В. Е. Иванова

Горные дороги бога

И точка.

Шаг первый

Где-то здесь…

Места заключения всегда похожи друг на друга чем-то неуловимым, но успешно добирающимся до того уголка сознания, который лучше других умеет отчаиваться. И если вовремя не отвернуть в сторону, не постараться уйти с дороги безжалостно накатывающего страха, можно потерять все, чем обладал. Или, что еще хуже, потеряться.

Керр Крон со-Логарен знал это правило наизусть, однако, когда дело дошло до практического применения знаний, с удивлением понял: не так-то просто самому исполнять собственные приказы. Вот учить – да, значительно проще. А еще проще командовать, нашлось бы только кем. Впрочем, в том, что касается обилия послушных подчиненных, человеку, носящему на груди золотой знак, жаловаться точно было бы грешно. Да, все еще носящему, и это, пожалуй, удивляло даже больше, чем внезапно накатившее ощущение бессилия перед равнодушным лицом обстоятельств.

Керр дотронулся кончиками пальцев до полотняной складки, в которой пряталось драгоценное, тяжким трудом заслуженное звено. Он и сам не смог бы себе объяснить, зачем делает это время от времени. Чтобы снова и снова убеждаться: оно все еще тут? Или чтобы однажды не обнаружить под рукой затейливо сплетенную металлическую фигурку и наконец вздохнуть спокойнее?

Стыдно было признать, но сирота, волей случая и мановением руки высокопоставленных персон поднявшийся над многими не менее достойными жителями Дарствия, втайне надеялся, что рано или поздно наглухо закрытая тюремная дверь откроется и через нее войдет тот, кто наделен правом возвращать блудные Звенья обратно. В цепь, которую, как гласит легенда, сковал лично первый Дарохранитель Логарена. Конечно, после расставания с золотым знаком Керра могла ждать только немедленная и неотвратимая смерть, но умереть он не боялся. Куда более страшной казалась возможность вновь услышать хорошо знакомые приказы и… покорно подчиниться.

Любая служба со временем изматывает, а та, что приходилось исполнять золотозвеннику, и вовсе не помышляла щадить своих исполнителей. Он устал почти сразу же, на втором или третьем году обретения высшего чина, но даже усталость и прочие утомительные чувства скоро померкли перед простым и ясным фактом: из замкнутого круга Цепи миротворения можно выйти только ногами вперед. Правда, как быстро выяснилось, смерть еще надо заслужить, вымолить или украсть, ведь к услугам Звеньев предлагались все возможные средства как защиты, так и нападения.

Керр уже довольно давно старался избегать употребления причудливо выглядящих и еще более странно пахнущих зелий, благо имел право почти никому не разъяснять причины своих решений и поступков. А пока рядом находилась Элса, избегать предписанных процедур было совсем просто. Но она могла уйти и ушла, едва возник подходящий случай. Не захотела принимать золото, счастливица…

Светильник, закрепленный в решетчатой корзинке, мигнул. Значит, прошло еще три или три с половиной часа. И если сложить их с теми, что минули прежде, получаются новые полные сутки. Девятые.

Вряд ли тюремщики желали таким образом сообщать Керру о течении времени, но приносить в камеру настоящий огонь явно побоялись. А с другой стороны, оставлять узника в темноте было еще опаснее. Мало ли что может учудить?

Впрочем, чудить золотозвенник как раз не собирался, несмотря на все, что случилось несколько дней назад. О нет, разумеется, ему до смерти было любопытно узнать, от чего именно лицо Андары шло багровыми пятнами, когда подруга детских лет, срываясь на визг, пролаяла приказ об аресте. Кое-какие догадки конечно же имелись, но Керр хотел все знать точно. Потому что от точности зависело единственное решение, которое он должен был принять: продолжать жить или отправляться на поиски смерти.

В дверном замке что-то звякнуло, натужно проскрипело, настороженно смолкло, и прошла почти минута, прежде чем к бледному гнилушечьему свету добавился другой, живой и горячий. Свет факела, дрожащий за спиной человека, слишком хорошо знакомого Керру. Человека, который мог оказаться в стенах Паучьего гнезда только в одном из двух случаев, причем оба вызывали вопросы, и весьма тревожные.

Золотозвенник даже невольно подался вперед, словно это могло помочь лучше разглядеть нежданного посетителя и особенно складки его камзола в том самом месте на груди…

Знак был там.

Керр снова оперся спиной о стену, пытаясь понять, успокоило ли его увиденное или, напротив, разволновало еще больше. А старый знакомец, качнув ладонью в сторону кого-то из тех, кто оставался вне поля зрения узника, переступил порог камеры.

Надо сказать, входил он осторожно, несвойственно своему возрасту и тем более своему нраву. Да и длинноносое лицо, пожалуй, никогда не выглядело настолько сосредоточенно-напряженным. Даже когда Киф Лефер оказывался в обстоятельствах, из которых не знал, как выбираться. А сейчас создавалось впечатление, что Цапель, наоборот, четко представлял, что нужно делать, и пусть это его не радовало, зато решимости он был полон. Под завязку.

– Какими судьбами? – спросил Керр, стараясь не слишком внимательно смотреть на вошедшего, потому что допускал: смотрит не он один, а значит, не только он может заметить то, что должно оставаться тайным.

Киф выдержал паузу, на протяжении которой по-прежнему немигающе изучал лицо своего начальника, временно отстраненного от несения службы, и глухо сказал, оставляя заданный вопрос без внимания и вместе с тем отвечая на него полнее, чем можно было пожелать:

– Вас ожидают.

Уточнений конечно же не последовало, но и так было понятно: длинноносый пришел вовсе не с дружеским визитом. Впрочем, это снимало хотя бы один камень с души Керра. Больше всего прочего золотозвенник опасался, что Кифа тоже лишат свободы передвижения, а может, и кое-чего еще. Кое-чего, с недавних пор необходимого парню для продолжения жизни. А уж дальше все зависело от фантазии тюремщиков. Правда, она зачастую быстро сводилась к одному и тому же представлению, малоприятному как для участника, так и для вынужденного зрителя.

– Извольте поторопиться, – вдруг добавил Цапель, и тон его голоса заметно понизился.

В обычное время подобный сигнал призывал быть готовым к началу действий, сейчас же…

Керр охотно поднялся на ноги, стряхивая со штанин соломинки, и сделал ровно столько шагов, чтобы оказаться немногим дальше, чем на одной линии с Кифом.

– Не дури.

До двери прошептанные слова не должны были долететь, а вот до слуха того, кому предназначались, добрались беспрепятственно, в этом золотозвенник был уверен.

– Шагайте!

Керр выполнил приказ, ступая под низкие своды узкого коридора. В таком двоим людям было не разминуться, не задевая друг друга, но и здесь не обходилось без стражников, молчаливо замерших в нишах по обе стороны через каждые двадцать шагов. Впрочем, эти люди находились на своих постах вовсе не для того, чтобы бросаться в погоню за беглецами: их задачей было опускать решетки, многократно перегораживающие проход, и… оставаться на месте, потому что путей к отступлению предусмотрено не было. В каком-то смысле именно эти несчастные и являлись настоящими узниками самых глубоких подземелий Наблюдательного дома, тех, что уходили далеко-далеко от стен угрюмого здания.

Первый раз попав сюда еще в самом начале службы, Керр задавался вопросом, как долго человек может выносить бесконечное бдение в полутьме, способное в любой миг закончиться гибелью. Потом перестал, особенно познакомившись с действием некоторых зелий, сваренных исключительно для употребления безымянными стражами.

– В коридоре ничего не предпринимаем, – торопливо шептал Киф, выбирая момент, когда оказывался примерно в серединной трети расстояния между нишами. – Но на выходе будьте готовы… Ко всему, что может случиться.

Золотозвенник очень хотел повторить предупреждение, произнесенное еще в камере, но сейчас слова улетели бы вперед вместе с потоком воздуха, разогнанного особыми насосами, позволяющими беспрепятственно дышать глубоко под землей. Поэтому пришлось ждать, пока коридор, медленно приподнимающийся на всем пути следования, закончится круглой площадкой с куда более широко разнесенными друг от друга стенами. И одной-единственной дверью.

Здесь просто обязаны были быть устроены наблюдательные глазки и всевозможные слуховые устройства, но это было и последнее место, пригодное для разговора, а значит, приходилось рисковать. Керр шагнул назад, едва не наступив на носки сапог своего конвоира, и шепнул еще раз, молясь и надеясь, что движение губ останется незамеченным:

– Только по моему приказу.

Сзади раздалось быстро стихнувшее возмущенное сопение, и золотозвенник удовлетворенно улыбнулся.

Он мог бы многое сказать Кифу, но не был уверен, что тот поймет поведение своего бывшего наставника. Керру было плевать на камеру, полутемные голодные сутки и все остальное. Но то, что прячется за закрытой дверью…

О, он готов был дорого заплатить, чтобы заглянуть туда! Отдать жизнь, да и вообще отдать все что попросят, только бы удовлетворить свое любопытство. А самое главное, чтобы удостовериться, что все предыдущие шаги, в том числе и сделанные в глухой тишине узкого коридора, вели в верном направлении.

– Ну что же они тянут…

Керр, в отличие от своего сопровождающего, предпочитающий без надобности не сотрясать воздух словами, усмехнулся.

Конечно, тянут. Не могут иначе. Дверь открывается с помощью давления воды, а раз длинноносый совсем недавно проходил через нее, запорные сосуды могли и не успеть вновь наполниться до нужной отметки. Впрочем, Кифу простительно не знать таких тонкостей: даст Бож, это будет его первое и последнее посещение подземного лабиринта.

Еле уловимое шипение прозвучало ровно за вдох до того мгновения, как менее выдержанный из двоих золотозвенников мог решиться на совершение глупостей. Створки разъехались в разные стороны, и Керр невольно зажмурился, встретив взглядом дневной свет.

Все входы в подземелье, как правило, располагались в тихих уголках столицы: неприметных домах с обширными и малоухоженными садами, глухих кварталах, граничащих с крепостными стенами, и прочих укромных местах, где жило мало людей и могло оказаться еще меньше любопытствующих зевак. Но имелись и исключения, выводящие прямиком на третий этаж одного из особых крыльев Наблюдательного дома.

За дверью не оказалось ни одной живой души, только комната с высокими окнами, за которыми вовсю светило солнце, подбиравшееся к зениту, но даже Киф, явно предполагавший встретить здесь внушительную охрану, не успел удивиться или заподозрить неладное. Дверные створки, находящиеся по правую руку от золотозвенников и выглядящие вполне привычно по сравнению с предыдущими, услужливо распахнулись, и голос, должно быть еще в материнской утробе привыкший командовать, велел:

– Входите!

Вот оно. Сейчас все выяснится. Сейчас все решится…

Нетерпение качнуло Керра в сторону открывшейся двери, но полного шага не получилось: плечо хрустнуло под цепкими пальцами длинноносого.

– Я не смогу вытащить тебя оттуда.

– Знаю.

– Но из этой комнаты еще можно уйти.

– Знаю.

– Ты сказал: только по твоему приказу. Так приказывай!

Золотозвенник улыбнулся, одновременно радуясь и печалясь тому, что Киф не видит сейчас его лицо.

– Мне нужно быть там.

– Ты понимаешь, что, скорее всего, не вернешься?

Он понимал и это, и многое другое. А еще лучше он знал, что будущее имеет значение только для божественных наблюдателей, глядящих на мир с небес, а человек должен жить настоящим. Керру нечасто удавалось применять это простое наблюдение к собственной жизни, но сейчас именно оно оказалось бы как нельзя кстати.

– Я все еще жив, верно?

– Это может закончиться в одно мгновение.

– Любая жизнь когда-нибудь кончается.

– Ты хочешь умереть? – недоуменно и слегка обиженно спросил откуда-то из-за спины Киф.

– Конечно нет. Я всего лишь хочу кое-что узнать.

– И кому будет нужно твое знание, если оно исчезнет вместе с тобой?

– Оно нужно мне, парень. Мне. Больше всех других. Ты поймешь. Когда-нибудь.

Эти слова вряд ли что-то объяснили длинноносому, но тот разжал пальцы, буркнув:

– Делай как хочешь.

И Керр, отправляясь навстречу уже порядком заждавшемуся настоящему, снова улыбнулся. Потому что впервые за многие годы и в самом деле поступал именно так, как того хотел.

* * *

Можно сказать, зала была пуста: два человека и одно кресло на голых каменных плитах только подчеркивали ее внушительные размеры, но не наполняли собой и сотой части неожиданно огромного пространства, скрывающегося за скромной дверью.

Стражи при входе не наблюдалось, однако, стоило Керру перешагнуть порог, створки захлопнулись, отрезая путь к отступлению. Надо сказать, не единственный: далеко впереди виднелась еще одна дверь, правда, до нее еще нужно было добраться, а золотозвеннику почему-то не верилось, что подобное намерение будет легко осуществить. Даже если люди, присутствующие в комнате, не станут мешать.

Он предполагал увидеть целое судилище, непременно с участием разгневанной Андары и ее многочисленных заступников и приспешников, а вместо этого подошел, намеренно чеканя шаг, к странно выглядящим, но явно находящимся на своих местах незнакомцам. Впрочем, один из них, старик, сидящий в неприлично широком кресле и все же занимающий его почти целиком, не нуждался в представлении. О его статусе красноречиво говорила цепь, тяжело спускающаяся на грудь и разноцветно поблескивающая поверх темной ткани старомодного камзола.

Любой ювелир, которому показали бы это украшение, горестно схватился бы за голову и вынес бы нелестный вердикт о создавшем его мастере, потому что звенья, составлявшие цепь, были чудовищно разными. Во всех смыслах.

Да, металл, из которого они ковались, во все времена назывался золотом, но привычной глазу желтизны здесь было маловато. Совсем светлые, почти белые, густо-красные, отчаянно-рыжие, что называется, на любой вкус, звенья отличались друг от друга не только цветом. По некоторым было заметно, что они совсем новые, едва вышедшие из-под молота, и в то же время их непосредственные соседи явно помнили прошедшие века, вполне возможно, близкие к основанию Дарствия. А еще каждое из звеньев могло быть в любой миг разомкнуто, чтобы покинуть цепь.

Когда-то, не так и давно, если припомнить, Керру была вручена как раз одна из этих причудливых загогулин. Причем обошлось без торжественности и прочих приличествующих знаменательному событию пышных церемоний: просто молча поставили на стол маленькую шкатулку. Предложили. И он мог отказаться, что самое забавное. Мог повернуться, уйти, и никто не сказал бы слова против.

А ведь уйти хотелось. Хотя бы в отместку за то, что самый важный в жизни момент, как тогда представлялось, был безнадежно испорчен нарочитой будничностью происходящего. Он-то представлял себе, что получит звено из рук самого…

Только потом, ловя обрывки сплетен и сказок, витающих под сводами Наблюдательного дома, Керр понял, что однажды обязательно встретится с кователем Цепей. Уже вне зависимости от своего желания: когда придет время возвращать имущество, которым пользовался, истинному владельцу. И возможно, урочный час вот-вот должен был наступить.

Глаза старика были прикрыты в полдневной дреме, а может, морщинистые веки вовсе не желали открываться по пустякам, и, когда золотозвенник подошел к креслу, кователь оставался по-прежнему недвижимым. Могло даже показаться, что он давно отошел в мир иной, и надо было очень внимательно присматриваться, чтобы все же уловить мерное движение грудной клетки, заметное исключительно по мерцанию звеньев, разными боками попадающих под свет свечей.

Окон здесь не было. Ни одного. И тем страннее выглядела эта огромная комната, особенно по сравнению с предыдущей, не нуждавшейся в дополнительных светильниках. Зато на свечи здешний хозяин не скупился: они крепились на стенах так густо, что их огоньки сливались в одно цельное кольцо. В свою собственную жаркую цепь…

Второй из незнакомцев, стоявший за креслом кователя, вышел вперед, только когда Керр оказался на расстоянии нескольких шагов. Молодой, чуть ли не моложе Кифа, он тем не менее выглядел так, что вопрос о его возрасте возникал лишь для того, чтобы тут же бесследно исчезнуть. Возможно, этому способствовала одежда, такая же старомодная, как и стариковская, но явно пошитая совсем недавно. А может быть, причиной иллюзорной древности была усталость, облюбовавшая каждую черточку юношеского лица. Усталость, не свойственная молодости. Впрочем, глаза смотрели зорко, даже поблескивали, и в какое-то мгновение золотозвеннику подумалось, что зайчики свечного пламени тут вовсе ни при чем.

Первой фразой должно было прозвучать излюбленное всеми дознавателями: «Догадываетесь, зачем вы здесь?», и Керр давно уже придумал с десяток подходящих ответов, но домашние заготовки пропали втуне, потому что юноша скрестил руки на груди, чуть наклонил голову, словно намеревался боднуть собеседника, и спросил:

– Итак?

Невинный вопрос перевернул все с ног на голову. Теперь получалось, что это золотозвенник по собственной воле и дерзости пришел сюда, чтобы весьма занятых людей отвлекать своими…

А чем, собственно?

– Что вы хотите услышать?

– То, что вы захотите сказать, – охотно пояснил юноша, поправляя прядь темных волос, сползшую на лоб.

Понятно было лишь одно: если прощание с жизнью и намечалось, то вряд ли на ближайшие часы, потому что из троих человек, находящихся посреди просторного зала, ни один никуда не торопился.

– Ну же, не смущайтесь! Я мог бы задавать вопросы, но ведь вам привычнее говорить без понуканий, не так ли?

Смущение? Этого чувства Керр не испытывал настолько давно, что забыл о его существовании. И все же старомодно одетый юноша был прав: что-то очень похожее грузом висело сейчас на кончике языка золотозвенника, мешая вступить в привычную словесную игру. Что-то странно близкое к робости. Хотя с чего тут робеть? Спящий в кресле старик не представляет никакой угрозы, мальчишка – тем более. Так откуда же взялась вдруг эта странная слабость в ногах?

Однако, как бы то ни было, пропустить атаку в самом начале схватки не стыдно. Особенно если она помогает перейти из защиты в нападение.

– От одного вопроса я бы точно не отказался. Если позволите.

– Хорошо, – кивнул юноша, правда, облегчить задачу Керра даже не попытался: – Почему вы нарушили правила?

Обвинение? Что ж, пусть. Без вынесенного приговора оно ничего не значит.

– Потому, что нужно было действовать быстро.

– Хотите сказать, годами сочинявшиеся инструкции существенно замедляют дело?

Спрошено было не с издевкой, которую можно было ожидать, а с искренним интересом, окончательно запутывающим происходящее. Керр готовился к натиску, отповеди, необходимости оправданий, а получил вполне приятельскую беседу. Вот только это дружелюбие пугало почему-то намного сильнее, чем обычный допрос.

Человек в старомодной одежде хотел что-то узнать, но не для следствия, а для себя самого. Потому что, похоже, обладал необходимыми правами.

– Не всегда. Но бывают случаи… Да, бывают, – уже увереннее повторил золотозвенник.

– Если вас не затруднит, опишете их. Не сейчас, потом! – махнул рукой юноша. – Время на бумажные занятия еще найдется. Итак, требовалось действовать быстро? Хорошо. Согласен. Проведение приказа по всем уровням – тягомотина, знаю. Но это нарушение было лишь первым изо всех прочих. Или я ошибаюсь?

Бесцеремонно подвинув руку старика, он присел на подлокотник кресла, словно хотел показать, что готов слушать дальше. Всю историю, какой бы долгой она ни была.

– Выбор исполнителей стал мне ясен, как только выяснилось, где именно скрывается беглянка. Та южная провинция отличается особым отношением к демонам и производным от их плоти и крови, поэтому отправлять кого-то из Звеньев на поиски я счел неразумным.

– И тогда в Катралу отправились охотник на демонов и человек, уволенный со службы по достижении граничного возраста, – задумчиво протянул юноша. – Это, по-вашему, разумное решение?

– Да.

– Поясните.

– Охотник умеет управлять своими возможностями и не вызывать подозрений до момента, когда нужно начинать действовать. А Смотритель, о котором вы вспомнили… У него есть одно значительное преимущество перед многими людьми, если не перед всеми.

– Было.

Невинная поправка прозвучала именно с той долей равнодушия, которая заставила Керра вздрогнуть и хрипло переспросить:

– Было?

– Он впустил в себя демона, – объяснил юноша, с явным удовольствием наблюдая за застигнутым врасплох собеседником.

– Он… этого не может… ни один демон не смог бы…

– Вы плохо слушаете. Впрочем, могу понять: волнение и все такое. Я сказал «он впустил в себя демона», а не «его захватил демон». Улавливаете разницу?

Вот это новость!

Последнее, что знал золотозвенник, была просьба о помощи, отправленная Иттаном. И никаких подробностей, кому и какая именно помощь понадобилась. А потом в исполнении озлобленной женщины прозвучал приказ об аресте. Конечно, судя по ярости бритоголовой Андары, на другом краю Дарствия должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, но чтобы настолько…

Зато теперь понятно, о чем просил охотник. Только все это очень плохо.

Неужели он не смог справиться сам? Верится с трудом. Как бы ни поступил Смотритель, чем бы ни было продиктовано его странное решение, против Иттана ему было не выстоять. Ни при каких условиях. И тем более если уж принятие демона было осознанным…

Их обоих ждала только скорая смерть.

– Вижу, известие вас расстроило? Не волнуйтесь, все уже кончено. По крайней мере, в отношении ваших посланников.

Конечно, кончено. Один попросту мертв, а второй…

Неужели с ним тоже что-то случилось?!

– По свидетельству Андары Присс со-Логарен разделение человека и демона прошло успешно. Правда, не совсем так, как предполагала сия достойная женщина. Вернее, совсем не так. Вам что-нибудь известно об исследованиях Цепи одушевления по вопросу управления демонами?

Керр кивнул, проглатывая очередной десяток заковыристых ругательств.

– И что вы о них думаете?

Вопрос снова был задан тоном, выражающим неподдельную заинтересованность, как будто юноша собирался принять какое-то важное решение, а потому нуждался в большом количестве мнений. Причем очень разных.

– Они могут помочь в войне с демонами, – выдавил золотозвенник сквозь зубы.

– Слишком осторожное заявление. Вас чем-то беспокоят эти новинки?

– Да.

Подтвердив вслух выстраданное предположение, Керр умолк. Впрочем, ненадолго. Всего лишь до следующего, еще более заинтересованного:

– Итак?

Пожалуй, его впервые так подробно расспрашивали о вещах, не допущенных к повсеместному упоминанию. Конечно, в мимолетных беседах то одно, то другое Звено невзначай намекало о далеко продвинувшихся исследованиях синих мантий, словно ожидая реакции, но Керр не торопился показывать свое истинное отношение к деяниям Андары. Даже сейчас. Даже если бы ему пообещали, что следующий ответ решит, жить золотозвеннику или умереть.

Даже выстраданный и ненавистный ответ:

– То, что создает Цепь одушевления, сравняет наши силы.

Человек, присевший на подлокотник кресла, правильно понял настроение собеседника, потому что спросил теперь уже напрямую:

– Что же в этом плохого?

– Оно сотрет грань между человеком и демоном. – Золотозвенник никогда не говорил о своих опасениях при свидетелях и не доверял бумаге, поэтому произнесенные слова даже ему самому вдруг показались нелепыми, но он все равно упрямо повторил: – Сотрет грань.

Юноша потер согнутым указательным пальцем щеку:

– А может быть, таков и должен быть конец пути? Слияние, полное и безоговорочное. Люди, наделенные почти божественной силой… Разве не замечательное будущее?

Он размышлял отстраненно, уже почти безо всякого интереса, скорее обреченно, будто перекресток сотни дорог превратился в тупик, по которому можно пройти еще несколько шагов, но потом только и останется, что разбить голову о стену. А еще он делал дурные выводы, возможно, именно потому, что многого не знал, и Керр многозначительно напомнил:

– Демонов не хватит на всех.

– А если хватит? – задумчиво предположил юноша. – Представьте, что их окажется ровно столько же, сколько людей. И каждый получит по своему собственному послушному исполнителю желаний. Чем не счастье?

О такой возможности Керр никогда не думал. По одной простой причине, понятной любому человеку, но именно поэтому часто остающейся в тени высокоумных рассуждений.

– А что потом? Будут рождаться новые люди. Непременно будут. Как поступать им?

– Ждать своей очереди.

– Терпение присуще не всем из нас. Вряд ли сын согласится подождать, пока отец умрет своей смертью и передаст фамильного демона по наследству. Так ведь и вся жизнь может пройти… Мимо.

Юноша прищурился, но его глаза каким-то необъяснимым образом все равно продолжали сверкать, пожалуй, даже ярче, чем прежде, когда в них отражались огоньки свечей.

– А вы терпеливы?

– Не знаю, – честно ответил золотозвенник. – Мне еще не предоставляли такого выбора. Предоставят – пойму.

