Наталья Миронова

Возраст Суламифи

Моей тете Мере

Глава 1

Танго с метанолом

Валерий Климов велел секретарше соединить его с бюро переводов. Секретарша Светочка долго хлопала обильно накрашенными ресницами, соображая, как именно это сделать.

– У вас есть телефонная книжка, – мягко подсказал Климов, хотя ему хотелось ее удушить. – Найдите номер и наберите. Кстати, он есть и в памяти телефона.

Светочка еще немного пошелестела ресницами и отправилась выполнять поручение. «Уволю к чертовой матери», – с бессильной злобой подумал Климов, прекрасно зная, что не уволит. Кой черт его дернул связаться с этой куклой? Светочка твердо выучила только одну секретарскую обязанность, причем возложила ее на себя самостоятельно, Климов ей не поручал: украшать собой приемную шефа. Она охотно взялась бы украсить собой и его постель, но на это шеф не повелся. Все остальное Светочка считала придирками и притеснениями.

Но Климов знал, что у Светочки на руках больная мать-пенсионерка, а больше у них никого нет, потому и терпел. Сам виноват: нечего было брать на работу декоративную секретаршу, а уж взял – так терпи.

Вот у Никиты Скалона, хозяина «РосИнтела», с завистью вспоминал Климов, секретарша – это да. Скала, кремень! Тоже, между прочим, Светлана, только никому в голову не пришло бы назвать ее Светочкой или предложить ей шоколадку. Светлана Андреевна, будьте любезны! Лет сорока пяти, не меньше, в строгом, но немыслимо модном костюме, с немыслимо модной стрижкой. Не красавица, но похожа на этакую породистую лошадь, так что, можно считать, красавица.

Климов понаблюдал за ней, пока сидел в приемной, а в приемной он сидел потому, что время рассчитал с запасом и приехал немного раньше назначенного. Пришлось ждать. Но он ничуть не жалел и не считал это время потерянным. Он получил возможность посмотреть, как работает Светлана Андреевна. Если бы деловитость измеряли в рентгенах или бэрах, самый мощный счетчик Гейгера спекся бы в минуту от одного ее присутствия. Но у Никиты Скалона и фирма мощная, не Климову чета, хотя Климову тоже грех жаловаться. Только секретарша подкачала.

Ему оставалось лишь завидовать и терпеть Светочку. А что делать? Больная мать на руках. Он понимал, что это значит.

– Там занято, – объявила Светочка, вновь появившись на пороге и всем своим видом давая понять, что для нее вопрос исчерпан.

– Наберите еще раз, – подсказал Климов, а сам подумал с тоской: «Хоть бы она замуж вышла, что ли?»

Сам-то он был уже женат и не мог оказать Светочке эту галантную услугу. Да и не захотел бы, даже если бы мог. Вот вспомнил о жене и поморщился, как от зубной боли. Сам виноват. Терпи теперь. И жену, и секретаршу.

В этот день ему не хотелось раздражаться, не хотелось ни на кого сердиться и думать о неприятном, хотя только что в офис заглянул Влад Саранцев, а уж Влад Саранцев умел портить ему настроение как никто другой. Но на этот раз именно Влад принес радостную весть: из Норвегии приезжает представитель фирмы на переговоры о метаноле.

Вообще-то Климову не нравилось, что Влад проявляет повышенный интерес к проекту, но пришлось признать, что в данном конкретном случае Саранцев и вправду ему помог. Сыскал клиента. И даже обычных комиссионных не потребовал.

«Мы еще поглядим, что за клиент, – мысленно одернул себя Климов. – Странно, очень странно, что он не стребовал комиссионные. Будем держать ухо востро».

Но ему так хотелось радоваться! Он был хозяином внедренческой фирмы. По российским меркам его бизнес можно было назвать средним, даже на грани малого, по-старинному он считался бы купцом второй гильдии, но этот бизнес вполне процветал, тьфу-тьфу-тьфу. Только об одном Климов искренне сожалел: до сих пор приходилось внедрять западные изобретения у нас. Движение шло исключительно в одну сторону. И вот – в кои веки раз! – выпал случай внедрить что-то наше у них.

Светочка пошла на вторую попытку и получила зачет.

– Бюро на проводе, – послышался в интеркоме ее голосок.

Строго говоря, позаботиться о переводчике могла бы сама Светочка: это была ее прямая обязанность. Но Климов уже не раз нарывался на ее полную неспособность что-либо сделать толком и предпочел не рисковать. Он и гостиницу норвежцу сам бронировал, и сейчас сам взял трубку и договорился, чтобы прислали переводчика во вторник к одиннадцати.

По наводке Влада Саранцева он давно сотрудничал с этим агентством (Светочка предпочитала говорить и, главное, писать «бюро»: в слове «агентство» было слишком много букв), и оно его никогда не подводило, но Климов все-таки трижды повторил, что переводчик нужен в следующий вторник к одиннадцати. У него в офисе.

Его заверили, что будет. Он попросил дать переводчику заранее составленный проект соглашения вместе с техническим описанием процесса, чтоб подготовился по терминологии и не «плавал» на переговорах. Такое тоже уже бывало. Присылают гида, способного провести «гостей столицы» по Москве и поговорить на общие темы, а тут конкретика, да притом техническая. Не говоря уж о юридической.

Но ему сказали, что пришлют того же самого человека, который переводил техническое описание. Ладно, подумал Климов, если норвежцы на это техописание клюнули, значит, переведено толково.

* * *

Климов заложил руки за голову и откинулся в кресле. Надо было заняться текущей работой, ее никто не отменял, но он позволил себе минутку на передых. Всякий раз, как ему хотелось уволить Светочку, вспоминалась мать. Не ее, его мать. Маруся Климова, как он иронически ее называл именно потому, что она не имела ничего общего с роковой героиней песни «Мурка». Вот разве что имя. Ее и вправду звали Марией. Только она не была ни блатной марухой, ни красноперой опершей, внедренной в банду. И разных там колец-браслетов, а также шляпок и жакетов ей никто не покупал. Она была обыкновенной Мариванной, толстой и некрасивой.

Мариванна Климова работала технологом на Останкинском молочном комбинате. При советской власти, которую Климов в детстве и отрочестве еще застал, у комбината была большая «социалка», и ради сына мать сполна пользовалась этими возможностями: ведомственная поликлиника, детский сад, пионерлагерь, билеты на елку, спортивная секция…

А вот на себя ей вечно времени не хватало. Работа, хозяйство – все на ней. Потом Советского Союза не стало, и комбинат, чтобы выжить, первым долгом избавился от «социалки». Не стало ведомственной поликлиники и прочего. Климову все это было уже не нужно, он был здоровым бугаем, в институт успел поступить. А вот матери… Ей не помешала бы и поликлиника, и профилакторий, и санаторий, но о чем говорить, когда все кануло? В начале 90-х комбинат еле выживал, «площадя и мощностя» были либо проданы, либо сданы в аренду коммерческим структурам.

Отца Климов не помнил, тот ушел из дому, когда Валерий был еще маленьким. Время от времени от него приходили смешные почтовые переводы: то на двенадцать рублей с копейками, то на шесть… Это называлось «алименты». При советской власти были такие заработки. Мать считала, что настоящие заработки отец нарочно скрывает, вот и приходят по исполнительному листу эти жалкие рублики. Плакала и приговаривала:

– Вот паразит! Ну что, разве не паразит?

Но на почту ходила и деньги брала. Что ж, при советской власти и шесть рублей были деньги…

Климов не винил отца. Ему казалось, что он понимает, почему отец ушел. Он и сам с радостью бежал бы куда глаза глядят. Мать была сварливой, драчливой и неприятной на вид. Расплывшаяся, рыхлая, как она сама говорила, «сырая». Дома ходила в халате, который вечно оказывался ей короток, нижняя пуговица непременно отлетала, и сыну были видны колыхающиеся, как студень, ляжки, все в ямках и перетяжках.

Когда он вырос и начал зарабатывать, купил ей на вещевом рынке бархатный халат необъятных размеров, темно-синий с золотыми звездами. Красоты неземной. И на молнии, не надо с пуговицами возиться. Но бархат был синтетический – Климов же в этом не разбирался, откуда ему было знать? – и мать жаловалась, что ей в этом халате жарко.

– Ты меня в нем похоронишь, – сказала она сыну.

«Тьфу, дура!» – ответил сын, но не вслух, а то мог бы и затрещину схлопотать: мать была скора на руку.

Она приносила с комбината сметану – свежую, жирную, густую, прямо из совхоза. Ну понятно: что охраняем, то и имеем, как говорил Жванецкий. Накладывала эту сметану в тонкостенный неграненый стакан, втыкала ложку и демонстративно переворачивала стакан. Сметана не текла, ложка не падала.

Но… фокус-то красивый, только вот в детстве мать заставляла его эту сметану есть. А он не мог. Его рвало от жирной сметаны, а мать больно била по затылку, считая, что это он нарочно. Говорила, что магазинную сметану есть нельзя, там одни стабилизаторы. Носила совхозную сметану на продажу соседям, они охотно брали.

А Климов, когда чуточку подрос, отказался наотрез. Мать плакала из-за него, все думала, что это он ей назло. Пытка кончилась лишь после того, как врач в поликлинике разъяснил матери, что у мальчика гиполактазия – непереносимость лактозы. Ему можно есть некоторые кисломолочные продукты – сыр, творог, простоквашу, кефир, даже сметану, – но нельзя ничего жирного и нельзя свежего молока. Ничего такого, что вызывает в организме реакцию отторжения.

Мать осталась недовольна. Перестала мучить сына молоком, сметаной, сбитыми сливками, но, кажется, так до конца и не поверила даже врачу. Просто удивительно: на химика же училась!

– Как же так? – говорила она. – Все свеженькое, качественное, натуральное – и не есть?

И такой она была во всем. Дома наводила свирепый, как в хирургической палате, порядок и чистоту. Сыну шагу не давала ступить, так и ходила за ним с тряпкой. В дом вошел – переобуйся. Стоило Климову попытаться самому сварганить себе хотя бы яичницу, тут же кидалась подтирать что он там насорил или капнул. Да еще и поправляла на каждом шагу. «Ты неправильно взбалтываешь яйца». «Сковородку надо сперва нагреть». «Ты неправильно стираешь белье». «Ты неправильно держишь веник», – это если он сам пытался подмести.

– Ну если я все делаю неправильно, подметай сама, – терял терпение Климов.

– Да мне легче самой подмести, чем смотреть, как ты тут грязь разводишь! – огрызалась в ответ мать.

Был у них когда-то пылесос «Уралец», купленный еще до рождения Валерия, прослуживший верой и правдой двадцать лет. Всем хорош: верх плоский, на него еще чехол надевается, и пылесос превращается в табурет, на нем сидеть можно. В тесной квартире – самое то.

Но всему приходит конец, пришел конец и «Уральцу». Он стал захлебываться, от него запахло горелой резиной и маслом. Чинить нигде не брались. Больше таких пылесосов не выпускали, да и вообще мать объявила, что новый пылесос им не по карману, а новомодным иностранным она не доверяет. Перешли на веник, который Климов держал «неправильно».

Но это все так, житейские мелочи, можно перетерпеть. Хуже другое: мать хотела познакомить сына с «правильной», «нужной» девочкой. Например, с дочкой главного бухгалтера Останкинского комбината. Для нее это был предел мечтаний, вершина карьеры – женить сына на дочке бухгалтерши.

– У них и дача есть, и машина, и квартира хорошая, – втолковывала она уже шестнадцатилетнему Климову, а он смотрел на нее с тоской.

«Совсем задолбала». Так он думал, но вслух говорить побаивался.

Уже вовсю шла перестройка, разрешили индивидуальную трудовую деятельность, Климов видел много способов заработать и самому добиться всех этих атрибутов советского счастья – квартиры, машины, дачи, – не женясь на бухгалтерской дочке. Но втолковать что-либо матери не мог, она была уверена, что лучше его знает, как устроить его жизнь.

– Что ж ты свою не устроила? – зло бросил ей Климов в ходе одной такой перепалки. – Что ж от тебя отец ушел?

Мать не нашлась с ответом. Никогда ему не забыть, какое у нее сделалось лицо, как она стояла, глазами лупала, губами шевелила – и ни звука. Повернулась и ушла к себе в комнату. Дверь закрыла.

Они жили в «хрущобе». Двухкомнатная квартира, полученная, понятное дело, от комбината. Большая комната с тремя дверьми – в прихожую, на балкон и во вторую комнату, – и мебель-то расставить негде, простенков почти нет. И смежная маленькая комната, тесная, как спичечный коробок.

Климов просил мать отдать ему маленькую комнату. В большой все-таки воздуха больше, балкон, да и просторнее, а в маленькой ей с ее габаритами не повернуться. И в туалет она по ночам встает, из большой комнаты ближе, удобней. А так она его будит.

Но мать не согласилась.

– Ничего, вот меня не будет, останутся тебе обе комнаты, спи где хочешь.

Неужели он так часто ее обижал? Неужели она цеплялась за маленькую комнату, чтобы укрыться от него, захлопнуть дверь и ничего не видеть, не слышать? Климову казалось, что нет, кроме того случая, когда он попрекнул ее отцом, ничего такого вроде не было…

Ему тогда хотелось язык себе откусить. Он испугался, думал войти к ней, прощения попросить, но не решился. Так и смотрел весь вечер на эту закрытую дверь. Мать вышла только к ужину. Глаза вроде не заплаканы, но молчит. Поставила перед ним ужин на стол, сама села, поела – все молча.

– Мам, прости, – начал он.

– Сказанного не воротишь, – сухо оборвала его мать.

Только к утру немного отошла, стала с ним разговаривать, как будто ничего и не было, но Климов тот вечер на всю жизнь запомнил. Тогда-то он и купил ей бархатный халат. Отчасти чтоб ее задобрить. Он подрабатывал, разносил утреннюю почту. Вставал в пять утра, бежал на работу… В те годы все подписывались на газеты и журналы, он половину нес на спине в рюкзаке, а вторую волок в сумке на колесах.

Мать тоже вставала рано, чтобы на работу успеть. Они вместе уходили из дому, но Климов возвращался после почты, бросал рюкзак и сумку. Не в школу же с ними переться? Засмеют. Мать оставляла ему бутерброд, он хватал его и, жуя на ходу, бежал в школу.

Потом Климов окончил школу, поступил в институт… Это было уже в новой России. Однажды мать не пришла со смены домой. Он забеспокоился, позвонил на работу… Комбинат работал круглосуточно, но его долго футболили из одного кабинета в другой, наконец посоветовали позвонить на вахту. Климов позвонил. Вахтер подтвердил, что пришла и ушла, отработав смену, у него отмечено. Тогда Климов принялся обзванивать больницы.

Она нашлась. В больнице на другом конце города: «Скорая» увезла туда, где место было. Но к тому времени, как Климов разыскал ее, мать была уже мертва. Ей стало плохо в троллейбусе. Жили-то они на улице академика Королева, ездить на работу, на улицу Руставели, где стоял комбинат, матери было тяжело, с пересадками. Духота, давка… Вот сердце и не выдержало.

Климов поехал в больницу, поговорил с врачом. Оказалось, что у матери диабет. Ни Климов, ни сама мать этого не знали.

– Можно определить по габитусу. По внешнему виду, – пояснил врач, увидев, что Климов не понимает. – Она полная, рыхлая, ноздреватая кожа… Нет, конечно, это только специалист может догадаться…

– Она ж на молкомбинате работала! – ахнул Климов. – Там каждый месяц проверяют! Как же они не заметили?

– Хотите подать на них в суд? – скептически усмехнулся врач. – Там проверяют на вензаболевания и прочий контагиоз[1], диабет могли и проглядеть, тем более в начальной стадии. Он же не заразен.

– Доктор, а у меня нет диабета? – забеспокоился Климов.

– Можно сделать анализы, хотя по габитусу непохоже. Бывает генетическая предрасположенность, но это не приговор. Не злоупотребляйте сладким, жирным…

– На дух не переношу, – признался Климов.

– Вот и хорошо. Ешьте побольше овощей и фруктов, не ешьте жареного, не увлекайтесь пивом, занимайтесь спортом, и не будет у вас никакого диабета. Хотите сделать вскрытие?

Климов не сразу понял, что вскрытие предлагают делать не ему.

– Хотите знать, от чего она умерла? – перефразировал врач.

– Нет, не надо вскрытия, – сообразил Климов.

Он похоронил мать, всех его сбережений еле хватило. На комбинате в помощи отказали. Времена, дескать, не те, тут бы самим в живых остаться. Отказала, между прочим, та самая бухгалтерша, за чью дочку мать так усиленно его сватала. «Хорошо, что мать не слышит», – подумал он.

Ей было пятьдесят два года. Ему – девятнадцать.

Черт, и чего он о ней вспомнил? Не хотел же вспоминать! После смерти матери Климов стал фанатиком своего здоровья. Купил гантели, скакалку, боксерскую грушу, отжимался до седьмого пота. Ел только здоровую пищу. На анализы в поликлинику, правда, не бегал, времени не было.

Он окончил институт – не какой-нибудь, а Бауманку! – хотя и понимал, что по специальности работать не придется. Прибился к одному кооперативу, к другому… Они все разваливались. Тогда Климов придумал себе работу сам. Организовал курьерскую службу из одного человека. Вам надо куда-то съездить, бумагу отвезти, передать? Давайте я за вас съезжу.

И дело пошло.

Понаблюдав за конъюнктурой, Климов стал предлагать и другую услугу: стояние в очередях. Это было его ноу-хау. Работа, мягко говоря, непрестижная, но Климов и не собирался задерживаться на ней надолго. Ему не хотелось, в отличие от многих однокурсников, торговать китайской обувью. Или российским майонезом. Вот в этом, считал он, можно завязнуть на всю жизнь. А он мечтал подкопить денег и открыть свою фирму.

В госконторы – к нотариусам, в БТИ, в суды – стояли огромные очереди. Давайте я за вас постою. А вы приедете к своему часу и оплатите мое время, потраченное, оно же ваше сэкономленное. Он пристраивался в очереди с каким-нибудь детективом, время проходило незаметно. Пару раз его «кидали»: клиенты не приезжали вовремя, и все усилия Климова пропадали даром. Он даже не пытался требовать с них деньги: знал, что бесполезно. Такое бывало редко, и больше он ни за что не соглашался работать на ненадежного клиента, даже если сулили большие деньги. Все равно его работа приносила прибыль и желающих было хоть отбавляй. Налогов он, ясное дело, не платил.

Сменял двухкомнатную хрущевку на однокомнатную с доплатой. Ему помог один жук-риелтор, точно знавший, что пятиэтажки рано или поздно будут сносить. Скупал их впрок: хотел на этом нажиться. Пока не снесли, сдавал недвижимость приезжим. Климов пожалел, что ему самому этот Клондайк в голову не пришел. Прибиться на время к какой-нибудь подружке, а свою квартиру сдавать. Золотое дно!

Но дело было сделано, квартиру он обменял, на доплату плюс накопления за дежурство в очередях купил машину. Подержанную, но вполне приличную иномарку, даже не праворульную – «Форд»-универсал.

Купив машину, Климов занялся извозом. Людей возить, а тем более ловить клиента на улице не любил: хлопотно, рискованно, деньги маленькие. Он предпочитал небольшие грузы и действовал по прежней схеме. Вам надо что-то куда-то отвезти? Я отвезу. У него уже был солидный банк клиентов со времен курьерства, их он и обслуживал. Но однажды выиграл сто тысяч по трамвайному билету, именно подобрав случайных попутчиков.

Климов был в аэропорту, забирал с таможни небольшой груз. Колготки. Партия пробная, все уместилось в багажнике универсала. Но прямо на въезде с бокового пути на трассу его остановили трое: приезжий, встречающий и переводчик. Встречающий буквально распластался у него на радиаторе. Оказалось, у них «мерс» сломался. Климов удивился, он думал, «мерс» никогда не ломается, но – люди приличные! – согласился подвезти.

С ними был еще и четвертый – шофер, но его оставили сторожить сломанный «мерс», обещали прислать подмогу, как только до города доедут.

Климова заинтересовал разговор в салоне. Приезжий был итальянцем. Фирмач, поставлявший в Москву кондитерские изделия. Он жаловался, что приходится возить фурами через пять границ нежную выпечку, она от тряски опадает, теряет товарный вид… Климов слушал через переводчика.

– Я извиняюсь, – обернулся он к пассажирам, когда машина встала в пробке на въезде в город, – дело, конечно, не мое, но не проще ли купить рецепт и печь прямо на месте, чем возить через пять границ?

– Думаешь, ты один такой умный? – горько вздохнул встречающий. – У нас муки такой нет, чтоб на месте печь. Пшеницы такой нет.

Эта проблема была Климову понятна.

– Тогда возите муку, – предложил он. – Она не боится тряски.

– Cosa dice[2]? – заинтересовался итальянец.

Переводчик ему перевел.

– Дело не только в муке, – начал объяснять Климову итальянец через переводчика. – Дело и в воде тоже. У вас нет таких очистных сооружений, чтобы вода была мягче…

– Зато я знаю, кто может их сделать, – возразил Климов.

Итальянского предпринимателя так заинтересовало это заявление, что он предложил встретиться.

– А ты далеко пойдешь, – сказал Климову встречавший итальянца российский предприниматель.

