вновь нагнавшую его дурноту с бешеным головокружением. И замечая в который раз, насколько сильно он напряжён внутренне. Словно кто-то постоянно держал в тонусе всего мышцы с нервами, пропуская через низ раз за разом электрические разряды переменного тока. Поэтому его так и трясло?
– Извечный религиозный вопрос. Кто же возьмёт на себя этот грех? Дьявол, бог или человек?
– Вам не нужно принимать данное решение прямо сейчас, мистер Хардинг. Не в таком состоянии.
– Мне бы не дали и так этого сделать, Винс. Потому что двадцать четыре часа ещё не прошли, не все анализы собраны, как и не все проведены тесты. Хотя… Зная Мию, она бы и сама сделала что угодно, лишь бы не возвращаться обратно…
Возвращаться обратно ко мне. В этот мир. В эту грёбаную жизнь.
«В тот ад, в котором она все эти годы жила рядом с тобой. Да, Ники?»
Ему хотелось возразить, но в этот раз ничего не получилось. Его будто перемкнуло.
– Тогда нам остаётся молиться нашему господу и верить в невозможное. Поскольку богу всё подвластно. В особенности то, что не подвластно людям.
– Только, пожалуйста, не говори мне о божьих чудесах, о которых ты столько наслышан. Боюсь, в нашей реальности им не место, от слова совсем. Где угодно, но только не здесь и не в нашем мире… Не в этом прогнившем насквозь ублюдочном мире.
Он не стал проверять, смотрел ли на него в этот момент водитель через зеркальце заднего обзора, поскольку чувствовал взгляд немолодого мужчины и без прямого на то подтверждения. И плевать он хотел на то, что сейчас думал о нём Винсент. Скорее, печально качал головой, но не осуждал. А вот жалел и даже сочувствовал – это точно на все пятьсот. То, чего не хотел от него видеть, как и принимать, сам Хардинг.
– Куда мы едем? – Николас ненадолго очнулся, когда почувствовал характерный разворот машины и понял, что они уже какое-то время ехали по Бикман-стрит на северо-восток, в сторону Парк-Роу, чтобы уже оттуда завернуть на Бруклинский Мост.
– Домой. На Сандс-Пойнт. Простите. Я думал, что вы захотите…
– В последнее время ты слишком много начал думать за меня, Винс. Я, конечно, пережил очень тяжёлый удар, но не настолько сильный, который сумел бы отбить у меня остатки мозгов…
Наверное, зря он произнёс это вслух. Будто через звуковую «команду» он только что запустил или активировал весь тот хаос, что происходил с ним сейчас изнутри. И вместо слабого разряда током его ударило, как минимум, шаровой молнией. Причём навылет. Возможно, даже и отключило… на несколько мгновений, пока все мозговые клетки со всеми вспыхнувшими враз нейронами закоротило от запредельного шокового разряда.
Длилось это то ли целую вечность, то ли незримую долю секунду, но вместо знакомого салона собственного автомобиля он увидел перед собой раздельное ветровое окно междугородного автобуса. Старину МСI*, хотя и последней J4500 модели. И, судя по физическим ощущениям, он именно шёл в сторону этого автобуса, а не смотрел на него, как на телевизионный экран в своём недавнем сидячем положении.
– То, что доктор прописал, да, Ники? – и произнёс он свой утвердительный вопрос собственным хрипловатым голосом, поскольку слышал себя изнутри, а не со стороны. После чего прочёл на верхнем электронном табло под ветровым стеклом автобуса надпись заглавными буквами «NY-MONTREAL».
Сидевший за рулём автобуса немолодой водитель с высокой залысиной и прореженной сединой густыми русыми усами просматривал что-то в этот самый момент на своём мобильном и даже не обратил никакого внимания на приближающегося к нему… кого? Ника?
– All the leaves are brown (Листья все завяли,)
And the sky is grey (Небо всё темней,)
I've been for a walk (Я бреду пешком)
On a winter's day. (В этот зимний день.)
I'd be safe and warm (Было б мне тепло,)
If I was in L.A. (Если б был я в Эл-Эй.)
California dreamin' (Калифорния в мыслях)
On such a winter's day. (В такой морозный день.) **
Он это серьёзно? Он реально идёт… босиком по накатанному асфальту крытых платформ междугородного автовокзала Порт-Аторити и напевает «Мечтая о Калифорнии»?
– Ну что, папаша? Подбросишь меня до ближайшей больницы?
Похоже, он попал аккурат на посадку данного рейса, поскольку автобус стоял с открытой передней дверью и большая часть пассажиров уже заняла свои места по купленным до этого билетам. А вот у Ника никакого билета на руках не имелось. Впрочем, как и всего остального. Когда водитель на него посмотрел вместе с близ сидящими свидетелями, у немолодого мужчины не только округлились глаза, но и на несколько секунд пропал дар речи.