– Что поймете?

– Какой я на самом деле.

– А есть варианты? – В голосе собеседника снова прорезался интерес.

– Надеюсь однажды оказаться человеком. Когда это понадобится.

– Человек… – Юноша встал и почему-то повернулся к Керру спиной, но и не подумал закончить беседу. – Что вы слышите в этом слове?

– Ничего особенного.

– Но оно чем-то важно для вас?

Никакого обвинения. Никакого наказания. Уже довольно долгое время было понятно, что наступивший день вовсе не Судный, только золотозвенник отчетливо чувствовал: настоящей казнью станет именно прекращение этого мучительного разговора. Совсем скоро. И если он не успеет услышать…

Нет, он должен успеть совсем другое. Успеть сказать.

– Каждый, кто живет в этом мире, – человек. У демонов тоже есть свой мир. По крайней мере, должен быть, иначе бы они никогда не помогали бы друг другу. И не воевали бы между собой. Но их мир не здесь. Он где-то… в другом месте. Там, куда нет хода людям. А если мы вынуждены жить только здесь и сейчас, значит…

– Значит?

Он все еще не оборачивался, но узкая спина, казалось, натянулась струной в ожидании ответа.

– Значит, последнее слово в любом споре остается за человеком. И только за ним.

– Кажется, это называется верой? – предположил юноша с непонятной нерешительностью в голосе.

– Да. Я верю. В людей.

Сказанное было правдой только наполовину. А может, меньше чем на треть. Но в конце концов, даже если он мог верить всего двоим в целом свете, она пока еще оставалась с ним, вера. Безграничная. И необъяснимая настолько, насколько ей обычно полагается быть лишенной разумных оснований.

Темноволосая голова качнулась, то ли кивая, то ли смертельно устав находиться на шее. А потом прозвучало скучное:

– Вас ждут дела.

Керр растерянно приподнял брови, забывая, что его гримасу все равно не увидит тот, кому она предназначалась. И конечно, не сдвинулся с места.

– У вас ведь много дел? Так идите к ним. Они ждут, – повторил юноша.

– Одна минута ничего не решит, – упрямо возразил золотозвенник.

– Думаете? – Он все-таки обернулся и снова сверкнул взглядом. – О чем мы еще не поговорили?

– Что случилось в Катрале?

– То, чего вы и добивались. Ваши посланники обнаружили беглянку. Правда, их усилиями до нее стало добраться еще сложнее, чем прежде, но это и к лучшему.

– К лучшему?

– Вы, конечно, знаете, что она одержима демоном. Только вряд ли догадываетесь, в чем состояло желание этой женщины много-много лет назад.

Намек был неприкрытый, и все же не слишком ясный, чтобы быстро добраться до разгадки собственными силами, поэтому золотозвенник спросил прямо:

– В чем?

– Она хотела жить вечно, – улыбнулся юноша. – Надеюсь, теперь вы можете представить себе всю… ценность этой одержимой.

О да, Керр представлял. Сотни лет жизни означали сотни лет… знаний. Обо всем. О тех же демонах, к примеру.

– И вы говорите, что теперь до нее не добраться?

– Что, заманчивая цель? – подмигнули золотозвеннику. – Пусть таковой и остается. Вам она не нужна.

– Но если кто-то еще узнает о…

– Вы же верите в людей, верно? Так дайте им возможность сказать свое слово.

– Каждому? – удивляясь собственной дерзости, уточнил Керр.

– Почему бы и нет? – пожал плечами юноша. – А демоны скажут свое. Как сумеют.

– В одном и том же споре?

– Все, идите уже, идите! – Он взмахнул руками, словно прогоняя золотозвенника прочь. – Никто не умер, если хотите знать. Этого достаточно?

Керр поклонился, чувствуя, что почему-то просто обязан это сделать, и отправился обратно. Туда, где его возвращения ждал длинноносый и весьма нетерпеливый молодой человек. Наверное, ждал. В это, по крайней мере, очень хотелось верить. А даже если и нет…

Все свершилось так, как и было задумано. Но, как и всякое прошлое, оконченный разговор теперь не имел ни малейшего значения перед переминающимся с ноги на ногу будущим, которое вот-вот должно было получить приглашение войти в жизнь золотозвенника. В так и не прервавшуюся, но совершенно новую жизнь.

И сейчас…

Белое солнце в зените выгоревшего неба. Белые стены домов под бурой черепицей, растрескавшейся от монотонной бесконечной смены дневной лихорадки на ночной озноб и обратно. Лица, обтянутые кожей так плотно, что кажется: щелкнешь по ней пальцами – зазвенит. Впрочем, не жара в этом виновата. Разве только та, что скрывается в сердцах, мечтавших об отмщении и дождавшихся исполнения своей мечты.

– Властью, врученной мне…

Ее голос взмывает над площадью как птица, чтобы мгновением позже опуститься, накрыв всех присутствующих незримыми крыльями. Сильный, звенящий, как колокол, полный умиротворенной уверенности в правильном настоящем и праведном будущем.

Благороднейшая из благородных, блистательная Эвина Фьерде расцвела за прошедшие дни, как розовый куст. С чего вдруг? Она счастлива, вот и все объяснение. Счастлива тем, что обрела потерянное божество. Немногие мужчины смогли бы сейчас набраться смелости обратить на себя внимание некоронованной повелительницы Катралы, и всего лишь единицы дошли бы в своей дерзости до того, чтобы предложить женщине, вознесенной над толпой, спуститься вниз, на ложе, успешно уравнивающее всех в праве, дарованном нам от рождения.

Да, лишь немногие избранные. А я, вместо того чтобы завидовать или гордиться, смотрел на ту, что однажды по собственной воле разделила со мной ночь, и никак не мог понять, получил ли один из нас тогда хоть немного удовольствия.

Если бы пришлось вспоминать, легко назвал бы все места остановки своих пальцев во время путешествия по оливково-золотой коже. От первого до последнего. Припомнил бы все стоны, то ли тревожившие, то ли волновавшие мой слух. По минутам перечислил бы наши движения. Но даже самый искусный пыточный мастер не вырвал бы из меня признания о веренице чувств, наверняка неоднократно проносящихся по той спальне над нами и внутри нас.

Она достаточно красива и вполне умела, чтобы доставлять удовольствие. С виду. А кроме вида, у меня больше нет ничего общего с женщиной, стоящей на возвышении над помостом, где вскоре должно свершиться первое главное событие в жизни обновленного города: приговор и его исполнение.

Собственно, меня и привело на площадь перед кумирней только это.

Казнь. Смерть. Единственный доступный способ испытать сильные чувства. Ведь, в конце концов, подсудимый покушался на мою жизнь? Несомненно. Он враг, и я что-то должен почувствовать, когда его настигнет возмездие.

Надеюсь, что почувствую.

– Всем вам известны прегрешения стоящего здесь человека. И что же может послужить ему достойной карой?

Такие игры хороши, когда у судии есть возможность действовать по собственному усмотрению. Или когда осужденный преступник рассчитывает на снисхождение. А бывший верховный бальга, впрочем не лишенный пока своего багряного знака отличия и примелькавшегося всем горожанам черного как ночь одеяния, ничего не боялся и ничего не ждал.

Это было хорошо видно и по его лицу, уже запредельно равнодушному, и по расслабленным плечам. Наверное, если бы удалось заглянуть за спину Иакину Кавалено, я бы увидел и совершенно спокойно разжатые пальцы. Желал ли он умереть сегодня? Вряд ли. Но просить о помиловании или отсрочке казни не стал бы. Чтобы не давать повода для торжества своей давней противнице. Хотя… Ей больше не были нужны никакие поводы.

Обретение Катралой нового ийани прошло без меня, и слава Божу. Думаю, мне трудно было бы смотреть на коронацию или что еще здесь полагалось творить при восшествии демона на престол. Потому что мучительно было бы понимать: все те несколько дней, смешавшие воедино жизнь, смерть, любовь и ненависть, прошли зря. И шрамы, оставшиеся на телах и душах всех участников странного спектакля, были получены без толку.

Зачем меня притащили в этот пышущий страстями город на окраине Дарствия? Зачем вынудили вступать в сражения, то одно, то другое? Чтобы найти демона-беглеца, а потом благоговейно возвести его на престол?

Нет, не понимаю. И даже не вижу смысла пытаться понять.

– Смерть.

Одинокий голос посреди тишины. Робкий. Подрагивающий. Первая ласточка, за которой непременно последует воронье.

– Смерть!

Прошло не более минуты, а скандировала уже по меньшей мере половина площади. Вторая напряженно молчала, хотя сейчас ей следовало бы справиться с собственной гордыней и подыграть крикунам. Чтобы, к примеру, не оказаться следующей мишенью. А впрочем…

Рокот толпы все нарастал и нарастал, но оборвался мгновенно. По мановению руки женщины, покинувшей свое высокое место.

– Благодарю вас за изъявление вашей воли. И благодарю тех, кто отказался от права решать чужую судьбу. Все вы одинаково нужны Катрале и одинаково важны для нее. Каждый из вас выберет сам для себя свое будущее: с городом он двинется дальше или без него. Никто из вас не будет осужден, что бы ни решил. Но этот человек… – Эвина шагнула к блондину, без малейшего интереса наблюдавшему за колыханием людских лиц под помостом. – Ему я более не позволю решать ничего.

Должно быть, Иакин Кавалено повернулся к благороднейшей из благородных, задавая взглядом недоуменный вопрос: с моего места наблюдения такие подробности оставались незамеченными. Зато ответ прекрасно услышали все.

– Я могла бы казнить тебя. Могла бы сделать это собственными руками. – Длинный нож, выдернутый из ножен в складках юбки, недвусмысленно приблизился к шее блондина. – Но тебя ведь никогда не пугала смерть, ни своя, ни чужая. Было бы так просто подарить тебе такой же красный платок, какими твой отец некогда усеял улицы города…

– Так подари, – чуть рассеянно предложил бывший верховный бальга, и в его голосе мне почудилась надежда.

– Это был бы слишком грубый подарок, – улыбнулась Эвина и шагнула к краю помоста. – Я подарю тебе кое-что другое.

Неладное почувствовали все, начиная от блондина и заканчивая мною. Но сегодня на главной городской площади правил бал только один человек.

– Ты будешь жить. И будешь смотреть, как живут другие. Как счастливо цветет Катрала, вернувшаяся к истокам своего могущества. И тебе ни на минуту не позволят отвести взгляд!

Иакин Кавалено осознал уготованную ему участь, наверное, еще до того, как отзвучал приговор. Но только когда звон последнего слова затих над толпой, хрипло рыкнул:

– Ты веришь в это? Ты думаешь, что все эти люди прониклись тем же блаженством, что и ты, прислуживая демону? Ошибаешься! – Он повернулся к толпе: – Ну, кто таит на меня злобу? Кто хочет отомстить за смерть своих родичей и друзей? Милости прошу!

Блондин шагнул вперед. Шагнул слишком широко, чтобы оставаться на краю сколоченных досок. Шагнул туда, где еще мгновение назад не было видно и крохотного места, свободного от человеческих голов, а упал…

На брусчатку.

Люди расступились. Поспешно разошлись в стороны и дружно отшатывались, едва Иакин Кавалено пытался к ним приблизиться. Должно быть, он повредил себе ногу при падении, а может, и другие части тела: со своего места я не мог разглядеть даже белобрысой макушки, хотя попробовал привстать на цыпочки. Зато двигающуюся проплешину посреди толпы видел очень хорошо.

– Тебе не позволят отвести взгляд, – царственно повторила Эвина Фьерде и щелкнула пальцами, подзывая слуг.

* * *

Сказать, что я был разочарован, значило бы нагло солгать.

То единственное, что в ближайшее время могло помочь вернуть прошлые чувства или хотя бы запалить искру новых, было у меня бесцеремонно отобрано. Да, я понимал, что назначенное наказание куда больше подходило верховному бальге, собиравшемуся утопить в крови не один город мира, но это не утешало. Мне нужна была смерть, а не намеки на нее. Чистая, простая, искренняя…

Он выпрыгнул из тени подбалконного закутка и приглашающе поманил меня к себе. Правой рукой, потому что в левой держал нож.

Улица шириной в четыре шага. Близкие повороты с обоих флангов. Нависающий над головами балкон. Что можно предпринять?

Метнуться в сторону, за угол, один или другой, туда, откуда слышатся голоса людей и где нападающий всяко будет стеснен в своих возможностях.

Качнуться, повиснув на решетке балкона, и пустить в ход ноги.

Прижаться к стене, удерживая между собой и противником как можно большее…

Расстояние?

Нет. Оно мне не нужно. Не сейчас. Может быть, больше никогда.

Шагнуть навстречу, скользнуть по брусчатке так далеко вперед, как только сможешь. Оказаться настолько рядом с мутным лезвием, что оно следующим движением рассечет воздух всего лишь на волосок от твоего тела. Поймать чужую руку, отводя стальную угрозу чуть в сторону, но не слишком далеко. Обнять пальцы противника на рукояти так, чтобы они не посмели отпустить оружие, а то еще зазвенит ненароком, привлекая ненужных свидетелей. Сжать кулак и нанести удар.

В подбородок, чтобы тело вытянулось струной.

Под ребра, чтобы скрутилось в комок.

В скулу, чтобы…

А, неважно. Третий удар – уже куда достанешь.

– Достаточно?

Он кивнул, шумно выдыхая воздух, ненадолго задержанный болью в легких. Высвободил руку, сунул нож за голенище сапога и несколько раз сжал и разжал смятые моим прикосновением пальцы.

Я тоже вытолкнул застоявшийся воздух из легких и поправил капюшон куртки, под которым еще на площади прятал свои сивые пряди от взглядов зевак. Конечно, мое лицо тоже должно было быть им знакомо, но, разлученное с другой важной деталью, вряд ли могло обратить на себя пристальное внимание.

– А хорошо ведь, – глубокомысленно заявил Натти, нахлобучивая на рыжую голову шляпу, слетевшую во время поединка. – И хорошо весьма!

* * *

– Уверен?

Один узкий проулок сменился другим, но этот шел уже навстречу солнцу, и жаркие лучи ухитрялись время от времени добираться до наших подбородков.

– А у тебя самого имеются сомнения? – чуть недоуменно спросил рыжий. – По мне, так все просто замечательно. И можно наконец заняться нашими общими делами.

Я мельком взглянул на стену, вдоль которой шел, и неожиданно замешкался на перекрестке двух совершенно противоположных мыслей.

С одной стороны, хотелось шагнуть ближе, почти прижаться к желтоватой каменной кладке, то ли прикрывая спину от внезапной атаки, то ли намереваясь мгновение спустя оттолкнуться и, может быть, взлететь на нависающий над макушками балкон. Но в то же время любое приближение к неподвижному и непреодолимому предмету резко сократит количество действий, которые можно предпринять в случае нападения или защиты.

Так где же я должен оказаться, если обстоятельства потребуют?

Ближе?

Дальше?

Понятно, что решение обязательно пришло бы само собой, возникни необходимость вообще что-то решать, но эта постоянная и мучительная неопределенность меня тревожила. Вот уже десять дней кряду.

– Не молчи.

– Я не молчу. Я подбираю слова.

– А зачем ты их ронял? – невинно распахнул глаза Натти.

Конечно, он шутил. Слава Божу, шутки от насмешек я отличать не разучился. И даже отлично помнил, что эта была далеко не первой в мой адрес. Но, Боженка меня подери, как я относился к ним раньше? Сейчас лишь виновато улыбнулся в ответ. А тогда, в прошлом? Точно знаю: все было иначе.

Хуже?

Лучше?

– Думаю, ты поймешь. Должен понять. Все это… не совсем я.

– Продолжай! – азартно поощрил рыжий.

– Я никогда не действовал так. В таком духе. Наверное, потому, что не умел. Меня всю жизнь учили другому поведению в подобных обстоятельствах, а теперь…

Он перебил несмелое признание, казалось чуть задохнувшись от волнения или другого похожего чувства:

– Появились новые умения?

– Да. Они кажутся моими собственными, родными, я могу их применять, и ты даже говоришь, что успешно, но…

Мои пространные объяснения оборвали коротким и самодовольно уверенным объяснением:

– Печать демона.

Я не имел ни малейшего понятия о том, что скрывают за собой эти два слова, но по спине, навстречу струйке пота, вдруг начал подниматься к загривку тревожный холодок.

– Печать?

– Правильнее было бы называть это свойство «отпечатком», но тогда звучало бы не так таинственно, – подмигнул Натти. – Не переживай, ты не первый и не последний. Такое встречается. Иногда.

Заключительное слово было произнесено с той нарочитой небрежностью, которой обычно сопровождаются разговоры об очень важных, но неприятных вещах.

– Оно проходит?

В ответ рыжий старательно спрятал свой взгляд от моего, благо шляпа позволяла сделать это легко и просто.

– Когда демон попадает в человеческое тело… Раньше считали, кстати, что только в душу. Знаешь, я догадывался, что все происходит немного не так, как меня учили, а та бритоголовая только подтвердила. Они вовсе не бесплотны и, оказываясь внутри, начинают нас менять.

– По своему подобию?

– Хороший вопрос, – многозначительно отметил Натти. – Если по своему, то, значит, и сами они похожи на нас. В том мире, откуда приходят. Но речь не об этом. Демон меняет человеческое тело, только если исполняет желание. Вон те же Сосуды могут годами носить в себе сотни демонов и при этом ничуть не меняться!

– А ты?

– Что я?

– В тебе тоже есть демоны. Они исполняют твои желания, разве не так?

– Исполняют, конечно. Но я никогда ничего не желаю всерьез и надолго. – Он щелкнул пальцами по краю капюшона, сталкивая плотную ткань с моего лба. – Как и ты делал, до недавнего времени.

– Уходишь от ответа.

– Ну если и ухожу, то совсем немножко. Изменения в моем теле обратимы. Когда нужда в демонических силах пропадает, все возвращается на свои места. Этому можно научиться, поверь. Но этому нужно учиться, – добавил он, выделяя интонацией слово «нужно».

В прошлом рыжий очень редко говорил мне правду. Впрочем, будто бы и не врал никогда, даже если того заманчиво требовали происходящие события. Единственное, что я уяснил, познакомившись со странным человеком, играющим в непонятные игры: каждое его слово могло оказаться истиной. И услышанное сейчас как раз претендовало на эту непростую роль.

Учиться, значит?

– Постой. Хочешь сказать, желание не обязано быть одним-единственным? И у каждого человека есть шанс исполнять снова и…

Ладонь Натти плотно прикрыла мои губы.

– Я бы попросил тебя забыть все услышанное. Сразу и навсегда. Если бы это было возможно. Скажу только: это моя тайна. Понимаешь? И она должна остаться моей.

Он мог бы просто промолчать, посмотрев мне в глаза. Впрочем, за предостережение, произнесенное вслух, я, пожалуй, был даже благодарен.

Вот она, самая страшная тайна даров ийани. Или да-йинов, как их называют поближе к столице. Посвященных приучили думать, что лишь по счастливому стечению обстоятельств и благодаря неимоверно сильной жажде исполнения мечты можно добиться желаемого. Один раз за всю жизнь. А выходит, все совсем наоборот. Нужно только наловчиться желать особым образом, и к твоим услугам будут все демоны мира!

Разумеется, это знание не должно стать общим достоянием. Потому что синих искорок на всех тогда уж точно не хватит. А еще потому, что достаточно появиться одному человеку со множеством желаний, и наступит хаос – это я могу утверждать на собственном опыте. В течение любого дня по моему сознанию проносилось совсем недавно столько желаний, что, научись я их исполнять, мир вокруг меня встал бы с ног на голову и вертелся бы волчком, пока…

Пока не разобьется.

И разве я один такой из многих тысяч человек, населяющих Дарствие? Сомневаюсь. Думаю, есть мечтатели намного изобретательнее. Наверное, среди них даже найдется тот, кто сможет пожелать…

– Это великая сила.

– О чем и говорю, – хмуро подтвердил Натти.

– А если вложить ее в руки особого человека? Вернее, человека с особыми желаниями?

– Например?

– Ну… Я не задумывался нарочно.

– А стоило бы.

Мысленно я согласился попробовать. Подумать. Обязательно. А пока предположил первое, что пришло в голову:

– Он мог бы пожелать, чтобы мир стал лучше.

Рыжий совсем остановился, впрочем проследив, чтобы поблизости от места нашего разговора не виднелось окон и дверей, и сдвинул шляпу на затылок.

– Что значит «лучше»? По-твоему, этот мир совсем плох?

Не надо было давать волю фантазии. К сожалению, я понял это только сейчас, услышав вопрос, на который ответа у меня попросту не было и не могло появиться, пока заново не научусь разбирать, какая ерунда из происходящего представляется мне хорошей, а какая – плохой.

– Не повторяй чужих слов, если не понимаешь их смысла.

– Извини.

– Что тебя вообще надоумило так сказать?

Он был удивлен не на шутку. Даже встревожен. И я попробовал его успокоить:

– Само собой всплыло.

– Всплывает обычно… Ну да ладно. Тебе подумалось, что, если научить кого-то достойного многократному исполнению желаний, все вокруг сразу станет хорошо?

Хорошо. Или хотя бы правильно. А еще можно будет пресекать все неприятности до того, как они вознамерятся случиться.

– Что-то в этом роде. Неправильно думаю?

Натти отвел глаза и совершенно серьезно сказал:

– Правильно.

– Тогда почему…

Я осекся, не закончив вопрос. Но ответ все-таки получил:

– Почему никто за все эти столетия не пожелал ничего стоящего? Потому, что все мы люди. И исполненные желания несут в себе отражения нас самих. Но не только нас. Понимаешь?

Да, демоны тоже вносят свою лепту. И еще неизвестно, кто больше участвует в воплощении мечты в реальность. Мой опыт подтвердил: все возможно. Но, пожалуй, я больше не рискнул бы проверять, насколько далеко способны завести желания. Особенно искренние.

– Со мной случилась та же беда?

– Она самая.

– Но ведь теперь демона во мне нет. Почему же тогда…

– Изменилось твое тело, исполняя желание. Изменилось то, что находится здесь, здесь, наконец, здесь. – Палец рыжего поочередно указал на мои ноги, руки и голову. – Отпечаток всегда остается после извлечения. Другое дело, что от силы желания зависит глубина проникновения. Легче всего тем, у кого и желания-то никчемные: почти не замечают изменений в себе.

Конечно. Если хотелось чего-то неясного, и результат будет смутным. Может, вовсе неощутимым. Но меня волнует совсем другое:

– И все же это проходит?

Натти качнул головой:

– Мне такие случаи неизвестны.

Я ждал этого ответа. Как осужденный ждет приговора, о содержании которого легко догадаться заранее. От первого и до последнего слова.

– Отпечаток мешает тебе?

Если не считать того, что мир внутри меня кажется навечно разделенным надвое…

– Не смертельно.

– Я бы хотел тебе помочь. Правда. Не знаю как. А может, и не умею.

– Ничего. Справлюсь.

– Надеюсь, – чуть неуверенно сказал рыжий и тут же, видимо, чтобы избежать дальнейших расспросов, сменил тему: – Ходил смотреть на казнь?

Странный вопрос. Застать меня врасплох в переулке, выходящем с главной площади, мог только тот, кто знал, откуда и куда я иду.

– Казнь не состоялась.

– И это тебя огорчило?

Теперь он спрашивал настойчивее, чем прежде, словно моя сегодняшняя прогулка имела некое особое значение. Впрочем, врать все равно было ни к чему.

– Да.

– Хотел увидеть его кровь?

– Не отказался бы.

– Могу провести тебя к нему.

– Зачем?

– Отомстить. Поквитаться. Или как там еще это обычно называется? Будет несложно.

Я посмотрел прямо в карие глаза, то ли и впрямь ничего не понимающие, то ли наигранно невинные.

– Поможешь его убить?

– Ну да. Если тебе нужно. Ты же хотел увидеть его смерть, да?

Наверное, никто и никогда не получал такого дорогого и совершенно бесполезного подарка. Захотелось смачно выругаться и одновременно скорбно вздохнуть.

– Хотел. Увидеть.

– Так пошли.

– Увидеть. Не убивать.

– Хм. – Он о чем-то недолго подумал и кивнул. – Хорошо, сам все сделаю.

Чудеса продолжались, но мир, полный такого услужливого волшебства, меня почему-то не радовал.

Наверное, мне нужно было слишком многое. Или вовсе не то, что с таким рвением предлагали. Легко было представить, как бывший верховный бальга корчится на полу камеры, истекая кровью, но эта картинка даже в воображении не вызывала ни малейших чувств. Независимо от того, чья рука нанесла смертельный удар.

Я прислонился спиной к стене дома.