Итальянец попросил еще до заселения в гостиницу провезти его по магазинам, где торговали его товаром. Климов согласился. Колготки никуда не денутся. Ему дважды повезло: именно в этот день на таможне все прошло неожиданно быстро, так что свободного времени было навалом.

Он провез итальянца с его спутниками по магазинам. Торты были красивые, но цены – запредельные. Сам он, следуя совету врача, сладкого не ел, но глядя на эти торты, просто не понимал, кто может такие деньги платить. Если б за реальную вещь – штаны там или ботинки, – он бы еще понял. Не стал бы спорить. Но торт? Принесешь его домой и съешь. Радости-то? Назавтра и воспоминаний не останется.

Пока они были в магазине, никто ни одного торта не купил, хотя продавщица на вопрос итальянца ответила, что они расходятся хорошо.

Потом Климов отвез итальянца в гостиницу, и они договорились о встрече. Встреча состоялась, и он свел российских партнеров итальянского кондитера с нужными людьми, способными изготовить водоочистители из металла нужной марки с нужными фильтрами по итальянским чертежам.

Это была колоссальная работа, и Климову поручили ее организовать. Он выполнил поручение и получил комиссионные не только от итальянских производителей (и выпечки, и водоочистных сооружений), но и от российских заводов, простаивавших без заказов. Так возникла его фирма по внедрению в России западных технологий.

С тех пор чем он только не занимался! Мокросолеными шкурами, европейским поддоном, шведской плиткой, финской черепицей… И каждый раз выяснялось, что у нас вода не та, глина не та, шкуры не те…

Особенно показательным стало строительство фабрики по пошиву дубленок в Йошкар-Оле. Опять в сотрудничестве с итальянцами, правда, уже не пекарями. Все равно Климов относился к итальянцам по-особенному: они принесли ему первую удачу. Но на этот раз, побывав на месте, итальянский специалист по дубленкам сказал:

– Даже если вы построите фабрику и будете шить строго по нашим лекалам, все равно продавать сможете только в страны третьего мира. В Европе никто вашу продукцию не купит.

– Почему?! – дружно возопили переговорщики с российской стороны.

Им очень хотелось выйти на европейский рынок. В 90-е годы все мечтали зарабатывать валюту. А кому нужны дубленки в странах третьего мира? Там и так тепло.

– Потому что у вас овцы больные. Пастбища отравлены, воздух отравлен, вода отравлена. С такой овцы не взять выделки европейского качества. Ни той пластичности не взять, ни той мягкости… И окраски ровной не добиться: пойдет затеками, пятнами…

Русские партнеры сказали, что закупят овец в Англии.

– А что толку? – покачал головой итальянец. – Им придется дышать тем же воздухом и пить ту же воду. У вас слишком много химических производств.

И все-таки фабрику решили строить. Химические производства позакрывались, воздух вокруг города постепенно очистился, овец закупили на Алтае, а Валерий Климов уже не в первый раз организовал поставку водоочистных сооружений.

Он работал и не догадывался, что заменяет в одиночку несколько министерств. У него была уже солидная фирма с разветвленными связями. Он не держал специалистов и тем более рабочих бригад в штате, но знал, где их найти в случае необходимости. Страшно даже подумать, сколько всего он знал!

Взять хоть того же Никиту Скалона с его могучей Светланой Андреевной. Никите понадобились палладиевые контакты для компьютеров отечественной сборки. А Климов знал, где их достать: на Красноярском заводе цветных металлов. Правда, «Красцветмет» не без участия фирмы Климова в начале 90-х переоборудовали в ювелирное производство, но по старой памяти они могли и палладиевых контактов наклепать, был бы заказ.

Случались у него и неудачи. Прочел, к примеру, в Интернете о дорожном покрытии, более прочном и дешевом, чем асфальт, изучил технологию и обратился сперва к московским, потом к федеральным властям. Но только сунулся, ему сразу дали понять, что дорожники в этом не заинтересованы. «Еще бы! – подумал Климов. – Они заинтересованы ремонтировать дороги раз в два года. А дороги что до ремонта, что после выглядят так, будто их недавно бомбили».

Климов объездил всю страну, много раз бывал за границей, работы стало столько, что он уже не справлялся в одиночку. Разыскал сокурсника, предложил ему должность заместителя. Тот пошел с радостью. В свою очередь порекомендовал еще одного толкового человека. Фирме нужны были разные специалисты-консультанты. В штате их не держали, они работали по договорам. Зато взяли в штат нескольких порученцев на разъездную и прочую дурную работу. Завели юрисконсульта, бухгалтерию. Наняли секретаршу. Сделали сайт.

Как и следовало ожидать, на Климова обрушился шквал предложений от разного рода прожектеров и авантюристов, изобретателей перпетуум-мобиле и прочих искателей «философского камня». Ему сулили златые горы, верные способы обогатиться. Климов нашел к ним подход. Он всех принимал и внимательно, вежливо выслушивал. Всякий раз его уверяли, что все просчитано, риска никакого, а громадная прибыль гарантирована.

– Хорошо, – отвечал он, – я согласен попробовать вашу идею. Но вплоть до окончания эксперимента и получения первой прибыли все ваши активы переходят в мое распоряжение.

Тут же, как правило, выяснялось, что помимо «золотой» идеи никаких активов нет.

– Как насчет квартиры, машины? Вы согласны их заложить? Вы же говорите, что все стопроцентно надежно. Стало быть, вы ничем не рискуете.

Сразу появлялись всяческие «но», энтузиаст-изобретатель увядал, начинал заикаться и бледнеть.

– Хотите участвовать в наших прибылях, – со злорадной улыбкой выпроваживал его Климов, – участвуйте в наших рисках.

Он зарегистрировал компанию «Прорыв» как научно-производственное объединение – НПО: это давало возможность снизить налоги. Как только фирма развернулась и стала заметной, на нее начали «наезжать». Пожарные, санэпидстанция и просто бандиты. Пожарных и эпидемиологов Климов еще мог понять: людям кушать хочется, а заработать сами они не могут. Но когда появились бандиты – «мы этот район крышуем… делиться надо…», – он их выгнал и пошел в милицию.

В милиции долго мялись и дали понять, что сделать ничего не могут.

Климов снялся с места и переехал в другой район. Через некоторое время там повторилось то же самое.

– Ну, вы и нас поймите, – мучительно подбирал слова участковый, – что мы можем? Пока состава нет…

– То есть пока я еще жив? – издевательски уточнил Климов, но его сарказм пропал даром.

Он предложил несколько вариантов того, что милиция может сделать, не дожидаясь, пока он станет трупом. Поставить пост. Установить камеру наблюдения. Внедрить своего человека. Устроить засаду.

– Нам фондов не выделяют… – вздыхал милиционер. – Людям тоже как-то жить надо…

– Хотите сказать, что они пришли от вас? Так бы прямо и говорили. Только давайте я буду платить вам напрямую, без посредников.

Но участковый этот вариант отверг.

Вот тут и появился в жизни Климова Влад Саранцев.

Он пришел – выхоленный наглый красавчик, настоящие мужчины таких терпеть не могут, – и откровенно предложил отдать ему бизнес. Вот просто так. Мол, ты работай, рискуй, плати налоги, будут у тебя неприятности – это твои проблемы, а вот прибыль буду получать я.

– С какой радости? – мрачно осведомился Климов. – На зарплату к тебе я не пойду.

– Захочешь дышать – пойдешь. У меня отец – депутат. Это наш район.

Этот разговор происходил уже в начале нового века.

– Я лучше бизнес закрою и за границу уеду, – сказал Климов.

– Да ладно, чего ты сразу взъелся? Договоримся, – пообещал Саранцев.

– Договоримся? Тогда что я с тебя буду иметь? Что ты с меня – понятно. Кстати, о такой доле забудь сразу, я не буду ишачить за тридцать процентов. Положим, и за пятьдесят не буду. Поумерь аппетиты, а то совсем без ужина останешься.

Договорились так: Влад приводит в фирму перспективных клиентов – у него связи за границей! – и дает новое помещение. Помещение в таком месте, что никакие бандиты не сунутся. За это становится совладельцем и получает сорок процентов прибыли. Минус налоги, плюс комиссионные за каждого приведенного клиента.

Влад хотел пятьдесят, но Климов сумел свести к сорока – чудовищной, по его мнению, доле. Однако Влад и впрямь нашел отличное помещение: в старинном доме прямо позади здания ФСБ. По такому адресу не то что бандиты, даже пожарные и санэпидстанция боялись соваться с поборами. И сумасшедших изобретателей поубавилось. А Климов начал занижать доходы.

Обмануть Саранцева ничего не стоило, он ни черта не смыслил в бизнесе. Конечно, он был всего лишь «фасадом», брокером, за ним стояли другие люди. Но эти люди, пришел к выводу Климов, нахапали столько, что были уже не в состоянии контролировать свои деньги, сбивались со счета. Впрочем, им все было мало. Климов прекрасно понимал, что у них и расходы велики: сами не знают, сколько получают, сколько тратят. Но ему не хотелось входить в их положение. Ему хотелось, чтобы они задохнулись под этой горой денег, чтобы она погребла их, как в мультфильме «Золотая антилопа».

Ну а пока Влад вздыхал с важным видом:

– Ох, чувствую, ты меня обираешь! Пользуешься моей добротой!

– Ничего, с голоду не сдохнешь, – отвечал на это Климов. – Я ж у тебя не один такой, ты со скольких взимаешь?

– А вот это коммерческая тайна! – негодовал Влад. – У меня тоже расходы, я тоже делиться должен.

Климов разузнал о нем все. Отец Саранцева и вправду был депутатом, но и он служил «фасадом»: главным в их семье теневым воротилой считался дед, бывший профсоюзный деятель, связанный с госбезопасностью. После развала СССР он прибрал к рукам много вкусной профсоюзной собственности. Как знать, может быть, и «социалку» Останкинского молокозавода, те самые санатории и профилактории, которыми так и не воспользовалась бедная «Маруся Климова», она же Мариванна, мать Валерия. Отсюда же, возможно, и офис с видом на ФСБ. Но и он действовал не один. Климов с легкостью заставил Влада выболтать, на кого именно он работает. Влад выболтал и сам не заметил.

* * *

Климов очнулся от размышлений, еще раз проверил бумаги. Технологию производства метанола на малотоннажных заводах предложил ему еще в начале нового века один из институтов подмосковного научного городка Троицка.

Метанол пить нельзя, в чем на собственной шкуре убедились многие пьяницы, но он служит так называемым прекурсором – исходным компонентом синтеза биотоплива.

В Европе все помешаны на биотопливе, но получение прекурсора, коим является метанол – штука трудоемкая: громоздкие заводы окупаются только при годовой мощности не меньше ста тысяч тонн. А в Европе любят все маленькое, миниатюрное. Климов навсегда запомнил, как вез того первого итальянца к очередному кондитерскому магазину мимо типографии «Московская правда».

– Что это? – спросил итальянец, когда они остановились на светофоре.

– Типография, – сказал переводчик.

– Типография? Я думал, тут самолеты делают. Не понял только, почему в центре города, – признался итальянец.

Переводчик перевел, и все в машине захохотали.

Климов и потом не раз с этим сталкивался. «У меня большая фирма, – с гордостью сказал ему один партнер из Голландии. – У меня работает двадцать семь человек». Поэтому малотоннажные заводы, – по существу, отдельные установки по производству метанола, – идеальное решение для Европы.

Получив письмо и данные из института в Троицке, Климов разослал по многим европейским фирмам деловое предложение, но ответа не получил. Прошло десять лет, он уже и думать забыл о метаноле, уже сказал друзьям из Троицка, что дело дохлое, как вдруг Влад подкатил с ответным предложением. Его отец-депутат побывал в Страсбурге на заседании ПАСЕ, где обсуждались вопросы экологии. Его вывели на одну норвежскую фирму. Фирма «Торкетилл» заинтересовалась производством метанола, хочет прислать представителя.

Климова тогда что-то кольнуло, насторожило, но он до того обрадовался, что не стал морочить себе голову вопросом: а откуда Влад знает о метаноле? Деловое предложение по технологии, разработанной в Троицке, Климов рассылал еще до знакомства с Владом. Сам Влад в технике ни черта не смыслит и думает, что творог добывают из ватрушек.

Но он отмахнулся от сомнений, сам списался с фирмой «Торкетилл», все проверил, не полагаясь на Влада. Да, солидный и компетентный клиент. Производит биотопливо. Удивительное дело: Норвегия добывает нефть в Северном море, казалось бы, зачем ей биотопливо? Нет, они уже смотрят вперед, когда запасы нефти истощатся. Да к тому же на экологии чокнулись, как все европейцы. Ну да, с кем-то из норвежских депутатов, указавших ему на фирму «Торкетилл», отец Влада разговорился на экологической сессии ПАСЕ…

Откуда же все-таки они узнали о метаноле? Да какая, к черту, разница? Климов заказал перевод подробного технологического описания малотоннажной установки и отослал в Норвегию. Это была еще не полная технология, а только приманка, но описание давало представление о процессе. Вскоре из города Тронхейма пришел ответ. Норвежцы готовы купить технологию.

И теперь у Климова были все основания радоваться и предвкушать. Ему даже плясать хотелось. Он вызвал представителей института из Троицка, они приедут в понедельник. Норвежец прилетает во вторник первым рейсом, переводчик приглашен, всем вместе им предстоит пробить глухую стенку и внедрить-таки современную российскую технологию на Западе. А остальные, не ответившие на его деловое письмо, пусть потом локти себе кусают. Конечно, Климов и им технологию продаст, но много позже, когда норвежский партнер уже получит преимущество от эксклюзивного пользования.

Глава 2

Долгожданный вторник наступил. Стоял апрель, любимый месяц Валерия Климова. Было на удивление тепло и сухо. От зимы воспоминаний не осталось. Климов съездил в аэропорт вместе с Саранцевым встретить норвежского гостя. Саранцев, окончивший в свое время иняз, в отличие от Климова свободно говорил по-английски. Но он относился именно к категории гидов, на переговорах был стопроцентно бесполезен. Двухметрового норвежца по имени Арне Нюквист они встретили, благополучно привезли в Москву и заселили в гостиницу, после чего Влад распрощался и отчалил: мол, дальше вы сами.

Климов специально выбрал для гостя гостиницу «Савой» в двух шагах от офиса. Недешево, но они все обговорили заранее. Арне, человек небедный, к тому же привыкший к дороговизне жизни в родной стране, согласился. Он даже не стал распаковывать чемодан и прямо из гостиницы пешим ходом направился вместе с Климовым в офис. По пути изъяснялись в основном улыбками.

В офисе их уже ждала переводчица. Климову она не понравилась: на вид совсем девчонка. Мальчишеская фигурка, мальчишеская стрижка, взгляд вызывающий и как бы говорящий: «Да пошел ты…» Посмотрела на Светочку в приемной, перевела взгляд на Климова и, кажется, пришла к неверному выводу. Он и сам не понял, почему его это так задело. Чуть было не кинулся объяснять, что Светочка ему никто… Нет, а какого лешего он должен что-то объяснять? Да пошла она, эта девчонка!

Одета черт знает как: джинсы, ковбойка, короткая джинсовая курточка, на ногах массивные черные ботинки на шнуровке. Впрочем, Климов заметил, что на ногах у двухметрового Арне Нюквиста такие же башмаки, только калибром побольше. Он мысленно пожал плечами: пусть одеваются как хотят. Но если эта девица будет «плавать» на переговорах, он с Карины Агаджановой, хозяйки переводческого агентства, лично шкуру снимет. А девчонку выкинет из окна третьего этажа. Офис у него в старинном особняке, потолки высокие, она костей не соберет. Неужели это она переводила техническое описание? Да ни в жисть!

Напрасно он сомневался. Девчонка, представившаяся Линой Полонской, держалась очень уверенно. Она сидела с безучастным, отсутствующим лицом, но после каждой реплики Арне выпускала профессионально бесстрастным, как из радиоприемника, голосом автоматную очередь по-русски, а после слов Климова или разработчиков из Троицка – по-английски. Изредка переспрашивала, уточняла, но ни разу не запнулась, не подыскивала нужное слово. Климов не понимал, как у нее это получается. Сам он пытался вникнуть в речь варяжского гостя, но у него ни черта не выходило. Казалось, норвежец держит во рту горячую картофелину и за разговором пытается ее остудить.

Они заключили договор о намерениях. Сама Лина надела очочки, села к компьютеру – вот бы ему такую секретаршу! – и напечатала этот договор по-английски, переводя с подготовленного русского черновика. Она же перепечатала документы набело. Светочке хватило бы работы на неделю, она печатала «методом тыка», а эта и на компьютере строчила как пулемет. Арне прочитал и одобрил.

Переговоры затянулись до обеда, всем хотелось есть. Климов предложил сходить пообедать в ресторане гостиницы «Савой». Лина попросила ее извинить.

– Я перевожу только деловые переговоры. Думаю, за обедом вы сами справитесь.

– Что ж мы – жестами объясняться будем? – обиделся Климов.

– За столом вы не будете говорить о делах. А треп на общие темы – не моя епархия. Пригласите кого-нибудь еще, – сухо предложила Лина.

– Да кого ж я приглашу вот так – с места в карьер? – возмутился Климов.

Арне заинтересовался, в чем дело. Лина перевела ему. Он покормил ее горячей картошкой. Климов вопросительно взглянул на Лину.

– Господин Нюквист говорит, что за обедом сам справится, но ему нужен переводчик вечером. Он хочет пригласить вас всех на ужин. Отметить сделку.

– Это по-нашему! – одобрительно засмеялся инженер из Троицка.

– Хорошо, тогда приходите вечером, – предложил Климов.

– Я не могу. Найдите другого переводчика.

Климов подумал о Владе, но тут же отринул эту мысль. Хватит с него Влада Саранцева на сегодняшний день. К тому же ему ужасно хотелось ее уговорить.

– Пожалуйста, приходите, я вас очень прошу. Я заплачу вдвое, – пообещал он.

Впервые за весь день эта решительная особа вроде бы задумалась. Заколебалась. Похоже, ей нужны деньги, – догадался Климов.

– Я не стану переводить никакой флирт, – начала Лина.

– Какой флирт? Откуда ему взяться? Здесь одни мужчины. Кроме вас, – галантно добавил Климов.

– Флирт в ресторане вам устроят без моей помощи. Охотницы найдутся. А я сексуальных услуг не оказываю, – отчеканила Лина.

– Никто не будет вам навязываться, я прослежу, – заверил ее Климов. – Приходите к семи в «Савой», встретимся прямо у входа.

– Неужели вы не можете сами? – спросила она с досадой.

– Вы не представляете, как мне важна эта сделка!

Тут опять вмешался Арне, захотел узнать, о чем они говорят. Лина перевела явно нехотя. И с еще большей неохотой передала Климову слова норвежца: он хочет пригласить именно ее, и никого другого.

– Ну вот видите! Не отказывайтесь, все будет хорошо. Я вас потом домой отвезу.

– Спасибо, я сама доберусь. Вы же выпьете, как вы за руль сядете?

– У меня есть шофер. Вы, главное, приходите.

– Неужели вы без меня не справитесь? – хмурясь, повторила Лина.

Климов виновато развел руками. Он мог самостоятельно отремонтировать автомобиль или любой бытовой прибор, прекрасно разбирался в самых сложных промышленных агрегатах, а вот что до английского языка… После школы, института, специальных курсов и занятий с частным преподавателем он все еще блуждал в бермудском треугольнике to be – to have – to do[3].

– Ладно, я приду.

Климов хотел заплатить ей за работу, но она сказала, что платить надо агентству, а уж они ей выдадут, сколько причитается.

Климов всегда работал с переводчиками, но только теперь задумался о том, сколько и как им платят. Значит, сидит где-то некая Карина Агаджанова, хозяйка агентства, которой он ни разу в глаза не видел, общался только по телефону да по электронной почте, и решает, сколько из заработанных этой девочкой денег выделить ей, а сколько оставить себе. Выполняет эта Карина, по сути, диспетчерские функции, но – Климов не сомневался! – себе оставляет львиную долю. Да, до сих пор он всегда переводил деньги на счет агентства через банк, а что там дальше – не его забота. Он решил, что вечером заплатит наличными, так и сказал Лине на прощание.

– Не говорите в агентстве, что идете с нами вечером в ресторан. Это наше частное дело.

– Хорошо.

Впервые за весь день она улыбнулась. И исчезла за дверью.

Вечером не обманула, пришла ровно к семи. Даже сменила джинсы и ботинки со шнуровкой на нормальное платье. Вернее, не платье, а костюм. Красивый, из тонкого дымчатого шелка. Натурального, уж в чем, в чем, а в шелке Климов разбирался: ему и с шелком приходилось иметь дело, не только с мокросолеными шкурами.

Он все смотрел на Лину. Она как будто и похорошела немного, похоже, чуть-чуть подкрасилась. И туфли на каблуке надела, и тонкие чулки. Ноги ничего: тощеватые, но, в общем, нормальные. Стройные, не кривые. Но смотрела по-прежнему букой, словно спрашивала: долго еще вы будете мне голову морочить?

Климов никак не мог понять, что его привлекает в этой девушке. Он видал много красивее. Черт, да он женат на женщине раз в десять красивее этой Лины! Вот только радости от той красоты нет никакой.

* * *

В первый же год брака он понял, что женина красота не про него писана. Пока он был женихом, Татьяна старалась выглядеть, а для мужа зачем стараться? Поэтому он лицезрел жену в халате, непричесанную и с жирным кремом на лице. Всего неприятнее был именно этот подтекст: ты – уже отработанная цель, наряжаться и краситься я буду для других.