– Эм-м… простите, но… в таком виде сюда нельзя!..
– Да ладно тебе, старик. Кого стесняться-то? Подкинешь до больницы и там обязательно что-нибудь себе подыщу. Хотя… может и здесь кто не побрезгует.
Он посмотрел в длинный салон автобуса, уже поднявшись во всей своей красе по всем ступенькам внутрь кабины, и окинув насмешливым взглядом оцепеневших очевидцев его нежданного явления американскому народу.
– Нет? Всё-таки побрезгуете? Лады, папаша. Двинься тогда. Точнее, уступи место настоящему профи своего дела.
– Вы должно быть шутите? – водитель до последнего не верил, что он – Ник (или всё-таки не Ник?) попросту тут всех разыгрывает и в любой момент вот-вот даст обратный ход. Тем более, что у него даже оружия в руках никакого не было, если не считать того агрегата, что так уныло и почти безжизненно свисал сейчас между его ног. Только едва ли им можно было кому-то здесь всерьёз угрожать.
– Я похож на того, кто сейчас шутит, папаша? Я ведь прошу тебя пока ещё по-хорошему, предельно вежливо и с уважением к твоему давно не юному возрасту. Тебе же не хочется узнать, как быстро ты можешь очутиться в противоположном конце автобуса? Или ты сомневаешься в моих исключительных способностях?
Ник нагнулся над изумлённым лицом ошалевшего водителя, не обращая совершенно никакого внимания на остальных свидетелей. Особенно на тех, кто уже включил видеокамеры на своих мобилках и теперь поспешно записывал «в прямом эфире» явно не постановочную сценку. Возможно, кто-то более сообразительный уже успел связаться с оператором службы спасения и попросить того о помощи. А, возможно и нет.
– Да кто ты такой, чёрт возьми?
– Твой счастливый билетик в вечную жизнь, папаша. И не забудь пристегнуть покрепче ремни безопасности, если не хочешь свернуть шею раньше времени…
–…Мистер Хардинг! Сэр! Вы меня слышите? С вами всё в порядке?
– Что?.. – Ник удивлённо моргнул несколько раз, после чего тряхнул головой и даже прижал ладонь к виску, когда ему показалось, что его приложили чем-то тупым по затылку. – Ч-что случилось? Я что… отключился?..
Окружающее пространство тоже дрогнуло, и едва ли это походило на тряску в движущемся по шоссе авто. Скорее это тело самого Хардинга то ли пыталось вытолкать изнутри сознание своего хозяина, то ли, наоборот, втянуть его обратно и удержать там уже надолго.
– Вы стали говорить мне… такой бред. Простите, но… вы реально меня напугали. У вас даже голос изменился вместе с интонацией и манерой изъяснения. Будто это были вовсе и не вы.
Только сейчас Ник заметил, что они припарковались у обочины Франфор-стрит, так и не заехав на эстакаду Бруклинского моста. Хотя до Парк-Роуд было уже рукой подать, а до Полис Плаза – главного Департамента полиции Нью-Йорка вообще было можно дойти пешком за несколько минут.
– И что я говорил? – внутренности Ника моментально похолодели, будто буквально покрылись ледяной коркой, которая даже ощутимо треснула.
– Называли меня… простите, папашей и требовали уступить вам место за рулём.
А вот это действительно походило на откровенное безумие. То самое, которое полностью выходило из-под контроля и вообще не имело никакого логического объяснения.
– Поэтому мне и пришлось остановиться. И, честно говоря, я не знаю, что мне нужно было делать. Куда-то звонить или же… как-то пытаться вас успокоить. Надеюсь… вы больше не станете снова… проваливаться?
Винсент точно не имел никакого понятия, как называть подобный казус, не говоря про то, как его воспринимать и, соответственно, реагировать на него. Ник, к слову, тоже. Хотя едва ли это могло чем-то успокоить водителя, как и изменить неподдельный шок на его немолодом и почти до смерти напуганном лице.
– Проваливаться? – Хардинг хрипло усмехнулся, чувствуя в эти секунды, наверное, то же самое, что и Винс. Полную дезориентацию в пространстве с абсолютным непониманием, что делать и у кого искать помощи. А то, что ему сейчас требовалась помощь, в этом он уже и сам нисколько не сомневался.
– Я… я просто не знаю, как это назвать. Но напугали вы меня, не описать словами, как сильно.
Может и вправду плюнуть на всё и махнуть на Лонг-Айленд прямо домой? Тем более что они уже практически стоят у самого на него въезда. В таком состоянии заявляться в полицию? А вдруг у него и там начнётся очередной приступ прямо на глазах у изумлённых дежурных копов?