Раздвоение не ослабевало, а, напротив, усиливалось. Меня тянуло раскрыться навстречу обстоятельствам, раствориться в них, а потом попытаться собрать себя заново, сначала, непременно ошибаясь и тщательно исправляя ошибки. И в то же время мне отчаянно требовалось что-то вроде кокона, в котором можно спрятаться, отгородиться от любого проявления внешнего мира, закрыться, закрыть хотя бы глаза…

Я сполз по стене вниз. На корточки. Спрятал лицо в ладонях.

Спокойнее, конечно, не стало, но по крайней мере одна половина меня получила небольшое удовлетворение. Надеюсь, не самая главная.

– Тебе плохо? Ну да, конечно, «глотка» ведь больше не действует… – Натти присел рядом и деловито принялся советовать: – Постарайся дышать коротко-коротко, так, чтобы воздух не проходил глубже рта. И очень быстро. Видел, как собаки спасаются от жары? Примерно так же попробуй делать.

– Мне не плохо. То есть мне плохо, но по другой причине. Жара тут ни при чем.

– Вот теперь ты меня точно напугал! – признался рыжий. – А ну, рассказывай!

Откуда-то пришли обрывочные воспоминания о том, что раньше я бы ни за что не стал посвящать настырного собеседника в свои сокровенные переживания. Пришли и ушли обратно, ничего не объяснив. Наверное, я не доверял Натти. Но почему? На этот вопрос ответа в памяти не сохранилось.

– Я странно себя чувствую.

– Есть боли? Головокружение?

– Ничего похожего. Это другое. Совсем. Я хорошо помню все, что произошло. Помню прошлые события, достаточно давние. Ну как все помнят. Но я… не знаю, как к ним относился.

– В смысле? – опешил рыжий.

– Взять хотя бы Эвину. Мы с ней…

– Провели ночь, – услужливо подсказал Натти.

– Скорее, утро. Неважно. Я помню все, что мы делали. До последней детали. Но я не знаю, понравилось мне это или нет!

– Э-э-э… – Он почесал кончиком пальца висок. – То есть как?

– Чувств не осталось. Совсем. И не только по отношению к ней. Собственно, я хотел увидеть казнь, чтобы… Не получилось. И да, спасибо за предложение помочь.

– Неужели Андара напортачила? – задумчиво спросил себя рыжий. – Быть того не может. Я бы заметил, если бы что-то пошло не так.

– Ты не виноват. И та бритоголовая тоже. Вообще никто не виноват. Я сам все так сделал.

Карие глаза округлились.

– Сам?

– Когда демон исполнил желание и мы стали единым целым, был момент, когда он… Захотел взять верх. А я испугался. Или заупрямился. В общем, неважно. Я дрался и победил. Загнал его в клетку. Вот только на ее строительство как раз и ушли все чувства, которые у меня были. Знай я заранее, что случится, не стал бы ими жертвовать. Лучше бы умер.

– Почему?

Я поднял взгляд вверх, к раскаленному голубому небу над крышами Катралы.

– Потому, что сейчас я смотрю на весь этот мир и не понимаю, зачем он мне нужен.

* * *

В доме верховного бальги было пусто и тихо, в точности так, как при хозяине. К чести жителей города, никто из них даже не помыслил разграбить или разрушить строение, напоминавшее о малоприятных событиях прошлого и настоящего. Может, потому, что грабить было толком нечего, а может, попросту побрезговали прикасаться к камням, хранящим следы дыхания человека, ненавидящего демонов. В любом случае меня сумрачный покой ничуть не беспокоил, Натти и вовсе отсутствовал в городе долгое время, вернувшись только сегодня, а Лус, вернее, демон, занявший девичье тело, дни напролет проводил с новоиспеченной правительницей Катралы. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Чтобы дать начало чему-то другому.

– Так и жил здесь? – спросил рыжий, окидывая взглядом унылую комнату.

– Угу.

– А постельки получше не нашлось? Уверен, хозяева спали куда как слаще.

– Не поверишь: даже не искал. К тому же это ты мне выбора не оставил.

Натти негодующе плюхнулся на кровать:

– Я?!

– Сбежал тогда из дома того старика. Вот и пришлось брать что дают. Скажи хоть, почему сбежал? А то буду думать дурное.

– Думай-думай, – разрешил Натти. – Думать – дело полезное. Надо было отлучиться. Ненадолго, но в такое местечко, где меня никто не видит и не слышит. Чтобы своим демонам очередную колыбельную спеть. Я на рассвете вернулся, и зрелище, надо сказать, передо мной предстало пугающее.

– Только не говори, что волновался за меня. Не поверю.

– А чего было волноваться? – Он растянулся на постели во весь рост. – Трупа твоего видно не было, значит, нашел способ выторговать по крайней мере несколько дней жизни.

– И выручать меня не собирался.

Я не спрашивал, и он не стал отвечать. Только проворчал:

– Лучше себя самого все равно никто никогда не выручит.

Истинная правда. Весь опыт моей службы сопроводителем это подтверждал. Ведомые, полагающиеся только на тех, кто стоит у них за спиной, очень часто заканчивали жизнь намного раньше предписанного срока. Погибали. По собственной беспечности. Потому что защитить можно лишь того, кто сам заботится о своей защите.

Ну и хватит об этом.

– А сейчас где пропадал?

Рыжий утомленно прикрыл глаза:

– Навещал столицу.

Десять дней на дорогу туда и обратно? Вполне достаточно, если пользуешься порталами. Правда, вряд ли человеку, выступившему чуть ли не против всей Цепи одушевления, позволили воспользоваться обычными средствами перемещения. А это значит…

Я внимательно взглянул на лицо Натти.

Морщин не было. Новых уж точно. А те, что бороздили кожу еще совсем недавно, разгладились до почти неприметных линий.

– И как это тебе удалось?

Он удивленно нахмурился, но быстро сообразил, что я имею в виду, и зевнул.

– Легко!

– А в прошлый раз…

– Тащить кого-то, да еще издалека, намного труднее, чем самому прыгать по порталам, – пояснил Натти. – Поэтому в команде обычно не меньше трех «маяков»: втроем как раз справляются без особого утомления. А я один тогда, скажем так, немного надорвался. Но сейчас уже все в порядке. И моих сил вполне хватит, чтобы…

Она вошла без предупреждения. Не подумала постучать костяшками пальцев о косяк или хотя бы кашлянуть. Для юной девицы, воспитанной в строгих правилах, такое поведение выглядело бы вопиюще непозволительным. Если бы вошедшая, конечно, была только девицей, а не носила заодно в своем теле непонятно чей, но совершенно точно мужской дух.

Да и серо-желтая рубашка на Лус была мужской: в доме бальги женщинам полагались исключительно темные одежды, а сейчас выход на улицу в подобных цветах мог бы стать самоубийственным. Хоть жители Катралы и пребывали в радостном настроении по поводу воцарения нового демона на старом престоле, раны, нанесенные бальгерией, обещали зарасти шрамами ох как нескоро.

– Мерзкая жара! – Девушка стянула с головы кружевную накидку и взмахнула ею, как веером, пытаясь всколыхнуть стоячий воздух комнаты. – И как здесь можно жить?

– А мы и не живем, – сказал Натти, подкладывая руки под голову.

– Ну да?

– В моей… – начал было рыжий, но, мельком взглянув на меня, поправился: – В нашей вотчине лето гораздо приятнее. Да и зима тоже.

На лице Лус отразилось сомнение.

– И снег бывает?

– Иногда столько нападает, что думаешь: лучше бы его вовсе не было.

Демон присел на край кровати, задумчиво морща лоб.

– Значит, это большой мир?

– На размеры не жалуемся, – подтвердил рыжий.

– А есть в нем места, где люди не живут, потому что там нельзя жить?

– Сколько угодно.

Брови Лус сдвинулись, превратившись в единую прямую линию.

– И нет почти никаких отличий… – прошептали чуть подсохшие на солнце губы.

– Отличий от чего?

Черты девичьего лица напряглись, становясь непривычно жесткими, но тут же расслабленно оплыли, возвращая облику Лус прежнее невинное очарование.

– От моего мира.

За все десять дней, прошедшие с мига разделения, нам троим еще не выпадал шанс спокойно посидеть вместе и поговорить о важных вещах: слишком много нашлось дел у каждого. Натти шатался в неведомых далях, я привыкал к своему нынешнему состоянию, демон дневал и ночевал над ворохом бумаг. Но что самое странное, никто из нас даже сейчас не стремился к обстоятельному разговору, словно не желал знать ничего сверх уже известного. Словно несколько новых подробностей могли стать препятствием на намеченном пути.

К чести демона, он набрался решимости первым:

– Мы живем в таком же мире, как вы. Выглядим так же. Думаем, поступаем, ошибаемся. Вы, попав туда, не увидели бы ничего нового и непонятного. Кроме одного. В нашем мире повсюду творятся чудеса.

– Какого рода? – деловито спросил рыжий.

– Разного. Можно летать, можно делать что-то из ничего, из полнейшей пустоты. Можно исцелять смертельные раны или вообще жить вечно. Многое можно. Только такая способность дорого стоит.

– Требуется жертва?

– Да.

– Кровавая?

Со стороны могло показаться, что Натти подшучивает над да-йином. Но я, наслушавшись рассказов о том, какое обучение проходят охотники на демонов, видел за его насмешливыми вопросами совсем иное. Он искал что-то по-настоящему общее для обоих миров. Наверное, чтобы точнее понять, почему они когда-то впервые соприкоснулись между собой.

Личико Лус брезгливо сморщилось, но белокурая голова кивнула:

– Не без этого. Хотя кровь льется нечасто. Не чаще, чем здесь. Мой мир наполнен волшебством до краев, только обычный человек не может им пользоваться. Попробуйте представить: вокруг вас снуют чудеса, любые, какие только можно вообразить, но вам не под силу до них дотянуться.

Не знаю, кто как, а я себе это представлял. Легче легкого. С тех самых пор, как исполнил чужое желание, старательно притворившееся моим.

– А однажды вдруг оказалось, что к волшебству все же можно прикоснуться. Правда, для этого нужно на время покинуть свой мир, чтобы оказаться в вашем. И те, кто возвращался обратно, сами становились чудом. Обретали власть над внутренними и внешними стихиями.

– Всемогущие обычно пробуют установить свой собственный порядок, – заметил рыжий. – И он вряд ли должен прийтись по вкусу всем остальным. Но тогда ваш мир погряз бы в бесконечных войнах, уничтожая себя, а поток синих звезд по-прежнему не иссякает.

– И не иссякнет, – вздохнул демон. – Потому что мы живем спокойно и… скучно.

– Скучаете от чудес?

– Те, кто возвращается и получает волшебную силу, перестают что-либо желать. Они становятся своей же бледной тенью, годной на то, чтобы делать великие вещи, но не видящей в них ровным счетом никакого смысла. Прочие люди сторонятся их. Ненавидят. Боятся. А иногда пытаются помешать возвращению беглецов. – Он рассказывал монотонно, будто бы бесстрастно, вот только за каждым словом отчетливо звенел колокольчик печали. – Чтобы попасть в ваш мир, мы проходим через «врата мечты», вдыхая пыльцу с крыльев особой бабочки. Причем уходит только сознание, а тело остается. Оно не стареет, не умирает, всегда готовое принять хозяина обратно. И все же его можно уничтожить. Сжечь, к примеру. Много лет назад огневые бунты вспыхивали по всей империи… Потом их научились предотвращать. Но сотни, а может, и тысячи тел погибли безвозвратно.

– Значит, все эти души до сих пор находятся в нашем мире? – переспросил Натти.

– Если не пробовали вернуться. И если им повезло остаться, – осторожно добавил демон.

– Их имена есть на карточках?

Белокурая голова снова утвердительно качнулась.

– И конечно, с ними нет смысла говорить о возвращении?

– Думаю, что нет. Ведь им некуда возвращаться. Кого-то можно попробовать соблазнить возможностью обрести волшебство в родном мире, но эти… Не знаю, что с ними делать.

– Сделать выбор за них, что же еще? – И рыжий снова не шутил, хотя улыбался во весь рот.

– Убить? – выдохнули губы Лус.

– Или позволить им попасть в лапы бритоголовых. Третьего не дано, – подытожил Натти. – Мне это нравится не больше, чем тебе, но либо демоны уберутся восвояси, либо навечно станут добычей Цепи одушевления.

Он все говорил правильно. Если смотреть с того холма, на котором мы все стоим. А если подняться на соседний или спуститься в ложбинку…

– Либо Цепь откажется от своих намерений.

Два карих взгляда, странно похожих друг на друга, вонзились в мое лицо.

– Ты понимаешь, о чем говоришь? – грозно спросил Натти.

Еще минуту назад не понимал, а потом все внезапно разложилось по полочкам. Головоломка решилась сама собой.

– Вполне. Можно уничтожить демонов. А можно разобраться с синими мантиями. По мне, так эти ягоды все на один вкус.

* * *

Он выволок меня в коридор, подальше от Лус, прижал к стене и хрипло проговорил, чуть ли не касаясь моих губ своими:

– Еще одно подобное предложение, и убийства в самом деле начнутся! С тебя.

Такого проявления чувств в исполнении Натти я не помнил. Ярость, смешанная с отчаянием, никогда не входила в число его спутниц, даже мимолетных.

– Не понимаю.

– Да все ты понимаешь! А если нет… – Рыжий вдруг скривился, как будто собирался всплакнуть. – Тебя стоит запереть. Покрепче. И навсегда.

В колодце памяти плеснулись картинки прошлого, как раз на тему «запереть». Комнаты без окон. Шипящие плевки факелов на каменный пол. Безжизненные лица стражников. Все это уже было со мной. Вот только что я чувствовал тогда? Страх? Отчаяние? Злость?

Возможно, это нужно повторить. Если хоть одно чувство сможет вернуться.

– Я сказал что-то не так?

Он отодвинулся назад, словно намеревался рассматривать меня с ног до головы.

– Ты правда не видишь разницы?

– Какой?

– Между демонами и людьми?

Я честно попытался сравнить тех и других, вспоминая смесь ощущений, наполнившую меня после исполнения желания. Отличий не нашел, как ни старался.

– А разве она вообще есть?

– Должна быть. Для тебя – должна! – Последнюю фразу рыжий почти провыл.

Я попробовал еще раз, напрягая память, воображение и все, что еще оставалось при мне. А потом растерянно признался:

– Не вижу.

Натти прижался спиной к противоположной стене коридора, запустил обе пятерни в свою лохматую шевелюру и забормотал:

– Этого не может быть! И это все осложняет… Помощь понадобится в любой миг. Много помощи. Столько, сколько удастся заполучить…

Я догадывался, что мои невинные признания имели какое-то особое значение, раз так сильно расстроили рыжего, но, как ни силился, не мог понять причину его отчаяния.

Все ведь так просто. Есть демоны, не желающие или не способные убраться домой. Есть люди, которых надо оградить от опасности. И есть люди, которые могут переловить всех демонов. С корыстной целью исполнения своих личных желаний. Можно вышвырнуть демонов прочь, обрекая на окончательную смерть, а можно разрешить остаться, только для этого придется малость проредить ряды бритоголовых, искореняя особенно рьяных. Но и в том, и в другом случае придется уничтожать тела.

Человеческие. А значит…

– Смертей все равно не избежать. И гибнуть все равно будут люди.

Рыжий согласился, хотя и через силу:

– Люди. Да. Люди, понимаешь? Люди, не кто-то еще! Те, в ком сидит демон, уже не могут так называться!

– Почему? Ведь демона можно извлечь.

Натти тряхнул головой:

– Можно. Только не всегда. И не всегда безопасно. Думаешь, если бы я не ошивался рядом, Андара бы с тобой церемонилась? Да ни минуты! Выжала бы, как тряпку, и бросила. Пока желание не исполнено, шансы есть. После… Проще убить, быстро и безболезненно.

В этом я не мог быть уверен, даже пройдя через процедуру извлечения. Да, боль была, но все участники остались в живых, стало быть, возможность вернуть все на круги своя существовала до самого последнего мгновения.

– И где же разница между ними? Ты сам постоянно признаешь, что многим синим мантиям не место среди живых. Ведь признаешь?

Он молчал долго. То ли безоговорочно сраженный моими доводами, то ли раздосадованный ими.

– Хорошо, попробуем поговорить по-другому. Люди и демоны – две армии, сражающиеся друг с другом. И те, кто впускает в себя да-йинов, переходят на сторону врага. Это понятно?

– А, хочешь сказать, что, какими бы ни были люди, их все равно нужно защищать?

Карий взгляд подтвердил мое предположение. Без слов.

– Просто потому, что они люди?

– Иначе нет смысла жить.

Да, смысла нет. Я слышу эти слова, но пока не чувствую их. Ни капельки. Наверное, нужно время. Много времени. Сколько лет мне понадобилось, чтобы расставить оценки? Полжизни. Неужели пройдет еще столько же, прежде чем я…

Смогу снова стать человеком.

Смогу ли?

– Прости.

– За что извиняешься?

– Мне трудно. Или, наоборот, легко. Не знаю. Ты говорил об армиях… Я готов воевать. Но обе эти стороны для меня на одно лицо.

– Я заметил, – скорбно признал Натти.

– Раньше было по-другому, я помню.

Он посмотрел на меня, напряженно о чем-то думая, и вдруг сказал:

– А знаешь, лучше забыть.

– Забыть?

– Да. – Рыжий решительно выпятил подбородок. – Забудь. Если прошлое не вызывает у тебя любви или ненависти, значит, по-настоящему его и не было. Или оно случилось не с тобой.

Это было бы нетрудно, отставить воспоминания в сторону. Но среди них попадаются совершенно особые.

– А все то, что я умею? Тоже стоит забыть?

– Старое оружие выкидывают, когда им становится невозможно сражаться.

Прозвучало совершенно серьезно. Так серьезно, что заставило задуматься, правда, лишь на мгновение. Пока в конце коридора не возникла фигура Лус.

– Если вы надолго уединились, хоть скажите. Пойду тогда займусь чем-нибудь полезным.

– Не надо. Мы закончили.

– Уверены?

Я утвердительно кивнул, Натти тоже качнул головой, но скорее неопределенно, и задал встречный вопрос:

– У тебя-то все готово?

Демон пошелестел бумагой в объемистом кошеле:

– Старушка вспомнила достаточно много. Даже если сможем найти только половину, можно считать, затея удалась.

– Отлично! Тогда давайте посмотрим, с чего начинать.

Карту расстелили прямо на полу, потому что подходящего стола поблизости не нашлось. Работа и впрямь была проделана большая: на полувыцветших пятнах лесов, полей, рек и гор, там, где виднелись названия поселений, во многих местах темнели свежие чернильные пометки. Кое-где короткие, обозначающие только число, кое-где состоящие из нескольких слов. К своему удивлению, у надписи «Веента» я прочитал многозначительное: «Больше трех дюжин».

– И что, они на самом деле все там живут?

– Почему бы и нет? – пожал плечами рыжий. – Та, за которой мы сюда пришли, провела в столице не один год. И похоже, даже не один век.

– Не понимаю, как всех их до сих пор не выловила Цепь одушевления.

– Как, как… В любой цепи всегда найдется слабое звено, готовое на предательство. Хотя бы ради денег. Или ради того, чтобы заполучить силу демонов. Да мало ли может быть поводов? Простая обида способна сделать друзей врагами.

– Слабое звено, говоришь?

Одно такое нам совсем недавно встретилось. Юноша, страстно желавший стать охотником на демонов. А когда выяснилось, что желание не может осуществиться в изначальном виде, обида перекроила его по-своему, едва не доведя события до беды.

Цепь сильна, пока все ее звенья крепко держатся друг за друга. Но если хотя бы одно разомкнется…

– Их может оказаться много, – добавил Натти, пристально глядя мне в глаза.

Да, много. В каждом городке – своя цепочка власти, иногда совсем коротенькая, иногда запутанная намертво. Они должны быть где-то и кем-то связаны воедино, эти обрывки, но кто знает, что происходит на самом деле?

Я еще раз посмотрел на карту:

– И куда мы отправимся сначала? Будем бросать монету?

– Нет, – ответил демон. – Я уже выбрал место.

Он указал пальцем куда-то в холмы над долиной реки Таолы и прочитал:

– Руаннас.

Мне это название не говорило ни о чем.

– Большой город?

– Нет, насколько я помню, – сказал рыжий.

– Ты там бывал?

– На ваше счастье, да.

– При чем тут счастье?

– При том, что я смогу вас туда отправить.

Услышанное меня порядком насторожило. Наверное, даже не понравилось, но ощущения, эхом растворившиеся в сознании, были пока еще слишком слабы.

– Нас? Это означает то, о чем я подумал?

– Ну да, – кивнул он. – Вы пойдете вдвоем.

– А что будешь делать ты?

– Вернусь в столицу. Затишье рано или поздно должно закончиться, и грех упустить из виду первую волну бури. Ничего, вы справитесь! – подмигнул мне Натти и добавил: – Я в вас верю.

Лучше бы сначала спросил у нас, верим ли мы в свои силы. И вообще, способны ли верить после всего, что пережили за последние дни вместе и порознь.

– В провинции всякое может случиться. Особенно с непрошеными гостями, – попробовал я намекнуть на сомнительность принятого рыжим решения.

– Вы справитесь, – твердо повторил он, но в его уверенности мне почему-то послышалось отчаяние.

Понятно. Есть причины, чтобы отделаться от нашего общества. Вот только насколько серьезные? Попробуем узнать.

Я скрестил руки на груди:

– Тогда отправляй. Чего зря время терять?

Рыжий вздохнул и потянулся, расправляя плечи.

– Не отсюда.

– Есть разница?

Вместо пояснения он огрызнулся:

– Кто из нас будет открывать портал, я или ты?

Я так и не изучил все проходы и переходы дома верховного бальги, а вот Натти будто знал их наизусть: до обеденной залы, знакомой мне по совместным трапезам с семьей Кавалено, мы добрались чуть ли не вдвое быстрее, чем в сопровождении вечно недовольной Танны.

На длинном столе не было никакой посуды, зато лежали другие вещи. Две стопки одежды и плотно набитый кошель – не слишком ли мало для путешествия? Я хотел было спросить об этом вслух, но рыжий, словно догадываясь о назревающем вопросе, поднял и вручил один из комплектов демону.

– Нужно переодеться. Вот там есть комната, где тебе никто не будет мешать.

На лице Лус возникло растерянное недоумение, но Натти сурово пояснил:

– В нашем мире женщина раздевается перед мужчинами лишь в нескольких случаях. А у вас?

Демон беззвучно выругался и отправился в указанном направлении, сердито комкая одежду. Я потянул со своей стопки рубашку.

– Мне тоже стоит уединиться?

– Если не хочешь поговорить.

Да, он и раньше очень часто предугадывал мои намерения. И кажется, меня это раздражало, только неясно почему: это же так удобно, когда тебя понимают с полуслова. Значит, что-то еще прикладывалось к доверительному тону и внимательному взгляду. Но что?

– Ты не хочешь идти с нами?

– Хочу.

– Не можешь?

– Было бы просто так ответить, – признал Натти. – Но неправильно.

– Тогда ответь сложно, – предложил я, избавляясь от просоленной потом и высушенной жарким солнцем одежды.

– Помнишь Керра?

Человека из разряда «такие не забываются»? Конечно. Впрочем, рыжий не стал ждать моего ответа:

– Он послал нас сюда в обход других командиров. Без договоренностей и прочих многословных ритуалов своей службы.

– Торопился?

– Возможно. Но не только. Ему было важно не позволить кому-то еще добраться до этой старухи. Кому-то, кроме нас.

– Почему?

– Пока не знаю. Надеюсь узнать. Но как бы то ни было, его решение оказалось опасным для него самого.

Обычно такие огороды городят, когда точно не знают, что произошло. А воображение очень часто преувеличивает угрозу. Или вовсе вытаскивает ее из ниоткуда.

– Что с ним?

– Мне намекнули, что он отстранен от службы.

– А что говорит он сам?

Карий взгляд заметно помрачнел.

– Я не разговаривал с ним. Не смог до него добраться.

Ого, а вот это уже первый раскат грома, тихий, пока еще глухой и далекий, но предвещающий грозу. Если охотник на демонов потерпел поражение, что же делать всем остальным?

– Его спрятали?

– Скорее, упрятали. В особую тюрьму. Под Наблюдательным домом.

Моего удивления хватило только на короткое:

– Хм.

– Знаешь, что это за место? – с надеждой спросил Натти.

– Нас туда не пускали.

Он разочарованно кивнул. Мол, спасибо за помощь, хоть помощи и не получилось. Но я продолжил:

– Нас им пугали.

– Как это?

Я начал застегивать пуговицы длинного кафтана, с каждой словно возвращаясь на год назад.

– Чтобы стать сопроводителем, нужно было усердно трудиться. Но иногда усердия оказывалось мало. Мы уставали. Сильно. Так, что некоторые часы и дни проживали, что называется, на зубах. И случались моменты, когда хотелось сдаться. Бросить все. Уйти восвояси. В первый такой момент в моей жизни я и услышал о Паучьем гнезде.