Наверно, это мать его сглазила из могилы, часто думал Климов. Отомстила за тот обидный разговор о бросившем их отце, за то, что он так мало ее любил. А иначе как получилось, что он женился на женщине характером точь-в-точь в его мать?

Познакомился с ней в агентстве по недвижимости. Она была риелтором и помогла ему прибрать к рукам помещение его фирмы. Пробила по базе, все выяснила и ему подсказала, как надо действовать. В том же старинном, с лепниной по фасаду трехэтажном доме размещалось еще несколько контор. С собственностью на дом, разузнала Татьяна, не все было чисто. В самом начале 90-х этот дом продали двум фирмам сразу, в две разные страны – случай по тем временам нередкий. С тех пор из-за него тянулась многолетняя тяжба префектуры с зарубежными предпринимателями, претендующими на недвижимость.

По бумагам выходило, что здание принадлежит и тем и другим, они предъявляли претензии уже не тому, кто так ловко продал дом сразу в два места, а городским властям, взявшим здание на баланс. Нужна им эта головная боль, эти регрессные иски? Но не отдавать же собственность, раз уж за нее деньги плачены, законному владельцу, тем более что его установить невозможно? А тут обозначился шанс сбыть с рук горящую головешку. Следующий покупщик считался уже «добросовестным приобретателем», с него взятки гладки и отнять у него здание никто не сможет. Вот этим «добросовестным приобретателем» и стал Валерий Климов.

Правда, не он один. Климов договорился с хозяевами остальных фирм, и они вместе выкупили у префектуры весь особняк. Пришлось дать астрономическую взятку, якобы взнос в фонд строительства автостоянок. Делили сумму в соответствии с занимаемой площадью. Не у всех нашлись такие деньги. Климов на этом даже выиграл: внес долю за соседа, но за это отобрал у него часть помещения. Без обид.

Взятка была так велика, что после этого пару лет пришлось передохнуть, накопить сил и средств, отдать взятый в банке кредит. Зато через эту самую пару лет они сделали в доме капитальный ремонт, а то совестно было иностранцев водить по осыпающейся старой лестнице.

Риелтор Татьяна получила положенные комиссионные, тоже, между прочим, немалые. Вот на этом бы и расстаться, но нет, Климова черт дернул закрутить с ней роман. Она вцепилась в него мертвой хваткой, и он, дурак, женился.

Вот уже пятый год они женаты, дочке Настеньке два годика. Если бы не Настенька, Климов сбежал бы давным-давно, хотя Татьяна много пользы ему принесла. Квартиру, например, присмотрела в центре, недалеко от работы.

До чего же хорошо в центре жить, думал Климов. Он раньше как-то не задумывался об этом, не замечал. Всю жизнь прожил в новостройках среди безликих, бездушных бетонных коробок, а попал в центр и почувствовал себя по-другому. Не давит среда, глазу есть на чем отдохнуть. Все дома – разные. И закругленные, и с колоннами, и – как его офис – всякими лепными завитушками украшенные. Дышится по-другому. Если бы при этом у него была хорошая семья…

Татьяна была деспотична, как его мать, всегда норовила настоять на своем. Но если мать, как запоздало понял Климов, действовала из любви к нему, то Татьяна блюла исключительно свои интересы. Ну и ладно, он стал столько зарабатывать, что вполне мог себе позволить от нее откупаться. Что и делал на каждом шагу. Но у нее были и другие закидоны.

Вот ушла бы Татьяна с работы, их семья, возможно, сохранилась бы. Но нет, куда там! Она не без основания считала себя преуспевающей бизнес-леди, а о муже и дочери вовсе не думала. Ее невозможно было заставить выполнять обычные женские обязанности по дому: она воспринимала это как покушение на свою независимость, сразу поднимала крик, что ее эксплуатируют.

Любое домашнее дело превращалось у них в состязание – кто кого столкнет с занятых позиций. Чтобы не выяснять ежедневно, чья очередь мыть посуду, Климов купил посудомоечную машину. Это не помогло, начались выяснения, кому эту машину загружать. И так во всем.

Кроме того, Татьяна обожала впрягать его в свою работу. Выяснив за завтраком, что он едет, например, на Бескудниковский бульвар, просила:

– Заскочи по дороге в БТИ, мне надо там одну бумагу передать.

– В БТИ очереди стоят, – отвечал хорошо знавший конъюнктуру Климов.

– Да ну ерунда, ты без очереди пройдешь. Тебе ж не документы оформлять! Передашь договор, и все.

Он взял договор и поехал. Конечно, его не пустили без очереди. Озлобленная долгим ожиданием очередь ощетинилась как еж и слушать ничего не хотела. Климов поскандалил немного, плюнул да и ушел. У него своих дел было по горло.

Зато вечером ему нагорело по первое число от Татьяны.

– Ты что, не мог для меня сделать такую ерунду? А у меня из-за тебя сделка сорвется, что я потом клиентам говорить буду?

– Не знаю. Меня это не касается. Тебе надо – ехала бы сама. Или найди себе кого-то, чтоб за тебя в очереди стоял. За долю малую. А что? Я так начинал. И сейчас многие так подрабатывают.

Татьяна не хотела платить. Не то чтобы денег было жалко, просто ей нравилось эксплуатировать мужа. У нее это называлось «припахать». Климов стал врать ей. Говорил, например, что едет в Красногорск или в Троицк, хотя вовсе туда не собирался. Но она и там находила для него дела. Тогда он отказался наотрез. В открытую. И все равно чуть ли не каждое утро Татьяна просила:

– Ну что тебе стоит? Ты же там рядом…

– Я тебе не курьер, – отвечал Климов. – Я курьером работал пятнадцать лет назад. Все, хватит, надоело.

Она обижалась. Не понимала, почему он не хочет оказать ей дружескую услугу. И у нее была, как говорил Климов, «тяжелая артиллерия»: отец и мать. Это у него никого не было, а у Татьяны – полный боекомплект, включая дедушек и бабушек. Вся эта артиллерия обстреливала его с разных точек. Особенно старался тесть – вел с Климовым долгие задушевные разговоры о том, что Танечка много работает, надо ей помогать.

– Я тоже много работаю, – угрюмо отвечал Климов.

– Но ты же мужик!

– Я обслуживаю себя сам. И стираю, и посуду мою, и пуговицы пришиваю. Я не могу еще и работать за нее. Много раз предлагал ей с работы уйти – не хочет.

– Ну… ты же знаешь этих современных женщин! Им независимость нужна, самоуважение…

– Вот если ей нужно самоуважение, пусть делает всю свою работу сама.

Тесть вздыхал и сокрушенно качал головой. Теща одним своим видом могла выжить Климова из дому.

Однажды – тесть с тещей как раз приехали в гости – начался пожар в доме напротив. Примчались с воем пожарные машины, сбежались зеваки, появились журналисты, подкатила съемочная группа, все как полагается. О пожаре, конечно, сообщили по телевизору. Все каналы обзавелись передачами о городских происшествиях.

Наутро на работе, когда друзья стали расспрашивать Климова, он мрачно сострил:

– Тещенька моя подожгла. Как раз в гости приехала. У нее глаза – линзы, глянула в окно, там и загорелось.

Бабушки и дедушки в те редкие разы, когда Климов ездил с женой к ним в гости, тоже заводили песню о бедной Танечке, которая так много работает, или давили на него негодующим молчанием.

Пока Климов с Татьяной были любовниками, роман протекал бурно, а вот супружеские отношения пошли ни шатко ни валко. После рождения дочери они совсем перестали спать вместе, утратили интерес друг к другу. Но это еще можно было пережить, такое бывает сплошь и рядом, тем более что многие женщины охотно предлагали Климову свои услуги.

Хуже всего было то, что Татьяна не любила дочку. Настенька ее раздражала. Она срывалась, кричала на девочку… Как-то раз Климов вернулся домой и увидел треснувшее стекло кухонной двери. Татьяна закрылась в кухне, чтобы поговорить по телефону, а дочка требовала внимания и, колотя по двери какой-то игрушкой, рассадила стекло.

– Ты с ума сошла, – сказал Климов жене. – Она же ребенок! Она могла пораниться!

– У меня был важный разговор. А с ней сладу нет, она всюду лезет.

– Ребенок не может стоять по стойке «смирно». Я найму няню.

– Нет, – поморщилась Татьяна, – никаких нянь. Не хочу, чтоб мелькало перед глазами чужое лицо. С ней мама может посидеть.

– Что ж сегодня не посидела? – угрюмо спросил Климов.

– Она была в поликлинике. Она же не машина, у нее давление высокое! – Это выплеснулось уже криком.

– У машин тоже бывает высокое давление, – изрек Климов, ни к кому не обращаясь. – Они от этого взрываются.

– Я отдам ее в садик, – нашлась Татьяна.

Сказано – сделано, она отдала дочку в детский сад. Это было нелегко, но у нее обнаружился блат.

В двухлетнем возрасте другие девочки уже болтают вовсю, а Настенька заметно отставала в развитии, еще не умела разговаривать связными предложениями, произносила только отдельные слова, скорее даже слоги. Она была запуганной и нервной, кричала, чтобы привлечь к себе внимание. Климов обожал ее. Только ради нее и терпел жену.

* * *

Он выбрал для ужина ресторан «Майор Пронин» на Большой Лубянке. Во-первых, это было в двух шагах от офиса и от «Савоя». Во-вторых, там было занятно, и в то же время музыка не грохотала, можно поговорить. А в-третьих и в-главных, там вкусно кормили.

По дороге Климов попросил Лину немного рассказать Арне Нюквисту о майоре Пронине.

– Хорошо, – кивнула она, – но тогда мне придется какое-то время говорить только по-английски. Не обижайтесь.

Троичане немедленно обиделись.

– А мы – пустое место? – вознегодовали они. – Мы тоже хотим послушать.

Лина принялась рассказывать на двух языках, что майор Пронин – нечто вроде советского Джеймса Бонда, персонаж повестей давно забытого писателя Льва Овалова, переживший своего творца, ставший героем множества анекдотов.

Климов заметил, что она и анекдоты излагает ровным бесстрастным голосом, отчего они звучали еще смешнее.

Когда пришли в ресторан, Лина рассказала, что оформление придумал веселый и мудрый художник Андрей Бильжо. Она называла персонажей, изображенных на портретах, объясняла предназначение раритетов, развешанных на стенах. Внутри ресторан представлял собой небольшой музей советского прошлого, причем самые мрачные его детали здесь были осмеяны.

Сели за стол, и Лина начала переводить меню. Салат «Красная армия», борщ «Полковой», курица «Красный террор»… Арне выбрал «Котлеты охотничьи по-завидовски», а она рассказала, что в Завидово была дача Сталина…

Но разработчикам из Троицка хотелось выпить, и Арне был не против, а вот Лина наотрез отказалась пить.

– А переводить кто будет? – спросила она с едкой усмешкой.

– Ну одну рюмочку, – уговаривали разработчики.

Чтобы положить этому конец, Климов заказал ей вина.

– Можете не пить, – шепнул он Лине. – Просто сделайте вид.

У него уже был опыт общения с трезвенниками, и он знал, как это тяжело. Пришлось однажды работать с Германом Ланге, гендиректором корпорации АИГ. Мужик отличный – деловой, толковый. Климов ему финскую систему водоснабжения ставил, замкнутого цикла, чтоб природу не загрязнять. Дело хорошее, но дорогое. Так этот Герман ухитрился часть финансирования из министерства природных ресурсов, нагруженного также заботой об экологии, выбить, хотя это была практически невозможная вещь.

С Климовым расплатился щедро, но не по-купецки, нормально. Заказал такую же систему на все свои заводы, а их таки у него, вернее у его тестя Голощапова, было немало, и внедрение поручил климовским бригадам. Климов тогда на нем очень хорошо заработал. А главное, они подружились.

Но когда устроили банкет – отметить это дело, – оказалось, что Герман Ланге, такой же двухметровый великан, как Арне Нюквист, не пьет ни капли. Климову пришлось признать, что это сущее мученье. Герман ел с аппетитом, поддерживал разговор, но остальным было неуютно в его присутствии, хотя он никого не осуждал, лекций о вреде алкоголя не читал, скромно сидел за столом и ни во что не вмешивался. Финны напились до поросячьего визга, а он на все предложения выпить хоть рюмочку отвечал отказом. Потом, видимо, почувствовал, что давит на всех своим присутствием, тихонько попрощался с Климовым и ушел, хотя был главным виновником торжества.

Лина ела мало, переводила и делала вид, что пьет. Все попытки приударить за ней Климов пресекал железной рукой. Наконец до гостей дошло, что хозяин сам положил на нее глаз. Один из них поутих, второй выпил больше и все порывался завести приватный разговор. А Климов и сам не знал, положил он на нее глаз или нет. Ну да, смотрел он на нее. Смотрел и пытался определить, чем его так заинтересовала эта девочка-мальчик. У нее была ультракороткая стрижка, этакий ежик. Волосы неопределенного пепельного оттенка. Носик остренький. Она походила на нахохлившегося воробушка. По-английски шпарит бойко, это да, а так… ничего особенного. Как в старой песне:

Я гляжу ей вслед —

Ничего в ней нет…

Ребята из Троицка – понятное дело: выпили, дошли до того градуса, когда «нет некрасивых женщин, есть мало водки». Но сам-то он выпил совсем чуть-чуть! И за Арне следил, не давал им его спаивать.

У него и такие случаи уже бывали: наши почему-то считают своим священным долгом напоить иностранца до положения риз. Однажды до разрыва отношений дошло. Не захотел измученный похмельем швейцарец подписывать контракт с русскими варварами. Так и улетел обратно в свой Базель. Сделка сорвалась.

У Климова накопилось много опыта подобного рода. Взять, к примеру, икру. Он ездил за границу и на первых порах, пока был молодым и неопытным, возил в подарок икру. Оказалось, что многие ее не любят. Не все, но многие. Ее вежливо открывали, ставили на стол, после чего Климов доедал ее сам. Не пропадать же! Он усвоил урок и перестал привозить. Вот и сейчас на всякий случай спросил у Арне, не хочет ли тот икры, и, получив отказ, успокоился.

Его взгляд то и дело возвращался к Лине. Он все ломал голову: что в ней такое есть? И нашел только один ничего не объясняющий ответ: «Цепляет».

Тот из троичан, который никак не хотел от нее отстать, хотя вроде бы понял, что ему не светит, заговорил ненатурально игривым голосом (мол, спрашиваю-то я одно, а на уме-то у меня совсем другое, мы же с вами понимаем):

– Скажите, Линочка, а артист Полонский вам не родственник?

– Это мой отец, – ответила Лина.

Климов заинтересовался, прислушался.

– Да что вы говорите! – притворно изумился ловелас из Троицка. – А чего ж он больше не снимается? Такой хороший артист был!

– Он перешел на продюсерскую работу.

– Надо же, какая жалость! А Нелли Полонская вам, стало быть, мать?

– Стало быть, – сухо подтвердила Лина.

Троичанин начал было восторгаться, какая у нее мать красавица, но Лина его прервала:

– Извините, наш разговор неинтересен гостю.

– Ну почему же! Вы ему скажите, что у вас родители – кинозвезды!

– На Западе не знают наших кинозвезд. Никому они не интересны. Лучше вы спросите его, не родственник ли он кому-нибудь из Нюквистов.

– А кто такие Нюквисты? – оторопел инженер из Троицка.

– Их много. Свен Нюквист – знаменитый шведский кинооператор. Последний фильм Тарковского снимал. Гарри Нюквист – тоже швед, правда, в Америку уехал, специалист по информатике. А Микаэл Нюквист – актер. С Томом Крузом снимался. «Миссия невыполнима – 4».

– Так то шведы, а он норвег.

– Норвегия до 1905 года была Швецией, – сказала Лина.

Арне как раз оживился, услышав свою фамилию, и она перевела ему разговор. Он радостно закивал, но признался, что ни одному из прославленных Нюквистов он не родственник. Разве что самый дальний – норвежской писательнице Герд Нюквист. Никто из присутствовавших за столом ее не читал, но Лина сгладила неловкость. Зато Арне сказал, что его имя означает «орел», а название его фирмы – «Торкетилл» – «котел Тора», а Тор в Норвегии – бог грома и молнии.

Лина все это передала по-русски.

– Нет, ты ему все-таки про себя скажи, – настаивал ее новоявленный ухажер, но тут уж Климов его осадил:

– Не приставай к девушке.

Когда все доели-допили, принесли счет. Арне Нюквист знаками показал, что платить будет он. Перед ним и положили кожаную папку с тисненой надписью «Приговор». Лина перевела. Арне захохотал. Он сунул в папку золотую карточку, попросил Лину передать, чтобы с этой карточки сняли десять процентов сверх счета – на чай, потому что у него нет русских денег. Лина перевела. Климов сказал официанту, что этого не нужно: на чай они сами дадут. Лина и это покорно перевела, присовокупив, что официанту так выгоднее. Арне не стал спорить.

Но пока они ждали возвращения карточки, сказал, что просит именно Лину заняться переводом всей технической документации и именно ее приглашает в Норвегию, когда они будут подписывать официальный договор.

– Не могу вам обещать, – ответила Лина. – У меня семейные обстоятельства.

Сидевший рядом Климов уловил слово «family» (семья), но так и не понял, в чем дело. Что ее – родители не отпустят? Она уже взрослая. Но он решил не мучиться над непонятным вопросом, оставить на потом.

Арне проводили до «Савоя», парни из Троицка отправились в свою, куда более скромную, гостиницу, а Климов распахнул дверцу машины перед Линой.

– Спасибо, я сама доберусь.

– Сказал, подвезу, значит, подвезу. Я с вами еще не расплатился, между прочим. В машине рассчитаюсь. Вы где живете?

– На Ордынке. Да я на метро быстрее доеду!

– Нет уж, садитесь.

Он сел рядом с ней сзади, назвал шоферу адрес.

– Как вы ухитрялись его понимать – ума не приложу, – признался Климов уже в машине. – У него сплошная каша во рту.

– Это еще что, – отмахнулась Лина. По голосу было слышно, что она устала, но улыбается. – Я однажды на книжной ярмарке работала с индусами, вот это был конец света. У них уже язык особый выработался – хинглиш.

– Хинглиш? – озадаченно переспросил Климов.

– Хинди плюс инглиш получается хинглиш.

– И как же вы справлялись?

Она пожала плечами.

– Иногда просила написать, что они хотят сказать. Да, и до такого доходило. Один меня замучил словом «шурум». Я никак понять не могла: что за «шурум» такой? Это было давно, я только начинала, еще неопытная была.

– «Рум» – это «комната», – похвастал своими гигантскими познаниями Климов.

– А «шу» – это «ботинок», – подхватила Лина. – Вот я и думала: может, он мусульманин? Может, ему нужно помещение, где можно обувь снять и помолиться? Но по контексту не подходило.

– А что же это было?

– Оказалось, что это «шоу-рум» – выставочный зал.

Климов засмеялся.

– Вам смешно, а попробовали бы сами помучиться! – Но Лина тоже смеялась.

– Что вы, куда мне! – замахал руками Климов. – Я английский столько лет учил, и все без толку…

– А где вы учили? Как? По какому учебнику?

– Я? По Бонку, – ответил Климов на самый легкий вопрос.

– Между прочим, Бонк – это женщина. Наталья Александровна Бонк.

– Да? Я не знал.

– Но учебник, по-моему, неудачный, – продолжила свою мысль Лина. – По нему много поколений училось, и никто языка толком не знает.

– А почему? – полюбопытствовал Климов.

– Потому что они идут к английской грамматике через русскую. Вы все время мысленно переводите с английского на русский и наоборот. Надо учиться мыслить по-английски.

– Это легко сказать, – вздохнул Климов, вспомнив, как кричала и ругалась на него частная преподавательница.

«Глагол-связка где? Какой предлог?» Глаголы-связки он забывал, в русском же нет никаких глаголов-связок! А в английском, хочешь задать вопрос – непременно тащи глагол «делать». Или «быть». А то и «иметь». «Where have you been?» «Где ты имел быть?» Тьфу ты, пропасть! С предлогами совсем беда. Ему все время хотелось сказать «in school» – «в школе». Как по-русски. Но почему-то полагалось говорить «at school». Преподавательница ужасно злилась. Даже матом его крыла. Она вообще была очень колоритная: высокая, рыжая старорежимная дама. Курила как паровоз, расхаживала по комнате, пока он отвечал урок, и всюду у нее стояли пепельницы, чтобы пепел стряхивать и сигарету тушить где придется.

Климов рассказал об этом Лине. Добираться с Лубянки на Ордынку было минут десять, но это если без пробок. Машина тащилась с черепашьей скоростью, и он вполне успел выслушать ее ответ.

– В Интернете можно найти сколько угодно методик, как учить английский «не по Бонку», – посоветовала Лина. – На курсы можно пойти.

– На курсах я тоже был, – горько вздохнул Климов. – А вы не хотите меня научить? Я бы к вам приходил, вы бы меня учили. Или вы ко мне, если вам так удобнее.

– Я ни так, ни этак не могу, – отказалась Лина. – У меня своей работы много. И вообще, учитель из меня никакой. Когда-то пробовала, но поняла, что резьба по дубу – не мое призвание.

– Резьба по дубу? – переспросил Климов, но тут до него дошло, и он захохотал.