«Да, Ники. Я всегда знал, что ты тряпка. Ни на что не способная жалкая тряпка. Чуть где прищемило или прижало, тут же впадаешь в истошный рёв, как тот грудничок, которого оторвали от бабской титьки, и тут же бежишь прятаться за юбку мамочки.»
– Скорей всего, это всё последствия тяжёлого психического стресса, сопровождающиеся провалами в визуальные галлюцинации…
«Ты сам-то в этот бред хоть веришь, а, Ник?»
Но ему же нужно было как-то успокоить Винсента. И себя, к слову, тоже.
Если бы только знать, что это за чертовщина и как от неё избавиться.
«А никак, Ники. Только если ты вынесешь себе мозги. Ты же, надеюсь, ещё не успел забыть? Нет мозга – нет человека.»
– Всё-таки давай доедем до Полис Плаза. Может там меня не будет так колбасить, и я сумею отвлечься на другие вещи.
«Да ты тот ещё оптимист, Ник. Вот рядом с Вудардом тебя точно будет меньше шторить. Или надеешься, что тебя опять сорвет, и ты сделаешь с ним наконец-то то, что так давно мечтал с ним сделать?»
– Вы уверены, мистер Хардинг? Может всё-таки лучше вернуться в больницу и там попросить помощи?
– И убить на это минимум два-три часа? Все специалисты по подобным проблемам давно сидят дома, Винс. Максимум, что мне может предложить дежурный психотерапевт – это убойное успокоительное со снотворным, которое, к слову, я могу и сам себе прописать. Заниматься мною всерьёз в такое время никто не станет. Так что давай… Доруливай до Полис Плаза. Тут же рукой подать. Или хочешь, чтобы я отправился туда на своих двоих?
– Как скажете, мистер Хардинг. Я просто переживаю за ваше состояние.
«Лучше бы переживал за собственную жизнь. А то вдруг тебя опять бобманёт и потянет со страшной силой откусить ему ухо.»
_________________________________
*МСI – Motor Coach Industries, Inc. – американская (ранее – канадская) компания по производству автобусов под маркой MCI. Основана в 1933 году в Манитобе.
**«California Dreamin’» (с англ. – «Мечтая о Калифорнии») – песня The Mamas & the Papas, выпущенная в 1965 году. Текст песни выражает тоску автора по теплу Лос-Анджелеса во время холодной зимы в Нью-Йорке. Записана в тональности до-диез минор. В июне 1966 года Американская ассоциация звукозаписывающей индустрии присвоила песне золотой сертификат, а в 2001 году она была включена в Зал славы премии «Грэмми».
Находится на 89-м месте в списке «500 величайших песен всех времён» по версии журнала Rolling Stone. На эту композицию создано много кавер-версий.
2.4
– Думаю, будет лучше сделать так, как он говорит, сэр. – совсем уж неожиданно с одного из передних сидений подал голос какой-то долговязый растоман с куцей рыжей бородкой и длинными (едва ли натуральными) косичками-дредами.
– Он дело говорит. Да вы и сами видите, что у вас разная весовая категория.
Кто бы там рассуждал о весовой категории? – этот двухцентнеровый ниггер, которому приходится покупать в общественном транспорте для своей жирной задницы сразу два места?
Нет. Хантер определённо избавится от него при самой первой же возможности. Ему такой балласт и на хрен не упал. Причём буквально.
– Слышишь, Генри? Тебе весь автобус советует поступить правильно. Поэтому не стоит понапрасну геройствовать, как и подставлять чужие жизни под удар. Между прочим, здесь даже дети есть, если ты не в курсе.
Водитель смотрел во все свои светло-голубые глаза на стоявшего перед ним голого психопата, который вполне мог посоревноваться своей фигурой и ростом с каким-нибудь мистером Олимпом или любым другим профессиональным качком. И даже, несмотря на тот факт, что у вошедшего в его автобус длинноволосого блондина с неестественно яркими, почти бирюзовыми глазными радужками (скорей всего, вставными линзами), ничего больше не имелось – никакой одежды или опасного оружия, никому из сидящих в автобусе свидетелей столь шокирующего перфоманса и в голову бы не пришло чем-то того драконить.
– Обещаю. Чем быстрее мы с тобой договоримся, тем скорее всё для вас закончится. А я, между прочим, никогда слов на ветер не бросаю.
Правда, никто из присутствующих аплодировать им двоим не стал. Особенно, когда водитель Генри всё-таки пошёл навстречу очень странному террористу и выполнил чужие требования, неспешно выползая из водительской кабины в пассажирский салон и старательно обходя высоченного захватчика междугороднего наземного транспорта.