– Ну и название… – выдохнул Натти.

– Подходящее, если верить байке, что нам рассказали. Не знаю, собирались ли нас напугать или просто хотели предупредить, но своей цели добились: из тех, кто учился вместе со мной, почти все дошли до получения чина.

– Почти?

– Несколько человек все-таки исчезло. Нам сказали, что их отчислили, но сказали так многозначительно… В общем, понимаешь как. В Паучьем гнезде содержатся самые опасные для Дарохранителя люди. Только он отдает приказ о помещении кого-либо в эту тюрьму. И только он отпускает. А сбежать оттуда невозможно, потому что каждый коридор охраняется многими десятками особых солдат. Стражниками, которые ни на минуту не покидают свои посты.

– Как такое возможно?

– Подробностей нам не рассказывали. Но одного намека на то, что любой из нас может стать одним из тех несчастных, не видящих дневного света, да и света вообще… Лично я не захотел проверять, правда это или сплетня.

– Значит, туда не пройти, – задумчиво подытожил рыжий.

– Из живых никто не пробовал. А мертвые уже не расскажут.

– Плохо.

– С размером не угадал? – переспросил я, ерзая плечами под кафтаном.

– А? Нет, сидит отлично, – успокоил меня Натти. – Плохо совсем другое.

Я сделал вид, что не слышу. Взвесил в руке кошель, открыл, наткнулся взглядом на связку жетонов и футляр из тех, что используются для хранения подорожных.

– Больше нам ничего не понадобится?

– Посмотрите сами, когда прибудете. Денег хватит. Должно хватить.

– Что там за края?

– Не помню. У меня не было времени изучить их.

– У тебя никогда нет времени.

– У вас оно тоже на исходе, время отдыха перед большой работой.

Я с сомнением посмотрел на рыжего:

– Большой?

– А я думал, тебя удивит слово «работа», – усмехнулся он.

С чего вдруг? Меня никогда не пугал труд любого рода. Даже хуже: если бы мне вдруг кто-то сказал, что с сегодняшнего дня трудиться да и вообще больше ничего делать не придется, я бы не знал, как жить дальше.

– Это было нечестно, – заявил демон, появляясь из дверей комнаты в шелковом шуршании юбок. – Помощь оказалась бы мне весьма кстати.

– Наймете служанку, если понадобится, – подсказал Натти. – Или супруг будет помогать одеваться.

Глаза Лус округлились.

– Супруг?

– Ну да. Вам удобнее всего путешествовать, как мужу и жене. Меньше вопросов.

Целесообразность сего решения, похоже, не слишком убедила демона, и рыжий, улыбаясь во весь рот, добавил:

– Не беспокойся насчет исполнения супружеских обязанностей, Ханнер не будет их с тебя требовать. Хотя бы потому, что не знает, нравится это ему или нет.

Рот Лус начал возмущенно открываться, но прежде, чем мы стали слушателями каких-либо возражений, Натти быстро шагнул вперед и заключил девицу в свои объятия.

Моя память сохранила все подробности открытия порталов, через которые мне довелось проходить, и я ожидал чего-то подобного, неспешного, хоть сколько-нибудь торжественного, с мерцанием воздуха, со смешением красок, а увидел лишь, как руки рыжего сжимались все сильнее, обнимая пустоту, пока не коснулись его же собственных плеч. В какое мгновение демон исчез из видимости, мне даже не удалось заметить. Наверное, в самом начале, сразу же после того, как круг объятий сомкнулся.

– Что, слишком просто? – спросил Натти, ухмыляясь.

– М-да, простовато, – признал я, продолжая разглядывать охотника на демонов, который так запросто строит порталы.

– Это легче, чем тащить кого-то издалека. Ну и конечно, демона так перемещать намного удобнее, чем человека.

– Значит, со мной будут трудности?

– Не беспокойся, все получится. К тому же ты в какой-то своей части все еще демон благодаря печати, так что много сил не потребуется. Ну как, готов?

Он впервые спросил меня об этом. Беспокоился? Хотел снять с себя хотя бы часть ответственности? Возможно. Но ко всему прочему он явно пытался освободиться. Для дальнейших действий.

– Не лезь в Паучье гнездо.

– О чем ты? – делано удивился рыжий.

– Не лезь. Завязнешь.

– Я и не собирался.

– Эту паутину не разорвать.

– Обещаю, что рвать ничего не буду.

Его слова прозвучали вполне искренне, но за ними явно что-то скрывалось. Я это понимал, и он понимал не хуже. Впрочем, мы оба были уже взрослыми мальчиками и вот-вот собирались поделить общие игрушки поровну. Ну или хотя бы кто сколько сможет унести с собой.

– Ну что, обнимемся перед дорогой?

Шаг второй

Где-то здесь…

Тот, кто никогда собственноручно не следил за порядком и чистотой, не придает им должного значения. Тот, кто по долгу службы или иной весомой причине изо дня в день прилагает все возможные и невозможные усилия, чтобы изничтожить пыль, песок, плесень и прочую грязь, неизбежно попадающую в людные места, почти всегда пребывает в тени собственной работы. И потому весьма удивляется, если кто-то вдруг называет его имя среди ночи.

Луван Дотт со-Веента, хоть и дожил до третьей дюжины лет, никак не мог обзавестись тем, о чем мечтал с юношества: выводком детей. Причем мешала вовсе не слабина по мужской части или иные телесные препятствия. Наследников ведь должна рожать и воспитывать жена, любимая или за неимением чувств уважаемая, но прежде, чем она станет таковой, ее еще нужно постараться заполучить у судьбы. А судьба младшему распорядителю покоев Наблюдательного дома упорно не благоволила.

Потому, когда в темной тишине ночи кто-то вдруг зашептал ему в ухо, Луван сразу понял: дело нечисто. Уж в чем в чем, а в чистоте он толк знал! Пусть метла и мокрые тряпки – не меч и щит, но, чтобы махать ими, тоже нужна немалая сноровка, натягивающая мышцы всего тела крепкими канатами. Жаль только, что в постель младший распорядитель орудия своего труда не брал.

– Луван Дотт?

В голосе склонившегося над кроватью человека не слышалось угрозы, но одновременно не имелось ничего, способного обнадежить и успокоить. Луван подумал, что можно бы попробовать соскользнуть на пол, прикрываясь покрывалом, позвать на помощь и юркнуть под кровать, чтобы выиграть время. Но не успел он даже шевельнуться, начиная претворять в жизнь наспех придуманный план, как лишился своего главного козыря: вязаное полотнище взлетело в воздух и упало уже где-то далеко за пределами досягаемости.

– Луван Дотт? – повторил свой вопрос ночной гость.

Младший распорядитель судорожно кивнул и зачем-то зажмурился, хотя в густой темноте прикрытых ставен все равно было почти ничего не разглядеть.

– Завтрашним утром тебе назначена работа?

Луван снова кивнул, не разжимая век.

– Где?

– По западной галерее и в оконечном зале.

– Что приказано?

– По полу выскрести плитки, расчистить швы и забить в них шелковые шнуры.

– Это еще зачем? – удивился незнакомец.

– Положено так. Дабы поступь сиятельных персон ничем не омрачалась.

– Поступь, говоришь?

Луван приоткрыл один глаз.

– Так известно же, что камень то и дело щербится, а если в такую щербину хоть чей-то каблук попадет, оправданий слушать не будут – снимут голову, и все.

– Суровая у тебя работа.

– А то, – согласился младший распорядитель.

– И небось платят за нее скупо?

Луван промолчал, хмуро засопев.

Платили и правда мало, но главным в такой незавидной службе была не оплата, а возможность при случае ввернуть в разговоре, что служить ходишь каждодневно в Наблюдательный дом, а не абы куда.

Ночной гость выпрямился, чуть взбаламутив застоявшийся воздух.

– Шнуры, значит… Да еще и шелковые. Ну живут же люди!

– Так не всякие, – поддакнул младший распорядитель, почувствовав, что дышать стало чуточку полегче, в том числе и потому, что страх отступил назад вместе с незнакомцем. – После полудня снова все вынимать придется и складывать на хранение. До следующего раза.

– И часто такие разы бывают?

– Да вот накануне был. Суток еще не прошло. Знали бы, все оставили бы как есть.

– К какому часу ты должен закончить свою работу?

– Да как рассветет, все должно быть готово.

– Что ж, работай тогда на совесть.

Неожиданное напутствие стихло вместе со всеми прочими звуками, выдающими присутствие в комнате чужого человека, и только тогда Луван Дотт ощутил, что начал замерзать. Вставать с постели было боязно, и младший распорядитель пролежал еще несколько минут неподвижно, ожидая либо какого-то очередного вопроса, либо удара, который милосердно избавит его от утреннего ползания на коленях по холодным каменным плитам. Но ни первого, ни второго не случилось.

Как, впрочем, не случилось и продолжения прерванного сна, потому что из-за ставен, приоткрывшихся чуть больше, чем нужно, мерно отстучала пять раз колотушка ночного сторожа.

* * *

Разумеется, шерстяная ткань не могла сравниться с шелком глубиной синих переливов, но Андара Присс со-Логарен решила, что лишняя скромность в предстоящей встрече помешать не может. Из всего обилия слухов, описывающих человека, с которым золотозвеннице предстояло в скором времени вести обстоятельную и весьма важную беседу, наиболее часто повторяющимися и потому, скорее всего, самыми близкими к истине были те, что упоминали крайнее равнодушие к одежде, особенно богатой и пышной. И пусть веры подобным россказням обычно немного, обидно оступиться, только-только добравшись до вершины.

Вершина?

Да. Она самая.

Андара смежила веки, чтобы спрятать глаза от ослепительного сияния, преследовавшего ее во сне и наяву последние несколько дней. С того самого часа, как за спиной пронырливого Керра закрылись двери, ведущие прямиком в Паучье гнездо.

Нет, она не испытывала к давнему знакомому злобы или ненависти. В конце концов, они вышли из одного приюта, и лишь они двое из многих своих сверстников получили шанс попасть на дарственную службу с самых юных лет. Даже радовались вместе своему успеху. Сначала. А потом все пошло наперекосяк.

Керр вечно опережал ее, оказывался хоть на минуту, но раньше там, где королевой обстоятельств должна была стать Андара. Благодарение Божу, что в какой-то день их дороги разошлись далеко в стороны, и золотозвенницу даже посетила надежда, что вот теперь, когда никто больше не топчется рядом, будет проще достичь зыбких, но заманчивых целей. Ан нет, противник снова оказался тут как тут, не растерявший наглости и набравшийся еще большего самодовольства.

Это был первый раз, когда она замерла на месте, задохнувшись от мучительной ярости. И это был первый раз, когда промедление стало победой.

Если бы знать раньше! О, Андара вела бы себя как примерная девочка, позволяя Керру собственными руками копать свою могилу. Сколько времени и сил было потеряно на бесцельную и бессмысленную гонку, когда следовало всего лишь присесть на краешек скамьи и смиренно подождать своей очереди…

И очередь настала!

Золотозвенница поправила еще одну складку на синей мантии, не последнюю, увы: рядом топорщились еще две, но двери уже распахивались перед женщиной. Двери будущего, славы и торжества.

Как и многие люди, лишенные детства в окружении любящей семьи, Андара всегда старалась дотянуться до самой верхней ветки, хотя и на нижних можно найти множество вкусных, а главное, вполне спелых плодов. Имей золотозвенница охоту и склонность к дружеским беседам, она наверняка бы не раз услышала народную мудрость, что от высокого начальства лучше держаться так далеко, как только возможно, но мудрая милость Боженки прошла мимо женщины, рвущейся в высоту подобно птице. А потому встреча с Дарохранителем представлялась Андаре венцом всей предыдущей жизни. Блистательным венцом, разумеется.

Зал показался нестерпимо огромным той, что проводила свои дни в клетушках, перегороженных шкафами и столами с тысячами разноцветных сосудов. Впрочем, он и в самом деле был достаточно велик, даже для человека, привыкшего к простору, а единственное кресло посреди только удачно подчеркивало внушительные размеры помещения.

Единственное кресло и единственный человек.

Да, где-то там, вдалеке, у других дверей и у тех, что закрылись за спиной Андары, стояли стражники, но Дарохранитель, словно нарочно напоминая о своем высоком, ни для кого недосягаемом чине, находился в полном одиночестве.

Пока он сидел в кресле, трудно было что-то сказать о росте и пропорциях тела, зато одежда, как и предполагала золотозвенница, оказалась неприметной, темной, странно старомодной, особенно шляпа с кружевным пологом, полностью закрывающим лицо. А вот голос, прозвучавший из центра зала, поразил своей звонкостью, очевидной молодостью и нарочито покровительственными нотками:

– Подходите сюда, дорогая!

Андара не стала мешкать и спустя сорок почтительных шагов склонилась в поклоне перед человеком, держащим в своих руках судьбы всех подданных Логаренского Дарствия.

– Ну не надо так гнуть спину! Право, еще накланяетесь… Итак, дорогая моя, вы желали мне что-то сообщить? Я слушаю вас.

Золотозвенница не ожидала, что действовать придется вот так, прямо с порога, и с трудом подавила в себе желание рассыпаться в приличествующей случаю лести и прочих фразах, непременных при общении с людьми, облеченными властью большей, чем наделен ты сам. Возможно, надо было быть терпеливее. Возможно, следовало прислушаться к голосу опыта, еще никогда не подводившего свою обладательницу. Но жажда признания достижений давно уже стала для Андары сильнее и важнее осторожности.

– Я много лет изучаю демонов, эрте. Но не то, откуда они берутся, а то, как они попадают в человеческое тело и что происходит затем.

– Насколько я понимаю, не вы одна занимаетесь такими исследованиями? – невинно заметил Дарохранитель, и золотозвенница невольно прикусила язык.

– Разумеется, нет, эрте! Множество людей денно и нощно, не покладая рук…

– Но вы чем-то отличаетесь от них.

Слова не прозвучали вопросом, и это чуть обнадежило Андару на продолжение рассказа:

– Издавна принято было считать, что демоны бесплотны. Что это чистый дух, который невозможно заключить хоть в какие-то границы. И от которого невозможно защититься.

– Вы думаете иначе?

– Я знаю это, – гордо подняла подбородок золотозвенница.

Кружево на шляпе качнулось то ли от вдоха, то ли от выдоха.

– Знание предполагает не только слова, но и действия, не так ли?

– Да, эрте. Я изучала тела людей, подвергшихся влиянию демонов, и обнаружила, что в них произошли изменения. Различные в каждом случае, но все, от первого до последнего, свидетельствующие о том, что человеческая плоть каким-то образом вошла во взаимодействие с пришлым духом.

– Вы близки к богохульству, дорогая моя, – предостерегающе поднял палец Дарохранитель, и Андара снова поспешно склонилась в поклоне.

– Это открытие ужаснуло и меня, эрте, но, поскольку законы божии не подлежат сомнению, я пришла к выводу, что демон – это вовсе не дух. Да, он бесплотен в наших ощущениях, однако человеческим чувствам подвластны не все глубины мира… Я пробовала много разных способов и однажды обнаружила щипцы, которыми могу ухватить демона, вытащить его из тела и заставить быть покорным любой воле.

Она немного лукавила, говоря только о своих заслугах, но справедливо полагала, что умершим во имя благого дела будет намного меньше пользы от заслуженных почестей, чем живым.

– Разве нечто подобное с успехом не используется Цепью одушевления на протяжении уже многих лет?

Золотозвенница всегда знала, что этот вопрос прозвучит. И к счастью, теперь у нее имелись доводы, позволяющие сокрушить замшелые традиции.

– Старые методы требуют много больше затрат, эрте. Для них необходимы Сосуды, а такие устройства, как показали недавние события, необычайно уязвимы и могут отпустить своих узников в самый неожиданный момент.

– Но извлеченный демон все равно должен где-то находиться, чтобы им можно было пользоваться, ведь так? Стало быть, вы изобрели какой-то другой Сосуд?

Андара подавила торжествующую усмешку. Пусть человек, носящий титул Дарохранителя, и был умен, он не мог себе даже представить всей величественности сделанного открытия.

– О нет, эрте. Я научилась особым образом обрабатывать содержимое. А сосуд… Это может быть простая склянка, главное, чтобы стекло было потолще и не разбилось до нужного срока.

Золотозвенница раздвинула складки мантии, доставая кошель, а из него – небольшой флакон, казалось наполненный серебристо-синим сиянием.

– Что это такое?

– Эссенция демона. Его суть, лишенная всех недостатков и опасных для человека свойств.

– Любопытно…

Дарохранитель чуть подался вперед, разглядывая смиренное подношение, и Андара мысленно поздравила себя с победой.

– Несколько капель этой жидкости властны наделить человека всем, чем ему заблагорассудится. Главное, не навсегда.

– Как это возможно? Вы говорили, что когда демон попадает в человеческое тело, то меняет его. И изменения, насколько я понимаю, остаются до самой смерти, иначе вы не смогли бы их изучать… Что же тогда делает ваша эссенция?

– Она тоже меняет нашу плоть. Но меняет лишь на то время, пока находится внутри, и это еще одна возможность успешно управлять.

– Кем?

– На все ваша воля, эрте. – Золотозвенница с притворной покорностью опустила взгляд.

Нет способа подчинить себе мужчину надежнее, чем позволить ему что-то решить самому, – это Андара успела узнать на собственном, пусть и невеликом опыте. А человек, сидящий перед ней в кресле, некогда отказался лишь от своего имени, но вовсе не от пола.

– И насколько прочен этот сосуд? – после долгого молчания спросил Дарохранитель.

– Прочность не имеет значения, эрте. Даже если сосуд разобьется, то, что находится внутри, уже не выпустит демона на свободу. Собственно, это уже не демон. – Она встряхнула флакон, заставив жидкость заискриться еще сильнее. – Зерно, перетертое в муку. Оно никогда не сможет прорасти новым колосом, но зато в силах насытить страждущих.

– Не сможет прорасти? – Вопрос прозвучал совсем глухо, словно слой кружева на шляпе вдруг сам по себе стал втрое толще.

– Раньше мы ничего не могли поделать с демонами: они приходили, когда пожелают, и уходили, если не попадали в наши Сосуды. Теперь они не смогут уйти. И в конце концов та бездна, из которой они появляются, будет вычерпана до дна!

Она больше не могла сдерживать торжество, хотя пока и не ощущала поддержки. Главное было произнесено, а остальные детали, такие, к примеру, как нарастающая сухость в голосе Дарохранителя, казались вдохновленной женщине несущественными.

– Вы, должно быть, знаете, что моя личная стража тоже использует силу демонов в своем служении?

– Разумеется, эрте.

– Но только полученную старыми, как вы их называете, способами. Все, что вы рассказали, заслуживает внимания, дорогая моя. Но слова – это всего лишь слова. А как насчет дела?

– Все, что пожелаете, эрте, – поклонилась Андара, кусая губы от нетерпения.

– Ваш флакон… Он равен по своим возможностям целому демону?

– Не просто равен. Превосходит.

– Отлично. Надеюсь, вы согласны проверить его в деле?

О таком предложении Андара могла только мечтать. До этой минуты.

– Сочту за честь.

– Как насчет того, чтобы выставить своего бойца против моего?

– К этому нет никаких препятствий.

– Начнем немедленно?

Если бы человек в кресле не был правителем огромной страны, золотозвенница решила бы, что с ней собирается поспорить непоседливый мальчишка. Но она и сама уже не могла бороться с собственным азартом:

– Позвольте позвать моего человека. Его плоть чиста от зелий, ручаюсь. И от всех прочих умений, полагающихся воину.

– Зовите!

К дверям Андара летела как на крыльях. И меднозвенник, послушно ожидавший свою начальницу у порога зала, легко смог бы поклясться, что никогда еще не видел ее столь счастливой.

– Сколько вам требуется времени? – спросил Дарохранитель, поднимаясь из кресла.

– Не больше минуты. Эссенцию достаточно проглотить и представить, что хочешь от нее получить.

– В единственном роде?

– Нет, эрте, и это свойство тоже выгодно отличает плод моего труда от возможностей природных демонов. Можно пожелать сразу нескольких качеств, только бы они были чем-то связаны между собой.

– Что ж, прошу вас! – приглашающе махнул рукой первый человек Логаренского Дарствия.

Андара повернулась к своему сопровождающему и положила ладони на узкие плечи.

Этот юноша не был рожден для битв. Возможно, определенное воспитание и тщательно подобранные занятия могли бы сделать из него подобие солдата, но в тускло-серых глазах не хватало главного. Желания сражаться. И кто угодно счел бы затею золотозвенницы нелепой и заранее обреченной на провал.

Кто угодно, не подозревающей об истинной силе сияния, заключенного внутри маленького флакона.

– Сейчас ты выпьешь это и пожелаешь стать непобедимым воином, – шепнула Андара, глядя глаза в глаза дрожащему от волнения меднозвеннику. – Я знаю, ты часто наблюдаешь за тренировками во Внутреннем дворе и наверняка изучил уже все приемы защиты и нападения. Твое тело повторит их во сто крат лучше, поверь! От тебя требуется лишь одно. Желание. Сильное настолько, насколько сможешь. Думай о том же, о чем думал там, на галерее, всякий раз, когда один солдат побеждал другого. Ты хотел оказаться на его месте? Конечно, хотел. И теперь можешь это сделать!

По нарастающей рассеянности взгляда было понятно, что сознание юноши поплыло и сейчас готово было принять в себя даже самого настоящего демона согласно старым, набившим оскомину методам. Золотозвенница еще не испытывала эссенцию так, как ей того бы хотелось, но была уверена в успехе. Уверена так сильно, что в какой-то момент поймала себя на мысли, что, если ее боец окажется лучшим, Дарохранитель останется без какой-либо защи…

– Пей! И не забывай о том, что я говорила.

Меднозвенник послушно опрокинул в рот содержимое флакона. Серебристо-синее сияние на мгновение осветило изнутри кожу юного лица, потом словно провалилось вниз и более ничем уже не выдавало своего присутствия в человеческом теле. Со стороны никаких изменений заметно не было, однако первый же шаг, который юноша сделал, переступая с ноги на ногу, заставил сердце Андары замереть в предвкушении триумфа.

– Мой боец готов, эрте, – почтительно поклонилась она, как полагала, в последний раз в своей жизни перед кем-то опуская голову.

– Замечательно! Теперь я должен выставить своего…

Он обошел вокруг кресла, будто раздумывая, на ком остановить свой выбор.

– Ты! – Рука Дарохранителя вытянулась в направлении дальней двери. – Тот, что справа! Иди к нам.

Стражники, охраняющие покой правителя Дарствия, были похожи друг на друга ростом, осанкой и бесстрастным выражением лиц, как близнецы. Как сопроводители, которых Андара брезгливо считала расходным материалом в своих исследованиях. Потому и сейчас, оказавшись лицом к лицу с человеком, давным-давно и успешно лишенным собственной воли, золотозвенница не могла сдержать презрительной усмешки.

– Вас что-то развеселило, дорогая моя?

– О нет, эрте. Я с нетерпением жду исхода поединка. – Она поспешно опустила взгляд, только теперь начиная понимать, что иногда поклон может оказаться намного полезнее гордости, выпрямляющей спину.

– Что ж, не будем более медлить. – Дарохранитель снова сел в кресло и хлопнул в ладоши. – Начинайте!

Андара и сама нарочно не принимала сегодня никаких зелий, делающих зрение острее и быстрее, а потому не ожидала, что сможет хоть что-то рассмотреть, когда в дело вступят демонические силы. Однако, словно вопреки ее предположениям и расчетам, сражающиеся предпринимали все возможное, чтобы показать себя самому обычному человеческому взгляду. Вернее, один из них. Тот, что пришел от дальних дверей.

Отойдя на десяток шагов от кресла, стражник застыл, как на своем предыдущем посту, и не шевельнулся, даже когда синяя мантия меднозвенника превратилась в вихрь, полностью скрывший внутри себя человеческое тело. Воздух зала послушно поспешил следом за набравшим невиданную скорость бойцом, остудил бритую кожу на затылке Андары и всколыхнул кружево шляпы Дарохранителя. По скрученным теням можно было понять, где мгновение назад находился нападающий, но угадать, куда он направится дальше…

Нет, это решительно невозможно!

Первое движение стражник сделал неожиданно для зрителей, и со стороны оно походило на простую перемену ног, уставших от долгого пребывания в одном и том же положении, да передергивание плечами, затекшими от напряжения. Но в следующий же миг неясные пляшущие тени рухнули на пол ворохом мятой ткани, между складками которой можно было разглядеть лицо человека, явно недовольного случившимся.

Конечно, он поднялся на ноги и снова вошел в вихрь, слизывая кровь с разбитой губы. И мгновением позже красные капли выступили уже на коже стражника, по-прежнему не проявляющего чудеса воинской подготовки, но, судя по всему, ухитряющегося увернуться от непритворных атак.