– Вот здесь остановите, пожалуйста, – попросила Лина, когда на Ордынке они поравнялись с большим серым домом, стоявшим в глубине огороженного каменным забором двора.

Климов вышел из машины и открыл ей дверцу. Дуб дубом, но такие вещи он знал.

– Спасибо вам большое, Лина, выручили. Вот, держите деньги. – И он протянул ей заранее заготовленный конверт. – Орел Арне от вас в восторге. Я, честно говоря, тоже. Будем сотрудничать дальше?

Лина молча спрятала конверт в сумку, а на его вопрос ответила лишь очередным пожатием плеч. Ему не хотелось вот так ее отпускать.

– Вы здесь живете? – спросил Климов, окинув взглядом дом.

– Да, я здесь живу.

– Давайте я провожу вас до подъезда.

– Не стоит, у нас не опасно. Калитка на замке, – отказалась она.

– Нет, все-таки, мало ли что…

Лина опять пожала плечами и открыла калитку магнитным ключом. Казалось, ей хочется поскорее избавиться он него. Климов довел ее до подъезда.

– Ну все, здесь уж я сама. До свиданья, спасибо, что подвезли.

Климов порывисто обнял ее и поцеловал. Ее губы были прохладны и строго сжаты, но они раскрылись от удивления, и ему удалось продолжить поцелуй.

Лина почти сразу же высвободилась.

– Аплодисменты будут по щекам, – предупредила она. – Мы же договаривались без флирта! Вот возьму и напишу вашему Арне, что вам верить нельзя.

Это была шутка, Климов так и понял. Если бы он знал, как эта невинная шутка аукнется! Но он лишь улыбнулся:

– Простите, не удержался. Спокойной ночи.

– И вам сладких снов, – насмешливо откликнулась Лина.

Она приложила к щитку тот же магнитный ключ, и тяжелая дверь подъезда закрылась за ней.

Глава 3

Все пошло вроде бы нормально и, как любил говорить Климов, штатно. Он принял у специалистов из Троицка всю техническую документацию по малотоннажным установкам, сам подробно с ней ознакомился, прочитал отзывы специалистов. Да, это был настоящий технологический прорыв.

Надо отдать должное разработчикам: все прошедшие десять лет они не сидели сложа руки, совершенствовали установку. Побочный продукт изготовления метанола – формальдегид – тоже имел промышленное значение, причем стоил дороже метанола. На выходе довели выработку до шестидесяти процентов метанола на сорок процентов формальдегида – отличное соотношение.

Он передал техническую документацию в агентство – бюро, Светочка, бюро! – Карины Агаджановой и специально оговорил, что перевод должна делать Лина Полонская, таково требование заказчика. На перевод дали месяц.

Она уложилась в срок, Климов отослал перевод в Норвегию, получил оттуда положительный отзыв. Климов уже готовил на начало июня новое приглашение Арне Нюквисту и сопровождающим его лицам, – на подписание большого договора орел Арне собирался прилететь с целой стаей орлов помельче, – как вдруг в конце мая позвонили из Троицка.

Они получили по электронной почте какое-то странное письмо от шведской фирмы «Ансти», занимающейся биотопливом и крайне заинтересованной в малотоннажных установках по производству метанола.

Климов поначалу отмахнулся: десять лет назад он рассылал деловое предложение по сотням фирм, может, одну из них наконец пробило на это дело? Странно, конечно, что это случилось как раз накануне завершения сделки с норвежцами…

Но Климова еще больше насторожило другое: почему это шведская фирма «Ансти» обращается напрямую в Троицк, а не к нему, Валерию Климову, в его компанию «Прорыв»? Откуда у них электронный адрес в Троицке? В его деловом письме десятилетней давности говорилось, конечно, что установка разработана в Троицке, но никаких адресов, тем более электронных, там точно не было. Он попросил переслать письмо ему.

Переслали. Все по-английски, он понимал с пятого на десятое, но одно зафиксировал в сознании четко. В письме фигурировало имя Pauline Polonsky. Шведы, как это обычно бывает в деловой переписке, сохранили в ответном письме – а это было именно ответное письмо! – полученный ими первоначальный текст.

В первоначальном тексте – познаний Климова на это хватило – некая Pauline Polonsky предлагала шведской фирме всю документацию по чрезвычайно выгодной установке, производящей метанол и формальдегид в соотношении шестьдесят на сорок. В письме был указан электронный адрес троицкого института и, насколько понял Климов, было рекомендовано вести дальнейшие переговоры с ними напрямую.

Некоторое время Климов сидел молча, пытаясь это осмыслить. И тут, как в театре, появился в самый нужный момент Влад Саранцев.

– На, – Климов перебросил ему распечатку письма, не отвечая на приветствие, – ты английский знаешь. Может, объяснишь, что это значит?

Влад пробежал глазами письмо.

– Некая Паулина Полонски предлагает шведам установку, с которой ты так носился. Я только не понимаю… А-а, она хочет торгануть в обход тебя?.. Понял, понял. И что ты собираешься делать?

– Я ей голову оторву.

Климов уже достиг точки кипения. Он был не в состоянии анализировать собственные чувства, но помимо ярости, помимо страха, что сделка вот-вот сорвется, его душило разочарование. Паулина Полонски! Мысленно он выругался самыми грязными словами. Она выглядела такой порядочной! Такой недотрогой! Воробушек нахохленный! Как она могла оказаться предательницей? Что он теперь скажет Арне Нюквисту, которому эта девка так понравилась? Да черт с ним, с Арне, она посмела понравиться ему – Валерию Климову!

Влад пребывал, как обычно, в состоянии иронического благодушия. Он никогда не принимал к сердцу чужие проблемы. Хотя эта проблема и его касалась: он реально потерял бы в деньгах, если бы сделка сорвалась.

– Давай без уголовщины, – хладнокровно предложил Влад. – Но в прокуратуру, я думаю, сообщить надо. У моего деда там волосатая лапа есть. Хочешь, я ему позвоню?

– Нет уж, обойдемся без твоего деда, – отказался Климов.

– Бошки отрывать – тоже не выход. Ты что, хочешь сам сесть?

Климов потер лицо руками, стараясь прийти в себя.

– Нет, убивать я ее не буду, но пригрозить придется. Может, и прокуратурой, это ты верную мысль подкинул…

– Только меня не упоминай, – перебил Саранцев. – Не хочу, чтоб моя фамилия светилась в какой-то афере. Надо будет – ты мне так… частным образом дай знать, и я тебе вмиг организую прокурора.

Саранцев ужасно гордился своей фамилией. Климов это знал, но ему сейчас было не до того.

– Мне важно сделку спасти и лицо фирмы. Не понимаю, на что она рассчитывала. Неужто думала, ей с рук сойдет?

– Бабы – дуры, – флегматично заметил Саранцев.

– Эта – совсем не дура.

– А откуда ты вообще ее знаешь? – Саранцев посмотрел на часы.

Шестой час. Надо еще потянуть время.

– Так это ж она переводила на переговорах! Ты тогда свалил, мы из агентства переводчика вызвали. Пришла, очаровала Арне, он настоял, чтобы она всю техчасть взяла на себя… – Климов схватился за голову. – Если описание попало к шведам…

– Да успокойся, Арне ничего не узнает. Это ж разные страны, – утешил его Саранцев.

– До 1905 года Норвегия была Швецией, – вспомнились Климову слова Лины.

– Да? Ну надо же… Не знал.

«Что ты вообще знаешь!» – с досадой подумал Климов, но вслух сказал другое:

– И вообще, это один Евросоюз, да притом одна Скандинавия. Там все друг про друга все знают.

– Ладно, не паникуй. Шведы честные, не станут они внедрять без договора, без оплаты…

– Я тебя просил перевести, что они там пишут, – буркнул Климов.

Саранцев вновь перечитал письмо.

– Пишут, что принцип их заинтересовал. Что готовы к сотрудничеству.

– Это я и сам понял. Переведи мне, как эта Паулина Полонски на них вышла.

– Тут не сказано. Просто предлагает рассмотреть возможность… бла-бла-бла…

– Но обращаться просит не к ней, а прямо в Троицк, так? – уточнил Климов.

– Именно так.

– Не понимаю… – И вдруг Климов вспомнил: «Вот возьму и напишу вашему Арне, что вам верить нельзя». – О, чтоб ты сдохла!

– Что такое? Ты о чем?

– Она же… Тварь! Она же мне сама сказала!!! Шантажировать нас хочет.

– Что она тебе сказала? – насторожился Саранцев.

Климов, задыхаясь, как от удушья, схватился за горло.

– Ну, ты давай охолони маленько, – забеспокоился Саранцев. – Так и окочуриться недолго. Светочка! – позвал он нежно: – Водички холодненькой организуйте шефу.

– Не надо мне никакой воды, – тяжело дыша, проговорил Климов.

– Тогда объясни толком, в чем дело.

Климов не собирался объяснять Саранцеву, что провожал Лину домой и поцеловал ее на прощанье.

– Она тогда сказала, ну в шутку вроде бы, что напишет Арне, будто мне верить нельзя. Но это я дурак, подумал, что в шутку, а она, оказывается…

– Да-а, надо с девочкой потолковать, – глубокомысленно протянул Саранцев. – Девочка-то, оказывается, непростая… Припугнуть надо.

– А ты откуда знаешь, что она девочка? – подозрительно покосился на него Климов.

Саранцев расхохотался.

– Ну, старик, ты даешь! Паулина Полонски? Кто ж она, по-твоему? Мальчик?

– Может, старая кошелка, откуда тебе знать?

– А у меня что в юбке, то и девочка, – беспечно отмахнулся Саранцев. – Да, надо мозги вправить. Ты знаешь, где она живет?

– По базе пробью, – буркнул Климов.

– А зачем по базе? Суетиться, хлопотать… Позвони Каринке. Ты ж ее у Каринки нанимал? – спросил Саранцев. – Давай ее спросим, я Каринку сто лет знаю. С одного курса. Хочешь, я сам позвоню? – И он вытащил сотовый телефон.

Тут как раз в дверях появилась Светочка с бутылкой минералки.

Ну, раз уж воду принесли, Климов решил ее выпить. «Черт, и правда, нервы никуда, – думал он, глотая воду прямо из горлышка. – Так и убил бы эту суку. Может, Влад прав? Может, под суд ее отдать?» Прижав холодную бутылку ко лбу, он представил себе Лину с ее дерзким, вызывающим взглядом за решеткой в зале суда. Судьям не скажешь: «Да пошел ты!»

И все же он решил до суда не доводить. Не нужна ему шумиха. Нет, это дело надо разрулить по-тихому, чтобы Арне не узнал. Минимизировать ущерб. Но и Лина не уйдет безнаказанной. Он что-нибудь придумает. Он ей покажет, как чужие идеи воровать.

Саранцев тем временем говорил в телефон:

– Карина? Приветик. Мне нужен адрес одной твоей пчелки. Э-э-э… Полина Полонская. Да нет, ничего не случилось, просто нужно кое-что уточнить. Она для нас кое-какую работу делала. Нет, сама ты ей не звони, мы справимся. Та-а-ак, записываю… – Он примостился на край стола и что-то записал на листке. – Ага, понял. Гран мерси. Ну пока, киска, я еще позвоню как-нибудь. Может, потусуемся… Чао.

С этими словами он спрятал мертво молчащий телефон с сенсорным экраном в замшевый футляр и сунул его в карман.

– Вот тебе адрес. Это на Ордынке.

– Знаю, – нечаянно проговорился Климов.

Он тут же прикусил язык, но было уже поздно.

– Откуда ты знаешь? – удивился Саранцев.

– Я ее до дому подвез после ресторана.

– А-а, понятненько. Ну а теперь нагрянь к ней сюрпризом. То-то она удивится!

– Сюрпризом не получится, – покачал головой Климов. – Там кодовый замок на калитке. Дом за забором. Эта твоя Карина телефон дала?

– Дала, но мы звонить не будем. Весь сюрприз изгадим.

– А как войдем? – спросил Климов.

– Говно вопрос! – радостно объявил Саранцев. – У меня есть мастер. Ну чего ты на меня вылупился? Мастер-ключ ко всем замкам. Мало ли, какие ситуации бывают? Нет, к этой девочке надо вломиться без подготовки, взять ее тепленькую, а то отопрется.

– Ты так говоришь, будто ты ее знаешь.

– Может, и знаю… Но вряд ли. Зато я других знаю. Девочки, – Саранцев по-павлиньи выгнул грудь, встал со стола и принялся расхаживать по кабинету, – они все такие. Даже богатые. То у нее на мобильнике деньги кончились, то она кредит по карточке превысила, то машина на сервисе застряла, то на сапожки-сережки папа не дает.

– Лина не такая, – невольно вырвалось у Климова.

Саранцев глянул на него с любопытством. Можно сказать, с ба-а-альшим аппетитом.

– Ах, она у тебя «Лина»? Ты что – запал на нее?

– Ни на кого я не запал! Просто она совсем не такая, как ты рассказываешь.

– Ну ладно, может, и не такая, – примирительно согласился Саранцев. – Но она же тебе сделку порушила? Значит, самостоятельная… Надо же, какую аферу закрутила… – Он опять бросил взгляд на часы. – Ладно, поехали.

Поехали на машине Саранцева. Логично, раз мастер-ключ у него. В машине он включил навигатор, ввел адрес и, застревая в пробках, – ехать пришлось в самый час пик! – подвез Климова к уже знакомому серому дому за каменным забором. Добирались целый час.

Оба вылезли из машины, Саранцев извлек из кармана связку ключей на замысловатом брелоке с головой дракона, выбрал один. С виду обыкновенный магнитный ключ. Но он подошел к калитке. Климов вдруг почувствовал себя взломщиком, но тут же прогнал нелепую мысль. Эта дрянь торгует его технологиями у него же за спиной. Сейчас он ей доходчиво объяснит, что с ним такие номера не проходят.

Саранцев проводил его до нужного подъезда.

– Тут тоже магнитный замок.

И опять смутное подозрение кольнуло Климова. Опять он спросил:

– А ты откуда знаешь?

– Да ты что, это везде так!

Сомнения точили Климова: уж больно гладко у Влада все получалось! Но он был так зол, так хотел взять за горло ненавистную Pauline Polonsky, что ему было не до того.

Саранцев открыл универсальным ключом дверь подъезда.

– Ну ладно, дальше ты сам. Извини, подождать не смогу, дела. Но ты же отсюда сам доберешься?

– Доберусь. Пока.

– Письмо не забыл? – заботливо спросил Саранцев.

– Да уж не дурей тебя.

Климов вошел в подъезд. Лифта не было, а квартира сорок четыре, как оказалось, находилась на четвертом этаже. Это было очень высоко, этаж фактически последний, но Климов, обуреваемый злостью, преодолел подъем и даже не заметил. Вот она, квартира сорок четыре. Он позвонил в дверь.

За дверью раздалось удивленное: «Кто там?» Ее голос.

– Климов. Компания «Прорыв», – добавил он. Вдруг она не помнит его по имени?

Дверь открылась. На пороге стояла она, Лина. В домашних брючках «капри» и трикотажной футболке. На ногах… кажется, это называется «эспадрильи». Холщовые такие тапочки на веревочной подошве. Она отступила вглубь, впуская его в квартиру, и Климов оказался в прихожей.

Прихожая представляла собой короткий, метра в три, коридорчик. В правой от Климова наружной стене было окно и – ближе к входной двери – вешалка с одеждой. А по другую сторону от окна помещались книжные полки. Прямо напротив входной двери была полуоткрыта дверь в комнату, Климов видел стоящий на столе компьютер. А по левой стороне стенка обрывалась, там шел под прямым углом другой коридор.

– Я вас слушаю, – сказала Лина.

– Нет, это я хочу тебя послушать. Что это значит? – Климов выхватил из кармана распечатку письма. – Вот это – что такое?!

– Не кричите. И с каких это пор мы перешли на «ты»?

– Ты мне зубы не заговаривай, не выйдет. Лучше прямо скажи…

Тут слева до него донесся топот ножек, из-за угла коридора высунулись две круглые, белобрысые, коротко стриженные башки – одна повыше, другая пониже. На него уставились четыре круглых глаза, в которых любопытство быстро сменялось тревогой. Оба мальчики. Один – примерно ровесник Настеньки, другой постарше. Вот они – ее семейные обстоятельства.

Климов запнулся. Ему предстояло – прямо сейчас! – обрушить их маленький уютный мирок.

– Это что – оба твои? – спросил он машинально.

– Оба мои, – холодно подтвердила Лина.

Он как-то не ожидал, что у нее двое детей. А мужа нет. Неизвестно почему, но в этом Климов был твердо уверен.

– Ладно, это ничего не меняет, – заговорил он вслух. – Отвечать все равно придется.

Лина наклонилась к детям.

– Митя, Витя, – сказала она, – идите к себе, поиграйте, я скоро приду.

– Это вряд ли, – процитировал Климов красноармейца Сухова.

Неудержимое любопытство заставило его заглянуть за угол. За углом тянулся длинный, заставленный книжными полками коридор. Две двери налево, дверь направо, дверь в торце. Мальчики послушно потопали по этому коридору и вошли в правую дверь. Окончательно добило Климова то, что старший держал младшего за руку. Но он решил, что и это его не разжалобит.

– Итак…

– Вы мне чем-то угрожаете? – спросила Лина.

– Я не угрожаю, я пока только спрашиваю, что означает это художество. – И он опять потряс в воздухе распечаткой письма. – Мы что, так и будем в коридоре стоять? Может, сядем? – И не удержавшись, добавил: – Ты-то наверняка сядешь.

– Все-таки угрожаете.

Лина поднесла к глазам письмо, но без очков ей было плохо видно. Она повернулась и, не приглашая Климова, прошла в первую комнату, ту, что напротив входной двери. Он последовал за ней без приглашения. И обувь не снял, хотя надо было, наверное, снять. Ничего, не у матери дома. Правда, тут дети… Вот уж кому-кому, а им сильно не повезло с матерью.

– Ну? – спросил он нетерпеливо.

Но Лина все тянула время. Надела очки, прочитала письмо… Потом взяла сотовый телефончик, набрала номер…

– Кому звонишь? – Климов схватил ее за запястье.

– Вы с ума сошли! – Лина высвободила руку. – У меня двое детей, их кормить надо! Спать укладывать! Нет, это я не тебе, – заговорила она в телефон. – Галюся, ты можешь прямо сейчас спуститься? Ребят надо покормить и вообще… посидеть с ними. Да брось ты эту краску, потом докрасишь! Ну и пускай засохнет… Новую купим, – сердито закончила Лина.

Интересно, кто это к ней спустится? Карлсон с крыши, что ли? И что это за имя такое – «Галюся»?

Ответа пришлось ждать недолго. Щелкнул замок входной двери и в прихожей, а потом и в комнате появилась небольшого роста женщина – коренастая, некрасивая, кургузенькая такая, но удивительно милая. Трудно было сказать, сколько ей лет. От тридцати до сорока, но с таким же успехом ей можно было дать и двадцать, и даже еще меньше. В ее добром простодушном лице сохранилось что-то подростковое. Она была в трикотажных шароварах и фуфайке. И то, и другое со следами побелки.

– Галюсенька, милая, – обратилась к ней Лина, – посиди с ребятами. Покорми их, я все приготовила, займи их чем-нибудь. Я скоро приду.

– Так я ж даже не переодевшись… – начала Галюся.

– Ничего, не страшно. Посиди с ними.

Галюся покосилась на Климова, которого Лина так и не представила, и ушла во вторую комнату.

– Ну теперь, когда с домашними делами разобрались, может, ответишь на пару вопросов? – осведомился он со всем возможным сарказмом.

– Я не знаю, что это такое. – Голос Лины звучал холодно и бесстрастно. – Впервые вижу.

– Значит, решила играть в долгую. И имя Pauline Polonsky тебе ничего не говорит?

– Нет. Это не я писала.

– А кто? Пушкин?

– Не хамите мне.

– Девочка, ты еще хамства не видела. Ничего, в камере насмотришься.

– Перестаньте мне угрожать. – Она держалась с редкостным самообладанием, пришлось отдать ей должное. – Повторяю: я этого не писала. Понятия не имею ни о какой фирме «Ансти».

– И об институте в Троицке? По адресу улица Солнечная, двенадцать? Тоже не имеешь?

– Этот адрес стоял в бумагах. Мне их давали на перевод. По вашему заказу.

– И ты решила толкнуть технологию другой фирме как бы уже от себя, верно?

– Ничего я не решала! Сколько раз повторять, это не я писала!

– А кто писал?

– Не знаю, – уже усталым, севшим голосом проговорила Лина, – но точно не я. Тут слишком много ошибок.

– Чего? – растерялся Климов.

– Ошибок. Я таких не делаю. Я не пишу «Дорогие сэры», это неграмотно. Так можно только в единственном числе. Я пишу «Джентльмены», когда во множественном. Тут и других ошибок полно. Это писал кто-то учившийся «по Бонку».

– Ну… а может, ты нарочно.

– А зачем?

– Ну мало ли… Чтобы нас запутать. Как же это не ты писала, когда тут твой мейл остался? Давай-ка проверим. – И Климов двинул прямиком к компьютеру.

– Минутку. – Лина заступила ему дорогу. – Комп трогать не дам.

– Ну еще бы! – зловеще ухмыльнулся Климов. – На что спорим, я найду там это письмо?

– Ничего вы там не найдете. Идите-ка лучше отсюда, я ведь могу и милицию вызвать.

– Милицию? – обрадовался Климов. – Давай, вызывай. Спорим, тебе слабо́?

Лина демонстративно сняла с гнезда телефонную трубку:

– На что спорим?

Надо же, храбрая какая! В душу Климова впервые закралось сомнение. Нет, впервые еще тогда, когда он увидел ее семейные обстоятельства. Не может женщина с двумя такими хорошими, чистенькими, послушными детьми быть аферисткой. Да нет, если уж совсем честно, он с самого начала никак не мог поверить… Климов прогнал эти малодушные мысли.

– Давай так, – предложил он, – ты сама включай, и мы проверим почту. Но только так, чтоб я видел. Если ты ни в чем не виновата, я извинюсь и уйду. Но если письмо там есть, я тебе не милицию, я тебе сразу прокуратуру обеспечу. Идет?

– Идет.

Она была уверена в себе! Значит, успела уничтожить письмо в своем компьютере. Ничего, след всегда остается. Ему в голову пришла идея.

– Погоди, – снова заговорил Климов. – Лучше пригласим третейского судью. Специалиста, лицо незаинтересованное. У меня есть знакомый – ас по компам.

– А почему я должна доверять вашему асу? Может, вы с ним заранее сговорились? У меня тоже есть знакомый ас.

– Ладно, – уступил Климов. – Ты зови своего, а я своего.

Лина опустила городской телефон на базу и взяла сотовый. Проработав несколько лет в переводческом агентстве Карины Агаджановой, она познакомилась с очаровательной женщиной – Эллой Абрамовной Королевой, переводчицей, как и она сама. По возрасту Элла Абрамовна годилась ей матери, но была милой, душевной, умной и обаятельной.

Они однажды встретились в агентстве, случайно разговорились и подружились. Это была странная дружба. Элла Абрамовна не приглашала Лину к себе домой, у нее была проблемная дочка годами чуть помладше Лины. Лине долгое время тоже некуда было приглашать. У нее своих проблем хватало. Но они обменялись телефонами, перезванивались, пару раз выручали друг дружку: если одна не успевала или просто по каким-то причинам не могла сделать заказанный перевод, отдавала его другой. Главное – не отказать заказчику, а то можно всех клиентов растерять.

Изредка встречаясь у Карины, Элла Абрамовна и Лина шли в кафе, угощали друг друга по очереди, обменивались новостями. Так Лина узнала, что у проблемной дочки жизнь наконец-то наладилась, она вышла замуж за компьютерного аса.

Вот к Королевой Лина и решила обратиться.

– Элла Абрамовна, – заговорила она в трубку, – добрый день. Вы не могли бы мне помочь? У меня неприятности.

– Что случилось, Линочка? – встревожилась Элла Абрамовна.

– Вы говорили, у вас зять – ас по компьютерам. Мне надо проверить компьютер.

– Сломался? – участливо спросила Элла Абрамовна.

– Нет, надо кое-что проверить. Меня обвиняют в мошенничестве.

– Вас? Линочка, но это же нелепость! Это полный абсурд! Хорошо, вам нужен Даня? Я сейчас же ему позвоню.

– Передайте ему, пожалуйста, что он нужен мне срочно. У меня дома. Вы ему дайте мой сотовый, у нас тут коды…

– Как и везде.

– Но чем записывать, – продолжала Лина, – лучше я ему прямо на месте продиктую. Пусть он мне сам позвонит, когда подъедет. Это на Ордынке, запишите адрес. Он сможет приехать сегодня? Прямо сейчас?

– Я ему скажу, что это срочно.

По тону Эллы Абрамовны Лина поняла, что зять с ней спорить не будет.

Тем временем Климов тоже поговорил с компьютерным специалистом, объяснил ситуацию с метанолом, который теперь, выходит, оспаривали две скандинавские фирмы.

– Ладно, я понял, – сказали на том конце. – Погоди, мне теща любимая звонит по второй линии.

Климов скрипнул зубами: ему очень хотелось прояснить ситуацию поскорее. Но у него тоже была теща, и он знал, что не ответить ей – это чревато. Протекли томительные минуты, показавшиеся ему вечностью. Потом голос вернулся:

– Ну, ребята, вы даете! На Ордынке, говоришь? Мне теща звонит, говорит надо срочно ехать на Ордынку, какую-то там ее подружку в мошенстве обвиняют. Ну-ка повтори адрес?

Климов повторил.

– Тот же самый. Цирк, а в ём кино. Ладно, я еду.

– Поздравляю, – повернулся Климов к Лине. – Ас по компам у нас с тобой один. Может, не будем его ждать, посмотрим сами?

– Лучше подождать. Все равно я не дам вам трогать мой компьютер.

Климов решил не спорить. Хоть бы Даня скорее приехал. Интересно, что у Лины общего с его тещей. Спросить? Нет, не стоит. К делу отношения не имеет, а она его и так загрызть готова. Одними глазами.

Опять послышался топот в коридоре, и в комнату ворвались мальчишки. Уже в пижамках, явно только что выкупанные. За ними вбежала Галюся.

Лина присела на корточки и обхватила разом обоих.

– Вот мое стадо бизонов!

Галюся извинялась, что не сумела их удержать, пацаны что-то лепетали наперебой, младший требовал «каску». «Сказку», – догадался Климов.

– А ну кончай шалман! – с шутливой грозностью потребовала Лина, ни к кому в особенности не обращаясь.

Смолкли сразу трое, и Климов утвердился в своей догадке, что Галюся по возрасту недалеко ушла от своих подопечных.

Лина ласково пообещала «каску» рассказать завтра, а сегодня попросила вести себя хорошо, слушаться Галюсю и идти спать.

– Ану каску… – жалобно тянул младший.

– Иди, Витенька, будь хорошим мальчиком. Ты же мой хороший мальчик, да?

– Дя…

– Вот и хорошо.

Лина расцеловала обоих. Опять они взялись за руки, заметил Климов. Галюся увела их.

Распрямившись, Лина глянула на Климова с настоящей ненавистью. Никогда она ему не простит, что не дал ей пообщаться с сыновьями, вторгся, разрушил семейную идиллию, понял он.

– Я бы хотела знать, как вы сюда попали, – произнесла она ледяным тоном.

– В смысле?

– Калитка на замке, подъезд тоже. Вы не звонили по домофону.

Рассказывать ей про Влада с хитрыми ключами? Она и без того считает его жуликом и негодяем. Не стоит усугублять.

– Мне просто повезло. Кто-то выходил, я вошел.

– И в калитку, и в подъезд? Надо же, какое везенье!

Тут зазвонил ее сотовый, прервав неприятный разговор.

– Здравствуйте, Даня. Спасибо, что приехали. – Лина продиктовала код калитки, а когда он благополучно миновал калитку, и код парадного.

Загудел домофон. Лина направилась к двери, но, увидев, что Климов собирается остаться в комнате, отрывисто скомандовала:

– А ну выйдите! Я вам доверяю не больше, чем вы мне.

Пришлось подчиниться. Пока Лина впускала Даню, пока он поднимался на высокий четвертый этаж, Климов стал изучать корешки на книжной полке в прихожей. И пришел к выводу, что Лина Полонская – очень умная, образованная и начитанная девушка. Было видно, что она все эти книжки читала. В некоторых торчали закладки – и даже не по одной.

Но вот раздался звонок в дверь, Лина, ухитряясь не поворачиваться спиной к Климову, открыла, и на пороге появился хорошо знакомый ему компьютерный ас Даня Ямпольский – рыжий, вихрастый, веселый, как всегда.

– Здрасте, я Даня. Ну? Что там у вас за танго с метанолом?

В руках у него был чемоданчик. Лина провела его в комнату.

– Этот человек утверждает, будто я написала вот это письмо, – она показала распечатку, – и отправила со своего компьютера. Можете убедиться, что я ничего не писала и не отправляла.

– Ладно, сейчас посмотрим. Можно?

С этими словами Даня сел за компьютер, по экрану которого плавали на черном фоне разноцветные кубы, шары, треугольники и другие фигуры.

Даня вышел на рабочий стол и нажал кнопку электронной почты. Лина и Климов следили за ним, не отрываясь. Вот мелькнула на экране дружелюбная мордочка летучей мышки в почтальонском кепарике и с сумкой на ремне вокруг шеи, прямо как в стихах Маршака. Даня открыл папку «Отправленные».

– Когда было послано письмо?

– Двадцать пятого мая, – ответил Климов, сверившись с распечаткой.

– Тэк-с, у нас сегодня двадцать восьмое… – Даня стремительно пролистал почту на три дня назад. – Вот ваше письмо.

– Что и требовалось доказать, – сквозь зубы пробормотал Климов.

Ему страшно было взглянуть на Лину. Она не покачнулась, но стояла бледная, хотя по-прежнему с прямой спиной.

– Я не понимаю, как это может быть… – прошептала она. – Я этого не писала… И не отправляла…

– Как же не отправляла, когда письмо – вот оно! – потерял терпение Климов.

– Я не знаю, как оно сюда попало. Я не могла написать такое безграмотное письмо.

– Для маскировки? – предположил Климов.

– А потом оставить его в почте? Если бы это я писала, что мне стоило его стереть? Что мне стоило сочинить новый адрес в другом браузере и подписаться вымышленным именем?

– Тогда как оно сюда попало?

– Да говорю же, не знаю! – в голосе Лины уже слышалось отчаяние.

На самом деле все она знала, Климов видел по лицу.

– Давайте не будем впадать в мрак, – бодро предложил Даня. – Сейчас мы кое-что проверим.

Он раскрыл чемоданчик, вынул другой компьютер, подсоединил проводком. Его пальцы замелькали над клавишами с бешеной скоростью, картинки на экране менялись так быстро, что ни Климов, ни Лина не успевали ничего осмыслить: в глазах рябило.

– Кручу-верчу, запутать хочу, – тоном уличного фокусника провозгласил Даня, плеснув в мрачного Климова и бледную, подавленную Лину веселым взглядом зеленых глаз.

Ему хотелось разрядить обстановку, но они не отреагировали. Сумасшедшая карусель продолжалась несколько минут, потом опять появилась задорная мордочка мышки-почтальна и искомое письмо.

– Аккаунт не взломан, – поставил диагноз Даня. – Его и не пытались взломать. И пароль у вас хороший, – одобрительно кивнул он Лине, – защита сильная. Письмо отправлено отсюда, с этого компа, двадцать пятого мая в одиннадцать двадцать три утра.

– Но я… – Оборвав себя на полуслове, Лина взяла со стола ежедневник и пролистала. – Двадцать пятого мая я ездила в агентство. К одиннадцати утра.

– А дети где были? – быстро спросил Климов. – И эта твоя Галюся?

– Дети были в садике, а Галюся…

– Да какая разница? – прервал ее Даня. – Ясен пень, что дома никого не было. Кто-то здесь побывал в ваше отсутствие и отправил письмо. Давайте-ка лучше проверим получателя. Момент…

Опять закрутилась карусель пальцев и калейдоскопически меняющихся кадров на экране. Даня работал на двух компьютерах одновременно, еще что-то проверял – упорный, упрямый, умелый… При этом он приговаривал:

– Ах ты так, да? А мы тебя вот так, сволочь. Сейчас я тебя достану, гнида. Да вы садитесь, – кинул он взгляд на Климова и Лину. – Это займет… минут несколько.

Климов спросил: «Можно?» и сел на стул. Он и вправду устал стоять. Лина, не отвечая, опустилась на краешек дивана. Но, только они сели, как «минут несколько» истекли.

– Взял гада! – объявил Даня.

Лина и Климов дружно вскочили.

– Да вы сидите, сидите, – великодушно разрешил Даня. – Ну вот, что и требовалось доказать. Никакой фирмы «Ансти» не существует. Ни в Швеции, ни вообще где-либо. Адрес сгенерирован в Москве, хотя и на дот-коме[4]. Ну это для отвода глаз. Чтоб мы поверили, будто прислано из-за границы. Пароль лажовый – «метанол». Я бы его раньше расколол, но написано неправильно. По-английски «methanol», а тут «h» пропущено. Могу засечь айпишник[5], если надо. Хотите?

– Не нужно, – ломким, словно стеклянным голосом ответила Лина.

– Нет, почему же, – вмешался Климов, – очень даже нужно! Я хочу знать, кто со мной такие шутки шутит. Может, это ты и есть? – напрямую обратился он к Лине.

– Я знаю, как пишется «метанол» по-английски, – бросила она Климову с огромным презрением. Кажется, даже ожила немного. – Как и многие другие вещи.

– Зря ты, Валер, на девушку бочку катишь, – вступился Даня. – Я с самого начала знал, что вы ни в чем не виноваты, – повернулся он к Лине. – Раз уж мама Элла просила вам помочь… Она абы за кого просить не станет.

– Мама Элла? – недоуменно переспросил Климов.

– Моя любимая теща! – с гордостью объявил Даня.

– Пробей мне айпишник, – мрачно попросил Климов. – Хочу знать, кто меня так подставляет.

– Кто танцует танго с метанолом, – весело кивнул Даня. – Я к себе перекачал, пробью.

– Простите, а можно не сейчас танцевать это танго? – вмешалась Лина. – И не здесь?

– Ясное дело, – с готовностью согласился Даня. – На это ваш комп уже не нужен. Но я вам, Лина, очень советую сменить замки. Кто-то здесь побывал. Вы ключей недавно не теряли?

– Нет, не теряла.

– Ну тогда отмычки. Хотите, проверим? У меня знакомый следователь есть, мировой мужик. Они такие штуки делают, у них экспертиза есть. Просветят рентгеном, и будет ясно, вскрывали замок отмычкой или нет.

Климову вспомнился мастер-ключ Влада.

– Не нужно, – устало покачала головой Лина. – Не было никаких отмычек. Спасибо, Даня, спасибо вам большое.

– Если что… Вот вам моя визитка, звоните напрямую.

Даня протянул ей визитную карточку. Лина проводила его до двери. Климов упорно держался сзади.

– То есть ты знаешь, кто это сделал? – спросил он, когда дверь за Даней закрылась.

– Догадываюсь, – сухо ответила Лина.

– Со мной поделиться не хочешь?

– С какой стати? Ты же меня подозреваешь?

Он замялся.

– Я был уверен, что это ты. Помнишь, ты сказала: «Вот возьму и напишу Арне, что вам верить нельзя»?

Лина вернулась в комнату, чтобы не говорить в коридоре.

– Во-первых, у меня был повод. Нечего было лезть с поцелуями. Во-вторых, я бы не стала затевать такое танго с вымышленной фирмой. Я во всем люблю простоту. Захотела бы – я бы прямо самому Арне и написала. Вот этими самыми словами и написала бы: что тебе нельзя верить.

Наконец-то она назвала его на «ты»! Но особой радости Климов не ощутил.

– А теперь? – спросил он. – Теперь напишешь?

– Нет. Но если ты думаешь, что я еще хоть раз приду тебе переводить…

– Ладно, это мы потом обсудим, – торопливо перебил ее Климов. – Скажи мне, кто это сделал.

– А тебе зачем? – Лина устало опустилась на диван.

Климов принял это за приглашение и тоже сел.

– Как «зачем»? Хочу знать, с кем я танго танцевал. Этот танцор знает и меня, и тебя. Для меня этот метанол – сделка всей жизни. Я пробил на Запад нашу технологию!

– Боишься, теперь тебе Нобеля не дадут? – усмехнулась Лина.

– Да при чем тут Нобель?! Если и дадут, то не мне, а ребятам из Троицка. Да и то вряд ли. Не того масштаба открытие. Но эта афера затеяна против меня, и я должен знать…

– Успокойся, – остановила его Лина. – Афера затеяна против меня. А ты просто послужил кошачьей лапой.

– Кошачьей лапой? – не понял Климов.

– Ну да. Басня такая есть у Лафонтена. Мартышка «на слабо́» подбила кота таскать каштаны из огня. Он таскал, обжигался, а она ела. Кота еще и слуга побил за воровство, а мартышка осталась ни при чем. И сыта, и не бита, и не обожглась. Мораль: уж если воровать, так для себя.

– Ладно, с моралью все ясно, – нахмурился Климов. – Ты лучше скажи, кто у нас мартышка? И что ей от тебя нужно?

– А вот уж это – точно не твое дело, – отрезала Лина.

– Нет, мое. Не люблю, когда меня держат за болвана.

– Вот и разберись. Наверняка ты его знаешь. Он-то тебя знает как облупленного.

– Влад? – догадался Климов. – Влад Саранцев?

– Откуда ты его знаешь? – спросила Лина.

– Влад Саранцев, – с горечью признался Климов, – это моя крыша. Ну… не он сам, конечно, он – так… зиц-председатель Фунт. Но сидеть не будет. За ним силы стоят. Но я-то понятно, я фирмач. Дань плачу. А ты? У тебя-то что общего с Владом Саранцевым?

– Это не твое дело, – упрямо повторила Лина. – Твоей сделке ничего не грозит. Уходи. Я устала.

Ему очень многое хотелось сказать, спросить… Но у нее и впрямь был измученный вид. Он испортил ей вечер, который она могла бы провести с детьми. Наорал на нее, нахамил… Заподозрил в мошенничестве… Угрожал… В отличие от его Таньки, она любит своих детей. И они ее любят.

Климов посмотрел на нее. Ничего, ну ровным счетом ничего особенного. Как же это получается, что одна девушка, причем даже не самая красивая на свете, вдруг становится для тебя единственной? А ты все испортил и уже ничего не поправишь…

Он встал и двинулся к двери, но на пороге обернулся.

– Хочешь, я тебе помогу замки сменить? Я умею.

– Спасибо, я лучше слесаря позову.

– Ну, прости, если что…

Вот дурак, ничего умнее не нашел!

Лина закрыла за ним дверь. Щелкнул замок, от которого еще у кого-то есть ключи…

– С Владом я разберусь! – пообещал Климов уже за порогом.

Глава 4

За три года до этого

Господи, как же пить хочется! Голова трещит, во рту помойка. Полька дрыхнет, конечно, у Галюси выходной. Кой черт я ее отпустила? Все с Полькиной подачи: Галюся тоже человек, имеет она право на личную жизнь?.. Какая на хрен личная жизнь у такой каракатицы? Кому она нужна?

Лежи вот теперь и майся. Не надо было вчера столько пить… Да ладно, в кои веки раз можно же и оттянуться… После гастролей – законный повод. Зато теперь… Тоска-то какая… Горло пересохло, и не дозовешься никого. Видно, самой вставать.

Нелли Полонская еле разодрала слипшиеся, словно клеем смазанные веки – наверняка опухли, блин! – и со стоном приподняла голову над подушкой. Дурацкие часы с проекцией – цифры светятся на потолке. Опять Полькина кретинская идея. Надо будет выбросить к чертовой матери. Запрокинуть голову и посмотреть наверх Нелли не решилась: слишком рискованный вольт в ее состоянии. Да и какая разница, который теперь час? Рано! Это она и без часов знает.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, помогая себе обеими руками, Нелли приняла сидячее положение. Спустила ноги на пол. Вслепую нашарила тапочки. Блин, это разве тапочки? На высоком каблуке, с одной перемычкой, увенчанной пышным меховым помпоном. Мех натуральный, а радости? В таких опереточных шлёпках хорошо любовника принимать, когда ты трезва, ну или чуть-чуть хмельна и вся заточена на секс. Но утром с похмелья, когда глаз не продрать, в такой шузне и навернуться можно. Не дай бог, ногу сломать…

Идти босиком? Галюся убирает чисто, но… Нет, все-таки босиком Нелли брезговала. Всунула-таки ноги в тапочки, будь они неладны. Поднялась, закачалась… Ухватилась за спинку кровати. Спинка низкая, пришлось нагнуться, сразу закружилась голова, тошнота плеснула в рот.

Постояла, подержалась… Выпрямилась. У стариков есть такие ходунки… Вроде открытого манежика. Обнимают тебя с трех сторон… Держишься за него и идешь…

«Тьфу, дура, типун тебе на язык! Ты не старуха!» – яростно напомнила себе Нелли. Она не любила вспоминать о возрасте, всячески его скрывала. Дочку Полину родила в двадцать лет, потом начала врать, что в девятнадцать, восемнадцать, семнадцать… Когда дошло да пятнадцати, на нее стали посматривать как-то диковато. Ну да, выходило, что ее бывший растлил малолетку. А главное, перестало помогать. Даже если допустить, что она родила в тринадцать, все равно выходит слишком много. Нелли для себя определила, что ее возраст – двадцать пять. Ну, в крайнем случае тридцать, но не больше. Только поддерживать иллюзию становилось все тяжелее.

* * *

Нелли и вправду – если рассуждать формально – потеряла невинность в тринадцать лет, хотя на самом деле невинной не была, сколько себя помнила. Разве что в чисто физическом плане, если называть невинностью состояние virgo intacta[6].

Нелли помнила это как сейчас. Огромная квартира в Старом Таллине. Двухуровневая: большая гостиная с камином – прохладная, полутемная – расположена ниже остальных помещений, отделена от них невысокой ступенькой. Там, в гостиной, все и случилось. Нелли с самого начала решила, что не станет путаться с мальчишками – неуклюжими, неловкими, неумелыми. Сдались они ей! Нет, ее сделает женщиной опытный мужчина.