Клубок теней прошелся по залу взад и вперед, каждый раз дотрагиваясь до не теряющего спокойствия воина Дарохранителя и взрезая то одежду, то кожу. Золотозвенница хотела бы крикнуть юноше, чтобы тот прекратил играть и показал все, на что способен, но догадывалась, что именно сейчас, поглощенный обретенной силой, он вряд ли способен видеть и слышать кого-то, кроме своего противника. А тот, казалось, не просто делал вид, а и вправду не замечал назойливую осу, крутящуюся вокруг и жалящую все сильнее и сильнее.

Меднозвенник вовсе не играл. Сражался в полную силу, всеми известными ему приемами и с яростью. Но это стало понятно лишь тогда, когда стражник вдруг присел на одно колено, потянулся к стыку каменных плит пола, схватился за воздух, как показалось Андаре, и потянул его на себя.

Один сгусток теней столкнулся с другим, отлетел было назад, потом почему-то снова подался вперед и затрепыхался, как птица, пойманная в силок. Прошло совсем немного времени, и движение стихло, вновь превращая сизый вихрь в человека, лежащего на полу и спутанного по рукам и ногам шелковыми шнурами.

Золотозвенница возмущенно прикусила язык. То, что она видела перед собой, не должно было случиться, потому что…

Потому что просто не могло произойти!

– Полагаю, испытание можно считать оконченным? – бесстрастно осведомился Дарохранитель, и равнодушие в его голосе кольнуло Андару сильнее, чем это смогли бы сделать ехидство, превосходство или сочувствие.

– Да, эрте.

Вот теперь самым разумным было бы поклониться, но спина отказывалась гнуться. Совсем.

– Я бы предложил вам забрать своего подчиненного, но, увы, ни его собственная, ни чья-либо воля больше не помогут ему следовать за вами.

– Эрте?

– Полагаю, он мертв. А что скажете вы?

Золотозвенница опустилась на колени рядом со скрюченным телом, раздвинула складки синей мантии и стиснула зубы так сильно, что они хрустнули.

Шелковые шнуры не просто оплели всего меднозвенника редкоячеистым, но крепким коконом. Они врезались в плоть повсюду, где только смогли, передавливая крупные кровеносные сосуды. Юноша умер, еще будучи вихрем. Если бы он сумел остановиться сразу, как только почувствовал на себе путы, возможно, ему удалось бы уцелеть, но азарт сражения не позволил принять верное решение вовремя, и странная шелковая сеть затянулась туже, чем можно было себе представить. Так туго, что кожа меднозвенника начала плавно и густо наливаться синевой.

– Вы там не уснули, дорогая моя?

Он по-прежнему не насмешничал, и это было самым болезненным.

Андара поднялась, медленно расправила складки своей мантии и спросила, не поворачивая головы к креслу:

– Мне следует удалиться?

– Как вам будет угодно, – все с тем же равнодушием разрешил Дарохранитель. – С одним только условием…

Многоточие было слишком многозначительным, и золотозвенница вздрогнула. Но на то, что она услышала дальше, не хватило бы и самой лихорадочной дрожи.

– Ваши исследования, дорогая моя, крайне интересны. И столько же крайне сыры, если вы понимаете, о чем я говорю. Дело поправимое, спору нет. И вы конечно же все доведете до совершенства, но… Несколько позже. Сейчас вам нужно отдохнуть, собраться с мыслями, набраться сил. Повременить со рвением. Но не беспокойтесь о сохранности своих открытий: на время вы передадите их в надежные руки. Сегодня же. Вам все понятно?

Колени предательски подкашивались, звали свою хозяйку за собой, на пол, к ногам Дарохранителя, чтобы молить… Или умолять. Зато сознание, остающееся на редкость холодным и ясным, подсказывало Андаре, что подобное проявление слабости не приведет ни к чему, кроме бесполезных синяков и ссадин.

– Как пожелаете, эрте.

Она не стала кланяться. Пусть за эту дерзость ее ждало какое-нибудь страшное наказание, золотозвенница не испытывала страха. Ни капельки. Все внутри Андары было выжжено обидой столь отчаянной, что на другие чувства не хватало даже воображения.

Он велел все отдать…

Отдать! Часы, дни, месяцы, проведенные в мрачных кельях. Бессонные ночи, наполненные беспощадными раздумьями. Кожу, многократно сожженную едкими зельями. Слух, разодранный в клочки криками, в которых не было ничего человеческого…

Она могла жить иначе. Могла нежиться в постели до восхода солнца. Могла принимать почести, заслуженные и, что еще слаще, украденные у других. А вместо того трудилась не покладая рук. И ради чего? Чтобы однажды добровольно отдать все тому, кто не видит в ее исследованиях пользы?

Дарохранитель не мог не понимать, чего она добилась. Он все увидел яснее, чем можно было бы представить. Почему же отвернулся? Почему отмахнулся от ее драгоценного дара? От дара, который мог бы изменить весь мир?

Если бы Андара умела плакать, то рыдала бы в три ручья. Но на счастье или на беду, холодные, как сталь, глаза оставались сухими на всем протяжении пути в то крыло Наблюдательного дома, где располагались владения синих мантий. И с каждым шагом клинок отчаявшегося взгляда закалялся все больше и больше.

Она решительно переступила порог кельи, по дороге сметая полами одежды десяток склянок со стола, так некстати подвернувшегося на пути. Звон и позвал их, верных слуг, отмеченных серебряными знаками на густо-синей ткани. Всего трое, больше она никого не допускала до своих исследований. Осторожничала, да и не желала делиться славой с кем ни попадя. Была бы на то ее воля, действовала бы и вовсе в одиночку, но лишние руки…

Руки были нужны. Особенно такие сильные и умелые, как у троих мужчин, глядящих сейчас на свою повелительницу во все глаза.

– Что-то случилось, эрте? – спросил один из них, самый молодой, но все же разменявший больше лет, чем меднозвенник, запутавшийся сегодня в шелковой паутине.

– Мои старания получили награду, – улыбнулась Андара, догадываясь, что движение ее губ скорее походит на звериный оскал.

Их взгляды светились надеждой недолго. Ровно три удара сердца, а потом начали тухнуть.

– Сегодня все это заберут. – Она обвела рукой пространство кельи. – Все. Заберут от меня. Но это не страшно, правда? Я всегда смогу вернуть потерянное назад. Все смогу вернуть… Кроме вас. Потому что вас заберут тоже.

Если золотозвенница и лгала, то самую малость, а потому лица у троих мужчин в синих мантиях застыли как маски.

– Заберут куда-нибудь подальше вместе с тайной, которую вы знаете. А как обычно хоронят тайны?

Она посмотрела каждому в глаза. По очереди, медленно переводя взгляд от одного к другому.

– Но вы еще можете уйти. Пока есть время. Уйти, унося с собой сотворенное всеми нами чудо в мир, или остаться, чтобы навечно спрятать его и себя под могильной плитой. Я не буду приказывать или просить… Выбирайте сами. Но не медлите!

Они опустились на колени одновременно и склонили головы перед той, которую почитали святее Боженки, и Андара Присс со-Логарен снова улыбнулась. На этот раз почти счастливо.

– Вы знаете, что нужно взять, остальное найдется в вашей памяти. Вы можете сделать с этими знаниями все что захотите, главное, чтобы вы выжили и сохранили их. Как угодно. Любыми жертвами. И ваше деяние не останется неоплаченным!

Они собрались быстро, сложив в объемистые кожаные сумки едва ли сотую часть склянок, пузырьков и инструментов, что были на столах и в шкафах кельи. И тоже не стали кланяться, уходя, только взглянули на золотозвенницу тем самым взглядом, что даже слепец назвал бы последним. А когда за ушедшими закрылась дверь, Андара удовлетворенно сложила руки на груди, чтобы в следующую минуту засучить рукава.

Зелья и прочее необходимое для получения эссенции еще оставались здесь, но порядок действий никогда и нигде не записывался, кроме как в головах ее учеников. И в ее собственной конечно же. Зато золотозвенница знала, как прятать свои тайны.

Капля жидкости из одного флакона, капля из другого, щепоть искристого порошка, тепло свечного пламени – нехитрый рецепт, зато надежный. Андара встряхнула полученную смесь в склянке трижды, пока последние крупицы не растворились, и раздвинула мантию на груди.

Можно было и проглотить приготовленное зелье, оно все равно подействовало бы, но золотозвенница слишком часто становилась свидетельницей того, как самые сильные яды, принятые внутрь, простейшим образом извлекались обратно до того, как успевали причинить намеченный вред. А кожа тоже годится для отравления, к тому же в некоторых местах под ней кровь бежит так близко…

Когда дверь распахнулась от решительного пинка, склянка уже была опустошена, и Андара, зябко кутаясь в мантию, мысленно отсчитывала время до беспамятства, в которое собиралась удрать от стражников, и…

– Снова ты?!

Она не хотела выставлять свои чувства напоказ, но не сдержалась, увидев знакомую сивую шевелюру и глаза, всегда глядящие с этим бесконечно наглым, бесцеремонным, отвратительным всепониманием старшего брата. Он должен был гнить сейчас в тюрьме, но вместо того находился здесь, стоял посреди кельи, с каким-то странным сочетанием снисхождения и сожаления оглядывая окрестности, потревоженные недавними сборами.

– Где они, Андара?

– Кто?

Золотозвенница хотела бы удивиться делано, но в последний момент поняла, что и в самом деле не понимает, о чем идет речь. Уже не понимает.

– Твои приспешники. Ты ведь предупредила их? Ты помогла им бежать?

Ему явно не понравилось происходящее, и Андара улыбнулась, хотя не представляла, кому и в чем совсем недавно помогла.

– Что ты велела им сделать?

Его слова жужжали как надоедливые пчелы. Золотозвенница тряхнула головой, будто это могло отогнать их прочь. Тряхнула и, словно продолжая движение, повалилась на пол, внезапно ставший для нее одним целым с потолком и стенами.

Керр Крон со-Логарен не стал наклоняться и проверять, жива ли его давняя знакомая или испустила дух. Не успел: сзади, из коридора, раздались шаги и голос, приглушенный затейливым кружевом, но узнанный золотозвенником сразу же, как только прозвучали первые слова.

– Она все-таки сглупила?

– Да, – ответил Керр и, повернувшись, добавил: – Мой повелитель.

– Прискорбно. – Юноша, прячущий лицо под старомодной шляпой, переступил порог и остановился над безмятежным телом Андары.

– Вы дали ей возможность выбирать? – спросил золотозвенник.

– И она выбрала, – подтвердил Дарохранитель.

– Ее выбор может принести много бед.

– Помнится, недавно вы говорили мне, что каждый должен сказать свое слово в споре?

– Да, мой повелитель. Но сейчас…

– А разве что-то изменилось?

– Вам может быть причинен вред.

– О да. Я это сознаю, не беспокойтесь. Скажу даже больше: она уже имела возможность мне навредить. И не скажу, что не пыталась это сделать. Когда показывала, к примеру, на что способна эссенция демона.

– Мой повелитель!

– Но я поступил так, как вы. Позволил сказать свое слово тому, кому было что сказать. – Дарохранитель щелкнул пальцами над плечом. – Иди-ка сюда! И будьте добры объяснить оба, наконец, зачем понадобился весь этот маскарад.

Исполнения приказа пришлось ожидать дольше, чем это предписывали придворные правила, но один из стражников все-таки выдвинулся вперед, под яркий свет немигающих ламп, и пряди волос на настороженно склоненной голове засияли трехцветьем.

И сейчас…

Бездна открывшегося портала была бархатной. Или бархатистой? Она ведь не пеленала путешественников по рукам и ногам, как мне представлялось раньше. Нет, она ласково увлекала за собой, шелестя незримыми крыльями, струилась вдоль тела прохладными ручейками, играла в пятнашки, мимолетно дотрагиваясь и тут же отдергивая свои длани, но звонкое эхо прикосновения все длилось и длилось, оставаясь со мной…

Внутри меня.

Наверняка во многом была виновата печать демона, исковеркавшая мою плоть, безжалостно заточившая под себя то, что поддалось изменению. Во многом, но далеко не во всем.

Странное пространство портала и прежде, в первые посещения, казалось мне живым, но теперь я ощущал это в полной мере. И больше ни капельки не боялся того, что чувствую, наоборот, словно пытался впитать происходящее в себя. Полностью. Так, чтобы захлебнуться.

Память охотно делилась со мной старыми впечатлениями, раскрываясь веером то на одной, то на другой странице. И я сравнивал. Не то, что тогда на самом деле испытывал, а всего лишь факты, сухие и скучные. Но их было достаточно для простого и невероятно очевидного вывода.

Злом или добром являются для моего мира демоны, неважно, потому что дар, который они вручают людям, невозможно оценить. Они ведь приносят с собой чудеса. Да, изначально рождающиеся в дебрях нашего воображения. Но сколько таких желаний умирало и гнило бы внутри каждого из нас, если бы не существовало легенды о Ночи синих звезд и если бы мы не надеялись, пусть даже самыми потаенными глубинами своей души, однажды поймать в ладони искорку, пришедшую из неведомых далей?

Я ничего не знал о существовании демонов, пока судьба не швырнула меня в гущу нелепых и страшных событий, но все, чему меня учили, все, что мне помогали и позволяли делать с собственным телом, не стало бы возможно без участия детей иного мира. Наверное, когда-то я ненавидел это. И конечно же когда-то страстно любил. Но вереница чувств, оставшихся в прошлом, не меняет главного, а только все ближе подталкивает к простодушному вопросу…

Неужели скоро ничего чудесного в человеческом распоряжении не останется?

Можно трястись в карете по городам и весям, тратя месяцы на путешествие, которое прежде занимало несколько минут.

Можно надрываться, совершенствуя свое тело старыми, как мир, способами, чтобы совершать подвиги, а потом однажды перейти предел дозволенного и превратиться в никчемную рухлядь.

Конечно, мы не умрем, утратив шанс сотворить чудо, ведь когда-то демонов наверняка не было, а люди все равно жили и продолжали свой род. Мы будем искать новые пути возвышения и низвержения, это точно. Такова уж наша природа. Но чудеса…

Чудес больше никогда не будет.

Со временем важные подробности прошлого забудутся, и следующим поколениям уже не придется злиться и проклинать предков. Никаких имен в памяти не останется. Никаких деяний, одни только сказки, слушая которые молодежь будет крутить пальцем у виска, потому что в новом мире прежних героев и чудовищ уже не появится. Народятся свои, разумеется, куда ж денутся. Мелкие. Скучные. Обыденные. Такие, какие заслужит будущее, сонно дремлющее сейчас в моих ладонях.

Но ведь части демонов все равно некуда уходить, верно?

Объятия портала разомкнулись, с явной неохотой отпуская меня обратно в мой мир. А может, это я не хотел прощаться с очередным привычным, но одновременно невероятным и восхитительным чудом. Однако где-то кто-то по-прежнему принимал решения за меня, и оставалось лишь послушным ручейком вливаться в происходящее.

Оставалось расправить плечи, возвращая в прежнее напряженное состояние кисель мышц, за время путешествия почти отвыкших от вечной тяжести пребывания на земле. Проверить застежки одежды, чтобы те ненароком не раскрылись в самый неподходящий момент. Положить ладонь на кошель, удостоверяясь, что все вещи добрались до места назначения в целости и сохранности, повернуться и…

Ткнуться коленями в пол рядом с явно бессознательным, но отнюдь не неподвижным телом.

Ее потряхивало столь же ощутимо, как в лихорадке, только заметно реже, и каждый приступ дрожи проходил странно тяжелой волной от макушки до пяток. До каблуков туфель, елозящих по начисто выметенным каменным плитам. Пальцы скребли пол, словно ища опору или стремясь вырыть нору, в которой можно было бы укрыться. Глаза были не просто закрыты, а зажмурены с такой силой, что от их уголков в стороны расходились морщины, уместные на лице пожилой женщины, а вовсе не юной девушки.

Натти говорил, что демонов легче проводить через портал, чем людей? Увиденное свидетельствовало об обратном.

Хуже всего было то, что она не издавала ни звука, только коротко и прерывисто дышала, будто боялась сделать лишний, а тем паче глубокий вдох. Больше всего было похоже, что там, в пространстве портала, случилось нечто, до смерти напугавшее… Но вот кого из них? Демона или плоть, в которую он сейчас был заключен?

Нужно сделать выбор. Первый. Окончательный. На чьей стороне вступать в бой.

Нужно решиться. Или просто вспомнить то самое решение, с которого все и началось?

Я сгреб Лус в охапку, поднимая с пола, пусть чистого и даже не холодного, но все-таки малоприятного для лежания. Прижал к себе, чуть покачивая, как мать баюкает дитя, и стараясь попадать в такт волнам дрожи, чтобы подхватывать трепещущее тело на самом гребне и опускать вниз исключительно своей волей, а не волей невесть почему случившегося припадка.

– Успокойся, девочка. Что бы ни произошло с тобой только что, оно уже закончилось. Все. Полностью. И я не позволю ему вернуться.

Буря утихала медленно, уходя в те дали, откуда явилась, и с каждой волной, откатывающейся от берега, дыхание девушки становилось заметно глубже и ровнее. А потом карие глаза открылись, только почему-то не захотели встречаться со мной взглядом.

– Что это было?

Ресницы дрогнули.

– Что случилось в портале?

Она попыталась выкарабкаться из моих объятий. Неудачно. Конечно, я держал крепко, но это была только половина причины. Самая простая и легко устранимая, в отличие от своей второй части.

– Что там…

Я не закончил вопрос, услышав шелест воздуха за своей спиной. Дверь открылась совершенно бесшумно, а это в сочетании с тщательно убранной комнатой, предназначенной для приема путешественников, наводило на мысль, что местное хозяйство старательно содержится в порядке.

Плохая новость. Меня сейчас куда больше устроила бы компания раздолбаев вроде той, погибшей в Литто, добрая им память. Порядок – слишком двусмысленный признак для обстоятельств. Слишком неудобный. Зато есть возможность выиграть немного времени, чтобы перевести дух:

– Да помогите же, не стойте столбом! Моей супруге стало дурно в вашем хваленом портале!

* * *

Короткая борода пожилого мужчины, сидящего напротив меня, была расчесана волосок к волоску. При желании можно было пересчитать их все до единого, как и завитки древесных узоров на выскобленной и до блеска натертой воском столешнице. Стена за спиной сереброзвенника была девственно пуста, но столь же старательно ухожена, как и вся комната. Как и коридор, по которому мы пришли сюда. Как и…

Первое и самое невинное предположение оказалось ошибочным: порядок, царящий в Наблюдательном доме Руаннаса, был не просто данью уважения службе, а чем-то большим. Чем-то весьма пугающим.

Перья для письма расставлены по цвету и длине в пять разных стаканчиков, выстроенных шеренгой, как на параде. Листы бумаги сложены один на другой так точно, что кажутся единым целым. Приемные книги в шкафу толпятся корешок к корешку, строго по номерам, выведенным чернилами на потрепанной, но свежесмазанной гусиным жиром коже. Камзол застегнут на строгую линию пуговиц, несмотря на легкую духоту воздуха, с утра изрядно уже нагретого солнцем. Складки кружева на манжетах уложены одна к одной и словно только вышли из-под умелых рук гладильщицы.

Я уже встречал нечто подобное. В той, прошлой жизни. И если мне не изменяет память…

– Будьте любезны предъявить ваши бумаги, эрте.

Речь без единого изъяна. Произношение каждого звука четкое, натренированное. Как будто мужчине кучу лет подряд больше нечем было заниматься, кроме как…

– Разумеется.

Он отвинтил крышку от футляра с подорожной, аккуратно положил на стол, справа от себя. Вынул и расправил скупо исписанный лист. Вгляделся, чуть щуря водянисто-голубые глаза.

– Супружеская пара Мори со-Литто. Путешествуете по семейным надобностям?

– По ним самым.

– Можете рассказать подробнее?

Он переписал все, что было в подорожной, слово в слово, буква в букву. Не удивлюсь, если даже скопировал особенности почерка того, кто приложил руку к сему поддельному документу.

– Моя супруга исполняет волю покойного брата.

– И в чем заключается его воля?

Придумать цель шатания от одного города к другому было нетрудно. Где-то она, конечно, могла показаться странной, но только не в живущих по дедовскому укладу краях серединного Дарствия.

– Нужно доставить послания некоторым людям. Так сказать, попрощаться за умершего. В вашем городе мы надеемся найти одного из адресатов. Это возможно сделать с вашей помощью?

Он кивнул, дав рассмотреть лысину на макушке и остатки волос, причесанные не менее тщательно, чем борода.

– В наследственных книгах есть записи о многих прошлых и нынешних жителях Руаннаса. Назовите имя, которое вам нужно.

Вот и первое маленькое затруднение. Имен я не знаю. Ни единого. Зато легко могу объяснить свое неведение:

– Не мне. Супруге. Мы с ее братом… не слишком ладили. И не посвящали друг друга во многие вещи. Надеюсь, ей уже стало лучше. Она не слишком сильна телом, но я не предполагал, что даже портал окажется для нее настоящим испытанием.

– Такое случается, – сухо подтвердил сереброзвенник. – Идемте, я провожу вас к жене. К вашей очень красивой жене.

Последние слова прозвучали странно. Чужеродно. Как будто приложились к речи моего собеседника нарочно. Как будто хотели о чем-то мне сообщить, но не знали другого способа.

На мое счастье, Лус и впрямь выглядела изможденной, словно совсем недавно перенесла тяжелую болезнь. А на вопрос, может ли говорить, кивнула с таким страдальческим видом, что убедила бы в своей немощности самого придирчивого и сомневающегося наблюдателя.

– Итак, вы следуете воле ваших родственников? Похвально. Достойно всяческого уважения.

– Семейные узы всегда остаются при нас, что бы ни случилось. Такую верность нельзя не чтить, – ответил демон, и мне показалось, он вовсе не уклонялся от прямого ответа, а говорил о том, что его занимало на самом деле.

– Вы можете сейчас назвать имя человека, которого ищете? Не хочу навредить состоянию вашего здоровья, но чем скорее его услышу…

– Миттан Лек со-Руаннас, – торопливо выдохнули губы Лус.

Любопытно. Ему так не терпится встретиться со своим сородичем? Значит, должна быть веская причина. Просто обязана. И надеюсь, менее опасная, чем та, что вызвала лихорадку.

– Ты все запомнил? – обратился сереброзвенник к юноше в синей мантии, стоящему у изголовья кровати, предоставленной в распоряжение Лус.

– Да, эрте.

– Имя знакомое. Упоминание о нем должно быть где-то недалеко. В последних книгах.

Меднозвенник поклонился и отправился выполнять поручение. Неспешно, с чувством достоинства, но и не мешкая. Как хорошо вышколенный слуга или вымуштрованный солдат, и это тоже удивляло, поскольку в любом Наблюдательном доме звенья Цепи одушевления всегда задирали нос перед всеми остальными. Либо он еще слишком молод, чтобы набраться должной наглости, либо…

Обстоятельства обступали меня все плотнее, и их сужающийся круг успешно нагнетал тревогу. На ровном и пока еще довольно пустынном месте.

– Оставлю вас вдвоем. Результаты изысканий будут переданы по готовности. Без промедлений.

Он ушел, держа спину прямо, словно проглотил палку, и только тогда Лус рывком села на постели.

– Ну наконец-то! Сколько можно было где-то ходить? Тот, молодой, все время пялился на меня не отрывая глаз. Я даже боялся пошевелиться лишний раз.

Напуган? Нет, вряд ли. Скорее похоже на всплеск раздражения. Недоволен моими действиями? Так я еще ничего не сделал.

– Почему?

– Мало ли… Они же умеют находить демонов?

Ну вот, теперь ищет пути отступления. Прячется за первым попавшимся и лишь отчасти уместным объяснением. Придется чуть поколыхать почву под его ногами… В смысле под ножками кровати.

– Умеют. Но ищут, только если хотят найти. Кстати, о поисках. Имя, которое ты назвал. Кто он? Вернее, кто тот демон, что занял его тело?

Лус качнулась, и я списал это движение на слабость, потому что не хотел думать о возможном обмане.

– Я знал его. Дома. И он знал меня.

– Надеешься, что и сейчас вы оба узнаете друг друга?

– Уверен.

Его ответ мне не понравился. Своей искренностью. Я видел всего одного демона, сам будучи в измененном состоянии, но видел лишь свет, наполняющий тело. А глаза у нас были тогда одни на двоих, значит…

Он не врет, да это ему и не нужно. Он просто не говорит мне всего, что мог бы.

Остается спросить самого себя: а хочу ли я знать больше, чем успел узнать к этой минуте?

– Хорошо. Дождемся ответа и пойдем искать твоего приятеля.

Карие глаза сверкнули красноватыми огоньками.

– Ты собирался сказать вовсе не это.

Все же боится? Меня? Ерунда. Я ничем не могу ему угрожать, даже если бы очень сильно постарался. Все, что мне доступно, это уничтожить тело Лус. И это последнее, что я решился бы сделать.

– Возможно.

– Что-то случилось, пока я был здесь?

– Что-то случилось намного раньше. В портале.

Лицо Лус слегка посерело.

– Случайность. Минутная слабость.

О да. Именно слабость. Вот только откуда она взялась?

– Неужели?

– Ты не веришь мне. – Он сказал это утвердительно, с нажимом, тоном, не допускающим возражений.

А должно быть иначе? Пусть думает что хочет. Чувства, потерянные мною и пока не обретенные вновь, не имели никакого значения после того, как выбор состоялся.

Две армии. Две противоборствующие стороны. А знамя над головой может виться всего лишь одно. Или вовсе никакого.

– Я буду рядом. Обещаю.

* * *

Юный меднозвенник справился со своей работой быстрее, чем можно было надеяться: не успел я подтянуть шнуровку корсажа на платье Лус, заботливо распущенную для большей свободы дыхания, как нам торжественно вручили лист бумаги, спрятанный меж обтянутых тканью дощечек папки.

– Тот, чье имя вы назвали, некоторое время назад скончался. Сейчас в городе живет его сын, и если пожелаете встретиться с ним… Я нарисовал, как пройти к его дому, если двигаться прямо отсюда.

– Очень любезно с вашей стороны.

Он кивнул, принимая заслуженную благодарность, шагнул в сторону, не поднимая головы, но не ушел, а дождался, пока мы покинем комнату, и когда я переступал порог, пропустив вперед Лус, тихо, но внятно произнес:

– У вас очень красивая жена.

Если его начальник выдавливал те же самые слова сквозь зубы, то этот говорил почти виновато, словно просил прощения. Дважды повторенное не могло быть случайностью, но что оно означало, мне пока было даже не предположить.

В Руаннасе нас встретило лето, ничем не похожее на яростную жару Катралы. Да, и здесь солнце грело, но лишь пробиваясь через густую листву деревьев над тенистыми аллеями, ползущими вверх по склону большого пологого холма к густо-зеленому пятну то ли парка, то ли обширной рощи. Наблюдательный дом находился чуть ли не у самого подножия, почти на самой нижней линии строений, опоясывающей холм, и это тоже не прибавило моим ощущениям спокойствия.

Так не должно быть. Не положено. Власть всегда находится в центре, а не на отшибе. Если только…

Я всмотрелся в шапку зелени на вершине. Определенно там виднелось что-то вроде дома, возможно, не одного. Далеко наверху. У кого же достало смелости или дерзости оставить при себе наилучшее место в этом городе? Кто смог поспорить с Цепями и выиграть спор?

– В какую сторону идти? – сухо спросил демон.

– Сейчас узнаем.

Я раскрыл папку, подставляя нарисованный план солнечным лучам.

– Туда.

– К самому верху?

В девичьем голосе прозвучало сомнение, помноженное на недовольство. Ну да, могу себе представить, как неудобно подниматься в гору, когда вокруг твоих ног норовит обвиться широкое полотнище. Но не я выбирал этот наряд. И это тело, если уж на то пошло.

– До вечера управимся.

– До вечера… – фыркнул демон и, подобрав юбки, быстрым шагом направился в указанную на плане аллею.

Я не стал торопиться следом. Задержался, чтобы еще раз окинуть взглядом окрестности и убедиться в том, что беспокойство вызвано именно увиденным, а не сменой жары на привычно мягкую, хоть и тоже теплую погоду. Неудивительно, что Лус успела убежать вперед, и прохожие, время от времени попадающиеся по пути, скорее всего не принимали нас за пару. По крайней мере, на меня почти не смотрели, а вот на мою «супругу»…

Я ни разу не пытался оценить тело девушки, так или иначе спасшей наши жизни, с точки зрения красоты. Наверное, Лус была привлекательна, если два человека подряд это отметили, а все прочие провожали ее долгими взглядами. А может быть, ее платье, туго облегающее грудь и талию, казалось местным жителям чем-то вызывающим или непристойным, потому что встретившиеся мне женщины были одеты весьма странно.

Нет, они тоже носили платья, правда, носили с видимым трудом. То ли дело было в грубости ткани, то ли в покрое, но одеяния горожанок, казалось, двигались отдельно от них, скрывая все, что только можно скрыть. Головы у всех были повязаны платками, не позволяющими разглядеть цвет волос, а сверху, видимо для надежности, были нахлобучены еще и широкополые шляпы. В большом городе человек, одетый подобным образом, сразу вызвал бы подозрения и обвинения в том, что желает спрятаться от кого-то или чего-то. В маленьком… Они ведь наверняка все знают друг друга. К чему же тогда эти прятки?

Тропинку, уходящую от аллеи направо, мы пропустили. Пришлось возвращаться и раздвигать плети вьюнка, пышно усыпанного бело-розовыми цветками, только тогда нашим взглядам открылась нитка каменных плит, петляющая между высокими и совершенно непроглядными из-за густой листвы кустами.

– Сюда? – спросил демон.

– Если верить рисунку, сюда.

Он снова двинулся вперед первым, словно желая показать, что не нуждается в моей помощи. И в моем обществе тоже. Я не стал спорить, но теперь невольно ускорил шаг: жил ли здесь одержимый или уже нет, встречу двух старых знакомых грех было пропустить.

Кусты сменились кустиками, а потом и вовсе перешли в некую смесь грядок и клумб, подводя к низенькому дому, рядом с которым во свежевскопанной земле что-то то ли искал, то ли прятал молодой человек лет двадцати, крепкий, загорелый, в штанах, закатанных до колен, и рубашке, чьи рукава были либо выпороты, либо вовсе никогда не вшивались в проймы.

Лус остановилась, оборвав шаг, но не произнесла ни слова. Ждала, пока незнакомец поднимет голову и обернется. Я тоже ждал. И дождался, только сам не понял, что именно вижу перед собой.

Лицо молодого человека задрожало всеми чертами, а в глазах отразилось что-то весьма похожее на ужас. В первые мгновения. Потом его взгляд блеснул слезами, губы приоткрылись, а руки, испачканные в земле, потянулись к девушке, все еще неподвижно стоящей посреди цветущих клумб.

– Либ?

Это походило на всхлип, и я только потом догадался, что он не плачет, а произносит имя. Незнакомое мне, но, видимо, очень много значащее для демона, сменившего старое тело на молодое.

– Либ? Это правда ты?

Он двинулся к Лус. Медленно. Качаясь из стороны в сторону, как будто идет по мостку через ущелье. И на лице садовника все время менялись чувства. Какую-то их часть я мог угадать, смысл и название других не мог даже предположить, но и узнанного хватало, чтобы понять: без любви здесь не обошлось.

– Это ты?

Я не видел, что творится на девичьем лице, но голос, произнесший первые ответные слова, дрожал не меньше, чем сердце того, кого демон искал и нашел:

– Нет. Она лишь похожа на Либ. Очень похожа.

– Тогда кто ты? Ты ведь не просто так пришел сюда, ко мне. Ты знал, куда идешь.

– Да. Надеюсь, что знал. Как живешь, Глоди?

Он тоже остановился. Замер. Всмотрелся в девичье лицо еще раз, будто за прошедшую минуту там могло появиться нечто новое. И спросил снова, но теперь почти робко:

– Конран?

Вместо ответа Лус шагнула вперед и сжала плечи незнакомца так, как этого никогда не сделала бы девушка.

– Конран…

По загорелым обветренным щекам побежали струйки воды. Соленой. Прямиком из уголков растерянных глаз.

– Как живешь, Глоди?

* * *

В дом меня не пригласили. Пришлось зайти самому, наплевав на вежливость и законы местного гостеприимства, вряд ли дозволяющие переступать порог чужого дома без согласия хозяина. Наследник одержимости некоего Миттана Лека, по всей видимости, тот самый сын, о котором говорил меднозвенник, сидел за столом, сцепив пальцы в замок и глядя на них так упорно, будто намеревался разжать их силой взгляда. Лус стояла рядом и тоже смотрела куда угодно, только не на цель поисков, достигнутую без особого труда.

Наверное, так всегда бывает, когда встречаются люди, давно не видевшие друг друга. Вроде им есть и что рассказать, чем поделиться, о чем вспомнить, но времени прошло слишком много. Целая вечность, последняя капля которой унесла с собой надежды и стремления.

– Вы уже поговорили или только собираетесь?

– Кто это? – спросил молодой человек, чуть ли не испуганно вздрогнув от звука моего голоса.

– Он со мной, – скупо пояснил демон по имени Конран.

– Зачем? Он же уже пользованный.

Занятное словечко. Значит, так они называют тех, чье желание исполнено?

– Это неважно. Поверь, он не причинит тебе вреда.

Меня окинули оценивающим взглядом. С нехорошим таким оттенком, напоминающим брезгливость. Впрочем, от демона трудно было ожидать другого отношения. Тем более, по его мнению, я уже был ни на что не годен.

– Поверю. Если это говорит мне старый друг, не могу поступить иначе.

– Почему ты ушел сюда?

– Ты знаешь.

– Разве?

– Ты помнишь, какой это был день?

Лус нахмурила брови.

– Мне не называли точную дату. Я был тогда… немного занят.

– С племянницей? – уточнил демон, откликающийся на имя Глоди.

– Да. И мне не было ни до чего дела, так что… Прости, если сможешь.

– Смогу, – кивнул тот, наконец разжимая изрядно побелевшие пальцы. – Потому что мне тогда тоже не было дела. Ни до чего. И ни до кого больше.

– Ты…

– Я не мог оставаться. Понимаешь?

Он понял. Конран. Понял что-то, о чем не спешил говорить вслух.

– Она вернулась. Нужно было только подождать.

– Подождать… – Молодой человек звонко хлопнул по столу ладонями. – И многие дожидаются? Ты же сам видел, сколькие из них решают проснуться! Я не мог ждать. У меня не было на это сил.

– У твоей матери тоже.

– Мама?

– Она печалилась по тебе. Я редко бывал у вас после… всего, что случилось. Но даже дурак понял бы, чем все закончится.

– Мама… – Демон Глоди явно был потрясен. Но все же не настолько сильно, как в саду, когда увидел девушку, похожую на ту, чье имя звучало как всхлип.

– Наверное, она не хотела увидеть, каким ты вернешься. Ты же собирался вернуться? Собирался? – Лус наклонилась над столом, заглядывая в глаза молодому человеку.

Тот отодвинулся бы назад, если бы хватило ширины лавки.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– У тебя ведь нет больше причин тут оставаться. Либ вернулась, слышишь? Да, она изменилась, но и ты, когда вернешься, станешь…

– Бесчувственным истуканом.

– Нет. Не говори так, – скривилось девичье лицо.

– Разве это неправда? Или хочешь сказать, она сейчас такая же, как прежде?

– Нет. Но, когда ты вернешься, вам будет легче понять друг друга.

– Легче, чем раньше? – улыбнулся молодой человек.

– Она была слишком юной. Совсем ребенком.

– Прекрасным ребенком.

– Да. Но она просто пока не могла понять…

– И потому убежала?

Лус устало присела на лавку.

– Не знаю. Спрашивать было бесполезно.

– Она сбежала, чтобы не пытаться понять. Струсила.

– Ты ее обвиняешь?

Могу поспорить, демону по имени Конран не понравилось объяснение, предложенное его знакомым. Да и вообще между этими двумя не ощущалось чего-то подобного привязанности, словно в прошлом они были скорее соперниками, чем друзьями.

– Нет. Конечно нет! – ответил демон по имени Глоди. Ответил слишком поспешно, на мой вкус.

– Прошло всего несколько лет. Там. А здесь?

– Здесь… – Молодой человек усмехнулся. – Я едва не сбился со счета.

– Это твое второе тело?

– Да, и такое же бесполезное, как первое. – Он встал, качнулся с ноги на ногу, словно за время сидения его мышцы затекли. – Пойдем посмотрим на сад.

По узким дорожкам между грядками он шел ловко, не хуже ярмарочного канатоходца, и заметно морщился, когда юбки Лус, недостаточно высоко подобранные, задевали густую бахрому разноцветных растений, поднимающуюся слева и справа.

– Он был садовником, тот человек. Хорошим садовником. И у него было желание… – Глоди сплюнул, прицельно запуская слюну куда-то в глубь изумрудно-зеленой поросли на очередной грядке.

Это было сделано нарочно, с какой-то целью, которую я не знал, но о которой почти догадывался. Следовало остановиться, собраться с мыслями, застыть, позволяя обстоятельствам наконец-то догнать меня и пропитать, как губку, но именно остановиться я не мог. Что-то бесцеремонно тянуло меня вперед. Что-то заставляло следовать за Лус, внимательно присматриваясь ко всему происходящему на пути следования, но не давало оглянуться…

Оно уже было. Оно приходило ко мне. Ощущение. Чувство раздвоенности. Под нависшим над головами балконом, в извилистых переулках Катралы. Совсем недавно. И его сила была достаточно велика, чтобы не помышлять о других вариантах действий. Пресловутая печать демона снова решила заявить о себе? Будем надеяться, вовремя.

Он остановился у дальней грядки, подбирающейся к зеленой изгороди, этот садовник поневоле, и брезгливо махнул рукой, указывая на причудливые переплетения тонких стеблей, усыпанных крохотными лиловыми цветами и стручками.

– Вот что его волновало больше всего на свете. С утра до вечера он думал только об этом. И мечтал… Сводил меня с ума своими мечтами!

Лус рассеянно спросила:

– Он мечтал о горошке?

– Да. Каждый день. Его желанием было… – Тут демон по имени Глоди сплюнул снова, правда, совсем не на ту зелень, что колыхалась у наших колен. – Самый нежный горошек в мире. Можете себе представить? И мне нужно было исполнить это желание. Любым способом. Ты ведь знаешь, каково это, когда они требуют исполнения?

Вопрос, как, впрочем, и все остальные фразы садовника, предназначался не мне. Меня не замечали. То ли не хотели видеть, то ли не видели. Наверное, из-за печати. Из-за того, что любому демону в округе было за милю ясно, что место в моем теле уже когда-то было занято. И это казалось мне…

Несправедливым. Обидным. Оскорбительным.

Как только ощущения нашли себе выражение в словах, пространство вокруг снова поплыло. Оно больше не состояло из двух разных миров, как тогда, на дворе дома верховного бальги, но отсутствие границ не делало его единым целым, а память отчаянно брыкалась в ответ на мои попытки выудить из нее хоть что-то полезное.

Это был я и не я одновременно. Одна моя часть, может, всего лишь треть, не видела ничего дурного в том, чтобы оставаться вечной тенью, другая требовала к себе внимания, полагая, что заслуживает его больше, чем кто-либо другой, а еще один кусочек…

Наблюдал. Не особо таясь, но и не вылезая на передний план. Пристально, с непонятными чувствами, и все же как угодно, только не равнодушно. Он ждал чего-то или что-то искал. Вне меня. Какой-то знак, получив который можно будет начать действовать. По-своему.

– Хочешь взглянуть?

Садовник взял один из стручков за кончик, коротким ножом отрезал от упругого стебля и осторожно раскрыл на две половины. Внутри, как и полагалось, лежали горошины вполне обычного вида, светло-зеленые, глянцево блестящие на солнце. Лус протянула руку, намереваясь взять одну из съедобных бусин, но, едва ее пальцы дотронулись до гладкой кожицы, горошина лопнула и растеклась лужицей.

– И правда нежный.

Демон по имени Глоди швырнул вскрытый стручок в заросли горошка.

– Оно стоило того? Стоило исполнения?

Вопрос повис в воздухе, а мне почему-то захотелось улыбнуться.

Ну да, у каждого из нас свои желания, и вовсе не обязательно разумные или полезные. Но да-йины все равно должны их исполнять, хотят они того или нет. Переступая границу нашего мира, они становятся пусть не навсегда, но жизнь за жизнью…

Слугами. Не слишком верными, зато послушными, пока все условия сделки не будут выполнены.

Где-то вдалеке раздались переливы колокольного звона, и садовник, прислушавшись, недовольно мотнул головой:

– Мне нужно отойти. Ненадолго. Засвидетельствовать почтение хозяину. Скоро вернусь.

– Хозяину? – задумчиво повторил демон по имени Конран, глядя на удаляющуюся спину своего приятеля. – Это еще кто такой?

Кусты, оплетающие своими ветками изгородь, поддались неохотно, но все же позволили нам освободить небольшие отверстия для наблюдения. Пока мы возились с зеленой преградой, звон колокольчиков становился все громче, и когда наконец стало возможным выглянуть наружу, нашим взглядам предстало весьма занятное зрелище.

По аллее несли паланкин. В таком способе передвижения не было ничего странного на тесных городских улицах, но там, где просторно, знать обычно предпочитала конные экипажи, а не услуги носильщиков. Особенно когда требовалось больше двух человек, а этих было целых шестеро. Хотя меньшее количество вряд ли справилось бы с громоздким, задрапированным многими футами ткани сооружением. А колокольчики оказались прикрепленными вовсе не к паланкину, как можно было подумать. К носильщикам. И судя по тому, что они выводили одну сложную мелодию на всех, требовалось шагать в определенном ритме, иначе музыки не получилось бы.

Таких причуд я раньше никогда не видел. Даже в Веенте, даже в исполнении самых сумасбродных городских богачей. Но звенящей процессии в конце концов можно было найти объяснение, а вот люди, выстроившиеся по обе стороны аллеи…

Они стояли у калиток своих домов. Видимо, семейства в полном составе, начиная от стариков и заканчивая грудными детьми на материнских руках. Стояли, склонив головы, словно не смея взглянуть на покачивающегося в паланкине самодовольного мужчину средних лет в одежде, расшитой золотыми нитями. И даже когда он проплывал мимо, оказываясь далеко впереди, не смели пошевелиться.

– Что за обычай? – спросил демон, отпуская ветки, тут же становящиеся плотным занавесом.

– Впервые вижу.

Он кивнул, подобрал юбки и пошел обратно к дому, правда, не торопясь. А в какой-то момент и вовсе остановился где-то посреди поля грядок и повернулся ко мне:

– Так ничего и не спросишь?

– А должен?

Карие глаза утвердительно мигнули.

– Хорошо. Только придумаю о чем. Сейчас-сейчас…

– Смеешься?

– Даже не начинал.

– Ты слушал наш разговор? Что ты услышал?

Ему определенно что-то было нужно. От меня. И выглядело это несколько непоследовательным, если вспомнить те слова. Про веру.

– В твоем мире у тебя есть родственница. Племянница. И этот че… Он был в нее влюблен. Настолько, что, когда она решила попутешествовать, отправился следом. Трогательная история. Я что-то упустил?

Он молчал с минуту, выжидающе глядя мне в глаза, потом вздохнул и сказал:

– Это второе его тело.

– У тебя твое тоже не первое.

– Да, но… – Лус куснула губу, отчего та стала еще ярче. – Он перешел в сына того человека. Понимаешь, что это значит?

Его и правда что-то тревожило. Беспокоило настолько, что демон настойчиво пытался найти союзника в лагере врага. Или хотя бы увериться, что наши выводы совпадают. Но я всего лишь следовал сейчас за ним. За его размышлениями. И ни при каких условиях не мог добраться до финала раньше.

– Для меня, возможно, ничего.

– Да, наверное, ничего…

Он повернулся ко мне спиной. Постоял на месте. Снова обернулся:

– Он не собирался возвращаться.

– Он же искал свою возлюбленную.

– Искал? – Демон усмехнулся. – Он выращивал горошек, разве непонятно? А когда вырастил, оказался уже слишком стар для поисков. Или вовсе забыл о них. Но возвращаться не стал. Даже когда тело было уже при смерти, он хладнокровно дождался последней минуты, чтобы перейти от отца к сыну.

– Думаешь?

– Ваши желания… Они крепко нас держат. Очень крепко. Нельзя сделать ни шагу в сторону с назначенного пути. Но когда они исполняются, мы обретаем свободу. Получаем обратно свою волю. Никто не мешал ему вернуться, понимаешь? Но он не стал этого делать.

– Надеялся продолжить поиски в новом теле?

– Я хотел бы в это поверить. Очень хотел бы. Пожалуйста, посмотри в записи, которые нам дали… Сколько времени прошло со дня смерти старого садовника?

Я раскрыл дощечки и пробежал взглядом по выписке из наследственной книги. Потом еще раз. И еще.

– Ну? Сколько? – нетерпеливо переспросил демон.

– Пять лет.

– Целых пять лет!

– Возможно, они требовались ему на исполнение нового желания, – предположил я.

– Если он не был дураком… А Глоди дураком никогда не был, уж можешь мне поверить! Любой из нас, собираясь остаться в этом мире, готовит себе тело на замену. Вот эта девушка, к примеру. Ее растили как раз для такого дела. И воспитывали, уничтожая волю. Полностью. Из нее делали пустоголовую куклу. Конечно, у того мерзавца было больше возможностей, но…

Вот почему Лус всегда так странно себя вела. Почему все время спрашивала, что она должна делать. Он и верно был мерзавцем, ее воспитатель. Удачливым и успешным. И то, что девушка нашла в себе силы принять одно-единственное решение…

Настоящее чудо. Причем чудо, в котором демоны не смогли наследить.

– Должно быть, его сыну было совсем немного лет, когда все случилось. И у него было вдоволь времени, чтобы добиться послушания.

– Пусть так, – кивнул я. – Но не это главное, правда? Не это важно для тебя.

– Не это, – качнулась белокурая голова Лус. – Важно другое. Он не вернулся. Когда стало понятно, что поиски невозможны или бесполезны, он должен был…

– Ну вот, последняя неприятная обязанность на сегодня закончилась! – довольно объявил демон по имени Глоди, присоединяясь к нашему немногочисленному обществу.

– А что ты должен был делать? – невинно спросил демон по имени Конран, ясно показывая, что не верит своему старому приятелю.

– Поклониться влиятельному человеку, – уклончиво ответил садовник.

Карие глаза Лус смотрели вопросительно, но дальнейших объяснений мы не дождались. Зато вдруг получили приглашение.

– Я совсем забыл, как надо принимать дорогих гостей… Пойдемте, угощу вас кое-чем особым. Такого в этом мире вы больше нигде не найдете!

Обещанное угощение оказалось вином, запечатанным в пузатом кувшине.

– Я разлил его в прошлом году, – гордо сообщил демон по имени Глоди, осторожно снимая восковую оплетку. – Должно уже было созреть окончательно.

И созрело, по всей видимости: едва горлышко кувшина освободилось от пут, воздух комнаты пронизали струйки аромата, который и впрямь не был похож ни на что, знакомое мне прежде. А вот лицо Лус мечтательно просветлело.

– Неужели каинна? Настоящая?

– Ну как я мог сделать настоящую? – развел руками садовник. – Всего лишь попытался приблизиться, найти похожую ягоду… Почти получилось.

Хм. Еще один довод в пользу сомнений Конрана. Его приятель не просто не делал попыток искать кого-то, а тратил свое время совсем на другие вещи. Свое уже свободное от чужой воли время.

– Пить нужно медленно, маленькими глотками… Да что я тебе рассказываю? Ты и сам все знаешь! – подмигнул демон по имени Глоди, по очереди подвигая к нам стаканчики из лакированного дерева.

Пахло заманчиво. Почти одурманивающе.

– За встречу! – провозгласил садовник, пригубливая вино и шумно вдыхая ноздрями густой аромат.

Лус последовала его примеру, блаженно зажмурившись.

– Если отличия и имеются, то я их не чувствую. Знатная каинна!

– А вы не хотите попробовать? – Демон словно впервые заметил мое присутствие. – Это вино императоров. Другого шанса, поверьте, вам не представится.

Я поднес стаканчик ко рту, и в памяти всплыла совсем свежая картинка.

Меня уже угощали вином. По-дружески. С самыми лучшими намерениями. И что из этого получилось?

– Пожалуй, воздержусь. Не знаю, кто такие императоры, о которых вы говорите, но мне явно до них далеко.

– Как хотите, – пожал плечами садовник, а в следующую минуту капли драгоценного вина полетели мне в лицо.

За такой поступок, что в нашем мире, что в любом другом, наглецу полагается воздавать по заслугам, и я шагнул к обидчику, но на моем пути невесть откуда вдруг появился стол. Прямо на уровне глаз, и даже выше. Да, намного выше. А вдохом спустя моему взгляду и вовсе оказались доступны только пол да покрытые коркой высохшей грязи сапоги.

– Ты прав. Далеко тебе до императоров. И с каждым мгновением будет становиться все дальше! – хохотнул демон по имени Глоди. – Вкус получился похожим, я старался, как мог. А вот последствия…

Он прошел мимо меня туда, где должна была сидеть Лус, но когда я смог повернуть голову, то с удивлением увидел девичье лицо примерно на том же уровне, что и свое. На полу. С закрытыми глазами.

– Демону оно не повредит, – продолжил садовник разговаривать сам с собой, потому что явно не рассматривал меня в качестве собеседника, а своего приятеля отправил в беспамятство. – Сделает смирным и послушным на время. Хотел бы увидеть здесь Либ… Только настоящую, а не эту наглую подделку! Думал разбередить мне сердце воспоминаниями? Добился своего. Только зачем, Конран? Зачем? Она всегда пряталась за твоей спиной, пока могла. Прикрывалась твоим именем. Думала, это меня остановит… Останавливало, да. Пока я не понял, что тебе наплевать на нее. Что она ничего для тебя не значит. И нужно было только выбрать удачный момент… Но знаешь… – Он наклонился над телом Лус, позволяя мне увидеть свой профиль. – Знаешь, она ведь тоже догадывалась. Чувствовала, что настоящей помощи от тебя не дождаться. Поэтому и сбежала.

– Подлец, – тихо прошептали девичьи губы.

– О, я был в ярости! Представляешь, каково это, преследовать день за днем и в последний миг упустить желанную добычу? Я не мог не отправиться следом, иначе какой же из меня охотник? Думал, что смогу ее настичь сразу же… Просчитался. Час времени нашего мира может обернуться здесь месяцем, если не повезет, а мне не повезло. Да подвернулся еще и этот упертый старикан!

Садовник поднял неподвижное тело, оставляя в поле моей видимости только подол платья.

– Он заставил меня делать то, что я раньше терпеть не мог. И заставлял так долго, что однажды я почувствовал к этому вкус. А потом все начало получаться! Все, как мне хотелось. И сейчас получится.

Тяжелые шаги перенесли его через порог, на посыпанную мелкими камешками площадку перед крыльцом.

– И тебе лучше будет смириться поскорее, иначе… Не получишь удовольствия!

Раскатистый хриплый смех растворился в шуме листвы где-то за дверьми дома. Где-то далеко, вместе с девичьим телом, которое я обещал защищать. А мне ведь нужно идти следом…

За ней.

За ним.

За ними.

Пол не желал расставаться с моим лицом: удалось лишь немного приподняться, чтобы не елозить носом по шершавым доскам. Ноги не слушались. Не желали отталкиваться. Оставались лишь руки, пальцы на которых согнулись один раз и больше не могли изменить свое положение.

Больно не было. Ничуть. Но ощущение сознания, отделяющегося от плоти все дальше и дальше, оказалось намного омерзительнее нытья всех ран, что я получал прежде. Меня словно свежевали, не удосужившись сначала убить. Слой за слоем медленно снимали сначала кожу, а потом принялись за мышцы. За каждое волоконце…

В саду дело пошло живее. Наверное, потому, что крюками занемевших пальцев удавалось цепляться за дощечки дорожки. Иногда вырывая их с корнем из земли, в которую они были старательно вдавлены, но чаще помогая продвигаться вперед. Куда именно, я уже не видел: перед моими глазами почти сразу же после порога наступила ночь. Пронизанная звездами, не дававшими света.

Кафтан держался недолго, до первой пуговицы, отлетевшей в сторону. Потом распахнулся совсем, оставляя между моей грудью и землей только тонкое полотно рубашки. Конечно, его хватило ненадолго. Наверное, всего на несколько шагов, для меня показавшихся милями. А зелени вокруг явно становилось все больше и больше…

Она обступала со всех сторон. Лезла в лицо. Хваталась за руки, за полы одежды, за щиколотки, тормозя мое и без того не слишком быстрое движение. И в какой-то момент я понял, что добрался до своего предела.

Говорят, умирать лучше всего, глядя в небо. Чтобы встретиться взглядом с богами за мгновение до того, как душа отлетит ввысь. Я не верил в эту чепуху и не понимал ее смысла, но все же собрал последние силы, чтобы перевернуться.

Зрение так и не вернулось, но если под спиной была земля, то где-то в противоположной стороне явно должно было находиться небо. И наверное, на нем было солнце. Такое же душное, как в Катрале, иначе почему моя глотка начала вдруг так стремительно пересыхать?

И оно с каждым вдохом жарило все сильнее. Так сильно, что где-то поблизости, наверное, всего лишь в шаге от меня разгорелся костер. По крайней мере, дрова затрещали. Много-много крохотных дров.

Шаг третий

Где-то здесь…

Большую часть года отроги Микана – хмурое место. Место существования всего двух цветов, серого и желтого, неравномерно смешанных друг с другом. И даже весна рассыпает на скалах все те же бледно-желтушные или грязно-белые чахлые бутоны. Только лето приносит с собой подобие зелени, напоминающее о том, что далеко внизу, за покатыми склонами и осыпающимися шрамами расселин ярко живет совсем другой мир, наполненный красками, ароматами, чувствами и людьми.

Коротких месяцев никогда не хватает на то, чтобы вырастить хоть какую-нибудь пищу, не говоря уже о запасах на голодную зиму, поэтому время от времени приходится спускаться в долину или ждать, пока до тебя не доберется кто-то из добрых соседей с осликом, навьюченным долгожданными тюками. Но можно жить и иначе. Жить в строгости, скупости и смирении, как жила здесь уже многие десятилетия тихая приветливая женщина, не ищущая общества, но и не чурающаяся общения, если случайный путник вдруг свернет с перевала на узкую тропку, ведущую к полуразвалившейся башне.

Когда-то давно и в этих краях гремели войны. Не слишком кровопролитные, потому что враждующие армии состояли не из пришлых наемников, а из местных жителей, которые, конечно, горели желанием защитить свой дом от врага, но поголовно умирать не собирались. В те времена отроги Микана и обзавелись дозорными башенками, наполовину высеченными в скале, наполовину сложенными из наспех тесанных камней. Памятники древних войн были похожи друг на друга, как близнецы, и сейчас даже старожилы не взяли бы на себя смелость сказать, какие кому принадлежали. Да это было и неважно, потому что некогда враждовавшие между собой племена давно уже слились воедино собственной нуждой и заботами Дарохранителя. А если все вокруг друзья, беречь и беречься больше не нужно, поэтому вот уже пару столетий подряд никому не было дела до цепи неуклюжих строений, оплетающей горные отроги. И любой желающий или нуждающийся легко мог занять пустующую башню, как и сделала Янна Лири да-Дрокк.

Она пришла в этот мир через «врата мечты», благоговейно распахнутые для нее учениками и соратниками, но поначалу показавшиеся чуть ли не эшафотом. Наверное, нужно было остаться, нужно было мягко, но решительно отринуть навязанные решения и принять свою судьбу. Сдаться в руки Крыла искупления и молить Всеединого о милости умереть легко и быстро.

Молить Всеединого…

Из-за него Янна и оказалась здесь, в чужом мире, так странно похожем на родину и так безжалостно отличающемся в каждой черточке. Даже богов здесь было двое. Супружеская чета или причудливое смешение близких родственников – так сразу не разберешь. Да и потом тоже. Эсса Лири и не пыталась разобраться, тем более что для нее самой бог всегда был единым и неделимым.

Веру в ее сердце вложили родители, жившие в глухих, малопроходимых краях, где легче всего было сохранять свою душу в неизменности. И тогда, много-много лет назад, маленькой девочке все казалось простым и понятным, кроме одного. Что же такого дурного совершили люди, если Всеединый отобрал у них радость творить чудеса?

Именно за чистую, наивную веру последователи запрещенного божества и возвысили Янну Лири до своей главной наставницы. Ее голос, кроткий, ласковый и неизменно спокойный, мог проникнуть в любое сердце, а из него уже и в сознание, принося туда неизлечимую заразу древней веры. Заразу, которую власти искореняли со всей возможной жестокостью, и тому была причина.

Первыми за «врата мечты» начали уходить именно верующие, в поисках пропавшего бога. И первые, кто вернулся, вселяли дикий ужас оставшимся, ведь теперь они снова обладали силой, той самой, давным-давно утерянной. Правда, вскоре стало ясно, что новоявленным повелителям стихий не нужны ничьи смерти и ничьи жизни, даже свои собственные, и Янна, сначала наблюдавшая за превращениями, а потом оплакивающая их, одна из немногих поняла, что загадочная пыльца с крыльев редкой бабочки – истинный дар Всеединого, но вовсе не благой.

Это был искупительный дар, взимающий плату за некогда совершенное святотатство, принимающий от каждого посильное воздаяние. Возвращаясь обратно, беглецы не просто получали способность управлять магией родного мира: они сами становились ее частью, неотъемлемой и живущей по непонятным человеческому разуму законам. Они послушными каплями вливались в существующее могущество, подчиняясь воле Всеединого раз и навсегда, а потому безвозвратно теряя собственную.

Было ли то наказание для всех людей, Янна не знала. Не могла даже представить. Но, возможно, когда-нибудь и впрямь каждый человек должен был уйти и вернуться, чтобы соединиться со всеми остальными творениями божества, и тогда… Тогда мир возник бы заново, очищенный от прежних грехов и ошибок, и начал бы новый путь в будущее. Наверное. В это хотелось верить, но немногие могли справиться со страхом потери себя ради существования всех.

Эсса Лири не была исключением. Одно дело смиренно служить, и совсем другое – жертвовать, неважно, собой или кем-то еще. Янна почитала жизнь так же свято, как и Всеединого, потому и не смогла пойти против желания учеников спасти свою наставницу. Было страшно уходить, бросая на произвол судьбы друзей, но еще страшнее было сознавать, что расстаешься с собой самой на вечные времена. А прощаться оказалось некогда: времени хватило, только чтобы дождаться пробуждения бабочки. Последний глоток воздуха родного мира совместил в себе собственное волнение беглянки, благоговейно-тревожное дыхание ее защитников и морозный ветер, ворвавшийся через дверь, сорванную с петель напором гончих Крыла искупления…

В здешнем мире случались всякие зимы, и некоторые из них отдаленно напоминали ту последнюю, что еще застала эссу Лири дома. Наверное, именно поэтому Янна бессознательно бежала от краев вечного лета туда, где могла закрыть глаза и хотя бы на мгновение представить себя прежней. Ей попадались разные тела. Одни охотно принимали в себя гостью, другие противились чуть ли не до самого конца. Она не настаивала. Ни разу не попробовала подчинить кого-то раньше срока: сначала боялась, потом решила для себя, что и куклы, как их обычно называли ее соплеменники, заслуживают права выбора, а значит, все что остается – это смиренно ожидать назначенного срока, неустанно молясь своему богу.

И молитвы не пропали даром. Последнее тело, которое приютило Янну, почти сразу же дало ей полную власть над собой. Та женщина хотела немногого и настолько мимолетного, что исполненное желание почти сразу же забылось и ею самой, и демоном, а впереди оказалась… целая жизнь.

Та, чью личину надела на себя эсса Лири, помимо достаточного для безбедного быта состояния обладала куда более драгоценным сокровищем. Она была одинока. Одна в целом свете. И никто из соседей не задался вопросом, куда вдруг исчезла вполне еще молодая женщина, жившая затворницей на окраине крохотного городка.

Дозорная башня в Микане нашлась не сразу: прошло много долгих лет и мучительных поисков ответа на вопрос, терзавший Янну с момента появления в чужом мире. Что дальше? Странствовать из тела в тело, наблюдая за тем, как рождаются и умирают люди и страны? Вечно брести откуда-то и куда-то, не зная покоя? Последнее было непосильно без отдыха, и эсса Лири приняла за божий знак однажды появившиеся на горизонте горы, не обремененные ни растительностью, ни шумными человеческими поселениями. А потом ей, словно в награду за веру и послушание, был явлен знак второй.

Маленький мальчик, скорее всего, отстал от обоза, переваливавшего через Микан, и наверняка замерз бы среди обжигающе ледяных камней, если бы в тот день Янну не поманило за собой странное желание осмотреть окрестности башни. Погода была не самая подходящая для прогулок, начиналась метель, но женщина все равно покинула толстые стены своего укрытия, чтобы нежданно-негаданно не просто спасти безвинную душу, а найти смысл жизни на чужбине.

Всмотревшись в юное лицо, эсса Лири вдруг вспомнила себя и свое собственное детство, счастливое не только любовью родителей, но и трепетной верой. А вспомнив, поняла: вот оно, то предназначение, что привело ее сюда.

Каждый верующий хранит в своей душе отсвет божественной сути. И каждый, умирая, раскрывает свою шкатулку, озаряя мир. На мгновение. На краткий вздох. В том мире, забывающем имя Всеединого. Но в этом…

Тогда она чуть не задохнулась от глубины и дерзости святотатства, что собралась совершить, однако всем заимствованным телом и всей сбереженной душой поняла: да, все должно быть именно так. Должно стать таким. Иначе судьба и Провидение божье не заставили бы свою покорную слугу перешагнуть границу миров.

За то долгое время, что Янна потратила на странствия из тела в тело, она волей-неволей наблюдала, сравнивала, размышляла, подбираясь все ближе к пониманию всех сторон сделки, заключаемой между человеком и демоном. И когда определилась цель, эссе Лири оставалось сделать несколько шагов из спутанной травы обочины на твердую и прямую дорогу. Спасенный мальчик превратился в орудие. Правда, даже в глубине души женщина, ставшая для него матерью, наставницей и духовной возлюбленной, не признала бы, что считает ребенка лишь средством исполнения собственного намерения.

Она заставляла его желать, то исподволь, то напрямую, впрочем, никогда не переходя грань между наставническим поощрением и открытым принуждением. Она умела вдохновлять, хотя никогда этому не училась. И ничего удивительного не было в том, что мальчик, который вот-вот должен был стать мужчиной, видел в своей спасительнице много больше, чем показывали ему глаза.

А между тем то же время, что превращало ребенка во взрослого человека, не щадило и плоть женщины, пришедшей к отрогам Микана уже далеко не юной девочкой. Эсса Лири знала о приближении смерти, но не боялась, как многие ее сверстницы, а, напротив, ждала с нетерпением. И сегодняшний рассвет встретила лицом к лицу, пусть ноги уже еле держали немощное тело.

Сегодня.

Пора.

Медлить дальше – преступление против бога.

– Как вы, матушка?

Он подошел и осторожно обнял ее за плечи, касаясь так невесомо, как только мог.

– Все хорошо. Все будет хорошо.

– Вы кашляли ночью.

Скорее, боролась с собственным телом, отказывающимся дышать. Время, отмеренное ей, истекло, и Янна не жалела ни об одной прошедшей минуте.

– Он звал меня к себе.

Его пальцы, лежащие у нее на плечах, болезненно вздрогнули, и эсса Лири, собрав остатки сил и торжественно выпрямившись, повернулась к своему воспитаннику:

– Этого не нужно бояться. На все воля божья.

– Я не хочу отпускать вас! – выпалил он, встряхнув черными как смоль кудрями.

Янна с трудом поборола в себе желание сказать: «Ты и не отпустишь». Улыбнулась. Провела морщинистой ладонью по густым волосам юноши.

– На все воля божья.

Он послушно опустил голову.

– Обними меня. Крепко.

Кости едва не хрустнули под сильными руками, сжавшими старческое тело, но эсса Лири даже порадовалась боли, ненадолго вернувшей прежнюю остроту ощущений.

– Вспомни, о чем я тебе рассказывала все эти годы. Вспомни о Всеедином. Представь себе все его могущество и милосердие…

Она говорила и говорила, произнося лучшую проповедь в своей жизни, вот только голос, натруженный прошедшими годами, звучал все тише и тише, пока не превратился в шепот. И все же его силы хватило, чтобы вложить в уши, а через них и в сердце юноши желание. Главное и единственное.

– Я могу остаться с тобой… Могу… Но только…

– Что я должен сделать?

– Ты должен стать… ты должен захотеть стать… богом…

Он вздрогнул, еще крепче сжимая объятия. Кому-то другому подобное предложение показалось бы кощунственным или по крайней мере опасным, но юноша, изо дня в день слушавший проникновенные рассказы и размышления своей наставницы, давным-давно научился верить. И ей, и в нее. В ее слова.

У него не возникло вопросов. Впрочем, он вообще очень редко спрашивал о чем-то, ведь женщина, спасшая ему жизнь, всегда рассеивала все сомнения прежде, чем они успевали появиться в черноволосой голове.

– Вспомни все и представь… Представь, что ты можешь стать таким же… Представь и пожелай…

Янна молилась лишь об одном: успеть до того мгновения, как Всеединый позовет ее обратно, в некогда покинутый мир.

И она успела.

Последний вдох встал в горле комом, сообщая, что срок подошел, но за мгновение до этого во тьме, накрывшей сознание эссы Лири, сверкнула звезда желания. Сначала призрачно, еле заметно, дрожа и колеблясь, как свечной огонек, а потом разгораясь все жарче.

Он желал со всей возможной силой, со всем рвением, внушенным ему наставницей. Он не мог не исполнить ее последней воли. И когда хрупкое тело безжизненно обмякло в его объятиях, только зажмурился сильнее, добровольно повергая себя в ту же тьму, где витала сейчас душа умершей. А если бы оставил глаза открытыми…

Она засияла серебряно-синим светом, его благоговейно чтимая наставница. Вспыхнула, словно сама вознамерилась вдруг стать небесной звездой, но в последний миг то ли передумала, то ли устыдилась своего желания, и костер, охвативший умирающую плоть, сжался в комок. Заметался из стороны в сторону, как игральный мячик на ниточке, замерцал, рассыпался светящейся пылью, полупрозрачным облаком застлавшей воздух. Ее невозможно было не вдохнуть, а юноша, отдающий последнюю дань самому дорогому для него человеку, собирался жить дальше. Жить так, как ему наказали.

Он не видел того, что происходит вокруг, и потому, сделав очередной вдох, не успел удивиться, когда мир вошел в его тело и сознание.

Весь.

Полностью.

Все просторы, видимые глазу и являющиеся воображению только в сумасшедших снах на излете ночи. Все живые души, объятые страстями и невинные, как новорожденные дети. Все души мертвые, отлетевшие прочь от своих пристанищ, но оставившие свой незримый след. Мир в его великолепии и безграничной…

Нет, это была не жестокость, всего лишь равнодушие, точно такое же, как и там, дома. Все то же бесстрастное созерцание и непреклонное принуждение к чему-то, ведомому лишь избранным. Вернее, избранному.

Ему.

Всеединому.

Янна чувствовала, как тело, принявшее ее, становится все больше и больше, пытаясь вместить все, что подвластно богу, все, что составляет божественное существо. Чувствовала восторг стремительного полета сквозь пространство, огромное и скомканное до кулака неистово бьющегося сердца, но столь же необъятное, как и небесные просторы.

Мир мчался на нее, разгоняясь все быстрее. Он походил на волну, которую эсса Лири однажды видела в море, высокую, как гора, и твердую, как камень. Когда та вода выплеснулась на берег, от встречи двух твердей не осталось ничего. Так должно было случиться и на сей раз, но в отчаянной боли приближающегося удара Янна видела то самое единение. Тот самый лик бога.

И только когда они сшиблись, женщина, к тому моменту уже утратившая свою изначальную суть, поняла последним всплеском сознания, что не нужно было пытаться вместить мир в себя. Нужно было позволить ему насыщаться…

Ни единого звука не прозвучало, ни дуновения ветерка не пронеслось по отрогам Микана, и человек, ступивший на порог башни, не почувствовал неладного, пока не добрался до комнаты на самом ее верху. Крохотной, сумрачной, пустой. Впрочем, кое-что там все-таки нашлось.

Она лежала почти посередине, хрупкая, изглоданная прожитыми годами старушка, но разглядеть выражение ее лица было совершенно невозможно из-за слоя праха, смешанного с перемолотой в вязкую пыль плотью. Этот бурый ковер покрывал все: мертвое тело, пол, стены, даже потолок. И не оставлял нежданному гостю ни малейшей надежды.

* * *

В селение он возвращался долго, останавливаясь на каждом повороте извилистой горной дороги и оглядываясь назад, словно до последнего момента надеялся услышать, увидеть или хотя бы ощутить присутствие той, по следу которой шел уже многие годы. Шел, чтобы, достигнув цели, потерять ее навсегда.

Учение, призывающее верить во Всеединого, появилось в жизни Логра Тори да-Эреден сравнительно недавно. По меркам империи. Он был уже далеко не юнцом, не знающим, куда приложить свою силу и рвение, воспитывал собственных детей и трепетно заботился о супруге. Не любил, это правда. Но разве всем и всегда выпадает такое счастье? Сердце придворного вельможи билось спокойно, и в этом спокойствии была своя прелесть, поэтому, впервые почувствовав бурю в своей груди, он испугался.

Поначалу был один только страх, потом пришло наслаждение. Логр никогда не мог себе даже представить, что звуки женского голоса способны заставить дрожать его с ног до головы. И это не было любовью в ее обычном проявлении, хотя ученики нередко испытывают к наставникам те самые особые человеческие чувства, связывающие двоих невидимой, но неразрывной связью.

Логр Тори не был влюблен в Янну Лири. И в то же время жизнь вдали от нее казалась ему пустой и никчемной. Он даже научился верить в запрещенное божество, только бы находить повод для встреч. И когда ей пришлось покинуть пределы мира, понял, что и мятежному вельможе здесь более нет места. Удерживало только одно: тело, покоящееся в усыпальнице. Он мог приходить, смотреть на молитвенно сложенные ладони и тревожно сдвинутые брови, касаться прохладной, но все еще живой кожи, пытаться услышать биение ее сердца…

Убогое счастье продлилось недолго. Кто именно поджег усыпальницу, так и не узнали, хотя поговаривали, что с факелом видели женщину, странно похожую на супругу всем известного в этих краях вельможи. Поисков не вели, потому что никто не заявил о желании покарать убийц. Логр Тори, по крайней мере, ни единым словом или взглядом не показал своего желания искать правосудия, и на какое-то время тишина и спокойствие вернулись в вельможный дом. Пока не сошли снега и по тайным тропам не зашагали первые в том году контрабандисты.

Он принял решение сразу же, как только увидел обгоревшие трупы, потому и оставался хладнокровно-рассудительным до последнего дня. Даже когда принес на своей груди кокон, обещавший долгожданную встречу, ни одна черточка лица не дрожала. И жена, получившая обычный вечерний поцелуй, ничего не заподозрила. А потом все было просто. Нужно было лишь дождаться первого хлопка крыльев…

Однако с «родной» стороны все представлялось несказанно более легким, чем оказалось на самом деле. Логр полагал, что попадет в то же место и лишь немногим более позднее время, чем та, к которой он стремился, а действительность безжалостно разрушила все планы. Ему пришлось искать, искать долго и упорно, меняя тела и ни на минуту не останавливаясь. Его торопила неясная тревога, очень похожая на ту, что крылась за мертвенным покоем лица Янны Лири.

Во всех своих проповедях и беседах наставница всегда говорила о жизни. О предназначении, которое при рождении выдано каждому. О том, что Всеединый даровал «врата мечты» тем, кто не находит в себе силы жить и бороться за свою веру. Она не хотела уходить. И собиралась вернуться. Вот только теперь возвращаться ей было некуда, и именно об этом Логр Тори хотел сказать самой дорогой для него женщине.

Жить можно было и в чужом мире, пусть наполовину в рабском служении, исполняя подчас отвратительные и нелепые желания кукол, но это все равно было жизнью. Это давало надежду. Шанс однажды или дождаться, или самому совершить нечто чудесное. Но с сегодняшнего дня…

Он снова остановился, уже на последнем повороте тропы. Внизу, у подножия склона, из десятков печных труб поднимались струйки дыма, неся с собой ароматы свежеприготовленной еды, раздавались голоса, то ли счастливые, то ли спорящие друг с другом, шумела вода горной реки, звенели молоты в кузне. Там ждала жизнь, в которую надо было возвращаться и которую он теперь ненавидел.

Часом позже, когда на селение начала спускаться с гор ночь, Логр Тори зажег свечу и закрылся в комнате, любезно приготовленной ему для ночлега одним из местных жителей, потому что гостевых домов здесь отродясь не существовало. Сел за стол и открыл единственное наследство, что оставила ему сладкоголосая проповедница: толстую книгу с листами, заполненными многолетними записями.

Он читал всю ночь, желая прикоснуться к душе той, что однажды изменила его жизнь, но в старательно выведенных строках упорно находилось совсем другое. Размышления о знаках судьбы, о сути Всеединого, о цели, внезапно возникшей тогда, когда руки уже хотели опуститься…

Последний исписанный лист был перевернут, но Логр Тори еще долго сидел и смотрел на пустую страницу, стараясь уложить в голове то, что узнал из дневника Янны Лири, и то, что видел наверху древней дозорной башни. И только где-то ближе к рассвету, вползшему в комнату серыми струйками наступающего утра, оцепенение ослабило свою хватку, а пальцы бывшего вельможи – ныне удачливого торговца шелком – взялись за перо, то самое, которого еще совсем недавно касалась проповедница, и вывели на чистом листе всего одно слово.

«Двуединый».

А еще мгновением спустя первые три буквы подпер снизу решительный росчерк.

И сейчас…

Небо казалось невозможно высоким, несмотря на приближающийся вечер и дымную пелену облаков, стыдливо румянящихся в ожидании теплой летней ночи. Где-то за головой неуверенно болталось солнце, словно раздумывая, начинать катиться к закату или все же повременить, но его лучи не попадали мне на лицо, потому что втыкались в мелкоячеистую сеть горошка и плутали там, не видя выхода.

Под лопатками отчетливо ощущалась земля, не слишком хорошо просеянная от мелких острогранных камней. Ногам было легче, они утопали в ковре примятой травы, но холодные влажные стебли тоже не доставляли телу удовольствия, и желание лежать становилось все меньше и меньше. Пока не исчезло окончательно и последним своим вздохом не потянуло меня наверх. К небу.

Путь был проделан длинный, и его еще можно было проследить по заломанным стеблям и развороченным краям грядок. От самого дома почти до изгороди. До горошковых зарослей. Оставалось немного, всего несколько футов, чтобы выбраться на улицу, вот только силы закончились так некстати. Или беспамятство догнало ровно на этом месте. Задержало, опрокинуло, накрыло тяжелым плащом, примостилось рядом…

Полежало и ушло.

Ничего не болело. Внутри. А вот кожу тянуло и саднило, словно она вдруг стала мне немного мала. И настойчиво хотелось почесать, особенно грудь и шею.

Кафтан изрядно пострадал, прежде всего от близкого знакомства с землей и садовыми дорожками. Рубашке тоже не слишком-то повезло: висела наполовину влажными, наполовину затвердевшими, как камень, складками, взметнувшими в воздух изрядную понюшку пыли, когда я начал стаскивать с себя испорченную одежду, чтобы добраться до особо нуждающихся в почесывании мест. Правда, когда оголиться все же удалось, подумалось, что можно было бы и подождать с раздеванием. Ради сохранения душевного спокойствия.

Они были рассыпаны по всему телу причудливыми узорами, смутно повторяющими линии кровеносных сосудов, тех, что покрупнее. Бусины, переливающиеся всеми оттенками лилового. Как они держались за кожу, было непонятно, но, когда я попробовал сжать и отодрать хотя бы одну из них, ничего не вышло. Шарик расплющился до тонюсенькой скользкой пленочки и вытек из пальцев, чтобы, оказавшись на свободе, тут же вернуть себе прежнюю форму.

Все это мне что-то напоминало. Что-то недавно виденное…

Я оперся ладонями о землю, чтобы подняться, и уши едва не заложило от оглушительного треска. Повсюду вокруг меня были рассыпаны то ли чешуйки, то ли скорлупки, в которых лишь при долгом и внимательном рассмотрении можно было опознать иссохшие остатки стручков. Тех, что еще совсем недавно висели на вьющихся стеблях горошка. Самого нежного на свете, если, конечно, демон верно понял и тщательно выполнил желание старого садовника.

Демон. Растения. Желание. Плевок. Тайные питомцы Элсы. Жидкости измененного тела…

Знания, старые и вновь приобретенные, закружились хороводом, чтобы в какой-то момент резко затормозить и, столкнувшись, слиться друг с другом в единое и довольно стройное объяснение происходящего. Точно так же выращивали бракки и растения для всевозможных зелий, используя…

Хотя чем именно одержимый поливал эти грядки, я не имел ни малейшего желания предполагать, а вот избавиться от порождения чужого мира был не против, но пока не видел иного способа, кроме как снять с себя кожу. Правда, без нее было бы несколько затруднительно продолжать жить и, что особенно важно, действовать. Например, наконец-то встать на ноги и двинуться к дому, поскольку события явно не собирались ждать меня даже лишнюю минуту.

Мы оказались у порога почти одновременно, но если я старался двигаться, не издавая лишнего шума, то садовник ни от кого не таился, шел, насвистывая отнюдь не печальную песенку, и чем-то позвякивал. Как выяснилось, кошельком, полным монет. Мешочком, который выпал из пальцев, разжатых болью, когда острие лопаты вонзилось вновь прибывшему чуть ниже коленного сгиба, как раз прямо под закатанную штанину.

Разъяренный вой мог бы привлечь ненужное внимание к происходящему, вот только я сильно сомневался, что кто-то придет садовнику на помощь, даже если расслышит крики сквозь плотные завесы сочной зелени. Да и демон, похоже, не ожидал никакой подмоги, потому что на четвереньках дополз до кошелька и, не поворачиваясь, швырнул его в мою сторону.

– Забирай! Все забирай!

Сражаться одержимый не собирался. Скорее, намеревался пробраться в дом, к своей любимой отраве, и надеялся, что монеты успешно отвлекут грабителя на это время. Поэтому весьма удивился, почувствовав холодную острую сталь на икре другой ноги.

– Что тебе надо? Еще денег? Хорошо, я сейчас их принесу. Или сам сходи: они в доме, там, в задней комнате…

– А еще там наверняка найдется несколько кувшинов с дивно пахнущим вином, от которого никто не сможет отказаться.

Он не узнал мой голос, потому что почти не слышал его прежде, зато намек не мог не понять. И все же, когда обернулся, искаженное болью лицо отразило куда больше удивления, чем страха. Особенно при виде россыпи лиловых шариков на моем теле.

– Не знаю, о чем ты думал, когда растил тот горошек… Или о чем думал человек, чье желание ты исполнял, но помимо нежности у этого растения оказалось полным-полно других свойств. Полезных, как выяснилось. В определенных обстоятельствах.

– Невозможно… – выдавил из себя садовник, во все глаза глядя на давнее дело рук своих, помешавшее осуществлению дела нынешнего.

Оно было скучным, то, что неумолимо надвигалось на нас обоих. И я с удовольствием позволил скуке разлиться в собственном голосе:

– Что, не все и не всегда идет как задумано?

– Пусть ты и выжил, это ничего не изменит!

Я тоже так думаю. О многих вещах. Изменить прошлое ведь вообще невозможно, так что тут наши мнения счастливо совпадали. Что же касается будущего…

– Разве?

– Ты ведь хочешь узнать, что случилось с тем… с той девчонкой?

Теперь он смотрел на меня почти торжествующе. Видимо, решил, что настало время игры по его правилам. Вот только козыри у демона на руках имелись не самые выигрышные.

Я охотно подтвердил:

– Хочу. – А потом, немного подумав, добавил: – И узнаю.

Он ответил так, как и следовало ожидать, – попытался перейти в наступление:

– Я не собираюсь тебе помогать!

А я и не рассчитывал узнать у демона что-то важное. В большинстве ответов он наверняка бы солгал, а у меня не было времени копаться в куче дерьма, чтобы выбрать из нее жемчужины. Но то, что могло быть похоже на правду, надо было заполучить. Любыми способами, желательно, скорыми и действенными.

– Неужели?

– Сейчас начнешь пугать меня смертью, да? Так вот, не трать силы понапрасну: я не боюсь умирать. Ты ведь знаешь, кто я? Смерть всего лишь вернет меня домой. Вернет с таким могуществом, которое ты даже не можешь себе представить… Давай не медли! Я так соскучился по дому!

Его слова были похожи на правду. В том, что касалось отсутствия страха. Боль смерти можно потерпеть, если следом тебя ждет воскрешение. А если нет?

Я снял с крюка у двери моток тонкой веревки, которым, наверное, подвязывали кусты. Растянул витки пошире, потом бросил на ступеньку и ударил острием лопаты, разрубая волокна. Демон насмешливо предположил:

– Собираешься меня связать?

– Почти угадал.

Лопата была наточена превосходно: прошла через коленный сустав легко, без малейшего напряжения. Садовник снова взвыл, провожая взглядом отрубленную ногу, скатившуюся по ступенькам вниз, и проскрипел сквозь зубы:

– Ты ничего этим не добьешься!

Как знать. Передо мной ведь стояла не одна лишь цель разговорить несговорчивого собеседника. А вторая… Вторую я благополучно достигал. Удар за ударом.

– Посмотрим.

Он отпрянул назад, но не ушел от новой встречи со сталью. Прокусил губу, стараясь справиться с новым приступом боли, а потом, глотая кровь, растерянно простонал:

– Зачем ты это делаешь? Я же сказал, что не боюсь смерти!

Да, и это представляло для меня проблему. Правда, не настолько большую, как если бы речь шла о человеке, живущем на свете один-единственный раз.

– А я и не собираюсь тебя убивать.

Перерубить локти оказалось еще проще, и демон почти не трепыхался, когда я туго перетянул веревкой обрубки усеченных мною конечностей. Только смотрел, дико расширив глаза, и спрашивал, повторял раз за разом:

– Что тебе от меня нужно?

Когда я закончил, его лицо почти посерело, но кровь остановилась вовремя, и скорая смерть садовнику не грозила, а потому можно было наконец поговорить по душам.

– Ответы.

– Я ничего тебе не скажу!

– Возможно. Но я все-таки попробую спросить.

Он стиснул зубы, стараясь смотреть на меня гордо и неприступно. Вот только большая часть его гордости лопнула как мыльный пузырь, когда прозвучал первый вопрос:

– Тебе известно о существовании Цепи одушевления? Должно быть известно, она ведь так охоча до вас, демонов.

Ответ мне на самом деле требовался только один. А вот попугать противника лишний раз было весьма кстати.

И он испугался:

– Зачем ты заговорил о ней?

– Затем, что тамошние умельцы придумали одну интересную штуку… – Я присел на крыльцо рядом с искалеченным телом. – Устройство, которое вытягивает демона из человеческого тела. Очень действенное, испытал на себе.

– И что с того? Так случалось и раньше, мне рассказывали.

– Раньше демона помещали в Сосуд. В целости и сохранности. Подозреваю, что такое заточение не казалось вам приятным, но оно давало шанс когда-нибудь освободиться. Сосуды ведь очень хрупкие…

– К чему ты клонишь?

– Такие хрупкие, что могут разбиться в любой миг, и сталью их не укрепишь. А терять узников жалко, правда? Вот синие мантии и решили, что проще не наращивать толщину стен тюрьмы, а лишить заключенных желания бежать. Вообще лишить каких-либо собственных желаний.

Он корчился от боли, но слушал. Внимательно.

– Не знаю, как именно и что они делают, но от демонов в их руках остается одно лишь чистое могущество. Ваша сила, лишенная всего остального, что вы приносите с собой. Безмозглая и послушная сила.

– Ты сам это придумал или кто подсказал?

Садовник пытался бодриться, но зерна страха уже были посеяны в его душе. Или том, что ее успешно замещало.

– Я не буду тебя убивать. Слишком ценная добыча, чтобы вот так просто от нее отказаться. Лучше я доставлю тебя к мастерам Цепи одушевления, а уж они позаботятся о том, чтобы ты никогда не вернулся домой. Смерть не самое страшное в этом мире, согласен. Намного страшнее вечная жизнь, лишенная для тебя малейшего смысла.

– Ты лжешь!

– Хочешь проверить?

Я верил в то, о чем говорил, наверное, поэтому и показался демону убедительным. Но он даже в самой сумасбродной своей фантазии не смог бы предположить, что в моей жизни смысла тоже немного. И станет еще меньше, если Лус пропала навсегда.

Садовник недолго принимал решение:

– Что тебе нужно?

– Ты знаешь.

Я оперся спиной о дверной косяк и прикрыл глаза, наслаждаясь ласковым теплом вечернего солнца.

– Видел дом на вершине холма? Девчонка там.

– Для чего?

– Ты знаешь, – съехидничал демон, повторяя мои же слова, но благоразумно не стал продолжать насмешничать. – Местный землевладелец любит красоту во всех ее проявлениях. Особенно воплощенную в юных девственницах.

Как все просто. Но подобная простота лишь подчеркивает омерзительность происходящего.

– Он щедро заплатил тебе?

– Не слишком. Меньше, чем мог бы. Но я сделал бы все и даром.

Я это понял еще тогда, слушая проникновенные речи над девичьим телом. Но все же спросил:

– За что ты ненавидишь своего старого друга?

– Мы никогда не были друзьями!

Похоже на то. Жаль, что все выяснилось так поздно и так бесповоротно.

– И конечно, у этого богатея полно охраны?

– А ты сам как думаешь?

Даже не глядя на демона, можно было понять, что он довольно скалится.

– Думать я буду позже. Когда позабочусь о тебе.

– Давай!

Он вытянулся, зажмуриваясь и запрокидывая голову так, чтобы горло можно было перерубить одним ударом. Сжался, когда лопата звякнула о камень, но, поскольку ничего не произошло, распахнул глаза снова, как мне показалось, слегка раздосадованно.

– Почему ты медлишь? Остались еще вопросы? Тогда спрашивай!

Вопросов и впрямь имелась целая куча, но задавать их не было смысла. В доме на холме есть охрана? Верю. Но вряд ли садовник, даже оказывающий хозяину услуги особого рода, знает о ней все в подробностях. Точно так же, как и о планировке самого дома, ведь дело этого слуги – копаться в земле, а не шаркать по паркету.

О да, демон мог бы ответить! Насочиняв то, что есть и чего нет. Но мне сейчас больше нужна была помощь, а брать в помощники тварь, предавшую не просто сородича, а близкого знакомого, почти родственника, я не собирался. Брезговал. Так, самую малость.

– У тебя в хозяйстве мешки водятся? И сменная одежда тоже не помешает.

* * *

Денег в кошельке и правда оказалось немного. Мелочь. Несколько серебряных кругляшей и пригоршня меди. В столице с таким богатством можно было протянуть дней пять, не больше, да и то если не слишком зарываться с желаниями. А ведь местный хозяин не бедный человек, если судить хотя бы по его наряду. Жадный? Что ж, бывает. Хотя настоящий жадина не стал бы устраивать тягомотные колокольные процессии, чтобы принять поклоны своих…

Слуг? Ну да, кто-то из них явно служил в доме на холме. Но тогда довольно было бы лишь одной согнутой спины, зачем тащить на улицу всех домочадцев? Особенно несмышленых детей. Хотя как раз несмышлеными они не выглядели. Стояли, в точности повторяя поведение родителей, и даже не пытались спорить. Впрочем, загадки местного общества меня волновали мало. А вот медленно, но неуклонно заходящее солнце тревожило скорым приближением ночи. Потому что именно по ночам обычно…

На стук в дверь Наблюдательного дома открыл давешний паренек в синей мантии. Итак, здесь нет даже стражи на входе? Совсем плохо дело.

– Что вам угодно?

– Увидеть твое начальство и сообщить ему, что…

– Вас предупреждали, – скорбно прервал мою речь появившийся в коридоре сереброзвенник. Камзол начальника единственного подчиненного по-прежнему был застегнут на все пуговицы, несмотря на позднее время, располагающее к более свободной одежде и заслуженному за день отдыху.

– О чем именно? О красоте моей жены?

– Догадаться было несложно.

Разумеется. Местный житель понял бы все с полуслова. А вот человеку, проведшему почти всю жизнь с рождения в городе, живущем по не самым благодушным, но все же законам, было трудно представить самодурство захолустного богача во всем его великолепии.

– А выразиться яснее было сложно?

Я подпустил в голос скандальных ноток, и это сработало.

– Пройдемте внутрь. Негоже разговаривать на пороге, – поджал губы старикан.

– Что вы собираетесь делать? – спросил я, не дожидаясь, пока сереброзвенник опустится в свое кресло.

– Ничего. И вам не советую.

– Как прикажете это понимать?

– Местный… хозяин, – старик откинулся на спинку кресла, так и не позволив спине хоть немного расслабиться, – любит женщин. Особенно тех, которые ему не принадлежат. Но он не причиняет им вреда, не беспокойтесь! Всего лишь…

– Всего лишь насилует, – закончил я оборванную мысль, и, видимо, грубее, чем это намеревался сделать он сам.

Сереброзвенник сморщился, будто произнесенное слово и впрямь казалось ему отвратительным, но коротко кивнул:

– Это неприятно. Но не смертельно.

– Может быть, – согласился я. – Но вред, причиненный телу, оставляет свои следы и в душе. А я не хочу однажды войти к жене и увидеть ее в петле.

– Подобных последствий можно избежать…

– Но легче не допускать их возникновения. Или я ошибаюсь?

Старик то ли недовольно, то ли виновато качнул головой:

– Не ошибаетесь. Только сейчас ваша правота…

– Бессмысленна? Бесполезна? Пусть. Но помимо нее, есть еще и права. Права добропорядочного жителя Дарствия.

Он скривился так, будто проглотил чашку уксуса одним махом.

– Я исправно плачу подати в казну. Этой платы мало? Тогда прямо скажите сколько. Сколько я должен вам заплатить за исполнение обязанностей дарственной службы, на которой вы находитесь?

Только два удара всегда достигают цели: нанесенный со всей чистотой и невинностью помыслов и бьющий в заведомо известное, самое уязвимое место противника. Мои слова прятались под личиной первого, тогда как на деле являлись именно вторым.

Слепящий глаза порядок в стенах Наблюдательного дома, удачно скрывающий ветхость и скудость обстановки, в сочетании с варварскими привычками местного господинчика подтверждали нелестный и, возможно, весьма болезненный для сереброзвенника вывод: над этим клочком земли Цепи не имели никакой власти. Да, в Катрале горожане тоже обходились своими силами, но здесь, в серединном Дарствии, при сохранении полнейшей благопристойности…

Он промолчал, хотя впился пальцами в подлокотники, и это огорчало еще сильнее.

– Вы ничего не сделаете. Потому что не можете сделать.

– Не могу. – Его признание прозвучало еле слышно, как последний вздох умирающего.

Теперь молчал я. Так долго и настойчиво, что сереброзвенник не выдержал:

– Считаете меня трусом и подлецом? Ваше право! Но только как бы вы поступили на моем месте? Когда я впервые прибыл сюда, все казалось привычным, местный народ вел себя приветливо и тихо, никаких трудностей не возникало, пока… Он дал мне понять, кто здесь хозяин. Поверьте, безо всякого снисхождения к моему чину и моим годам.

– Вы могли запросить поддержку.

– Мог. И просил. Думаете, я сидел сложа руки? Устал писать одни и те же строки, а ответа все не приходило! Потому что письма никуда не отправлялись.

– Вы пользовались услугами местных письмоносцев?

– Поначалу. Когда еще на что-то надеялся. Потом отправил своего человека. Одного из двух. А на следующий день его тело оказалось на моем пороге, и сверху… на груди…

– Лежало ваше письмо.

Он ни подтвердил, ни опроверг мое предположение, просто сидел и смотрел на свои пальцы, скрюченные то ли возрастом, то ли внезапным приступом сердечной боли. Смотрел с таким отвращением, словно на них еще была свежа кровь гонца.

– Мне позволили отправлять только отчеты о том, что все благополучно. Месяц за месяцем…

– Вы не пытались уйти?

– Куда? – Сереброзвенник поднял на меня страдальческий взгляд. – Если бы дело было в нем одном, в этом жестоком ничтожестве… Вы, наверное, еще не поняли, но все, кто живет в Руаннасе, все – мужчины, женщины, дети – послушны ему, как рабы. Все поголовно. Они могут кивать и улыбаться, но выполняют только его приказы. Любые. Понимаете? Любые! Я один здесь. Один против всех. Но вы вряд ли можете это себе представить…

А вот тут он ошибался, этот старик, загнанный обстоятельствами в угол. Я мог понять все, о чем только что услышал. Я понимал, почему он все еще оставался здесь, не желая подвергать унижению кого-то еще, непременно присланного бы ему на смену. Я понимал отчаяние человека, лишенного опоры под ногами. Но это – я. А вот тот же Натти на моем месте поднялся бы сейчас из кресла и сказал, глядя глаза в глаза…

– Пока вы не захотите что-то изменить, ничего не изменится.

– А что я могу? Прийти и повеситься на воротах его усадьбы? Думаете, это поможет?

– Смерть всегда что-то меняет. Хотя бы для того, кто умер.

* * *

Он слышал все, от первого до последнего слова, тот молодой меднозвенник, второй заложник Руаннаса. И в его глазах можно было прочитать все те же чувства, что и у старика, разве что изрядно приправленные растерянностью.

Он не бросился бы на помощь, даже услышав истошный вопль. Но он все равно мог мне помочь.

– Здесь все и всегда идет тихо и гладко?

– О чем вы говорите, эрте?

– Этот городок. Прибежище безропотного скота. Неужели среди стада здешних овец не найдется ни одной паршивой?

– Вы хотите сказать…

Я шагнул ближе, нависая над пареньком:

– Пакости. Кражи. Душегубства. За все время, что ты живешь в Руаннасе, ничего подобного не случалось?

Он мотнул головой:

– Сюда не приходят с жалобами. Никогда. – И добавил, чуть смутившись: – Вы первый.

– Помимо жалоб, есть глаза и уши. Твои, к примеру. Или ты никогда не выходишь в город?

Меднозвенник замялся, посмотрел несколько раз в сторону кабинета своего начальника, словно набираясь смелости, а потом неуверенно произнес, понижая голос:

– У подножия. На самой границе города, там, где живут уже одни пастухи. Я слышал одно имя… Рофи.

– Кто он?

– Не знаю. Но там о нем говорили уважительно.

Что ж, других вариантов у меня все равно нет.

– Спасибо.

Я двинулся к выходу и уже почти добрался до крыльца, когда услышал задумчивое:

– Вы думаете, что-то правда можно изменить?

Я так не думал. Вообще не размышлял об изменениях, особенно в настоящую минуту, потому что мои мысли занимало только одно: найти способ и средство вернуть Лус. Чувства демона, заключенного в ее теле, меня не волновали. В конце концов, взрослый мальчик, ничего нового в происходящем для себя не откроет. Но отдавать невинное девичье тело какому-то похотливому тирану… Нет. Она ведь хотела жить для нас, а не для кого-то другого.

Скорее всего, я не должен был успеть: до сумерек оставалось всего ничего. Вот только сидеть сложа руки не мог. Что-то не позволяло. Что-то, прежде спрятанное глубоко внутри, а теперь отчаянно карабкающееся на поверхность.

– Можно попытаться.

Наверное, стоило сказать «нужно». И тогда слова прозвучали бы приказом, исподволь подталкивающим на действия. Хоть какие-нибудь. Но я ведь никогда не умел приказывать…

Подножие холма выглядело так, как и полагается задворкам: безлюдное, подозрительное, опасное. Конечно, сравнения с окраинами Веенты, с тем же Сальным кварталом задние дворы Руаннаса не выдерживали. Смесь давно перебродившего отчаяния и равнодушия, вот что обычно наполняет воздух в подобных местах, а здесь дышалось по-другому. Дыхание не перехватывало, что называется. Хотя и беспечно себя чувствовать не получалось.

Приземистые пастушьи дома провожали меня слепыми взглядами окон, прикрытых ставнями так, чтобы лишний лучик света не попадал ни в дом с улицы, ни на улицу из дома. Ни одного человека. Ни одного голоса. Даже ветер к вечеру затих совершенно, так что тишину тревожили только мои шаги. Но именно это затишье и помогло определить, куда двигаться.

Она мало чем отличалась от близлежащих хижин, может, была лишь чуть попросторнее, а вот из щелей меж ставнями отчетливо слышался гул, складывающийся из шума горящего очага, многогрудого сиплого дыхания и осторожного, но дружного стука посуды. Ко всему этому в любом другом городе прилагались бы пьяные песни и азартные драки, но после наблюдения за колокольной процессией я уже не удивлялся тому, что происходит в Руаннасе.

Дверь подалась тяжело и распахнулась с надсаднейшим скрипом. Впрочем, упрекать хозяев местного трактира в неряшливости было бы глупо: нет лучшего способа возвестить о незваном госте, чтобы иметь возможность убраться восвояси или приготовиться дать отпор. Я равно ожидал и первого, и второго, но в действительность воплотилось третье. На меня лишь искоса посмотрели и отвели взгляд. Все пять человек, рассевшиеся по лавкам за разными столами. Для посетителей подобное поведение могло найти объяснение, а вот что касается хозяина…

Он даже не повернул головы в мою сторону, как сидел за стойкой, раскуривая трубку, так и продолжал это делать. Минуту. Другую. Когда стало понятно, что здешнее общество не желает меня замечать, пришлось спросить самому:

– Где мне найти человека по имени Рофи? Уважаемого человека.

Колечко дыма неторопливо поднялось в воздух и растаяло, прежде чем я услышал хоть что-то похожее на ответ:

– Он сам находит тех, кто ему нужен. А все прочие идут стороной.

Вежливые тут разбойники, однако. В Веенте мне давно бы уже ткнули кончиком ножа в крестец, без слов объясняя, куда отправляться и как скоро. Готовы к разговорам? Так и я не против поболтать.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.