Она соблазнила одного из материных любовников. Мать актриса, материала хоть отбавляй. Развести этого типа на секс оказалось до ужаса легко. И все получилось великолепно. Нелли уже и имени его не помнила, зато помнила, как все было. Он долго целовал ее, ласкал, готовил, подводил к самому заветному, и она испытала все, что положено, а в решающий момент, не теряя хладнокровия, ловко выскользнула из-под него, и они испортили ковровый диван в гостиной. Родителям Нелли сказала, что нечаянно пролила стакан молока, и ей поверили. А может, сделали вид, она не вникала.

В общем, все вышло отлично. Правда, этот старый козел потом разнюнился, что-то понес про любовь, но Нелли живо его осадила, объяснила доходчиво и кратко, в чем его роль заключалась, а он назвал ее «набоковской Лилит». Она так и не удосужилась узнать, кто это такая, хотя звучало красиво.

Через два года отца-генерала перевели из Таллина в Москву, и семья переехала с ним. Нелли радовалась, что едет в столицу, но жить в Москве оказалось куда тяжелее, чем в провинции. В Таллине отец был большим начальником, его жена-актриса играла ведущие роли в местном русском театре, а в столице начальников было много и покрупнее его. Пожив в Москве всего ничего, он начал попивать и через пару лет умер от сердечного приступа, вызванного очередной выходкой дочери.

А чего? Нечего было с дачи возвращаться не вовремя. Да, у нее была тусовка! Она уже студентка, имеет она право? Да, на тусовке они план курили, – подумаешь, большое дело! – а кто-то из мажористых московских мальчиков еще и кокс притаранил, они нюхнули для бодрости и устроили легкую групповуху. Ничего особенного. И было это, между прочим, не в первый раз. Для отца, правда, оказалось, что в последний, но… смотри начало: нехрена с дачи возвращаться не вовремя. Нелли не ощущала за собой никакой вины.

Мать смотрела на нее с ужасом и что-то лепетала бессвязное, Нелли уловила в основном: «Как мы теперь жить будем?» Сама Нелли была бесстрашно уверена, что «что-нибудь придумается». Досадно, конечно, что после смерти отца-генерала их с матерью выселили из квартиры в высотке на площади Восстания, но эту проблему она решила. Ну, пусть не сразу и уже без матери, но решила.

Мать после смерти генерала Кузякина начала сильно болеть: рак поджелудочной железы. Хуже не бывает. Пожелтела вся, скукожилась, Нелли боялась к ней прикасаться, даже жить в одной квартире. К счастью, к сорока восьми годам мать совсем свернулась, как сухой лист. Хоронили за казенный счет.

Актеры у нас негласно делятся на больших (самое почетное звание), прекрасных, хороших, блистательных и известных. Кроме них – разве что начинающие. Гениальными и великими называют только после смерти, так что это неинтересно. Нелли старалась о смерти не думать.

К тому времени, как умерла мать, сама она была начинающей, подающей надежды, и очень скоро выбилась в блистательные. А вот мать дальше известной не пошла. Так и писали в некрологах: умерла известная актриса Алевтина Кузякина. После смерти ее все сразу забыли. Первой забыла дочь.

У самой Нелли к тому времени все стало складываться интересно и успешно, она окончила ВГИК, но еще студенткой начала сниматься и вышла замуж за однокурсника, сменив плебейскую фамилию Кузякина на шикарную – Полонская. Тогда же и имя заодно поменяла. Ее «идёйный», как говорила сама Нелли, папаша, дал ей имя Нинель. Если отбросить мягкий знак и прочесть задом наперед, получится «Ленин». Недолго думая, Нинель переделала себя в «Нелли». Нелли Полонская! Звучит роскошно.

И вообще все пошло хорошо. Еще студентами они с мужем стали звездной парой. Попали в какой-то резонанс. Их охотно снимали вместе, и обожатели у них были общие. Их так, парой, и воспринимали. И квартирный вопрос решился… ну пусть не совсем гладко, но решился же!

Дочка, правда, получилась неудачная, но пока она была маленькая, было не так заметно. Эх, если бы дети вовсе не росли! Пока ребенок маленький, мама выглядит молодо. А вот подросший напоминает о материнском возрасте. «Вы выглядите как сестры»… Нелли считала, что это сомнительный комплимент. И уж точно неискренний. К тому же они с Полькой вовсе не выглядели как сестры. В смысле, фамильного сходства не наблюдалось.

Нелли – белокурая красавица, мечта всех мужчин, эротический сон любого подростка. Роскошная фигура, великолепная грудь… А Полька – не разберешь, мальчик или девочка, плоскогрудая, типичная травести. Да и в актрисы не пошла, дура. А может, оно и к лучшему. Нечего материнское имя позорить. В семье должна быть одна недосягаемая звезда. И никаких спутников ей не надо.

Вспомнив о спутниках, Нелли поморщилась, и опять, как колоколом набатным, в голову ударила боль. У звезд есть секретари, агенты, администраторы, менеджеры… А у нее никого, если не считать Галюси, но Галюсю точно можно не считать: ее даже личной горничной не назовешь. Так, домработница.

Ну и пусть. Всем этим агентам и менеджерам надо отстегивать по десять процентов заработков, а ей самой вечно денег не хватает. Она будет как эта… как ее? Кажется, Мария Каллас. Правда, Марию Каллас долгие годы муж опекал, но потом она развелась и стала вести свои дела сама. Так и говорила: «Я стою ровно сто процентов». И никому не отстегивала. Вот и мы так будем.

* * *

Стараясь не кряхтеть – еще чего не хватало! – и все-таки постанывая, Нелли накинула роскошное кимоно с драконами, добралась до двери и вышла в коридор. По стеночке, по стеночке… По сторонам не глядим… В доме полно зеркал, но Нелли знала: пока не ополоснешься под душем, не сделаешь зарядку, не вотрешь утренний крем, пока хоть минимально не приведешь себя в порядок, не выпьешь чашечку кофе, в зеркало смотреть нельзя. Она воспользовалась уборной, вымыла руки, старательно не поднимая головы к зеркалу в ванной, ополоснула лицо, тут же намазала его особым утренним кремом и отправилась в кухню. Если не глотнуть хотя бы водички, так и умереть недолго.

Нашла в холодильнике бутылку «Эвиан» и выпила прямо из горлышка. Ничего, пока никто не видит, можно себе позволить и по-простому. При посторонних Нелли всегда – ну, положим, не всегда, но сама она своих промахов не замечала – вела себя утонченно. Пила только «Эвиан» в стеклянных бутылках (в эту минуту с радостью предпочла бы пластиковую: все-таки полегче) из высоких тонкостенных стаканов, охлажденных заранее. Прислугу со скандалом приучала соблюдать эту процедуру. Но сейчас ей было не до изысков, она пила, как вьючный верблюд на водопое после тяжелого и долгого перехода.

Надо остановиться, под глазами мешки будут…

Ну и черт с ними, она сегодня никуда не поедет, останется дома, поработает на тренажерах…

Встреча назначена с продюсером телесериала.

Плевать, можно не пойти. Впервой, что ли, ей срывать назначенные встречи? Она – звезда!

Нет, лучше пойти, подсказал расчетливый и трезвый голос девятижильной стервы, сидевшей у нее внутри чуть ли не с рождения.

Все равно плевать, она очки наденет. У нее пар двадцать очков с полузатененными стеклами, все шикарные, разных оттенков, к любому костюму. А может, вызвать массажистку Надьку? Не ее день, но раз уж Нелли встала так рано, можно попробовать.

Который же теперь час? Темно. В августе уже раньше темнеет и позже светает. В кухне висели часы в виде дрезденской фарфоровой тарелки с ажурными стрелками. Но это свет зажигать… Нелли открыла дверцу холодильника и попыталась при свете внутренней лампочки увидеть часы. Ни черта не видно. По мобильнику можно узнать, но он в спальне остался.

Напившись, Нелли двинулась обратным ходом в спальню, но по дороге не утерпела и свернула в прихожую. Там тоже есть часы. Замысловатые, под старину, с вращающимися золотыми цацками в стеклянных полусферах. Да не в часах дело, ее неудержимо тянуло взглянуть на себя в зеркало. В прихожей окон нет, но можно включить маленькое бра на стене, дающее интимный, рассеянный свет. И зеркало хорошее – от старинного шкафа.

От этого шкафа ничего не осталось, кроме зеркала. Шкаф ей не подходил: слишком мал. Огромный трехстворчатый шкаф – куда его девать? У нее гардеробная. Нелли приказала его раскурочить – мастер плакал – и облицевать что-нибудь драгоценной древесиной. Она не замечала, как нелепо и безвкусно смотрится ее обстановка, собранная из разнокалиберных, не сочетающихся друг с другом предметов. Не эклектика даже, а барахолка. У нее был вкус сороки: падка на блеск. Ей казалось, что золоченые часы с висюльками прекрасно смотрятся с лампами а-ля Тиффани и старинным зеркалом в резной раме.

Зеркало было дорогое, при советской власти его в семьсот рублей оценили в магазине антиквариата – немыслимые по тем временам деньги! – но Нелли продавать не стала, оставила себе. Старинная серебряная амальгама давала удивительно благоприятное отражение. Проверено много раз. Наложив макияж при беспощадном театральном освещении у себя в гардеробной, Нелли выходила в прихожую и сразу превращалась в красавицу. Она, положим, всегда была красавицей, строго напомнила себе Нелли, но… Вот бы все видели ее только в этом зеркале!

Она включила бра в прихожей и отважилась взглянуть. Кошмар. Даже волшебное старинное зеркало не могло скрыть следы вчерашних бесчинств. Веки опухли, глаза заплыли. Мешки под глазами – с армейский рюкзак. Щеки похожи на пирожки, и опять заметна перетяжка между линией челюсти и подбородком. А ведь недавно подтягивалась, неужели опять?

Безумием было рожать в ее возрасте. Безумием. Но ей казалось… Да нет, не казалось, она была уверена, так твердо уверена… А теперь приходится заделывать бреши. Надо пойти на золотые нити. Чем она хуже Катрин Денев? Нелли была искренне убеждена, что ничем не хуже.

Она слегка помассировала проблемную зону – чуть обвисшую мешочками кожу по бокам от подбородка. Это называется «брылы». Боже, слово-то какое противное! Ну, ничего, это нетрудно будет подобрать, подтянуть, надо позвонить в клинику…

«Ты сперва денег скопи!» – напомнил ей практичный внутренний голос. На золотые нити нужно штук пятьдесят баксов. Вот тебе и разница: у Катрин Денев они есть, а у тебя нет. А я снимусь в сериале, рассуждала Нелли, в антрепризе отыграю, схожу на банкет, приведу богачам пару молодых профурсеток, получу гонорар, вот и…

В голову полезли совсем уж неприятные мысли. Не хотелось вспоминать о театре, где она совсем еще недавно работала, о скандале, о режиссере Галынине, об этой сучке Королевой… К черту, она там больше не работает, плевать на все. Надо просто вернуться в постель, взбить подушки повыше, поспать еще немного, сделать маску на лицо, вызвонить Надьку-массажистку… Ничего, найдет «окошко», хоть и не ее день. Я ей столько плачу…

Резко отвернувшись от зеркала, Нелли широким рукавом кимоно – настоящий шелк, тончайший, из Японии, но жутко неудобное, за все цепляет – смахнула Полькину сумку, оставленную на подзеркальном столике. Незастегнутая сумка полетела на пол, из нее вывалились вещи. Плевать, не будет она наклоняться, еще чего не хватало! Полька потом встанет, сама подберет. Или Галюся… Нелли все никак не могла сообразить: когда же Галюся должна вернуться? Черт с ней, не так это важно.

Не гася свет, чтобы не наступить в темноте на выпавший зонтик или кошелек, старательно глядя под ноги, Нелли отошла от зеркала и… Ее внимание привлекла выпорхнувшая из сумки дочери бумажка. Бумажка легкая, ее отнесло в сторону. И уж больно знакомая на вид. Пришлось все-таки наклониться, держась за стену. Очков не было, контактные линзы она перед сном вынула, но и без линз видела, что это такое. Сама не так давно держала в руках такую бумажку.

Щурясь, поднося казенный бланк чуть не к носу под самой лампой, Нелли прочитала: «беременность – восемь недель».

Она света невзвидела. Мигом забыла и о брылах под подбородком, и о похмелье, и о Надьке-массажистке, и даже о шлепанцах на высоченных каблуках. Вихрем промчалась по коридору, свистя рукавами кимоно, как летучая мышь, и ворвалась в комнату дочери.

– Это что такое?!

Лина с трудом оторвала от подушки встрепанную голову. И тотчас послышался детский плач.

– Ты чего ребенка будишь? Ненормальная, – проворчала дочь, начисто игнорируя вопрос, и склонилась к стоящей возле кровати колыбельке. – Митенька, солнышко мое! Рано еще, спи. Тихо-тихо-тихо… Ты мокрый? Нет, ты сухой. Вот умница! Спи, мой родной, спи!

– Я спрашиваю, что это такое?! – Нелли потрясла бумажкой в воздухе.

– Не ори, – хмуро отозвалась дочь.

– Нет, ты морду-то не вороти!..

Лине пришлось спустить ноги на пол и взять мальчика на руки, он все никак не унимался.

– Тихо-тихо-тихо… Тихо-тихо-тихо… Выйди отсюда. – Это к матери. – Вот так, вот так, мой хороший мальчик… Мой умный мальчик…

Нелли широко открыла рот за новой порцией воздуха, но Лина ее упредила:

– Иди на кухню, там поговорим. И не шуми мне тут.

Пришлось выйти. Успокоив малыша, Лина тоже вышла.

– Ты куда? – окликнула ее Нелли, увидев, что дочь отклонилась от маршрута.

– Пописать можно? – язвительно осведомилась Лина. – Пойди сядь, успокойся, в твоем возрасте нервничать вредно.

Насчет возраста, это она, конечно, шпильку пустила. Не может не сказать гадость матери. Никакого уважения.

В кухне Нелли разыскала сигареты и нервно закурила. Ей опять хотелось пить, но она вспомнила о встрече с продюсером и решила притормозить. Нет, все-таки отхлебнула глоточек, пока Полька не видит. Сил нет терпеть.

– Ну? – спросила Лина с кухонного порога. – Чего ты разоралась? Ты и без меня знаешь, что это такое. И с каких это пор ты по моим сумкам шаришь?

– Я не шарю, – бросила Нелли с надменностью графини, которую недавно играла в костюмном фильме. – Нечаянно зацепила, она и выпала.

– И что тебе неясно? – столь же насмешливо продолжала Лина.

– Да ты с ума сошла! – завизжала мать, забыв про графиню. – Живо на аборт! Мало тебе одного байстрюка?

Лина больше не слушала, глядя на мать с отвращением, доходящим до тошноты. И почему ее считают красавицей? Ну высокая, ну ноги длинные… И больше ничего.

Нелли в последнее время сильно сдала позиции. Ее стало разносить. Она сидела на «освенцимских», как говорила Лина, диетах, качалась на тренажерах, чуть где целлюлит, бежала на липосакцию. При этом вид у нее был, решила Лина, как у полуобглоданной курицы. Появляться в бикини больше нельзя: липосакция вырыла борозды на животе и на бедрах. Их разминали, разглаживали, массировали, полировали, но это не больно-то помогало.

Сзади на шее появилась выраженная холка. Один врач сказал, что это климактерический горб, и Нелли разоралась, устроила истерику, требовала, чтобы его уволили. Больше в ту клинику не пошла, сказала, что ноги ее там не будет. Но холка от этого нисколько не уменьшилась.

Однако еще страшнее, казалось Лине, выглядело лицо. Это убитое ботоксом лицо оставалось неподвижным даже в минуты сильного волнения. Как воском залито. Никакой мимики. И это актриса?! Лина считала, что из всего мирового репертуара ее матери больше всего подходит роль Франкенштейна. Можно утверждать без проб и без грима.

– Я не дам разводить тут детсад! Это мой дом!

– Корсакова не тревожит по ночам?

Выпад подействовал: Нелли замолкла, злобно уставившись на дочь.

* * *

Их квартира когда-то принадлежала знаменитой оперной певице Корсаковой. Чего только о ней не рассказывали, кого только не записывали ей в любовники! И Сталина, и Берию, и каких-то маршалов… Впрочем, Берия тоже был маршалом. Ну так еще парочку до кучи.

Корсакова дожила до весьма преклонного возраста, похоронила всех своих домработниц и приживалок. А когда она – дряхлая и беспомощная – осталась совсем одна, к ней, рассказывали недоброжелатели, и втерлась в доверие молодая да ранняя Нелли Полонская. Клялась, что будет ухаживать, как за родной матерью. С мужем фиктивно развелась и сумела-таки прописаться в квартире Корсаковой.

В результате выжившая из ума и полуослепшая старая певица подписала какую-то бумагу да и отправилась в Дом ветеранов сцены. Нелли задурила ей голову, сказала, что отправляет ее в санаторий на месяц, только забрать подопечную из «санатория» забыла. Там Корсакова вскоре и умерла, а ее сказочные старинные драгоценности, антикварная мебель и, главное, сама квартира – роскошная квартира в сталинском небоскребе на Котельнической набережной – перешли к молодой наследнице.

Нашлись энтузиасты, желавшие оспорить завещание. Сколотили инициативную группу, ходили куда-то, ходатайствовали, рассылали бумаги… Хотели превратить квартиру в мемориальный музей. Опасность грозила только с одной стороны: государство охотно присвоило бы золото и драгоценности, не говоря уж о квартире. Но Нелли нашла ловкого адвоката, и он объяснил восторженным почитателям таланта Корсаковой, что оспорить завещание можно лишь в том случае, если оперную диву официально признают невменяемой. Она уже мертва, освидетельствовать ее невозможно, да и нужна ли ей столь сомнительная посмертная слава? Энтузиасты отступились.

Лина тогда была еще совсем малышкой и ничего этого не знала, но история аукнулась, когда ей исполнилось уже лет двенадцать. Они пошли всей семьей в Большой театр на премьеру, и в антракте произошла безобразная сцена: какая-то восьмидесятилетняя старуха, страшная, как ведьма, даже с торчащим зубом, отхлестала по щекам ее мать.

– Это тебе за Калю! – кричала она.

Калей – Калерией – звали певицу Корсакову.

Нелли в ответ обозвала страшную бабку «ненормальной сырихой».

Сырихами когда-то называли безумных поклонниц Козловского и Лемешева. Рассказывали, что одна из них, увидев, как Лемешев купил в Елисеевском магазине триста грамм сыра, тут же купила такого же сыра и съела, не отходя от прилавка. Форма истерии. Отсюда и название пошло – «сырихи».

Эту историю двенадцатилетняя Лина уже знала. Козловский и Лемешев сошли со сцены задолго до ее появления на свет, однако сырихами – и даже сырами, потому что были и мужчины, – стали называть любых энтузиастов оперно-балетного искусства. Но она не понимала, какое отношение «ненормальная сыриха» имеет к Нелли.

Кругом уже толпился народ, все стояли и перешептывались, кто был в курсе, на ухо рассказывали тем, кто не в курсе. Лине хотелось провалиться сквозь землю. К счастью, тогда еще был папа. Он отошел купить воды в буфете, а тут примчался на крик, всех растолкал и увел рыдающую Нелли и онемевшую Лину. Они в тот день так и не досмотрели спектакль. Впрочем, что собой представляет ее мать, Лина уже тогда знала и не очень удивилась. Потом, став взрослее, узнала и всю неприглядную историю Калерии Корсаковой. А теперь жестоко и расчетливо напомнила об этом матери.

* * *

– Какая же ты дрянь! – с ненавистью прошипела Нелли.

– Вся в тебя, – бросила Лина ей в ответ.

– Короче, я не дам тебе принести в подоле, даже не надейся.

– Больно надо! Я на Ордынку уеду. И Митьку заберу, а то ты им опять торганешь.

Эти слова испугали Нелли еще больше.

– Как это на Ордынку? Что значит – на Ордынку? Там жильцы, ты что, забыла?

– Это ты кое-что забыла, – холодно откликнулась Лина. – Квартира – моя, что хочу, то и делаю. Велю жильцам съезжать – и все дела. Кстати, заметь, квартира мне досталась честно, я никого со свету не сживала. Да, я и Галюсю с собой позову, хватит тебе над ней измываться.

Перспектива потерять квартиру, вернее полторы тысячи долларов арендной платы в месяц, так потрясла Нелли, что новость про Галюсю она пропустила мимо ушей.

– Ты не можешь так… Мне нужны эти деньги…

– Моя квартира, мои деньги, – безжалостно проговорила Лина. – Ты ж не дитя малое? Вот и крутись.

– Мне надо операцию делать, золотые нити…

– Ты уже большая девочка, решай свои проблемы сама. – И Лина пошла обратно в свою комнату.

Нелли догнала ее в коридоре.

– А этот твой… Он знает?

На сей раз ей удалось задеть дочь за живое, но Нелли была так поглощена своими проблемами, что в полутемном коридоре даже не заметила, как Лина изменилась в лице.

– Тебе-то что за дело?

– Ну как же! Он должен знать! Пойди к нему, – возбужденно заговорила Нелли, – может, он одумается… Может, женится…

– Да пусть хоть на коленях приползет, я за него не пойду.

– Ну и дура. Если ты не скажешь, я сама ему скажу. А квартиру на Ордынке я тебе не отдам…

– Ой, не хвалися, идучи на рать! – перебила ее Лина все с той же язвительной насмешкой, неизменно выводившей Нелли из себя. – А что ты сделаешь? Документы у адвоката папиного, тебе до них не добраться. А и найдешь – не возьмешь: у нотариуса копия. Мой тебе совет: Ордынку выброси из головы прямо сейчас. Я плату на книжку класть буду. Пока рожу, набежит приличная сумма.

– Ты не можешь так со мной поступить. Я твоя мать…

– Даже не начинай, – опять жестко перебила Лина. – Какая ты мать, я с детства знаю.

– Ну сколько можно попрекать! Был дурацкий случай, половину ты сама выдумала! Крик подняла, Ольгерта против меня настроила, чуть съемки не сорвала, а ничего же не было!

– Давай не будем, Неля, – опять прервала ее Лина. – Хватит, надоело. Вон уже Митька опять плачет.

И она бросилась бегом к себе в комнату, а Нелли осталась одна.

* * *

Полина Полонская – ей не нравилось сочетание «пол» – «пол», она всем представлялась просто Линой, и только мать звала ее Полькой, – начала сниматься в кино в шестимесячном возрасте. Еще бы, дитя звездной пары, любимцев всего Союза! В младенчестве у нее проявились прямо-таки феноменальные способности. Мама с папой снимались в картине, где герой бросает героиню с ребенком и уходит. Мизансцена была выстроена следующим образом: в коридоре стоит в дверном проеме героиня с младенцем на руках, а герой пересекает коридор ко входной двери и скрывается за ней. А героиня так и остается с младенцем на руках. Не говорит ни слова, и лишь одинокая слеза катится по ее щеке, когда дверь за героем закрывается. Очень трогательно.

Шестимесячная Полина внесла коррективы в этот сахариновый сценарий. Когда герой пересек коридорчик и взялся за ручку двери, она вдруг разревелась в голос. Папа развернулся и бросился к ней. Это получилось так естественно, так правдиво, что режиссер решил этот вариант утвердить. Герой все равно уйдет, но пусть сперва помучается.

Однако выяснилось, что то ли свет не так стоял, то ли помрежи что-то напутали (кажется, забыли накинуть на плечи героине платок, бывший на ней в предыдущей отснятой сцене), и кадр пришлось переснимать. Переставили свет, накинули платок, мотор! И опять Полина заплакала в нужный момент. Сама, без подсказки. Опять отец бросился к ней.

Тут уж режиссера охватил азарт. Он снял еще несколько дублей, и всякий раз повторялось одно и то же: полугодовалая Полина ударялась в плач в тот самый миг, как папа готов был ее бросить. Ради такого дела решили немного изменить сценарий: сцена расставания с дочерью – правда, по сюжету был сын, но кто будет интересоваться водопроводным краником спеленутого младенца? – преследовала героя как кошмар на протяжении всего фильма, и в финале он возвращался к любимой женщине, которую бросил на старте. Полине сулили большое кинематографическое будущее.

К счастью или нет, эти прогнозы не оправдались. Нелли и потом приводила ее на съемки, выторговывала для дочери пусть хоть маленькую, но роль в каждом фильме, в котором снималась сама. Но Полина росла диковатой и замкнутой, в ней не было необходимой актерам открытости, общительности, стремления поделиться собой, выплеснуть страсти наружу, того, что Анджей Вайда в своем великом фильме назвал «все на продажу».

К тому же она уродилась «ни в кого». Ее отец и мать были звездной парой: он красавец, она красавица. А вот Полина красотой не блистала. Обычная девочка, умненькая, рано развившаяся интеллектуально, начитанная, но обремененная массой детских комплексов. Возможно, потому, что в звездной актерской семье ей мало кто уделял внимание.

Когда Полине было года два, в доме появилось экзотическое существо – фанатка. Ну типа сыриха. По-английски их еще называли «групи». Правда, изначально «групи» были скорее фанатичными поклонницами – сырихами – рок-групп и отдельных рок-звезд, но в последнее время свои «групи» появились и у футболистов, и даже у знаменитых преступников. Как бы то ни было, Галя Обухова – так звали эту «групи» – была фанатичной поклонницей Нелли и Владимира Полонских. Звездной пары в целом. Она приехала из подмосковного города Электроугли с рюкзачком, в котором были сложены все ее нехитрые пожитки, вооруженная одной лишь наивной, но непрошибаемой уверенностью, что здесь она нужна, здесь ее место, здесь ей будут рады. Ей было шестнадцать лет.

Ее наивный оптимизм неожиданно оправдался. Правда, сама Галя Обухова, может, и не так представляла себе свою новую гламурную жизнь в Москве, но ее никто не спрашивал. Как раз уволилась очередная Полинина няня, и Нелли, долго не раздумывая, сунула девочку Гале Обуховой. Галя была согласна на все. Ребенка нянчить? Будем нянчить ребенка. Что угодно, только бы не возвращаться в опостылевший город Электроугли, где нет никакой работы и вообще тоска.

У Гали не было образования, кроме десяти классов школы, да и то из последнего она удрала, зато доброты и преданности было хоть отбавляй. Маленькая Полина первая назвала ее Галюсей и даже Галюсечкой. Так и прижилось. Имя «Галюся» ей очень шло. Она была маленькая, коренастого сложения, с тяжеловатыми бедрами и коротковатыми ногами. И лицо некрасивое: большой выпуклый лоб, под ним прячутся маленькие глазки, щечки по-детски пухлые, носик кукишем. В общем, такая… такая Галюся.

Зато Галюся умела преданно любить. Полинины мама и папа вели богемную жизнь, вечно пропадали на съемках, превращали ночь в день и наоборот, а Галюся устроила Полине разумный распорядок, заботилась о ней, кормила, следила, чтобы девочка была всегда умыта и чисто одета, водила ее гулять да еще успевала убирать в доме и готовить.

Владимир Полонский, увидев такой расклад, настоял, чтобы Галюсе положили жалованье и платили вовремя, а то Нелли, не любившая раскрывать кошелек, готова была принимать ее услуги бесплатно. Когда семья переехала в огромную квартиру певицы Корсаковой на Котельнической набережной, Галюсе там выделили темную комнату и прописали.

Вот в этой квартире и случилась некрасивая история. Полине было тогда лет семь, она не все поняла. Ее родители жили так называемым «открытым браком»: изменяли друг другу напропалую. И без обид. Но когда Владимир Полонский однажды соблазнился неказистой Галюсей, а Нелли его застала, она устроила грандиозную сцену, изображая чуть ли не Медею[7], ее едва удалось остановить, окатив водой.

Бедная Галюся на время лишилась языка от испуга, но не ушла из дому, не бросила Полину. Через пару месяцев произошел другой страшный случай, смысл которого Полина поняла много позже, хотя сразу почему-то почувствовала, что он как-то связан с тем скандалом двухмесячной давности. Она лишь знала, что у Нелли с Галюсей был тяжелый разговор, потом Галюся ушла, исчезла куда-то на три дня, а когда вернулась, долго и надсадно рыдала у себя в темной комнате. Испуганная Полина сидела с ней, гладила по голове, как сама Галюся ее гладила, когда она маленькая плакала, поила водой, но боялась даже спросить, что случилось, лишь повторяла изредка: «Ну, Галюсечка… ну, Галюсечка…»

Это было так страшно, что даже Нелли не осмелилась ничего сказать. Ходила по дому мрачная, курила, рассыпая всюду пепел, и молчала. Галюсе потом пришлось этот пепел собирать, из ковров вычищать. Отца дома не было, он уехал сниматься, это называлось «в экспедицию». А когда вернулся, все уже было забыто, и ему никто ничего не сказал.

Галюся осталась в доме. Нелли ей время от времени напоминала, как страшно она виновата. Самой Нелли это пришлось очень кстати: из раздавленной чувством вины Галюси можно было веревки вить. Взваливать на нее горы работы, платить с опозданием и вообще держать в черном теле. В ответе за все. Если бы не эта дура Полька, забивающая Галюсе голову всяким вздором про равные права и прочей чушью, думала Нелли, было бы просто отлично.

Так прошло больше двадцати лет.

* * *

Нелли все это время продолжала сниматься, а вот Владимир Полонский после тридцати как-то рано… не то что состарился или подурнел, но заматерел, начал терять волосы. Он снялся в восьми картинах в роли героя-любовника, в шести из них – в паре с женой, потом еще в нескольких – в характерных возрастных ролях и на этом «завязал», перешел на административную работу. Стал продюсером и преуспел. Он первый предложил жене возрастную роль, а Нелли в ответ опять устроила сцену чуть ли не с кровопролитием.

Она обожала царапаться, чуть что – пускала в ход ногти. Маленькая Полина однажды видела, как уходил из квартиры – в отсутствие отца – один из материных любовников. Заслышав громкие голоса, Полина, тогда пятилетняя, с любопытством вылезла из кровати и прямо в пижамке босиком прошлепала в коридор.

Дверь ванной была открыта, а в ванной стоял какой-то дядька, разглядывал себя в зеркале. Он был уже в брюках и в рубашке, но без пиджака. Рубашка местами пристала к нему, и в этих местах проступили кровавые борозды. Полина так испугалась, что плюхнулась прямо на пол. К счастью, ее прикрывала распахнутая дверь: ни дядька, ни подошедшая из спальни Нелли ее не заметили.

– Идиотка! Психопатка! – разорялся дядька. – Как я теперь пойду? Мне на работу!

– Ты просто не понимаешь, что такое темперамент, – голосом гран-кокет из дореволюционного театра проговорила Нелли.

Дядька закатил ей оплеуху. Полине все было видно сквозь щелку двери.

– Темперамент? Я тебе покажу темперамент!

Нелли тоже начала его бить и опять пустила в ход ногти.

– Я тебе всю рожу разукрашу, подонок!

Противнее всего было то, что после драки они снова обнялись и бросились обратно в спальню, так и не заметив сидящую на полу девочку. Полина еще немножко посидела, отдышалась и ушла к себе. Никому ничего не сказала. Но про себя решила, что у нее никогда ничего такого не будет. Не подпустит она к себе ни одного дядьку.

Вот и в тот раз, когда папа предложил Нелли возрастную роль, она бросилась на него, как дикий зверь. Папа обниматься с ней не стал, оттолкнул так, что она отлетела. Возрастная роль досталась другой актрисе. А Нелли как ни в чем не бывало еще долго требовала у него роль молодой героини. Он отказал.

Оглядываясь назад, Лина видела много таких безобразных сцен. Казалось, все ее детство из них состоит. Вот говорят, в прошлом вспоминается одно только хорошее. Лине было уже двадцать три года, а единственным светлым пятном в ее детстве осталась Галюся. Это притом, что Галюся сама всего боится и ни защитить ее, ни помочь ей не может. В детстве, когда становилось страшно, они бросались друг к дружке и просто обнимались, стараясь пересидеть, переждать грозу, как пара испуганных котят.

Нет, в детстве был еще папа, папа тоже хороший, но он слишком часто пропадал куда-то из дома, а когда Лине стукнуло четырнадцать, ушел насовсем. Распалась звездная пара, развелся он с Нелли и женился на другой женщине.

Лина его нисколечко не винила. Напротив, она его прекрасно понимала и вовсе не считала, что он ее предал. Часто бывала у него в гостях. Папина новая жена, Зоя Артемьевна, тоже неудачно побывала замужем, и у нее от первого брака тоже осталась дочка. Но Зоя Артемьевна, хоть и работала на киностудии, была звукооператором, а не кинозвездой, не графиней, не Медеей. И ее дочка Аллочка, на несколько лет младше Лины, была обыкновенной девочкой, в кино не снималась.

Лина привязалась к ним обеим, охотно сидела с Аллочкой, пока Зоя Артемьевна готовила обед (Нелли не знала, с какого бока подойти к кухонной плите), и радовалась за папу. Они были – Лина долго не могла подыскать верное слово – нормальные. Ничем не выдающиеся просто люди. Они просто жили, им никому и ничего не надо было доказывать.

Это Нелли вечно устраивала из своей жизни спектакль. Завела лысую кошку-сфинкса, на вид мерзкую, как крыса, но ужасно приятную на ощупь, только для того, чтобы принять участие в каком-то телешоу. Приняла. Кокетничала, сажала своего сфинкса на плечо, говорила, что гладит его не переставая и жить без него не может.

Но дома обнаружила, что сфинкс оставляет коричневые разводы пота на ее платьях, и уже близко его к себе не подпускала. А вскоре несчастная кошка подохла, объевшись чего-то неудобоваримого. Сфинксов, оказывается, надо кормить по особой диете, но никто в доме Нелли этого не знал. Лина и Галюся уложили бедного зверя в коробку из-под обуви и со слезами похоронили в парке «Сокольники». Нелли даже не спросила, куда девался экзот.

Глава 5

Тот эпизод, что Лина припомнила матери, произошел на съемках, когда Лине было тринадцать лет. Эти съемки стали для нее последними. Они проходили в Литве, в Зарасайском районе. Военная драма, Нелли с Линой играли мать и дочь, разлученных войной: когда дочке стукнуло тринадцать, Нелли наконец-то согласилась на возрастную роль. На самом деле фильм повествовал об обретении новой свободной Литвы. Белый всадник на белом коне[8], но только на материале Второй мировой.

Снимал этот фильм знаменитый литовский режиссер Ольгерт Куртинайтис. И зачем он пригласил Нельку, как мысленно называла ее Лина, на главную роль? «Она по типу подходит», – ответил он Лине, когда она прямо спросила. Но это было позже.

Лина согласилась только из-за Ольгерта: он ей нравился. Правда, он был, как загадочно выражались, «не по этой части», но тринадцатилетняя Лина, наученная невольными и скандальными наблюдениями за матерью, об «этой части» старалась вообще не думать. Просто Ольгерт был умный, веселый, симпатичный, с рыжеватой шкиперской бородкой, и глаза у него были тоже рыжие. Всегда в них светился насмешливый огонечек. А главное, Ольгерт разговаривал с ней уважительно, как со взрослой. Словом, он уговорил Лину сниматься. Уговорил, раз уж Нелли без нее не соглашалась.

И в Зарасае ей ужасно понравилось. Тут дышалось по-другому. Никогда в жизни Лина не видела такой красивой природы, как в Литве. В прозрачном и чистом воздухе все краски приобретали особую гармоничность, любой пейзаж казался законченной картиной.

Их с Нелли поселили на хуторе рядом с живописным озером. И хутор, и озеро тоже снимались в кино, но по утрам, если ранней съемки не было, Нелли и Лина ходили купаться. Пересекаешь широкий луг, над которым летают неправдоподобно красивые бабочки-махаоны, и спускаешься по невысокому, но крутому, местами скользкому глинистому склону к крошечной бухточке. Весь склон порос кустарником, местами на тропинку вылезают корни, приходится под ноги смотреть. Внизу места ровно столько, чтобы встать двоим, ну или вещи сложить.

Нелли, как всегда, оказалась на высоте, она привезла купальник. И даже не один, хотя выпендриваться вроде бы не перед кем. А вот тринадцатилетняя Лина купалась голышом. Все равно на озере, по крайней мере в этой бухточке, любезно загибающейся рукавом из-за крутой излучины как будто специально для них, не было больше ни души. И даже на лугу Лина ни разу никого не встретила, кроме махаонов. Некого стесняться.

Они уже почти все отсняли, осталось кое-что по мелочи и последняя большая сцена встречи матери и дочери после долгой разлуки, как раз и символизирующей обновление страны. Ранним утром, как обычно, Нелли и Лина пошли искупаться. И вдруг на бережок, на крошечный пятачок, где они оставили свои вещи, вышел латышско-русский актер Валдис Соколовскис, исполнявший роль героя. Вот он был – по этой части. Ужасно противный, самодовольный, как актер, по мнению Лины, полный ноль. У него была по сути отрицательная роль, казалось бы, простор для актера, а он с ней не справился. Во всяком случае, Лину не убедил. Зато красавец.

И уж конечно, он завел роман с Нелли. Вернее, так: у них с Нелли завелся роман. У Нелли они заводились как тараканы. Она спала со всеми своими партнерами, если ориентация позволяла. Чтобы их чувствовать, как она сама говорила.

Лина не обращала внимания, ее давно не интересовали материнские романы. Но Валдис внушал ей страх. Он и ее, нескладного тринадцатилетнего подростка, вздумал, как он сам говорил, «оприходовать».

Никто в съемочной группе не принимал его усилия всерьез, только сама Лина, когда Валдис впервые взял ее сзади двумя пальцами за шею, чуть не выпрыгнула из собственной кожи. Конечно, она не стала жаловаться матери, прекрасно понимая, что это бесполезно. Но Валдис все время норовил щипнуть ее потихоньку, и она сказала Ольгерту.

Увы, Ольгерт тоже отмахнулся от ее слов. Слишком уж курьезно это выглядело со стороны. Он одернул Валдиса, велел близко не подходить к девочке, тем более что они по сюжету не пересекались, да и забыл о дурацком эпизоде, а вот Валдис ничего не забыл. Он придерживался в жизни лозунга: «Всех женщин не переимеешь, но к этому надо стремиться».

И теперь, когда Валдис появился на берегу, Лина испугалась. Она сидела голая в воде, ей уже становилось холодно, а Валдис все стоял и, похоже, не думал уходить. Он был явно навеселе. Нелли вылезла из воды, собрала свои вещи, накинула на плечи полотенце и, как была, в купальнике, принялась карабкаться по косогору наверх.

– Мама! – тревожно окликнула ее Лина.

– Чего тебе? – обернулась Нелли.

– Дай мне полотенце.

– А сама не можешь? – удивилась Нелли. – Тоже мне барыня нашлась!

– Мама, я же голая! Скажи, чтоб он ушел.

– Сама скажи. И вообще не валяй дурака. Пора привыкать. Ты же актриса!

Валдис стоял, глумливо на нее пялясь. А Нелли смерила их обоих взглядом, послала Валдису многозначительную ухмылку – давай, мол, действуй, – и повернулась спиной.

– Ма-ма-а-а-а– а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а– а-а-а-а-а-а-а-а-а! – закричала Лина так, что сорвала голос.

Нелли как ни в чем не бывало взобралась на пригорок и скрылась из глаз.

А Валдис так и остался на берегу. Расставил ноги пошире, глядя прямо на Лину.

– Уйдите, – хрипло попросила Лина.

Он не двигался.

Лина просидела в воде еще с четверть часа, чувствуя, что коченеет, и наконец сдалась, вылезла на бережок. Сгибалась в три погибели, прикрывалась руками и коленями, но берег был глинистый, скользкий, и она не удержалась, взмахнула руками, чтобы не упасть. Валдис наблюдал за ее манипуляциями с глумливой усмешкой. Лине хотелось сказать ему что-нибудь едкое, но она всерьез простыла и повредила голос. К тому же ей было страшно, и она понимала: нельзя показывать ему свой испуг.

Она решила не одеваться, просто замоталась в полотенце, взяла свои вещи и, аккуратно обогнув Валдиса, попыталась уйти. Он загородил ей дорогу. Лина попробовала с другой стороны его обойти. С тем же успехом. Она налево, и он налево. Она направо, и он направо. В нем чувствовалось упрямство пьяного.

Лина тоже была упряма, она сделала третью попытку. И тут он схватил ее. Быстро, мгновенно всю общупал опытными руками. Лина извивалась, как червяк, но добилась лишь того, что они оба упали, и Валдис навалился на нее.

– Вы с ума сошли… мне тринадцать лет, – проговорила Лина сорванным полушепотом.

– Ничего-ничего, это возраст Суламифи, – пропыхтел Валдис ей в ответ.

Может, если бы она не брыкалась так отчаянно, все бы на этом и кончилось… Может, он хотел только попугать… поиграть с ней… Похоже, Валдис и сам не знал, как далеко собирается зайти. Но Лина бешено отбивалась, и он вошел в раж.

Ей все-таки удалось вырваться, оставив в его руках полотенце, но Валдис снова настиг ее уже на косогоре, повалил, перевернул на спину… Под его тяжестью Лина съехала со скользкого пригорка вниз. Какой-то острый сучок или корешок впился ей в спину и распорол до крови. Валдис заломил ей обе руки за голову, засунул язык в рот и уже пытался раздвинуть коленом бедра, но Лине удалось высвободить одну руку. Она вцепилась ему в волосы и дернула изо всех сил. Он невольно вскинулся, уже замахнулся, чтобы ее ударить, но на этом самом замахе Лина увернулась, вырвалась, сгребла свой сарафан и сандалии и молнией взлетела на пригорок.

Валдис был упорен, он бросился в погоню, но, как раньше Лина, поскользнулся и растянулся во весь рост. А она уже неслась что было сил по лугу, вся в глине и в крови, неслась босиком, не замечая красивых бабочек-махаонов и колющей босые ступни сухой травы. Только добежав до хутора, Лина остановилась, надела сарафан и сандалии. Трусы и полотенце так и остались на берегу, она и не заметила, как обронила. Лифчик в тринадцать лет ей был не нужен.

Натянув сарафан на голое, вымазанное в глине и крови тело, Лина сделала шаг и вдруг согнулась пополам. Ее вырвало. Только перевела дух, и опять вырвало. В желудке уже ничего не осталось, рвало одной желчью, но схватки не отпускали. Лина опасливо оглянулась: нет, вроде Валдиса не видно. Надо же добраться до хутора, вымыться, переодеться…

С трудом разогнувшись, Лина увидела, что к ней со стороны конюшен бежит невестка хозяев хутора Тереза.

Подбежав, Тереза, красивая полька, совсем не говорившая по-русски, обняла девочку и повела ее к хутору. Из ее торопливой речи Лина различала лишь беспрестанно повторяющееся «Матка боска». Тереза привела ее в дом на хозяйскую половину.

Свекровь Терезы Данута по-русски говорила свободно: детство и юность провела в сибирской ссылке. Там она и родителей похоронила, там и мужа встретила, Ионаса. Но в этот ранний утренний час ее муж и сын, тоже Ионас, были уже на работе.

Лина вообще, прожив две недели в этом доме, где молодые перебрались на половину родителей, чтобы освободить комнаты им с Нелли, поражалась, какие литовцы трудолюбивые. У старого Ионаса были еще два сына, они жили отдельно, но все работали на ферме. Работы много: и молочная ферма, и своя сыроварня, и лошади… Ионас вместе с сыном работал допоздна, но и вернувшись домой, не отдыхал, а начинал что-то ладить, чинить, приколачивать и так до позднего вечера. Да и сама Данута – Лина это точно знала – только что вернулась с дойки. Она всегда угощала Лину парным молоком.

Сейчас, увидев, в каком девочка состоянии, Данута что-то быстро и ворчливо, как показалось Лине, приказала Терезе. Тереза вышла и сразу вернулась с эмалированным ведром воды. Поставила его на плиту.

– Надо тебя вымыть, – сказала Данута, – а баню топить долго.

Тереза снова вышла и на сей раз вернулась с корытом. Потом принесла еще ведро воды – холодной. Вода на плите меж тем согрелась.

– Полезай в корыто, – скомандовала Данута, пока Тереза разводила в бадейке воду, – снимай все. Э, да у тебя кровь идет!

Данута сама стянула с Лины сарафан и, убедившись, что больше на ней ничего нет, кроме крови и грязи, мотнула головой Терезе. Вместе они быстро смыли глину, а вот кровь все сочилась из рваной раны на лопатке.

– К доктору надо, – решила Данута, но Лина воспротивилась.

– Не надо доктора, и так все пройдет.

– Шрам останется, – предупредила Данута.

– Не буду носить декольте, – презрительно фыркнула Лина, вспомнив о матери, обожавшей оголяться до неприличия.

Этого Данута не поняла. Она обработала рану перекисью, перебинтовала и сумела остановить кровь. Вместе с Терезой она помогла Лине вымыть волосы, тоже перепачканные в глине. Вытерли, расчесали, заплели в косу. Косичка, правда, получилась маленькая, жиденькая… У Лины плохо отрастали волосы, она дала себе слово по возвращении в Москву подстричься, но для фильма требовалась коса. На съемках ей даже вплетали фальшивую.

Тереза скрылась в глубине дома и вышла с домотканым платьем. Платье было кремового цвета, все затканное шитьем, очень красивое. Лину обсушили полотенцами и обрядили в платье. Мягкая ткань ласкала кожу. Только теперь Лина начала понемногу успокаиваться и приходить в себя. Данута напоила ее горячим молоком и велела съесть хлеба с маслом. Лина боялась, что ее опять стошнит, но тут уж Данута настояла на своем. Пришлось осторожно откусить от щедрого ломтя темного, ноздреватого, пахучего, изумительно вкусного деревенского хлеба. Лина не заметила, как съела весь ломоть.

– Еще? – спросила Данута.

Девочка покачала головой.

– А теперь скажи мне, кто это с тобой сделал.

Но Лина не могла сказать. Не могла еще раз пережить весь этот ужас и позор.

– Никто, – ответила она. – Я упала. Поскользнулась на берегу и упала. За сучок зацепилась.

Тереза что-то быстро проговорила по-литовски.

– От сучка убегала? – насмешливо спросила Данута. Она взяла Лину за обе руки, приподняла их над столом. На запястьях остались синяки и ссадины. – И за руки тебя сучок хватал? – Она поднесла Лине зеркало. – И все лицо разукрасил?

Лина глянула на себя в зеркало. На коже, особенно вокруг рта, виднелись грубые ссадины от мужской щетины. Губы как будто размазаны по лицу. Она еле удержала в себе только что выпитое молоко, зажала рот рукой. Но, отдышавшись, упрямо повторила:

– Я упала. Можно я пойду? Спасибо вам большое, я вам платье потом верну. Сарафан постираю и верну.

– Оставь себе, – проворчала Данута, а Тереза – это было явно ее платье – кивком подтвердила: да, мол, оставь себе. – Сарафан твой я сама постираю. Надо в холодной воде, а то кровь запечется.

И Данута властным жестом приказала Терезе приготовить таз с водой. Та мигом кинулась исполнять.

– Нет, спасибо, оно мне велико и… – Лина хотела сказать, что не стоит дарить ей такое платье – не платье, а прямо наряд принцессы! – но смешалась, не зная, как это сказать, чтобы не обидеть добрых женщин.

Обняв на прощанье и Дануту, и Терезу, она ушла на свою половину.

– Где ты шляешься? – встретила ее Нелли. – Нам давно пора на съемку, Ольгерт уже звонил.

На хуторе не было водопровода, а вот сотовая связь действовала отлично.

– Что это за прикид? – продолжала Нелли, не дождавшись ответа на первый вопрос.

Впрочем, и второй вопрос остался без ответа. Лина подошла и встала прямо перед матерью.

– Я тебя ненавижу, – произнесла она больным после крика, но внятным, отчетливым голосом. – Никогда в жизни больше не назову тебя мамой. И сниматься с тобой не буду.

– Не ерунди, – поморщилась Нелли. – Что за дешевая мелодрама? Ничего с тобой не случилось. Пора взрослеть. Можно подумать, он тебе целку сломал! – пустила она вслед дочери, скрывшейся в своей комнате.

Ничего больше не слушая, Лина открыла чемоданчик, отыскала и натянула чистые трусы взамен оставленных у озера. Возвращаться за ними она не собиралась. Ей казалось, она умрет, если только придется еще раз пересечь луг с красивыми бабочками.

Только взялась крест-накрест за подол платья Терезы, хотела снять, но не успела: во дворе послышался визг тормозов, хлопнула дверца машины, и в дом ворвался Ольгерт Куртинайтис.

– Вам отдельное приглашение? Почему вся группа вас ждет? Свет теряем!

– Полька! – позвала Нелли.

Так и не переодевшись, Лина вышла в большую комнату.

– Здравствуйте, Ольгерт Иосифович. Я больше не буду сниматься. Заменяйте, кем хотите.

Ольгерт хотел выпустить пулеметную очередь ругательств, даже воздуха заглотнул с запасом, но, вглядевшись в лицо Лины, промолчал.

– Кто это сделал? – спросил он.

– Да ну ерунда, – засуетилась Нелли, – гримом замажем, будет незаметно. И вообще, это даже работает на образ: мало ли, что с ней могло быть за годы разлуки?

Ольгерт повернулся к Нелли и заговорил со смертельным спокойствием, куда более страшным, чем любая пулеметная очередь:

– Я спрашиваю, – чеканил он слова, – кто так хорошо поработал над образом. Ладно, можешь не отвечать, дрянь, я и без тебя знаю. Не ракетостроение, догадаться можно. Но ты-то куда смотрела, сука? Ты же мать?!

– Ольгерт, ты преувеличиваешь, – залепетала Нелли, – ничего страшного не случилось…

Лина протиснулась мимо них и ушла.

Она вышла на заднее крыльцо и села на завалинку. В голове было пусто, а сама голова тяжелая, как камень. И опять поташнивало. Что теперь делать? Надо уезжать отсюда, но, пока съемки не закончатся, никто не уедет. Самой нельзя – несовершеннолетняя. «Это возраст Суламифи», – вспомнилось ей. Интересно, что это значит. А впрочем, нет, неинтересно. Дать телеграмму отцу? Это надо ехать в Зарасай, ближе почты нету. Или есть? Кажется, тут где-то есть поселок, километрах в двадцати от хутора. Пешком не дойти. А если встать утром рано?..

Человек обычным шагом проходит четыре километра в час. За пять часов… У Нелли новое увлечение: делать по два шага в секунду. Говорят, очень помогает сбросить вес. Но если делать по два шага в секунду, моментально выбьешься из сил. Можно одолжить у Дануты с Терезой велосипед. Или попросить, чтобы Ионас отвез на машине. Или на мотоцикле, у них и мотоцикл есть. Да нет, ерунда все это, у нее же денег нет на телеграмму. Натуральное хозяйство, они в пятом классе проходили. Денег у них попросить? Не хочется… И что писать в такой телеграмме? «Папа, забери меня отсюда, меня пытались изнасиловать»?

Из дома вышел Ольгерт, сел рядом с ней на завалинку и закурил. Ольгерт курит «Данхилл» с коричневым фильтром, в России таких сигарет пока нет, но он же иностранец. И здесь, в Литве, он у себя дома. Сигареты жутко крепкие, но пахнут приятно. Впрочем, Лина сидела, отвернувшись, не глядя на него, и упорно молчала.

– Так и будем в молчанку играть? – заговорил Ольгерт. – Я тебя понимаю: злишься. Ну злись, имеешь право. Но и ты меня пойми, девочка: ты ж меня без ножа режешь. Нам каждый день простоя знаешь во что встает? Я должен закончить фильм, я под него деньги занял, это ты понимаешь? Чужие деньги. Их надо вернуть. Съемочная группа… В чем они виноваты?

В работе над фильмом участвует чертова уйма народу. Одних продюсеров штук пять: линейный, исполнительный, креативный и еще какие-то, Лина всех не помнила. А еще администраторы, помощники, ассистенты, – не путать, это разные должности! – операторы, осветители, дольщики… Дольщик – это не тот, кто пай в деле имеет, это тот, кто операторскую тележку возит. Тележка называется «долли». И есть еще водители, обычные шоферы, они баранку крутят. Костюмеры, гримеры, бутафоры. Звукооператоры – целый цех. Есть еще и каскадеры, вот в их картине, например, есть. Урода Валдиса дублируют и еще кое-кого из персонажей. Да мало ли кто еще! Недаром титры кинофильма растягиваются на километр. Всех надо упомянуть. Как ни скромна роль какого-нибудь дольщика или водителя, а без него «кина не будет», как шутил когда-то Савелий Крамаров.

Но Лина упрямо покачала головой.

– Не буду я с ней сниматься, хоть убейте. Не буду ее обнимать и звать мамой. Слушайте, – вдруг повернулась Лина к режиссеру: собственные слова навели ее на мысль. – А может, вы другой финал снимете? Пусть меня убьют. Пусть застрелят прямо у нее на глазах. Выйдет очень драматично.

– Ты так жаждешь умереть? – усмехнулся Ольгерт. – Не рановато ли – в тринадцать лет?

– Это возраст Суламифи, – сказала Лина. – Только я не знаю, кто она такая.

– Почитай у Куприна. Так и называется – «Суламифь». Да, ей было тринадцать лет, и ее убили. Она была женой царя Соломона.

– В тринадцать лет? – ахнула Лина.

– На Востоке девушки рано созревают. Но ты на нее ни капельки не похожа. В общем, не морочь мне голову, мне надо, чтобы мать и дочь встретились. В этом весь смысл, не могу я менять сценарий. Послушай, – заговорил он горячо, – я этого гада Валдиса урою. Прости, надо было тогда тебя послушать, а я, дурак… Думал, он до края не дойдет. «Возраст Суламифи»! Вот сволочь! Но ты все-таки меня послушай, – повторил Ольгерт, – я знаю, как тебе плохо. Ну и чего ты хочешь? Чтобы всем было плохо? Всю группу хочешь наказать? Валдис к тебе больше близко не подойдет, я обещаю.

– Да при чем тут Валдис… – рассеянно откликнулась Лина, не отвечая на основной вопрос. – Валдис просто болван.

– Ты ее винишь? – уточнил Ольгерт, вглядываясь в профиль девочки. – Думаешь, она это подстроила?

– Не знаю, – устало вздохнула Лина. – Нет, она не подстраивала, но она была там, видела, что он пьян, и бросила меня одну. Я не хочу об этом говорить. Пожалуйста, отправьте меня домой! Я хочу к папе! Ну придумайте что-нибудь, вы же режиссер, вы все можете!

Опять он усмехнулся.

– Далеко не все, и ты прекрасно это знаешь. Хорошо, а если не с ней? Нам с тобой одну сцену доснять осталось, будешь работать, если не с ней?

– А как? – спросила ошарашенная Лина.

– Моя забота. Мне главное, чтобы ты согласилась. Ну так как? Будешь, если не с ней?

Лина помолчала. На двор вышла Тереза вывешивать ее выстиранный сарафан и приветливо помахала им.

– Вот если б вы Терезу снимали… Она такая хорошая, такая красавица! Она куда больше подходит. Уж получше Нельки.

Тереза и впрямь красавица, просто загляденье. Высокая, стройная, натуральные, без всякой краски, льняные волосы, правильные черты, яркие голубые глаза. Как у Пушкина: «Нет на свете царицы краше польской девицы». И при этом Тереза простая, милая, добрая, никого из себя не корчит.

– Ну, во-первых, она не актриса, – начал Ольгерт.

– А Нелька актриса? – язвительно спросила Лина.

– Да, представь себе. – Ольгерт не стал говорить Лине, что ему нужна была звезда, громкое имя, узнаваемое лицо, иначе не было бы финансирования, а Нелли с ее внешностью девушки на коробке сыра «Виола» идеально подходила по типажу. И еще, что она, находясь в простое, была сговорчивей в смысле условий и денег. Нелли и на участии дочери в съемках настояла главным образом потому, что Лине тоже полагался гонорар, а раз она несовершеннолетняя, деньги автоматом доставались матери. – Во-вторых, – продолжал Ольгерт, – я твою Терезу увидел только здесь, когда поселил вас на этом хуторе. А в-третьих, она слишком молода. У нее не может быть дочери такого возраста. Но она могла бы стать дублершей, рост и фигура подходят. Если она согласится… Или кого-нибудь из группы попробовать… Ты-то согласна?

Он осторожно обнял Лину за плечи и вдруг нащупал под платьем повязку.

– А это что такое?

– Это так, ничего, – смутилась Лина. – Я за сучок зацепилась.

– Плечом? А ну покажи!

– Что, прямо здесь раздеваться? Нелька так и сказала: пора привыкать.

– При мне можно.

Циничная усмешка Ольгерта погрустнела. Лина до сих пор вообще не задумывалась о таких вещах, а тут вдруг сообразила, что ему, может, и не в радость роль, навязанная случайной игрой каких-то природных сил. Ей не хотелось ничего об этом знать. Ольгерт хороший и, как она только что поняла, несчастный человек.

Ольгерт как будто угадал ее мысли и опять улыбнулся по-прежнему. Губы у него при этом почти не двигались, усмешка вспыхивала в веселых рыжих глазах.

Тереза подошла к ним и заговорила с режиссером по-литовски. Лина не понимала, но догадалась, что она говорит как раз о ранке на ее плече. Ольгерт кивнул, а Лине бросил по-русски:

– Поехали к доктору.

При съемочной группе был еще и доктор на всякий случай. Правда, в титрах его не упоминали.

– Я пойду переоденусь, – сказала Лина. – В этом платье неудобно.

– Беги быстро.

Она побежала к себе в комнату, бережно сняла красивое домотканое платье – оно было ей велико и длинно, до полу доставало, – но быстро не получилось. К ней влетела Нелли.

– Что ты про меня Ольгерту наболтала?

– Ничего.

Лина поспешно натянула шорты и взялась за блузку, но Нелли больно ухватила ее как раз за раненое плечо и развернула лицом к себе.

– Что ты ему сказала, дрянь?

Она уже размахнулась, чтобы ударить дочь, но ее в буквальном смысле поймал за руку появившийся на пороге Ольгерт.

– Даже не думай, – проговорил он зловеще. – Только тронь ее, я тебе такое устрою… – И он продекламировал из Грибоедова: – «Я правду о тебе порасскажу такую…»

– Ольгерт, ты не понимаешь. Это недоразумение…

– Это недоразумение сейчас у тебя на физии проявится, – пригрозил Ольгерт. – Ну, ты готова? – обратился он к Лине. – Пошли.

– Вы куда? – суетилась Нелли. – А как же съемки?

– Э-э-э, видишь ли, – с издевательской вежливостью объяснил Ольгерт, – у твоей дочери рана на спине. Рана скверная, вот опять кровь пошла. А ты и не заметила. Я отвезу ее к доктору.

– Я же ничего не знала, – лепетала Нелли, выходя вслед за ними во двор, – она мне ничего не говорила…

– И поэтому ты устроила ей допрос с пристрастием? Садись, Лина! – велел Ольгерт, захлопнул за ней пассажирскую дверцу джипа, сам сел за руль…

– И они скрылись в дыму и пламени, – торжественно и мрачно провозгласила Лина, когда джип вихрем вылетел со двора, пугая брызнувших из-под колес кур.

Ольгерт весело подмигнул ей.

– Ты мне так и не ответила. Будешь сниматься, если не с ней?

– Буду.

– Вот и славненько. Оказывается, я и впрямь все могу.

Ольгерт, не снижая скорости, заговорил по-литовски в телефон, укрепленный на приборном щитке, но тут уж Лина, поднаторевшая за время съемок, поняла, о чем речь. Он говорил второму режиссеру: на этот день съемки отменяются, работаем завтра. Нужен доктор. На всякий случай – это Лина уже потом догадалась – Ольгерт вызвал, кроме доктора, еще и старшего группы каскадеров.

Он оказался прав: доктор, милая женщина-терапевт, мало чем могла помочь при лечении рваной раны. Она сделала Лине противостолбнячный укол и ввела новокаин, а вот у старшего группы каскадеров нашлось все, что нужно, в том числе и умение, чтобы рану зашить.

Старший группы каскадеров был русским, звали его Эдик Степанов.

– Где ж это ты так? – спросил он.

Лина повторила свою версию: пошла купаться на озеро, поскользнулась на глинистом спуске, зацепилась за сучок. Как и Данута с Терезой, Эдик Степанов все понял.

– Я бы этому сучку… Что ж… Может, еще и встретимся… на узкой дорожке.

– Отставить самодеятельность, – вмешался Ольгерт. – С сучком я сам разберусь.

Доктор смазала Лине лицо и запястья какой-то мазью, хотела запястья забинтовать, но Лина отказалась: само пройдет.

– Сегодня уже больше не мойся, – велела доктор. – Спину мой осторожно, чтобы вода не попала. Тебе бы поспать. Я не буду пластырь накладывать, лучше свободную повязку, чтобы заживало, но старайся ее не сбить. Не ложись на этот бок, хорошо?

– Хорошо.

– Мазь возьми с собой, смазывай раз в два-три часа.

– Ладно. Спасибо.

Основная часть съемочной группы жила в вагончиках и трейлерах, только для Нелли и Лины сняли комнаты на хуторе, километрах в трех от импровизированного городка на колесах.

– Давай-ка мы тебя сегодня в трейлере положим, – предложил Ольгерт, – а то с твоей мамашей полоумной ты, пожалуй, выспишься…

Лина в который раз подивилась, какой он внимательный и заботливый.

– Я только вещи возьму, – сказала она. – Книжку, одежду, зубную щетку…

– Ладно, садись в машину.

Тут навстречу им попался Валдис Соколовскис.

– Ну что? Почему не работаем? – спросил он с наигранной бодростью.

– Слушай ты, козел, – заговорил неподражаемый Ольгерт Куртинайтис с таким расчетом, чтобы его слышали только сам Соколовскис да стоявшая рядом Лина. – Еще раз ее тронешь, и я вырву все, чем ты зарабатываешь на жизнь. Понял?

– Да я ее пальцем не тронул, – забормотал Соколовскис, трусливо косясь на Лину.

– То-то ей Эдик Степанов двенадцать швов наложил.

– Я… Это не я, – принялся оправдываться Валдис. – Это случайно вышло. Я… да я пьяный был! – ухватился он за последнее оправдание.

– Пьяный, говоришь, был? А у меня на съемках сухой закон, ты что, забыл? Так я напомню. С тебя снимается съемочный день – в договоре записано. Съемки ты нам сорвал – еще день. Ну и девушке кое-что положено… за беспокойство. Ты кем себя возомнил, сучок? Романом Полански? Так он компенсацию платил. Ба-а-альшие миллионы. Тебе столько в жизни не заработать с твоей мягкой игрушкой!

– Ничего же не было… – тянул Соколовскис.

– Да черт с ним, Ольгерт Иосифович, – вступилась Лина.

– Ну, как скажешь. А ты все-таки не расслабляйся, – грозно покосился Ольгерт на Соколовскиса, – и денежку копи. Я так думаю, штук пять баксов ты ей задолжал.

– Пять штук баксов? – ужаснулся Валдис.

– Грабеж среди бела дня, – в тон ему подтвердил Ольгерт. – Но все же лучше, чем без причиндалов остаться. Положишь на карточку и ей отдашь вместе с пин-кодом. Карточку новую откроешь, как только в Вильнюс вернемся. Я прослежу. Пин-код тебе выдадут в запечатанном виде, так ей и отдашь, а то я тебя знаю, с тебя станется карточку заблокировать. Да, а Эдика обходи стороной, у него на тебя во-о-от такой зуб точится.

Когда вернулись на хутор, выяснилось, что трейлер не нужен. Данута с Терезой предложили Лине переночевать и вообще дожить до конца съемок на их половине. Показали комнатку. Это была неотапливаемая застекленная веранда, но стояло жаркое лето, Данута пообещала дать теплое одеяло на всякий случай. Лина согласилась.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания