Евгений Филенко

Шествие динозавров

Восхоте Адам быти богом, и не бысть. Аноним. XVII век

Глава первая

Этот архив подлежал уничтожению в ближайшие сорок восемь часов.

Войдя в него, я испытал жгучее желание уничтожить тех, кто отдал такой приказ. Причем не в сорок восемь часов, а немедленно. Вывести во двор, к кирпичной стенке и – из огнемета. Или собрать всех в один вагон, договориться с администрацией музея в Майданеке… нет, лучше с Бухенвальдом, у них там еще и специалисты не все вымерли… в принципе, и Саласпилс бы подошел, но там, кажется, не было газовых камер. Хорошо также побитие камнями, только не по иудейской (один большой со скалы на голову), а по исламской модели (много-много маленьких-ровненьких и со всех сторон) … Нет, человек я мирный и незлобивый, нужны радикальные средства, чтобы вывести меня из равновесия, но когда речь заходит об архивах, я становлюсь зверем. В такие минуты мне хочется выть, рычать и кусаться от осознания собственного бессилия.

Архивы – это одна из немногих реальных ценностей, что остались в моем мире. Последняя паутинная ниточка, соединяющая полоумное настоящее со светлым прошлым. Я заложил бы душу дьяволу за возможность отменить этот сволочной приказ, вывезти отсюда к себе домой, любым иным мыслимым и немыслимым способом уберечь эти сокровища. Бога я тоже просил – полгода тому назад, на пороге тихо склеившей ласты библиотеки, о которой не пожалел никто из власть предержащей мрази, а я жалел, потому что в этой библиотеке прошло мое детство, была она через дорогу от квартиры моих родителей, сюда можно было прийти после школы и в выходные, здесь я читал «Уральский следопыт» и «Вестник древней истории», здесь листал «Большую советскую энциклопедию» и вырезал безопасным лезвием голых негритянок из первого тома «Африки». Бог меня не услышал, и теперь там сберкасса… И дьявол, и бог оставались не более чем абстрактными нравственными категориями, апеллировать к которым можно было сколько заблагорассудится, но без особенного результата. Что высшим силам за дело до каких-то там архивов? Они там, у себя, и слов-то таких не знают. Хотя, конечно, говорят же – «небесная канцелярия». Но какие у ангелов могут быть архивы? Зачем?! Иное дело – я…

Мне стоило невероятных усилий вообще проникнуть сюда – до того, как приговор будет приведен в исполнение и все эти тонны пожелтевшей, отрухлявевшей, ломкой бумаги сгорят где-то на вонючей городской свалке. Мне стоило это еще и мзды в три червонца вахтеру, а подобная сумма по нашим гуманным законам уже толковалась как взятка и грозила обернуться несколькими годами труда во исправление, причем обоим участникам криминальной сделки. Ишь, чего удумали – архивы коммуниздить!.. Правда, информацию о злодеянии я извлек, как это водится, случайно – краем уха, в пельменной, и хотя бы это ничего мне не стоило.

Так или иначе, мне отпущено было два часа на разграбление и вынос такого количества бумаги, какое могло бы уместиться в двух немецких болоньевых сумках. Я стоял на пороге пыльного полуподвала, сильно напоминавшего морг, перед уходящими в темноту грубо сколоченными стеллажами. Это и был морг. Умершие документы, зверски убитые книги, приговоренная и казненная периодика. Чьи-то ненаписанные диссертации и монографии. Несостоявшиеся открытия. Невзорвавшиеся сенсации. Трупы истории нашей, никому не нужные, полуистлевшие, обреченно дожидавшиеся своего крематория.

Я истекал ненавистью и не знал, с чего начать. Разумнее всего было бы зажмуриться и хапать все, что подвернется, до полной загрузки…

… Говорят, в Ленинграде[1] есть камера, куда в первые часы славной нашей революции победивший пролетариат по указанию Луначарского[2] сволок награбленные из самых богатых частных собраний книги и документы, а потом закачал ядовитый газ. Не то для консервации, не то дабы непосвященные не потырили. С тех пор примерно раз в год туда входит человек в противогазе и хватает первое попавшееся. И это «первое попавшееся» обычно оказывается открытием…

Может, легенда. И даже скорее всего. Но уж очень похоже на правду. Если даже в полуподвале паршивой, никому не нужной конторы, каких тыщи в нашем городишке, можно найти такой архив! И если принять во внимание, что означенная контора – так и хочется сказать «контра»! – решила спалить его с тем, чтобы расчистить место для своих паршивых, никому на хрен не нужных отчетов и ведомостей.

Я сделал первый робкий шаг и увидел крысу. Тварь сидела на пыльной стопке журналов и глядела на меня, как хозяйка на незваного гостя. Того самого, который хуже татарина. «С-сука», – сказал я. Крыса нехотя оставила свой пост – бумаги посыпались с оглушительным шорохом – и почему-то задом упятилась за стеллажи. Хлопья взбаламученной пыли плясали в столбе желтого прыгающего света от моего нагрудного фонаря. Невольно подумалось: может быть, она решила подкрасться сзади и вспрыгнуть мне на загривок. Или просто ушла за подмогой. Было бы неприятно, если бы таковая подмога здесь нашлась. И было бы странно, если бы таковой подмоги не сыскалось.

Я протянул руку и хапнул верхний журнал из стопки. Это был «Губернский вестник» за 1881 год. Год, когда террористы-народовольцы с восьмой примерно попытки достали-таки государя-императора Александра Николаевича[3]. Не все же американцам стрелять своих президентов… Я сморгнул слезу и хапнул еще. Полная безнадега. Я мог бы унести эту подшивку. Я мог бы унести ту подшивку, что лежала под ней, и прошитые тесьмой протоколы с державным гербом, что валялись рядом, сброшенные крысой при отступлении, и неясного содержания томики в толстых переплетах под мрамор. Но всего мне не унести никогда. Обнаружился бы факт хищения: как же так, только собрались все пожечь, и на тебе – сбондили! И вахтер под угрозой пытки либо даже легкого шантажа увольнением от синекуры, мог с чистой душой сдать меня милиции. И его тоже следовало понять: вахтерил он вынуждено, во имя личной свободы, нужно было ему развязать себе руки от нашей всеобщей трудовой повинности, иметь из каждых трех дней два свободных, он эти два дня книгу писал – не то роман, не то монографию. В общем, как и я, всеми доступными средствами стремился усидеть между двумя стульями и совместить общественный долг с нравственным императивом, полезное с приятным. А ведь скажи какому-нибудь уроду-счетоводу из этой конторы, что книгу писать – приятно, он же обоссытся от юмора… И потом, слабых моих сил явно недоставало. Эх, грузовичок бы сюда!.. «Гады», – сказал я. Это адресовалось в равной мере крысам и хозяевам полуподвала. Занимаясь разорением архивов, я обычно молчал – интеллигенты всегда молчат. Либо сквернословил. Когда нет сил молчать, интеллигенты всегда сквернословят. Больше они ни хрена не могут.

Я раздернул «молнии» на сумках и двинулся в глубь архива. Загружаясь, я еще как-то пытался отбирать то, что казалось особенно интересным. Если такое вообще возможно. Ведь в архивах интересно все. То, что я оставлял на месте, спустя сутки виделось мне просто бесценным. Тогда я испытывал муки раскаяния, что схапал не то или недохапал нужного. Это было все равно, как синдром похмелья у пьяницы. Нет, скорее, как восьмисотстраничный детектив без последней главы. Как боевик в деревенском кинозале, последнюю часть которого пьяный киномеханик потерял по дороге, прожег цигаркой или залил ядовитым «солнцедаром», что вполне сопоставимо по ущербу. Все свистят, топают сапожищами, матерятся черным матом, но ничего уж тут поделать нельзя. Вот и я страдал, бранился, бил себя в лоб, мучительно восстанавливал последовательность событий… как же я мог пропустить самое важное… о чем же я думал… может, его там и не было вовсе… и подолгу не мог свыкнуться с необратимостью потери.

Что-то подвернулось мне под кроссовку, я потерял равновесие и начал падать, бестолково размахивая руками в поисках опоры.

Текла вечность.

Я все падал и не мог упасть, искал опору там, где ее нет, и не мог найти…

… Вечность прошла, и я не упал.

Каким-то чудом мне это удалось, и я утвердился на ногах – даже без излишнего шума. Странное ощущение: сердце работало ровно, дыхание не сбилось. Как будто и не падал. Слегка кружилась голова, поток сознания прервался и никак не мог вернуться в прежнее русло. О чем бишь я думал? Вот так, наверное, и приходит старость… Только застряла в мозгу невесть откуда всплывшая мысль: «ЧЕЛОВЕКОМ БЫТЬ ТРУДНО…» Что бы это значило? Где я мог на нее набрести, из какого манускрипта хапнуть? Впрочем, не бог весть что за мудрость, трюизм. И какое отношение она имела к моим странствиям в этом склепе с массовым захоронением документов?

Крыса сидела в вентиляционной дыре, свесив оттуда голый лоснящийся хвост, и следила за мной. Равнодушно и сыто. Еще бы, нажрала себе брюхо дармовой выдержанной клетчаткой. Говорят, организм крысы усваивает все, что способны сгрызть ее зубы. Даже дерево, даже металл. Бумага для нее – все равно что пирожное.

Когда-нибудь крысы сожрут и нашу цивилизацию. Они уже, собственно, начали – с архивов…

Глава вторая

– … а теперь, Вячеслав Иванович, с вами все в порядке?

Я размыкаю слипшиеся, набрякшие веки. И тут же в панике жмурюсь. Нестерпимое свечение тараном бьет в мозг.

– Да, вполне… – бормочу потерянно. – Где я? Это что – больница?!

– Занятно: у всех без исключения первое впечатление об этих апартаментах совпадает. С точностью до интонации… Не беспокойтесь, телесное здоровье у вас приличное. Единственный серьезный изъян – зубы. Врача давненько не посещали?

– Лет этак… сейчас вспомню… зачем вам?

– В семьдесят пятом, Вячеслав Иваныч. То бишь без малого двадцать годиков тому назад. По вашему личному времени, разумеется. Неужели не помните?

– Да… пожалуй…

– Поправьте меня, коли ошибусь. Итак, восьмое июня семьдесят пятого… Лето было знойное, жара стояла уже с середины мая. Вы только что спихнули очередной зачет и по обыкновению своему отметили это событие походом на пляж. В одиночестве – девочки вас в ту пору практически не занимали. Затянувшийся инфантилизм личности, заниженная сексуальная самооценка… На пляже к вам присоединился знакомый по имени Сергей, по фамилии Клинский, тоже студент, но курсом младше, которого вы не сильно привечали, считали его фарцовщиком и подхалимом, и небезосновательно… но уже тогда вы были человек предельно толерантный и сдержанный. Говорить было особенно не о чем. И вот он для поддержания беседы похвастался, что-де на днях посетил стоматолога и теперь у него по крайней мере с зубами полный ажур. Диалог все едино не склеился, но сказанное осело в вашем мозгу, и вы, скорее чтобы испытать себя, нежели по суровой необходимости, на долгих четыре дня отдались в мохнатые лапы бесплатного здравоохранения…

– Елки рыжие, откуда вы это знаете? – С трудом нахожу силы вновь приоткрыть глаза. Адское сияние. В ореоле бьющих наотмашь, физически ощутимых лучей темнеет размытая фигура. Это и есть мой собеседник. – Я и то почти забыл… а про Клинского и век бы не вспоминал…

– Должен признать, что в ваше время это было актом немалого мужества, – хмыкает он. – Могу только аплодировать вашему поступку. Я имею в виду, разумеется, не попытку искоренить из памяти господина Клинского – который, кстати, если вы не знаете, сделал неплохую карьеру в бизнесе и сколотил немалое состояние на фарцов… пардон, на торговле цветными металлами. А рукоплещу я вашей отваге в зубоврачебном кресле. Инквизиция Урбана VIII, выбивая из Галилея[4] признание в богопротивной ереси, угрожала применить к нему куда менее впечатляющий инструментарий, нежели бормашина, пульпоэкстрактор и роторасширитель образца семьдесят пятого года двадцатого столетия… Как бишь его звали, в кардинальстве-то?

– Кого?.. А, Урбана VIII… Маттео… нет, кажется Маффео Барберини, – излагая, украдкой шевелю конечностями, проверяя, все ли со мной в порядке, все ли пальцы на месте, не болит ли какой удаленный внутренний орган. Очень уж похоже, что пространными экскурсами в любимый мой предмет и университетскими зубными реминисценциями мне попросту хотят заговорить зубы. Каламбурчик-с… Отвлечь от чего-то важного и значимого. Успокоить, подготовить и затем вдруг шандарахнуть всю правду, как обухом по голове. Так, мол, и так, извини, дружок, но правую почку мы у тебя… того… приватизировали, тут одному нужному человечку как раз правая срочно потребовалась… и еще одну штучку примерно в том же районе мы тоже – до кучи… все равно тебе она уже не пригодится, детей ты больше, по нашим сведениям, заводить не намерен. Но нет же: снаружи все, вроде бы, на месте, внутри ничего не ноет, не саднит. Ладно, поиграем в эту странную викторину еще немного. – И не так уж он и усердствовал применительно к старику Галилею. Скорее, наоборот: с 1611 года был его другом и покровителем, держал за него мазу перед кардиналом Гонзага и на других инквизиторских сходках, а году так в 1620 посылал даже ему стихотворное посвящение, целую поэму – «Adulatio perniciosa», что переводится как «Губительная лесть»… да и Роберто Беллармине, тогдашний кардинал от науки, относился к своему оппоненту в общем неплохо, спорил, но корректно… Это уж под конец жизни Галилей чем-то сильно Папу достал, и у того иссякло всякое терпение…

– Чем, чем… – ворчит незнакомец. – Тем, например, что в своем «Диалоге касательно двух главенствующих систем мироустройства» вложил аргумент о божественном всемогуществе в уста оппонента-аристотелианца, чью позицию обоснованно и многократно перед этим опровергал. Чем поставил означенное всемогущество под большое сомнение.

– Каюсь, не знал. Это что, какой-то экзамен, проверка профессиональной эрудиции?

– Я и сам этого не знал еще секунду назад.

– Что, осенило?

– Допустим, мне… хм… подсказали.

– Подсказали, ну-ну… А, понятно. Компетентные органы… Ну, так я вам тоже подскажу. Наверное, вы меня застукали в архиве. Этот хрен-беллетрист меня таки продал… вы меня подкараулили, отключили и «с размаху кинули в черный воронок»[5]. Заранее все признаю, виновен. Посягнул на общегосударственную собственность, на склад никому, кроме меня, не нужной макулатуры, покусился присвоить подлежащее неукоснительному сожжению. Судите меня, люди. Только пусть стукач ваш тридцатку мне вернет. Или она причитается ему как гонорар? Учтите: он сдал меня вам, а я сдам его общественности на суде. Сексоты нынче особенно не в почете… Хорошо я излагаю?

– Плохо, Вячеслав Иваныч. Просто из рук вон.

– Что так?

– А неубедительно. Излагаете и сами своим же словам не верите.

– Почему же… верю.

– Нет, не верите. Иначе с чего бы это вы, говоря близким вам языком лагерной фени, так раздухарились? Это перед компетентными-то органами, да еще на их территории?! Это даже с поправкой на актуальную моду означенные органы не бояться, не любить и своей нелюбовью публично гордиться? На миру, конечно, и смерть красна… особенно когда в одночасье все вдруг стали демократами, борцами с тоталитаризмом и жертвами репрессий… Но если вспомнить ваш личный опыт общения с комитетом госбезопасности – апрельское утро восьмидесятого… безрассудным храбрецом вы никак не выглядели. А напротив, вели себя скромно, осмотрительно, даже робко, и практически со всем соглашались.

– Вообще-то, я ничего не подписал.

– А этого – тогда! – и не требовалось…

Вот теперь внутри все заболело и заныло.

– Стало быть, теперь вы решили мне предъявить счет?

– И снова не угадали. Мы – не то, о чем вы сейчас подумали… так переменившись в лице. Ни малейшего касательства к репрессивному аппарату и даже, если угодно, к государственным структурам. То есть, разумеется, используя терминологию вашей эпохи, орган мы вполне компетентный. Но не компетентнее всякого иного собрания специалистов и единомышленников.

– Кто же вы?

– Напрягите воображение, Вячеслав Иваныч. Раскрепостите фантазию. Взгляните на вещи шире, чем обычно поступаете.

«Фантазия… воображение… чего он от меня добивается?»

– Ладно, вы сами напросились. Я пораскинул умишком, и теперь мне ясно все.

Лицо незнакомца расплывается в улыбке облегчения… которая тут же сменяется озадаченным выражением.

– Вы случайно посадили свою летающую супницу на крышу конторы, – продолжаю витийствовать я. – Естественно, провалились до самого подвала. А там – я. И вы взяли меня в виде трофея. Как образчик местной фауны… Да только продешевили! Во-первых, кроме меня, там были еще крысы, а за ними, с их приспособляемостью, будущее. А может быть, и тараканы, которые в плане адаптации будут почище крыс. Во-вторых же, документы там интереснее и меня и всех крыс нашего города вместе взятых. Документы вам надо было брать, а не фауну…

– Хм… уже теплее, – мурлычет он. – Но крысы для нас большого интереса не представляют. Вы, конечно, можете не верить, но мы от них избавились. Не сами, правда. Вирус один помог. Ваши СПИД и ЭБОЛА против него все равно что самокат против танка. Хорошо, что мы заранее подготовились и не дали ему пересечь межвидовой барьер. Иначе сейчас вы беседовали бы не со мной и не с дальним потомком той самой крысы, что сидела в вентиляционном отверстии. А, к примеру, с осьминогом. С таким, знаете, в пенсне и галстуке… интеллектуалом в первом поколении. Видите, я вам указал практически все ключи. Как в классическом детективе. Сделайте последнее усилие, прочтите между строк, «и отверзется вам».

– Судя по предложенным мне ключам, вы из будущего.

Незнакомец откидывается на спинку своего кресла. К слову сказать, я сижу точно в таком же кресле – глубоком, как ванна, из весьма приятного наощупь материала. Глазам уже не так больно, как поначалу, и я могу разглядеть собеседника в деталях. Здоровенный мужик в белом спортивном трико и сандалиях на босу ногу. Не то лысый, не то бритый наголо. Очень напоминает мне фотографию Маяковского[6], когда тот вдруг обкорнался под ноль. Лицо – мощные скулы, брутальный подбородок, крупный горбатый нос, на котором нелепо и сиротливо пристроены очки не очки, пенсне не пенсне, а какая-то оправка, по-моему, даже без стекол, и глянцевая плешь – все ровного бронзового колера. «Опаленный адским пламенем…» Нет, эту гипотезу мы оставим на самый крайний случай.

– В точку, – объявляет он. – В яблочко, Вячеслав Иваныч! Мы действительно из вашего будущего. Означенное будущее отстоит от момента, когда вы не самыми праведными с позиции абстрактной нравственности путями проникли в архив, на шестьдесят семь лет, пять месяцев и двенадцать дней. Теперь между нами установилась полная ясность… хотя я вижу, что вы сами не верите собственной догадке.

– Ну, я же не идиот, – принимаю самую непринужденную из доступных мне поз. Закидываю ногу на ногу – так, что из-за собственного колена не вижу лица собеседника. – Во всяком случае, не полный. Это какой-то нелепый розыгрыш. Очевидно, вы из неких темных соображений оглушили меня, затащили в эту дурацкую клинику с дурацкими прожекторами, от которых я почти ослеп, и проводите на мне соразмерно дурацкий эксперимент. Так вот, чтобы вы знали. Я верю в пришельцев из будущего в той же мере, что и в пришельцев из космоса. То есть ни на грош. Все без исключений мои знакомые уфологи на поверку были шизофрениками. Следовательно, остается два предположения. Первое: вы из компетентных-таки органов и этим экзотическим способом пытаетесь раскрутить меня на чистосердечное покаяние. Знать бы только, что вы мне шьете, гражданин начальник… Второе: в архиве меня примяло стеллажом, или крысы заели до полусмерти, или потолок обрушился… или еще хрен знает что… и теперь я со съехавшей набок крышей угодил в дурдом, где вы на первом сеансе вправления мозгов изо всех сил пытаетесь не травмировать жалкие остатки моей психики, а все, что я вижу и чувствую, в реальности есть лишь плод моего воображения и параноидальные галлюцинации.

– Ну-ну, – бормочет он. – Третье и четвертое не упустили?

– Это как же?

– Есть еще вариант по Амброзу Бирсу… помните «Совиный ручей»?.. и вариант по Данте Алигьери[7]. Или они чересчур невыносимы для вашей тонкой натуры?

– То есть, вы хотите сказать, что я откинул коньки… нет, на апостола Петра вы не похожи!

– Ничто меня так не умиляет, как варварский жаргон, на котором вы изъясняетесь. Жуткая смесь блатной музыки и тусовочного арго. Поддерживать контакт подобными языковыми средствами способен лишь высококлассный специалист по вашей эпохе – вроде меня.

– По эпохе, разумеется, перестройки и гласности?[8]

– Да нет… Мы называем ее иначе. Для большинства ваших современников этот термин показался бы обидным…

Несмотря на сатанинское палево, в помещении отнюдь не жарко, даже наоборот. Я не испытываю ни малейшего дискомфорта в своей курточке, попиленных джинсах и кроссовках поверх шерстяных носков. Любопытно, это как раз ему должно быть зябко в его прикиде. Но он сидит развалясь, даже блаженствуя, будто кот на солнцепеке. Может быть, у него кресло с подогревом под задницей?

– Не морочьте мне голову, – говорю я нагловато. – Если уж вас интересует мое мнение… У нашего общества нет будущего. Общество, сжигающее свои архивы и библиотеки, обречено. Для смягчения интонации скажу также, что и у остального человечества, которое не мы, будущего тоже нет. СПИД, экология, то-се… Все закончится гораздо раньше и противнее. Какое уж там будущее, когда жрать нечего? Когда спички по талонам, а в очередях за бухлом людей убивают?! Хотя… вашу байку о крысином вирусе я оценил по достоинству.

– Есть будущее, Вячеслав Иванович, – говорит он с легкой тенью раздражения. – И у вашего общества, и всех остальных. Вы меня поражаете: какое-то мелкое мещанское брюзжание, недостойное русского интеллигента… талоны… бухло… В один прекрасный день вы вдруг выйдете на улицу и свободно купите бутылку неплохого, следует заметить, вина в магазинчике напротив, и даже тому не удивитесь, и не вспомните про талоны, из-за которых сейчас готовы поставить под вопрос исторические перспективы собственного социума. Впрочем, брюзжать вы не перестанете, хотя и по другому поводу. Уж, наверное, найдете, по какому… Будущее ваше состоялось, и вы прямо сейчас имеете редкую возможность в нем находиться. Да, друг мой, я из этого самого будущего, только не я к вам прибыл, а вас забрал к себе. Не скрою, будущее сильно отличается от того, что постулировалось вашими догматами. До справедливости и гармонии еще далеконько. Но все-таки гораздо ближе, нежели в вашу эпоху.

– Какие еще, в жопе, догматы?! – я отваживаюсь повысить голос. – Никаких догматов у меня нет! И, если на то пошло, я не во всем разделяю политику партии и правительства. Даже сейчас.

– Ну, допустим, в ваше время не разделять официальную точку зрения почитается за хороший тон. Как это можно: демократия, плюрализм, гласность – и поддерживать правящий режим?! Так недемократично… А вот когда это было чревато последствиями, вы сидели смирно и не высовывались. Как та крыса. И в архивы закопались, чтобы сбежать от окружающей и раздражающей ваши нежные рецепторы грубой реальности, с ее талонами на спички, с отсутствием горячей воды и взрывающимися, как надутые презервативы, инвестиционными фондами и банками. Будто одеяло на голову набросили.

– Е-рун-да! Я профессиональный историк. У меня диссер по восточноазиатской дипломатии на выходе…

– И монография по культам личности в тумбочке. Вы начали писать ее еще студентом, хотя отчетливо понимали, что работаете исключительно на себя, а не на общество. В ту пору заниматься исследованием культов личности было равноценно суициду. А вы никогда не стремились в самоубийцы. И вот настало время, когда только ленивый не обличает сталинизм и не катит бочку на компартию… но монография по-прежнему в тумбочке. Осторожный вы человек, Вячеслав Иваныч…

Это он меня приложил, не поспоришь. Никто в целом мире – даже, по-моему, Маришка – не мог знать, что за артефакт хранится в самом глухом закутке правой тумбочки моего письменного стола. Неужели наши советские, дубовые телефоны уже поставляются в комплекте со встроенными телекамерами?!

– Очень уж специфический поворот темы, – медленно, для отыгрыша времени на раздумье, говорю я. – Меня занимали не столько сами культы, сколько порождаемый ими механизм социальных провокаций. Я пока не пришел к осознанию общих закономерностей. Нахожусь где-то на стадии первичного накопления информационного капитала. Писистратовы[9] надувательства, убийство Рема Гитлером[10], истребление Сталиным[11] большевиков как расчистка посевных площадей под марксистский фундаментализм, кубинские дела о наркотиках… Все это шатуны и кривошипы, а механизм пока не виден. Кстати, коль скоро вы из будущего… Не подскажете, чем кончилась эта контра между Гдляном и Лигачевым?[12] Брал Егор Кузьмич на лапу или нет?

– Бог знает какие пустяки занимают вас в столь ответственный момент! – ухмыляется он. – Кабы ведали вы, кто и что творил в те веселые времена, и сколько потрясающего материала еще подкинет вам новейшая история! Писистрата вспомнили, тоже мне – персонаж, дерьма лопата! Брал Егор Кузьмич, не брал Егор Кузьмич… Да этот ваш Кузьмич, если хотите, был образцом порядочности и нравственности в сравнении с теми, кто пришел… придет ему на смену! Да что там: о Писистрате хотя бы помнят, – главным образом потому, что о нем написал Плутарх[13], – а на последнее советское Политбюро своих плутархов не сыскалось, одни придурковатые графоманы-недоучки. Что же до второго вами названного, как бишь его… то, по-моему, о нем сейчас только вы и помните. Кабы вам знать, что за экземпляры еще только вызревают в стенах некоторых малоприметных институтов!.. А по поводу вашей монографии… на вашем веку возникнет как бы из ничего, взойдет из самых странных зерен еще столько удивительных культов личности, что вы только ахнете и десять раз все сызнова перепишете. Да вы и сами еще успеете почувствовать, как это приятно – жить в согласии с властью, и голосовать, как все, и разделять общее убеждение, и негодовать на тех, кто его не разделяет!.. Так что не подскажу я вам ничего про вашего несчастного Лигачева. По крайней мере, сейчас. Там поглядим. Если вы пойдете на сотрудничество с нами. А не пойдете – изымем из вашей памяти вообще все, что касается этого разговора.

– Снова по башке трахнете? Лихо вам удалось меня раскрутить. Знали, на чем поймать. На интересе! И про монографию проведали. И про зубы… А могу я взглянуть на свое досье? В Штатах это, по слухам, разрешено.

– Опять же после вашего согласия на сотрудничество. И строго избранные места. Дату и причину вашей смерти мы все равно от вас утаим. Для человека вашей эпохи такое знание обременительно.

– Нет, вы положительно меня интригуете… Хорошо, согласен на сотрудничество. Что от меня требуется? Кровавый росчерк в договоре?

– Вячеслав Иванович, – сердится он, – я вижу, вы так и не поверили моим словам. То ерепенились, а то вдруг сразу согласились. Вот и дьявола приплели… Кровушку свою оставьте при себе, она у вас не бог весть какая ценность. Уровень гемоглобина вначале наберите подходящий, чтобы заинтересовать хотя бы графа Дракулу… Повторяю для тех, кто в танке: вы сейчас не в клинике, не в органах, не в предсмертном бреду. Вы сейчас – в собственном будущем. Думаете, я вас на профпригодность экзаменовал? Отнюдь нет: меня интересовало, как вы перенесли физическое перемещение во времени, и не повредились ли при этом ваши интеллектуальные способности. Бывает, что память начисто отшибает. Бывает, что не всю, а только профессиональные навыки, или воспоминания молодости. Бывает… и хуже. Но с вами, как мне представляется, все обошлось. Если, разумеется, пренебречь вашим клиническим недоверием, которого я от вас ну никак не ожидал… Вот за этим окном – двадцать первый век. Двадцать первый!.. Ну? Прониклись ощущением?

– Проникся, проникся. Давайте, что там у вас еще до меня… у меня в субботу семинар.

– Э-хе-хе, все же придется нам покинуть ненадолго это помещение и совершить маленькую экскурсию в наш мир. Может быть, это убедит вас в моей искренности, – он легко поднимается из кресла и теперь нависает надо мной, как башенный кран. Родил же кто-то такую орясину! – Хотя должен уведомить вас заранее, что во все времена существовали способы порождения мнимых реальностей. Раньше – наркотики, литература, кинематограф… идеология. Сейчас мы умеем создавать реальности, достоверные не для одного-двух, а для всех органов чувств. Это называется «виртуальная реальность второго поколения». Пана Станислава Лема[14] по случаю не читали, «Сумму технологии», про «фантоматику»?.. Поэтому надо вам знать, что если я захочу вас обмануть, то непременно обману, и вы не обнаружите подлога. Мнимая реальность может быть неотличима от истинной. Но я даю вам честное благородное слово, что пока что не хочу вас обманывать.

– Да будет вам… – Я тоже встаю и озираюсь. Ни черта не разобрать из-за этого полыхания, где окна, где двери. – Куда прикажете? А руки за спину?

– Прекратите ерничать, Вячеслав Иванович, – он протягивает мне обыкновенные темные очки. – Наденьте лучше, солнышко наше покажется вам излишне ярким. Что поделаешь, озоновый слой вы порастранжирили, мы потихоньку заращиваем… И возьмите меня за руку. Не ровен час, грохнетесь в обморок от впечатлений, такое тоже бывало…

Глава третья

Трамвай тащился через мокрый, слякотный город, иногда всем своим двухвагонным телом впадая в спазматическую безудержную тряску. Словно у него вдруг сдавали нервы… Я сидел, старательно пытаясь угодить в такт этим судорогам. На коленях у меня лежал «Огонек». Но не современный, производства Коротича[15], который я предпочитал читать дома, на диване, часу этак в первом ночи, когда исполнены все семейные долги. А свежеуворованный, старый, аж 1917-го года. Состощий из вестей с фронта пополам с рекламой. Чье название писалось через твердый знак: «Огонекъ». Почти такой же по формату, но на плохонькой бумаге и в две краски. И нужно было поддаться трамвайной падучей, синхронизироваться с нею, чтобы разобрать хоть слово.

Я с умилением полюбовался на двух солдатиков, куда-то ведших под рога крутомордого бычка. Должно быть, на заклание для нужд российской армии. Затем, трепетно касаясь грязно-желтых от времени и безобразного хранения страниц, погрузился в содержание. «Альбомъ парижскихъ красавицъ… за 8 руб. съ пересылкой… Е. Д. Урусовъ». – «Ишь ты, – подумал я, усмехаясь. – Небось, порнуха какая-нибудь». Печально и устало глядел куда-то мимо меня мощный, похожий на пожилого бульдога «Его Императорское Высочество принцъ Александр Петровичъ Ольденбургский, верховный начальникъ санитарной и эвакуационной части». Мученически щурясь, я пробежал глазами небольшой, но предельно паршивый «разсказ А. С. Грина»[16]. Даже и не упомню, вошел ли он в современные собрания сочинений. «Смерть, какъ небытiе, – исчезновенiе сознанiя – представляется нелепымъ, неразгаданнымъ фокусомъ, любопытнымъ, пожалуй, какъ объектъ умственныхъ упражненiй, но находящимся всецело за гранью нашего пониманiя, почему мачтовое дерево, забывая объ этомъ, растетъ, одевается парусами, борется съ волнами и ветромъ…» Написано после Гоголя, Чехова и при живом еще Аверченке. Классик, мать его… Ну, Грина я отроду не жаловал… Полюбовался на коллаж «Герои и жертвы Отечественной войны 1914–1917 гг.» – все как на подбор с браво закрученными усами, глядели орлами. Исключение составлял подпоручик П. А. Недавний. Ни усов, ни орлиного взгляда. Пацан пацаном, даром что «нагр. орд. св. Стан. 3 ст. и Анны 3 и 4 ст.». Были представлены также «известный французский писатель Октавъ Мирбо» – мне положительно неизвестный, «новый японский посолъ в Петрограде виконтъ Ушида» и «новая абисинская императрица Зеодиту, дочь Негуса Менелика», статная негритянка, которую в нынешних энциклопедиях величали когда Заудиту, когда Зоудиту, и уже известно, что властвовала она неудачно… На последней странице обложки донельзя счастливый буржуй в халате, потрясая расписной коробкой, возглашал: «Коорин противъ запоровъ работает пока вы спите». Я хмыкнул. Сильно, видать, достал его недуг, коль он так радовался – если верить рекламе! – перспективе обосраться во сне…

За моей спиной в сопровождении родителей ехал младенец, которому путешествие активно не нравилось. Временами он громко, на весь вагон, взревывал. Поддатый папаша не мешкая принимался его стращать: «А вон Бабе-Яге отдам!» Древняя бабулька в ветхом пальтишке и грязно-зеленом платке охотно включалась в действо: «Чичас баба приберет, у ней жить буде-о-ошь, дак чо тогда?..» На переднем сидении, возложив руки в перчатках на ручку «дипломата», горделиво присутствовал пожилой туз, если судить по затянутой в черную кожу спине и ондатровой, не по сезону еще, шапке. Спина тоже раскачивалась в трамвайном ритме, но амплитуда была чуть раздольнее. Видно, и этот был подшофе… Что ж, вечер пятницы, впереди суббота, время позднее, мало ли откуда люди возвращаются. Это только я такой ненормальный… Да еще красивая, пусть не первой молодости, дама в широкополой шляпе и ослепительно-белом шарфе, с царственной небрежностью обмотанном вокруг стоячего воротника короткого бежевого полупальто, из-под которого сразу начинались полные, однако же не утратившие стройности ноги в черном полиамиде. Дама стояла возле выхода, вперясь в убрызганное грязью окно; что она там видела – один бог знает.

Я не без труда отвел глаза от черного полиамида и обнаружил в «Огоньке» рекламу еще одного средства от запоров – «Стомоксигенъ Д-ра Антона Мейеръ». Должно быть, накануне двух подряд революций именно запор был болезнью века. А уж после его сменил понос… Господам читателям предлагалась также «Волшебство и магия. Самая полн. книга. Кажд. можетъ легко научиться. Ц. 1 руб.». Я вздохнул. За такую книгу я бы и червонца не пожалел. Тогда все архивы города были бы мои.

Трамвай остановился, гулко сыграл дверьми, и произошло то неизбежное, чего я больше всего и опасался. В вагон поднялась Кодла, тотчас же во всю матушку врубила кассетник и принялась меж собою общаться. Кассетник огласил окрестности нытьем безымянного исполнителя о любви и о розах. Судя по голосу, нытик был еще и кастратом, так что вполне мог бы ограничиться одними розами. Общение же состояло по преимуществу из ржания и звукоподражаний выстрелам и ударам, а все остальное было тупой, неискушенный мат. Всякий раз, когда я возвращался этим трамваем поздним вечером, обязательно находилась Кодла, дабы испоганить мне настроение. И всякий раз я порывался немедленно выйти, но удерживался: трамваи в эту пору редки, да и на остановке меня ожидала точно такая же Кодла, она же встречала меня и в том трамвае, куда я хотел бы пересесть… Кодла жила по своим законам, окружающие обычно ее не занимали. Она была вещью в себе, замкнутым социумом, и частенько, прокатившись без малейшего поползновения оплатить проезд, вываливалась прочь, в темноту и слякоть. После нее оставалась лишь вонючая, перегарная, никотинизированная, напитанная скрытой угрозой атмосфера. Но случалось и по-другому. Кодла Кодле – рознь. Иной раз ее совокупное внимание все же переключалось вовне. И тогда я, заранее уловив такое переключение, выскакивал на первой же остановке и старался не думать о том, что происходило в вагоне после меня. Не мне с моей физподготовкой встревать в истории…

Этим вечером мне не везло.

Изматерившись с головы до ног, Кодла скуки ради стала вязаться к даме. Кодлу чем-то привлекла шляпа. Наверное, тем, что ни одна из подружек Кодлы такой шляпы отродясь не нашивала. У нормальных людей комплекс неполноценности выражается по-разному. Но только Кодла находит в нем источник развлечения.

Мне жутко не хотелось выходить. До дома оставалось всего пять перегонов. Я уткнулся в «Огонекъ». Не воспринимая содержимого, прочел дешевый рассказик некоего Джорджа Энью Чемберлена. «На миссисъ Блисъ лица не было…» Понятно, не было… поездила бы в наших трамваях… Я жалобно покосился на ондатровую шапку – та мерно вихлялась из стороны в сторону, ни на что не реагируя. Семейка с младенцем давно вышла, и только баба-яга сидела нахохлясь на прежнем месте. Ничему я так не обрадовался бы сейчас, как милицейскому наряду. Хорошо бы с резиновыми дубинками. Но стражи порядка в такое время суток в трамваях не катались. Да и не всякий наряд отважится связаться с Кодлой. Тогда я мысленно вызверился на самое даму: «Шляпу надела! Какая еще, к ляду, шляпа! В ногах все дело. Такие ноги для поддатого мужика круче всякого феромона. Не девочка, должна бы соображать, что ночь на дворе. Тоже, выставилась, парижская красавица… миссисъ Блисъ… Еще бы нагишом проехалась…»

Все шло своим чередом. Кодла вязалась к даме. Дама стояла с мученически вскинутой головой и пялилась в замызганное стекло. Видно, ей тоже хотелось поскорее добраться до дому. Кастрата сменил гундосый по фамилии, кажется, Муромов[17] и загундел про яблоки на снегу. Ондатра, по всей видимости, спала. Я прятался в своем журналишке. Было противно.

Дьявольщина, было очень противно.

Было невыносимо противно.

– Выключи, – сказал я Кодле.

Это был не мой голос.

У меня не могло быть такого голоса. Это вообще был не я. Не я приказал Кодле числом в пять пьяных засранцев выключить кассетную гнусь, собственную матерщину, пошлятину и все на свете. Я никогда не страдал суицидальными психозами. И приключений давно уже избегал. Значит, я не мог такого сказать.

– Ты, долбаный козел, – ответила мне Кодла. – Заглохни.

В этот момент дверь откатилась, и дама вырвалась на волю. За ней, внезапно воспрянув ото сна, сошла и пьяная ондатра. Что там делала бабка, я не знал. Мне нельзя было оборачиваться. Потому что я остался в трамвае один против Кодлы.

Я медленно, старательно упрятал свой журнал в сумку.

– Кто это сказал? – спросил я, поднимаясь.

Трамвай ходил ходуном, но я стоял твердо. Кодла в десять бельм пялилась на меня. Она алкала втоптать меня в грязь. Примеривалась, как бы половчее это проделать. И ждала, что я лично подам сигнал к началу казни.

– Это я сказал, бля, – известил меня молодой человек в смахивающей на желудевую плюску вязаной шапочке, какие носят только нищие американские негры да наша подрастающая смена, в телогрейке, из-под которой выбивался волосатый мохеровый шарф, и широченных клетчатых брюках. – Что с того, бля?

– Утри сопли, – произнес я, обидно налегая на последнее слово. – И выключи шарманку.

Кодла умела драться. Ее учили тому в школах ДОСААФ[18], в кружках военно-патриотического воспитания, она не единожды применяла свое знание на практике. Кажется, один из воспитателей и сейчас был здесь. Коротко стриженый парень в пятнистом бушлате нараспашку и защитного цвета штанах, заправленных в высокие шнурованные ботинки, он находился позади всех и свинцово молчал, пытаясь разгадать мою загадку. Я не походил на серьезного противника. Сутулый, невзрачный, бледный, не так чтобы уж и молодой, по всему видать – никогда и никому не плативший интернациональных долгов[19]. Но я только что оскорбил Кодлу, значит – за мной что-то было. Тайная сила, одно упоминание которой может привести этих ублюдков к повиновению – если только существуют в природе такие силы? Черный пояс кун-фу? Или пистолет в кобуре подмышкой?

Только я один знал: ничего такого за мной нет.

Но это был не весь я, и едва только Кодла перегруппировалась, выходя на ударные позиции, я отчетливо увидел, кого и как именно сейчас прикончу.

При этом я продолжал сознавать, что мои руки и ноги, равно как и голова, в качестве оружия никуда не годятся. И что выстроенный холодным, расчетливым моим альтер-эго сценарий схватки ни при каких обстоятельствах я существующий, мне известный и понятный, не смогу воплотить в реальность.

– Мочи его, – приказал стриженый и уселся возле двери, прибавив звука у принятого на сохранение магнитофона.

Трамвай волокся сквозь темноту, свет в вагоне мигал. «Я сэ-э-эт, сэ-э-т по горло!..»[20] – орал кассетный менестрель… чтоб он задавился.

– Ба-л-л-лядь! – заорал для острастки нищий негр и качнулся на меня, отводя ногу для удара.

И я срубил его, как чурку, даже не задумавшись чем конкретно, каким своим двигательным органом.

Поскольку трое остальных кинулись на меня все сразу, теснясь в проходе между пустых сидений, их я срубил одним общим движением.

Стриженый отложил кассетник. Перешагнул через Кодлу, невнятно сквернословившую сквозь кровавые сопли. Не отрывая от меня пустого прозрачного взгляда, принял кошачью позу.

– Кандагар, – не то спросил, не то уточнил он, трудно размыкая челюсти.

Я мог только гадать, что он имел в виду и зачем произнес это слово… будто какой-то экзотический пароль. Я мог только строить домыслы, какое отношение к ночному трамваю могла иметь занюханная провинция где-то на юге Афганистана, где тысячами, непонятно за чей интерес, прямо сейчас гибли абсолютно чужие друг другу, никогда прежде не встречавшиеся и не питавшие никакой личной вражды люди.

«При чем тут Кандагар?» – хотел я спросить, и даже открыл для этого рот.

– Змиулан, – сорвалось с моих губ другое непонятное слово.

Пароль – отзыв.

– Н-нет… – я даже замотал головой, чтобы стряхнуть наваждение.

– Откуда ты?

Еще один странный, неуместный вопрос…

– Не… не знаю.

Я и в самом деле не знал, кто я сейчас, откуда пришел в этот грязный трамвай и куда уйду, когда все закончится.

– Я тебя сработаю, – просто сказал он.

«Да уж, наверное!» – подумал я обреченно.

– Не-а, – ответил за меня другой я, по-хозяйски обосновавшийся в моем дрожащем теле. – Не сможешь.

В другое время, в другом месте, после бутылки разбавленного спирта, я, конечно, хотел бы спросить его, зачем же он пришел сюда, как очутился в Кодле, среди этого сброда, что с ним стряслось такое, отчего он себе в товарищи выбрал Кодлу… почему названный им пароль разделил для него все человечество на две неравные половины… Нет, все это желало знать мое альтер-эго, а вовсе не я сам, лично мне, тихому интеллигенту с историческим образованием, на это было наплевать из своей улиточьей раковины… Но он уже надвигался на меня, весь – воплощенная ненависть, весь – боевая машина для истребления несогласных; одним видом он, как берсеркер, мог обратить в бегство кого угодно. И меня прежнего – в первую очередь.

Я же нынешний спокойно уклонился от летящего прямо в лицо ботинка со стальными подковками и срубил стриженого встречным ударом.

Мир содрогнулся.

– Ч-черт…

Я поднес свои кулаки к лицу. Мои губы жалко тряслись, с них падали и тут же таяли в пропитанном смертью воздухе какие-то бессвязные ругательства. Но руки мои не дрожали. Мои слабые, много лет не поднимавшие ничего тяжелее этих сумок с макулатурой, преподавательские руки, мои заячьи лапки… Третьего дня, возвращаясь домой, в темном подъезде на лестнице я поскользнулся на плевке и въехал костяшками правой кисти в облупленную стену. Было очень больно, ссадина кровоточила, и Маришка спросила: «Ты что, подрался?» – в шутку, разумеется, потому что ни с кем никогда я не дрался и подраться не мог… а потом замазала болячку Васькиной зеленкой.

Не было на правом моем кулаке подживающей коросты. Не было новых ссадин, не было ничего – словно не этими кулаками я только что валил наземь крупных и неслабых бандюганов с бульдожьими харями. Только кровавые брызги… не моя кровь.

У меня были чужие руки.

– Ч-ч-че-о-орррт…

Мне нужно было домой, к Маришке. Сесть в своем уголке, включить настольную лампу, быть может – хватануть спирта. Подумать, разобраться. Со мной творилось что-то непонятное. И мне не нравилось ни то, как я менялся, ни то, что я менялся вообще. Я не хотел делить свое тело ни с кем… Интересно, когда сходят с ума – тоже какое-то время отдают себе в этом отчет, или сразу погружаются в паранойю с макушкой, не успев заметить за собой ничего необычного?

На хрен всех, домой… домой…

Я обернулся в поисках своих сумок.

Стояли трое. В странных, не по погоде легких одеждах, напоминающих черные кожаные латы. Лиц не разобрать под нелепыми, глубоко надвинутыми на лоб шапками. Все невысокие, но ладно скроенные, неразличимые между собой, словно тройняшки.

Другая Кодла.

– Вам еще мало? – спросил я замерзшим голосом, и безраздельно владевшее мною альтер-эго уже прикинуло, как мне совладать и с этой троицей, а потрясенное эго совсем закисло, оставив всякие попытки хоть как-то интерпретировать собственные поступки.

– Дэйэ илвнэо, – ответил передний. – Югуйлилзе гвуэр.

«Что, что?» – уже собрался я было в растерянности переспросить.

Но в мозгу моем, как на пиратской видеокассете, сам собой неведомо откуда возник синхронный перевод.

– Ты великий воин, – говорил незнакомец. – Ты достоин Воплощения.

Затем он отшагнул в сторону – трамвайная качка не беспокоила его, в точности как и меня, – и в руках у закрытого им другого тройняшки обнаружился маленький аккуратный арбалет, нацеленный точнехонько мне в грудь, и его наличие вторым актом сценария никак не было учтено, не снабжен я был ничем подходящим, чтобы отразить атаку, ни мечом, ни щитом, ни панцирем из носорожьей шкуры… какая, блин, носорожья шкура? какой меч? что я с этим сраным мечом стану делать в трамвае?.. но альтер-эго не оплошало и на сей раз: я уже уходил из-под прицела, заваливаясь на спину в головоломном кульбите, чтобы укатиться за шевелящуюся груду тел, еще недавно бывших Кодлой, за сидения, поближе к двери, и все же не хватило мне доли мгновения, чтобы опередить стрелу, и она настигла меня, вскользь оцарапала шею… малюсенькая отравленная стрелка из железного дерева, и я завершил падение уже оцепеневший, скорее труп, нежели человек.

Глава четвертая

… я унижен и подавлен, я слизняк, я «подлый трус», как выдразнивали страстотерпца кота Леопольда[21] злокозненные мыши, но в отличие от рисованного кота, с его ангельской политкорректностью, я действительно трус, потому что бессилен совладать с собой и ступить на этот чертов мостик, куда, щерясь бесовской ухмылкой, манит меня мой спутник. Я пытаюсь зажмуриться и позабыть о том, что распростерлось под этим мостиком, но первобытный ужас вопреки остаткам моей воли всплывает из темных недр подсознания и обращает меня из нормального и довольно самолюбивого мужика тридцати с лишним лет в половую тряпку. Я могу клясть себя за малодушие сколько заблагорассудится, убеждать себя, что это нарочно подстроено, чтобы испытать меня на излом. Все равно ничего поделать нельзя. Безнадега просто апокалипсическая.

Полчаса назад какими-то закоулками и лесенками, заскакивая в лифты и вспрыгивая на эскалаторы, мы выбрались на открытую площадку этого огромного здания. Открытую в точном смысле этого слова, если пренебречь эфемерными перильцами высотой не более метра. В клочьях тумана на весьма значительном удалении маячила отвесная серая стена. Ее можно было бы принять за гору, кабы не бликование на оконных стеклах. Небоскреб. Настоящий, без подделки, никогда и нигде, кроме кинохроники, мною прежде не виденный. Мой конвоир, ни на шаг не притормаживая, пересек площадку, миновал перильца – я предупреждающе каркнул! – и продолжил свое стремительное движение над бездонной прорвой. Опомнившись, я шагнул следом, на обнаружившийся у самых ног ажурный, сплетенный из почти невидимых металлических нитей мост. Сквозь подошвы кроссовок, пятками ощутил ненадежное прогибание. Из чистого любопытства глянул вниз…

То есть я, конечно, ожидал, что будет высоко. Возможно даже, очень высоко. Страха высоты я прежде не знал, не цеплялся мертвой хваткой в поручни кабинки колеса обозрения – меж собой мы называли его «колесо оборзения», – не травил в кулек в самолетах. Оказывается, я попросту не представлял, как бывает высоко.

Земли видно не было. Ее застилали облака. Тот самый туман, в котором таяли очертания соседнего небоскреба. Равновеликого с тем, внутри которого мы путешествовали (между прочим, это была еще не крыша – мы вообще лифтами преимущественно спускались, а не поднимались) … И соединял их мостик из металлической паутинки.

Я коротко, по-бабьи, взвизгнул. Откачнулся назад, на площадку: какая-никакая, а твердь. На подгибающихся ногах отковылял к стене. В штаны не напустил, и то слава богу.

– Что с вами? – Он стоит над бездной и, вот же подлость, даже руками за бортики мосточка не держится. Как на проспекте, мать его! – Вам плохо?

– Мне замечательно, – сиплю я, исходя испариной, несмотря на общую холодрыгу и сильный, пробирающий до костей ветер. – Я в восторге… Всю жизнь, знаете ли, мечтал………

– Да бросьте, – говорит он сконфуженно. Явно ломает комедию. – Каких-то дохлых шестьсот саженей…

Чтобы успокоиться, мысленно делаю пересчет. Таблица умножения вспоминается с трудом. Тысяча… даже тысяча двести метров. Японцы, помнится, собирались возвести не то башню, не то домик высотой в километр.

– Мы что, в Японии?

– Помилуйте, разве в коридоре вам повстречался хотя бы один японец? – веселится он. – Ну разве что якут… В России мы, в средней полосе. Саратов – помните такой город? Там еще «парней так много холостых»[22]. Так вот это, – он тычет пальцем в мою сторону, – называется «Саратов-12», а то, куда вы отказываетесь проследовать, соответственно «Саратов-13». Может быть, вы верите в несчастливые числа? Смею утверждать как постоянный обитатель тринадцатого дома, количество неприятностей на единицу объема там не превышает общепринятых международных норм.

– Что же, иных путей сообщения вы не могли выдумать? – кажется, ко мне возвращается обычный сарказм.

– Чем плохо? – пожимает он плечами. – По свежему воздуху – он тут и вправду относительно свежий! – пешочком, топ-топ… Акрофобией… боязнью высоты никто из нас отроду не страдал, да и тропинка прочная, – он топает по ажурному донцу, и по всей конструкции катятся волны. – Танк можно было бы пустить, только габариты не позволят, а вот велосипед – запросто. Есть, впрочем, магнар… магнитопоезд. Но это еще ниже. Можно было бы взять дельтаплан и половить восходящие потоки, они здесь на славу. Но мне это уже как-то по чину неприлично, а вы, как я подозреваю, дельтаплан видали только на картинках. Или как там у вас пелось: «Вот я надену два крыла…» Не помните? Чрезвычайно кудлатый молодой человек в костюме, специально подчеркивающем гениталии, как бишь его[23]…

– Отчего ж не подчеркнуть, коли есть что, – ворчу я.

– И потом, здесь попросту рукой подать до моей квартиры, она же – мой офис. Я рассчитывал продолжить беседу в домашнем комфорте, у комелька. В темпоральной клинике вам, я знаю, неуютно. И чересчур светло, и чересчур холодно. Тем более, что делать в ней вам больше нечего, первичное обследование закончилось обнадеживающе…

– Какое еще обследование?!

– Ну, мы же не просто так беседовали. И я к вам присматривался, и кроме меня – еще человек десять, да и кресло, в котором вы обретались, тоже не совсем кресло, а скорее комплексная система физиологического мониторинга… А у меня вам непременно понравится. Полумрак, свечи. Тихая музыка, старинный клавесин… Уверяю вас, такого клавесинного концерта вам слышать не доводилось. А как вам, к примеру, неизвестный Вивальди[24] – Третья соната для лютни и скрипки? На мой взгляд, лютня звучит намного благороднее и естественнее клавесина, даже если переложение делал сам Бах… Вы как считаете, Вячеслав Иваныч? Или для вас любой Вивальди – неизвестный?

– Предпочитаю Ричи Блэкмора[25].

– Вы не поверите, но на закате своей карьеры он стал играть музыку в стиле барокко… Красивые женщины в изысканных туалетах. Согретое красное вино, скажем – «фронзак мулен о-ларок» или «шато бель-эр» – в хрустале.

– Неужто не побороли зеленого змия?!

– Малопродуктивное занятие, – фыркает он. – Есть иные, более достойные противники… Вы расслабитесь, и нам легче станет договариваться.

– Квартирка, небось, коммунальная? Или и впрямь «к двухтысячному году каждому – отдельное жилье»?

– Я полагаю, еще в ваше время стало очевидно, что это был всего лишь красивый лозунг. Так сказать, манящий горизонт. Вы же не могли без светлых путей! «Пятилетку в три года… догнать и перегнать Америку… нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме…»[26] Легко называть срок, зная наверняка, что не доживешь, и с тебя не спросят. Впрочем, автор лозунга, процитированного вами, как раз дожил, но с него не спросили – было как-то уже не до того, а сам он, разумеется, напоминать не стал… А с жильем у нас нынче неплохо. Правда, растем не вширь, как вы, а все больше вверх: землица дороговата. Да и плотность населения сильно упала… по разным причинам. И вас, если согласитесь, обустроим очень прилично.

– Знаете что… – тяну я, не двигаясь с места. Нет, пусть лучше меня удавят, чем я ступлю на эту сеточку. – Может быть, не станем откладывать в долгий ящик и все обсудим прямо тут? В конце концов, я даже согласен вернуться в эту… хм… темпоральную клинику.

– Э, да вы трусите, голубчик! – изображает он крайнее изумление.

– Да, трушу, – объявляю я почти с гордостью. – А вы чего ждали? Я не верхолаз, не парашютист. Я обычный, нормальный человек, «человек без свойств»…

– О! «Таких людей можно распознать уже в их школьные годы… нет такого хода мыслей, которого они не могли бы такими пятью или десятью приготовленными пуговицами закрепить в собственном уме, и надо признать, что ум этот потом довольно хорош на вид и проверку выдерживает»… Роберта Музиля[27], допустим, вы не читали. Может быть, и не напрасно, не лег бы он вам на душу. Кстати, я тоже не читал.

– А цитируете наизусть!

– Мне… хм… снова подсказали.

– Интересно, кто, и любопытно, как… А вы, значит, решили подловить меня. Припугнуть. Подумали, что увижу я эти ваши ненормальные «Саратовы» и сразу поверю байкам про шестьдесят семь лет!

– Да вы уже поверили, – ухмыляется он. – Что вам остается? Это в вас инерция восприятия, точнее – неприятия, протестует. А холодный аналитический ум диктует нечто иное. Он говорит: верь, Вячеслав Иваныч, верь этому лысому трепачу, верь своим глазам, верь своим чувствам! Ибо в конце двадцатого века не то что в Саратове, а и в Москве не существовало такого здания, взгляд с не последнего даже этажа которого поверг бы тебя, Вячеслав Иваныч, в такой физиологический трепет, тогда как здесь подобных строений наблюдается не одно и даже не два; и уж тем более не было в обычае перемещаться между ними по металлическим паутинкам… Впрочем, возможно, я преувеличиваю вашу способность к адаптации. Хоть и мните вы себя в оппозиции господствующему мировоззрению, а голова у вас не менее прочих замусорена дурно понимаемым материализмом. Ни в бога-то вы не верите, ни в черта, ни в инопланетян.

– Ни в снежного человека, – подхватываю я. – Ни в Несси. Ни в шестьдесят семь лет и… сколько там месяцев? Сами, небось, забыли?

– Ну и зря. Снежный человек у нас под охраной закона. Несси никакой нет. А я есть. Дан вам в ощущениях.

– А инопланетян вы мне тоже дадите ощутить?

– Сколько угодно! – он обещающе выставляет перед собой широкую, как разделочная доска, ладонь. – Если пойдете на сотрудничество.

– Опять это нелепое условие! Да что вы привязались ко мне с вашим сотрудничеством?! Какой вам от меня прок?

Он не успевает ответить.

На площадку, галдя и хохоча, вываливается стайка молодежи. Все загорелые, как и мой спутник – до сих пор не удосужился узнать его имя… Высоченные, упитанные, гладкие. Что парни, что девицы – завиты, подстрижены, намазаны. В пестрых и до чрезвычайности легких одеждах. Такое ощущение, что температура воздуха не имеет для них значения. На одной – юбчонка в две пуговицы, скорее даже набедренная повязка, да кофточка-разлетайка, под которой привольно скачут круглые, как мячики, загорелые цицки. И подружки ее ничем не плоше. А среди этого попугайника…

Приземистый, плотный, как рекламная тумба. Без плеч и без шеи. В тяжелом, на манер монашеского, сером балахоне. Ног не видно. Зато рук – не две, не четыре, даже не восемь. Венчик многосуставчатых конечностей, которые судорожно сокращаются, хватают пустоту. Лица нет. Вместо него – овальная, белесая с радугой линза. И безгубая влажная щель чуть ниже.

Машинально фиксирую взглядом среди толпы еще одного такого же монстра.

До гологрудой девицы мне уже дела нет. Но я здесь, кажется, единственный, на кого присутствие чудовищ производит впечатление. Для прочих они не в диковинку. Для прочих они – свои…

Шумная компания вторгается на мостик. Ни на миг не задержавшись, без тени колебаний несется сквозь облака к темной громаде «Саратова-13». Мой незнакомец уступает им дорогу, кое с кем обмениваясь кивками. Кажется, один из кивков адресован мерзким уродам в балахонах.

– Вот видите, обошлось без условий, – говорит он слегка смущенно и направляется ко мне. – Мы их так и называем: Звездные Капуцины. Они не обижаются, хотя поначалу полагали, что речь идет не о монашеском ордене, а об обезьянах… Ну что ж, вернемся в клинику?

– Подождите, – говорю я. – Что за спешка, в самом деле… Надо человеку адаптироваться.

И, обмирая всей душой, делаю первый шаг в ледяную пропасть…

Глава пятая

Должно быть, я очнулся раньше, чем следовало.

Вокруг меня, распяленного на чем-то жестком, скорее всего – на сыром неструганом горбыле, звучали голоса. Речь была явно не родная. Однако же, слова, произносимые во вполне обыденных интонациях, были мне понятны. Негромко, по-деловому, обсуждалось, стоит ли возжигать все светильники зараз или же «ниллган» – я с трудом подыскал этому понятию удобопроизносимый эквивалент «тусклоглаз» – удовольствуется двумя пястями, не набросить ли все тому же «тусклоглазу» по лишней веревке на руки, не то сорвется до исхода церемонии, примется крушить алтарь, как в прошлое Воплощение…

«Что еще за зверь такой – «тусклоглаз», – подумал я не без усилия. Мысли звонко бились о пустую внутренность черепа, как язык о медный колокол. Из этого звона сама собой родилась истина, которую я вынужден был принять без доказательств: это я – «тусклоглаз». Так называют в этом мире всех нас, вызванных из ада. Это я вызван из ада, я лежу пластом, голый, прикрученный к алтарю из паршиво обработанного дерева, и это меня сейчас подвергнут Воплощению.

Кстати обнаружилось, что глаза мои давно открыты и заняты тупым созерцанием высоких каменных сводов, по которым метались раскоряченные тени от факелов. Разило паленой шерстью. Я напряг одубевшие мышцы и повернул голову, чтобы увидеть тех, кто говорил. Шея невыносимо болела… Это мое слабое движение вынудило всех прервать пересуды о деталях ритуала.

– Бьеоверюйбо адиуйн бюнзоге! – провозгласили откуда-то сверху.

«Тело соединилось с душой!» – откликнулся мой внутренний переводчик.

Наверное, это была ключевая фраза к началу Воплощения. Гулко, с дребезгом, застонал гонг. Каменный мешок озарился прыгающим светом. Нестройно рявкнули трубы. Я ощутил быстрые опасливые прикосновения к животу и ногам. «Какого черта, что вам надо?!» Но было уже ясно, что ни к чему лезть в бутылку, а разумнее всего лежать себе тихо и ждать, когда все закончится естественным образом… Конечно, смотря что под таковым понимать.

Фигуры в темных бесформенных накидках кружили надо мной, вразнобой бормоча заклинания, иногда срываясь на истерические вскрики:

Члены твои нальются соками,

Мясо твое умягчится,

Жилы твои укрепятся,

И станешь ты – вода,

И станешь ты – глина,

И станешь ты – медь,

И станешь ты – человек,

Человек как мы,

Человек как ты,

Человек как бог,

Бог как человек…

Чуть в стороне от кликуш недвижно стояли трое в кожаных латах. Тройняшки из трамвая… Лица их на сей раз были открыты: одинаково грубые, иссеченные не то морщинами, не то шрамами, с одинаково застывшим выражением зверского мужества. Мне сразу стало понятно, отчего я – «тусклоглаз». По-волчьи глубоко упрятанные под надбровья белки моих похитителей светились в сумраке. Если быть точным, они полыхали.

И разорвешь путы,

Словно зверь-уэггд,

И прочь извергнешь свою ярость,

И восстанешь как человек,

Человек как мы,

Человек как ты,

Человек как бог…

Раскаленный гвоздь впился мне в колено. «А-а, мммать вашу!» – взвыл я. И все взвыли, будто бродячая собачья свора в лунную ночь. Жгучие уколы сыпались на меня отовсюду и без разбора. Я извивался и рвал свои путы с невесть откуда взятой нелюдской силой. Мне даже удалось высвободить ногу и наугад лягнуть одного из мучителей – тот с воплем укатился прочь.

И явишь кровь свою,

И явишь гнев свой,

И не станешь – зверь-уэггд,

И станешь – человек,

Человек как мы!..

Трубы истошно визжали, истязатели в балахонах хрипло выкрикивали свои заговоры, я вился винтом на алтаре. И только трое в латах сохраняли каменную безучастность.

Горбыль подо мной выгнулся и с треском переломился. Я сел. Трубы моментально заткнулись. Балахоны со всхлипами шарахнулись рассыпную.

«Гады, – сорванным, плачущим голосом бормотал я, стряхивая с ободранных рук обрывки грубого вервия. – Сейчас устрою вам Воплощение… зверя-уэггда… пас-скуды!» И тотчас же схватился за шею. То место, куда угодила арбалетная стрелка, распухло и пульсировало горячей ноющей болью. Где-то там должна была находиться сонная артерия… но вряд ли черные тройняшки имели умысел прикончить меня. Я покосился на латников – те сменили позы. Стояли выставив вперед одну ногу и вскинув арбалеты наизготовку. «Хрена толстого вы меня возьмете…» Избавившись от уз, я замер – пусть зафиксируют меня своими гляделками-прожекторами, привыкнут к моей недвижности. Арбалеты чуть заметно загуляли: латники поднапряглись, пальцы онемели на спусковых крючках…

Сейчас… сейчас… еще немного выждать… нет, ни черта не выйдет… я и дома-то зарядку отродясь не делал… дряблые интеллигентские мышцы… откуда мне знать, когда… и, самое главное, как…

Знаю. Все знаю: и когда, и как. К дьяволу сомнения. Вот оно – самое время!

Я опрокинулся на спину, перекатился через себя, упал за алтарь, притих. Для голого неспортивного мужика все эти акробатические этюды – полный абзац всему… До моего слуха доносилось шебуршание торопливых шагов. Они потеряли меня, но приблизиться боялись.

И правильно боялись.

Что-то противно заскрежетало, посыпалась каменная труха. Я выглянул из своего укрытия. Пусто. И тихо – если не считать треска чадящих факелов, понатыканных по углам. Все куда-то сгинули, оставив меня одного в этом склепе.

Впрочем, вместо стены, у которой прежде истуканами торчали латники, теперь разверзлась черная пасть прохода. Оттуда ощутимо тянуло сквозняком.

Что это за представление передо мной разыгрывали эти уроды? Кого они из себя корчили? На каком языке разговаривали и колдовали, а самое странное – почему я понимал их язык, как свой собственный?

Не слишком-то все это походило на декорации…

Может быть, меня похитила какая-нибудь тоталитарная секта… сатанисты… Белое Братство… сайентологи… кого только не встретишь нынче в простом городском трамвае… и попыталась принести в жертву? Чего же тогда так быстро скисли и разбежались? Или милиция их спугнула?

Я прислушался.

Не было слышно ни криков «Атас! Рвем когти!..», ни омоновского мата. Тишину не нарушал ни единый звук, если не считать мерного стука водяных капель о камень. Найти бы эту воду, умыться, охладить рану… напиться, наконец…

«Двадцать пятый век до рождества Христова».

Эта дикая мысль родилась в моем мозгу сама собой и моментально заполыхала там, как транспарант. Словно подошел срок, и невидимый дирижер моих поступков, он же по случаю переводчик, раздернул занавесочки и подбросил мне подсказку, загодя начертанную на ученической доске.

Не верю…

Нет, верю. И это даже не вопрос веры, как в случае с летающими тарелками или сеансами Кашпировского[28]. Я просто знаю, что так и есть.

Минус двадцать пятый век!

А точнее – две тысячи четыреста восемьдесят восьмой год до нашей эры. «Импакт-пойнт 2488»…

Толща ненаступивших времен обрушилась на меня тяжким, неподъемным гнетом, согнула в три погибели, смяла и расплющила. Я был один не только в этом затхлом святилище – один во всем мире, во всей эпохе. Голый, беззащитный, смертельно перепуганный.

Никто из тех, кого я знал, еще не родился. Даже их отдаленные предки. Не существовало ни единой нации из тех, к которым они будут когда-то, с определенной долей вероятности, принадлежать. Ни славян, ни евреев, ни татар… ни той ядовитой смеси, которая образуется от смешения всех кровей и долго-долго будет именоваться «советским народом», а потом просто «русскими», и постоянно, с комическим неуспехом, будет пытаться разделиться внутри самой себя… Не возникло еще ни одной из тех мировых религий, что будут сталкивать между собой отцов и детей, братьев и сестер, делить мир на верных и неверных, затевать крестовые походы и джихады в бесконечной борьбе за право называться истинной. Не явился еще в этот мир никто из пророков и лжепророков. В безымянных океанах дрейфовали неоткрытые континенты. Эта планета еще не знала, что вращается вокруг Солнца.

Все, что я знал и помнил, было только моим, и не с кем было это разделить.

Воздух не поступал в сдавленное железным обручем горло. Мне хотелось плакать. Обхватить голову руками, забиться в самый дальний угол и беспомощно захныкать.

И тогда была начертана новая подсказка.

«Чего ты, в самом деле… Это же древний мир, и не просто древний, а очень древний, древнейший… ты как историк душу бы должен запродать за саму возможность одним глазком заглянуть в него! Вот и пользуйся шансом, изучай. И не дрожи попусту. Ты ловок и силен, сильнее всех живущих сейчас на земле. Конечно, если явится к тебе какой-нибудь гориллоподобный Голиаф… «ростом он – шести локтей и пяди… медный шлем на голове его; и одет он был в чешуйчатую броню, и вес брони его – пять тысяч сиклей меди; медные наколенники на ногах его, и медный щит за плечами его; и древко копья его, как навой у ткачей; а самое копье его в шестьсот сиклей железа»[29]… в армрестлинге ты против него не выстоишь, и в классической борьбе – тоже вряд ли… но ты просто убьешь его иначе. К тому же, Голиаф пока не родился, впрочем – как и все филистимляне, которые еще только появятся двенадцатью веками позже. Для всех окружающих ты великий воин, и это истина. Тебя зовут Змиулан, и никто не спросит с тебя больше, чем ты умеешь. И вот еще что: ты обязательно, неизбежно, в свой час вернешься домой».

Это тоже была святая истина, которой нельзя было не верить.

Ладно… если все так и есть… ничего тут не поделаешь…

И я действительно даже не мечтал о такой сказочной возможности увидеть своими глазами то, что никто до меня не видел.

… Но, сказать по правде, если бы я и стал кому-то предлагать сейчас свою душу – так это за обратный билет домой… в свой грязный, запакощенный, ненавидимый с детства городишко… в свою конурку, к Маришке и Ваське… к своим книгам и рукописям… и уж там, при свете настольной лампы, за кружкой перегоревшего вьетнамского кофе, перед чистым листом бумаги за рупь пятьдесят пачка, за мгновение до того, как шариковая ручка уткнется в белую поверхность, можно и помечтать…

Я успокоился. Отдышался, утер слезы.

Подобрал обломок алтаря поувесистее – не помешает. Пригибаясь, на четвереньках, по-обезьяньи метнулся к проходу. Обернулся – на случай нежданной стрелы в спину. Вроде бы никого…

И все же был чей-то внимательный, испытующий взгляд.

– Эй, где ты? – спросил я шепотом.

«Ты… ты…» – запричитало эхо под закопченными сводами.

– Молчишь? Ну, хрен с тобой, как знаешь.

Я припал к холодному камню, напряженно слушая, обоняя, осязая темноту перед собой. Там могли поджидать затаившиеся латники, прикрывая своими арбалетами беспорядочный отход балахонов. Там могла быть иная угроза. Или наоборот – свобода.

Где-то капает вода…

И еще один едва различимый, приближающийся звук. Будто частый цокот копытцев. Если, к примеру, выпустить козленка на паркетный пол. Но откуда и зачем здесь козленок?.. Я попятился. Выставил дубину перед собой. Собрался, как тогда… в трамвае, тысячи и тысячи лет тому вперед.

Сначала показалась голова. Потом, спустя какое-то время, – все остальное.

Но мне для того, чтобы подавиться собственным желудком, хватило и головы.

Глава шестая

… все как обещано. И убаюкивающий полумрак, и неизвестный Вивальди. И красивые женщины, статус которых в обиталище моего хлебосольного хозяина я так и не сумел определить. Не то жены, не то, упаси бог, наложницы. Сказано же в некоторых забугорных прогнозах на будущее, что, поскольку девочки рождаются и выживают чаще, грядет Великая Полигиния, а по-нашему – поголовное многоженство… «Ответчик, поясните суду, чем вы руководствовались, отказываясь вступить с истицей в законный брак?» – «Гражданин судья, у меня уже есть одна жена…» – «Но вы должны понимать, что тем самым вы нарушаете основополагающие принципы законодательства о браке и семье, которые предписывают всякому физически и психически здоровому мужчине по достижении им сорокалетнего возраста иметь не менее трех жен»… И красное вино в хрустальных бокалах. Спрашиваю название и тут же забываю. Такого вина я не пробовал тыщу лет. Только водку «из опилок», а чаще – разбавленный спирт. Да иногда, крайне редко, выстояв бесконечную и безумную от предвкушений очередину – пиво.

Лысого гиганта зовут Ратмир. «Младой хазарский хан»[30]… Ну, молодости он явно не первой, и даже не второй. Признаться, возраст его для меня – загадка, ясно лишь, что не «младой». Черты лица под бурой коркой загара – как под вуалью. Оправка без стекол придает его физиономии немного комичный вид. Но в остальном – самый доподлинный хан. В богатом и просторном халате, развалился на тахте, а вокруг снуют молчаливые чаровницы из гарема.

– Так что вы построили, Ратмир? Как называется ваше общество? Коммунизм? Или как?..

– Допустим, построили не мы, а вы. В буквальном смысле, Вячеслав Иванович. Нам это досталось в наследство. И сундуки со златом-серебром, и горы окаменелого навоза. Если вам так необходим термин, можете считать наше общество достаточно развитым, – он с ироническим фырканьем пригубляет из бокала, а в это время невозможно красивая женщина вносит на овальном блюде ворох зелени, из которого кокетливо выглядывает большая птица в золотистой лоснящейся корочке.

Я чувствую себя такой же птицей. Ощипанной и приготовленной с травами. Вдобавок, угодившей не в свою тарелку… Я нелеп в этих джинсах, в заплатанном свитерке, и хотя никто не попрекает меня непротокольным прикидом, сознаю свое убожество. Вдобавок, я от душевного смятения сделался косноязычен сверх обычного, и это мне досаждает. Моя башка не мыта почти неделю – воду в нашем доме отключили еще в августе, а посещение бани требует немалой мобилизации душевных сил. Всякий раз, когда мимо, задевая меня краем развевающихся газовых одежд, проплывает одна из ханских пери, я в панике ощущаю, что от меня разит козлом. На пуленепробиваемой роже Ратмира угнездилась тонкая усмешка. Должно быть, он понимает мое состояние и испытывает удовольствие от этого понимания. Возможно, моя зажатость входит в его планы.

Скорее бы все кончилось…

– Сорохтин Вячеслав Иванович, – говорит Ратмир, уперев в меня рентгеновские свои глазки. – Тридцать пять лет, женаты вторым браком. Слабо, слабо… Нынче пять-шесть браков – не диковинка… По нашим сведениям, второй ваш брак намного более удачен.

– Сведения взяты из моего досье? – ввинчиваю я.

– Сыну, Василию Вячеславовичу, четыре года, – невозмутимо продолжает он. – Образование вы получили высшее, защита диплома прошла на ура, и тема по тем временам была архиважная – «История пионерского движения на Западном Урале»… – Я неудержимо краснею и, чтобы скрыть свой стыд, начинаю с пристрастием изучать медали на винной бутылке. – Все удивлялись, как это вас не оставили в аспирантуре. Поменьше бы языком трепали – глядишь бы, и оставили… Сказать, кто на вас стучал? Нет, не скажу… А, была не была, скажу: Боря Клямин, ваш профсоюзный вожачок. Дело прошлое, и вам, если вдруг возникнет фантазия начистить юному барабанщику рыльце, все едино его не достать: к моменту вашего визита в достопамятный архив он года три как укатил в Израиль, где сменил фамилию и сгинул безвестно… Итак, вы историк по профессии и по призванию. Днем читаете лекции в педагогическом институте. Вечером совершаете набеги на ведомственные архивы, таща оттуда все, что плохо лежит. Ночью тайком от родных сочинительствуете. Упомянутая монография. Своим социальным статусом недовольны, хотя и сознаете, что ничего изменить нельзя. Жена… Марина Владиславовна Сорохтина, в девичестве Воробьева… врач-терапевт в медсанчасти номер девять, получает больше вас, плюс приработок уборщицей в детском саду. Фактически она содержит вас с вашими хобби…

– У меня тоже есть приработок, – уныло возражаю я, хотя он прав, кругом прав.

– Гонорары от ваших статей, – понимающе кивает Ратмир. – Нищенское подаяние. Одна надежда на диссертацию. По восточноазиатской дипломатии, хм… Но дело движется крайне медленно, потому что вы сильно отвлекаетесь на культы личности. Кстати, защитившись, вы получаете право на дополнительную жилплощадь и мзду. Но право еще нужно реализовать. Вы этого не умеете. И, судя по всему, не успеете.

Голова слегка кружится от вина, хрустящего на зубах птичьего мяса и аромата, исходящего от женщин. Лютня и скрипка священнодействуют. Я спокоен. Я уже поверил: да, это наше будущее, мне в нем неплохо, и в общем безразлично, как данная общественная формация именуется.

– А ну, колитесь, любезнейший, – нагло требую я и со всем удобством разваливаюсь на своем ложе. – Чем сердце успокоилось? Защитился я или нет? Получил новую квартиру?

– Мокруху шьете, гражданин начальник, – парирует он. – Я в законе, своих не закладываю, сука буду, век свободы не видать… Вы, Вячеслав Иванович, в темпоральной механике человек темный, девственный. Не понимаете принципа детерминизма. В том прошлом, откуда мы вас выдернули, вы прожили некую жизнь, являющую собой цепочку вполне конкретных фактов. Связанные с вашей персоной события намертво впечатаны в историю. И ничего тут не изменить. Допустим, проболтаюсь я, что никогда вы не защитились, прожили бедно, померли рано и скверно. Как бы вы ни барахтались, все равно проживете как вам на роду написано и помрете в установленный срок. Ну, выложу я перед вами досье. Что с того? Перед возвращением домой мы эти сведения из вашей памяти изымем. Екклезиаст говорил: «От многой мудрости много скорби, и умножающий знанье умножает печаль». Не нужно печалиться, Вячеслав Иванович. Живите весело и дальше. Ругайте власть. Грабьте архивы…

– «Мудрость разумного – знание пути своего, глупость же безрассудных – заблуждение». Соломон. Черт с вами… Говорите, что нужно.

– Вопрос в лоб: хотите поработать на будущее?

– Ответ в лоб: не знаю.

– Достойно…

– А на какое будущее: на мое или на ваше, о котором я не имею ни малейшего представления?

– Мы, кстати, тоже…

– А как же путешествия во времени?

– Сложно объяснять. Вы все равно не поймете – пока. Скажу лишь, что из каждой точки на оси времени можно перебросить мостик только в собственное прошлое. А потом по нему вернуться в собственное же настоящее. Иногда удается прихватить с собой приятного попутчика… вас, например. Темпоральная механика – наука неточная, отягощенная бесчисленными труднообъяснимыми ограничениями… Ну, к делу. Нам нужен историк. Человек независимых суждений, трезво и критически мыслящий. Разбирающийся в социальной механике. Физически здоровый. Непременно – светлый шатен со специфическим разрезом глаз. Иными словами, нужны именно вы.

– За комплименты спасибо. Особенно насчет здоровья.

– Абсолютно здоровых людей не бывает. Пойдете на сотрудничество – мы из вас атлета сотворим. Ну, не этого… – он щелкает пальцами, припоминая, – не Шварценеггера. У него со здоровьем были такие проблемы, что вам и не снились. Чак Норрис[31] вас устроит?

– Ни с кем из названных лиц не имел чести…

– Странно. Упомянутые личности – существенная часть вашей культуры. На стыке двух субкультур – спорта и видео.

– Ни в малейшем соприкосновении с данными субкультурами отроду не состоял.

– Бог вам судья. Ах, да – американская видеоэкспансия развернулась, кажется, годом-двумя позже… Кроме того, обещаем массу приключений, а также, что для вас особенно важно – исторических впечатлений. Тут и рабовладельчество, и культы какие захотите.

– На кой мне это ляд, если при возвращении вы все впечатления сотрете?

– Пойдете на сотрудничество – не сотрем. К чему плевать в колодец – пригодится воды напиться. Подготовленный специалист на дороге не валяется.

Я залпом выплескиваю в себя содержимое бокала, предупредительно наполненного одной из красоток. Провожаю ее взглядом. Это не остается незамеченным.

– Нравится? – спрашивает Ратмир, щурясь. – Можете потрепать ее по попке. Разрешаю. Навык пригодится… по легенде.

– Кто они вам?

– Прислуга, – небрежно бросает Ратмир. – Итак?

– Согласен.

– Вы сказали не подумав.

– Подумав, подумав. Я вообще быстро соображаю. Все едино сами откажетесь от моих услуг.

– На это не уповайте. На вашу подготовку не пожалеем ничего. Игра стоит свеч. Историк, склад ума, внешность – все одно к одному.

– Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец… Только дозвольте, барин, с родными проститься.

– Не дозволяю, – видимо, я меняюсь в лице, поэтому Ратмир поспешно объясняет: – Доставка ваша в оригинальной упаковке обошлась нам недешево. Да, недешево: в мире все имеет свою стоимость, и мы еще не отказались от всеобщего эквивалента, хотя обеспечен он не золотом. На прощальные визиты мы ресурсов не имеем. Если вы сейчас вернетесь в свое время – то окончательно. А мы, кажется, пришли к предварительному согласию. С нашей стороны, вам гарантируется здоровье и жизнь. И, по завершении миссии, возврат в тот момент времени, откуда вы были нами изъяты.

– И впечатления! – ревниво напоминаю я.

– И впечатления.

– Сколько же я должен здесь проторчать?

– На подготовку уйдет примерно полгода. И год – на самое работу.

– Полтора года?!

Геологическая эпоха. Вечность. Без Маришки и Васьки, без мамы и папы, без тещи и тестя, с которыми я неплохо лажу. Без милых моему сердцу архивов. Без папки из фальшивого крокодила, с потайной вытягивающейся застежкой, где главный труд моей жизни: «В. Сорохтин. Механика социальных провокаций. Исследования культов личности». Безо всего на свете.

– Один шанс из пяти миллиардов, – доносится до меня размеренный голос этого беса-искусителя. – Вы единственный историк вашей эпохи, который отправится с особой миссией в прошлое. В очень далекое прошлое. Абсолютно неведомое… Взвесьте и прикиньте. Еще можно отказаться. Но нельзя будет ничего поправить. Да – и вы не только не теряете, но и приумножаете сокровища своего опыта. Нет – и все остается как предначертано. Навсегда. И потом – так ли уж вы рветесь назад, в ваше смутное время? В ваш затхлый, безнадежно провинциальный, осенний городок? Вы ощущаете себя чужим в том времени и в том городе. Вы не любите их. Круг ваших привязанностей невелик. Жена, сын, ближайшие родственники, – похоже, он читает мои мысли. – Человечество живет по своим, не слишком праведным законам. А вы всегда старались отойти в сторонку. Чтобы, боже упаси, не задели вас, не забрызгали грязью…

– Но я туда вернусь, – бормочу я.

– Да, но это будет другой человек. Мы переделаем вас. Вы станете сильнее. Во всех смыслах. Вы научитесь сражаться за место под солнцем и побеждать. В стране наступает эпоха естественного социального отбора, когда будет выживать лишь сильный. Вот вы исследовали теорию интриг и провокаций. Но у вас нет ни сил ни способностей применить ее на практике. Мы дадим вам и силы и способности. Это ценный капитал. И это – наша плата за услугу.

– Кажется, вы все же предлагаете мне расписаться на договоре кровью.

– Отчасти – да. Потому что изменится ваша личность, изменится и то, что принято называть душой. В каком-то смысле вы расстанетесь с нею – прежней. Но обретете новую. Не думаю, что вы прогадаете. К тому же… – он приобнимает чернокудрую пери, наклонившую над его бокалом амфору с вином. – Я не дьявол. Я даже не бог. Это вы станете богом – там, куда мы вас отправим. Поверьте: с тем капиталом, что вы здесь наживете, богом быть легко. Проще простого. Карай да милуй, у тебя сила, тебе и вся власть. Такой соблазн! Как удержаться?..

Властным, грубым движением он распахивает прозрачные одеяния на груди красавицы. Та замирает, грациозно изогнув стан, не завершив движения. И я тоже… Ратмир сдвигает шторку, упрятанную между белоснежных персей, извлекает оттуда продолговатую коробочку с циферблатом и экраном. Небрежно тычет пальцем в сенсоры.

– Отбой темпорального дежурства, – говорит он, поднеся коробку к лицу. – Сорохтин согласен…

Глава седьмая

Мерзость. Невероятная, немыслимая, первобытная мерзость. Огромный, жирный, белесый, сочащийся слизью червяк. Нет, скорее мокрица – кольчатое туловище трепетало на десятках коротких сильных лап. Выпуклые слепые бельма, над которыми предвкушающе подрагивали розовые, как у консервированного краба из далекого советского прошлого, суставчатые клешни.

А у меня – ничего. Кроме голых изодранных рук и голых же ног. И всего, что досталось мне от матушки-природы, тоже голого. Успевай только хватай… клешнями-то.

… Что это за дерьмо такое? Не помню, чтобы читал или слышал когда-нибудь о подобных уродах. Зоология никогда не была моим любимым предметом, но я своими глазами видел живого паука-птицееда на передвижной выставке ползучих гадов, куда меня вместе с Васькой занесла нелегкая в один из солнечных выходных деньков. Тогда я наивно подумал, что ничего более отвратительного в этой жизни больше не встречу. А Ваське, между прочим, понравилось… На табличке на террариуме с мохнатым черным монстриком было написано, что птицеед-голиаф может достигать двадцати восьми сантиметров в размахе лап и что в мире полно придурков, которые содержат его в качестве домашнего животного. «Я тоже такого хочу», – немедленно объявил мой Васяй. Хороша была бы киска, мать ее… Справедливости ради, замечу: в облике птицееда все же присутствовала некоторая эстетика. Да, существовал еще и японский морской паук с его почти трехметровыми лапами-ходулями, но он, кажется, никаким пауком не был, а только так назывался, по природе своей являясь вполне съедобным крабом. Ну, японцы и не такое жрут; да и настоящих пауков, полагаю, где-нибудь во Вьетнаме тоже мимо кухни не пропустят.

Но это… в половину моего роста… а если вдруг вскинется на дыбки, то и повыше будет… живого весу добрый центнер… не то, что в пищу… даже созерцать не стоило бы.

Плоская сомовья башка – не меньше метра от глаза до глаза – чутко развернулась ко мне. Видно, унюхала свежую кровь. Уж не для того ли меня шпыняли гвоздями, чтобы ее подманить?.. На жвалах болтались не то слюни, не то сопли. «Ядовитая слизь, – отозвался мой незнаемый гид по этому фантастическому миру. – Клешней тоже следует остерегаться – трупная отрава». Спасибо, блин, за предупреждение. А то я уж совсем было собрался ему задницу подставить!

Напрочь теряя голову, я метнул кусок горбыля в гадину. Клешни вскинулись и хрустко клацнули. Горбыль распался на две неравные половинки. Я попятился. Тварь, цокая кривыми, как турецкие ятаганчики, коготками на лапах, прытко засеменила следом.

Нагнувшись, я сгреб пригоршню щебня и швырнул ей в харю. Дробно застучало, как по жестяному листу. «Топчусь, топчусь по гаревой дорожке…»[32] – в беспамятстве бормотал я, рыская взглядом в поисках чего-либо подходящего для обороны и ничего, ну ничегошеньки не находя. Мы обогнули руины алтаря, двинули на второй круг. «А гвинеец Сэм Брук…» Я споткнулся. Не хватало еще полететь кубарем, трахнуться башкой и отключиться. А может быть, это – избавление? Обеспамятеть и не чувствовать, как эта сволочь нежно куснет за мягкое… ничем не защищенное… впрыснет сколько нужно яду и начнет, смакуя, отщипывать по кусочку…

Что-то звякнуло о камень позади меня. «Обернуться? Но как раз в этот миг сволочь может прыгнуть – если она умеет прыгать. Вроде бы не умеет, но не могу за то поручиться. Вдруг умеет? И только ждет, чтобы я отвлекся. Да ведь она же не видит, отвлекся я или нет, она же слепая… вроде бы. Но надо же как-то узнать, что творится за моей спиной!» Я обернулся. Ничего там не творилось. Хотя…

В десятке шагов от меня валялся кем-то невзначай оброненный меч. Из великолепно обработанного металла, отливающего голубизной. Похожий на полутораметровую, с фигурной рукоятью под две ладони, опасную бритву. И такой же острый.

«Оброненный! Тоже придумал! Кто его тебе здесь обронит?.. Подброшенный – так будет правильно. Все ясно, как божий день. Из меня делают гладиатора. Это – арена. Гладиаторы не всегда пластались друг с другом. Иногда на них спускали диких зверей. На меня, за неимением приличного льва или, там, крокодила, науськали гигантскую пещерную мокрицу. Да, мокрицу, и лучшего обозначения для этого, с позволения сказать, животного, не выдумать… Насытились зрелищем моего страха, а теперь из сострадания швырнули мне меч. Желают поглядеть, каков я в работе. За оружие спасибо, но зрелища обещать не могу. Артист из меня никудышный. Да и сильно жить хочется, так что не обессудьте, буду отмахиваться, как бог на душу положит…»

Я в прыжке дотянулся до меча, подхватил его – рукоять так и прильнула к ладоням, словно век того дожидалась! – упал на колено. Ползучая пакость уже набегала на меня, атакующе вскидывая головогрудь и потому делаясь похожей на разозленную кобру. И в то же время становясь особенно удобной мишенью для удара «муадалбейм» – того самого, из саги о Кухулине[33]… Не было у меня времени поразмыслить над тем, откуда я знаю, что именно удобнее всего для поражения данной конкретной мокрицы, а что нет, как исполняется этот самый «муадалбейм» и почему с мечом я ощущаю себя гораздо увереннее, нежели без меча. Хотя ни разу в жизни – насколько мне известно – не имел дела ни с каким видом оружия… И в морду не бил… И сыромятные веревки не рвал, как гнилую пряжу… Тело уже раскручивалось, как высвободившаяся часовая пружина, лезвие меча-бритвы со змеиным шипом резало воздух, не встречая преграды входило в самую середку головогруди с правой стороны и так же без задержки выходило с левой, а ядовитые клешни бестолково стригли пустоту и вместе с отмахнутой напрочь башкой рушились наземь…

«Ни х-хрен-на себе!..»

Я едва удержался, чтобы не выронить – точнее, не отшвырнуть меч подальше от себя. Все равно не удалось бы. Для этого требовалось чуть больше усилий, чем я мог бы сейчас осознанно приложить. Пальцы, сомкнувшись вокруг рукояти меча, ни за что не желали с ней расставаться. Им было так удобно и покойно. Да что там… они любили этот меч!

«Гузуаг» – вот как он называется на местном наречии. Это я тоже знал. И, как выяснилось, умел им пользоваться.

«Что я еще умею, о чем никогда не подозревал?!»

Все же, где-то внутри меня сидел самый настоящий гладиатор-артист. Сделав свое кровавое дело, он отвлекся и куда-то отошел… а я увидел то, что натворил, своими прежними глазами… мокрица еще не сдохла окончательно, корячилась и сучила ходульками, а из нее уже натекла порядочная лужа… и… и век бы мне такого не видеть.

«Привыкай, Змиулан. Не отводи взгляда. Здесь такое на каждом шагу. И – теперь это твоя жизнь».

Я с усилием отправил горячий комок, перекрывший горло, обратно в желудок. Ладно, пусть. Пакостно, гадко – но стерпеть можно.

Змиулан… Так меня зовут в этом мире. Но нет: так называет себя нелегально прописавшийся внутри меня головорез, ценитель изостренных мечей и знаток боевых искусств! А я – я другой. Я, Вячеслав Сорохтин, историк и стихийный, увы – непоследовательный, гуманист, остался прежним, и мне еще предстоит что-то с этим делать.

Однако же, теперь было самое время срывать аплодисменты. Я, то есть Змиулан, стоял над корчащимися обрубками, опустив заляпанный белесой дрянью меч, в максимально горделивой для голого мужика позе, загонял тошноту, доставшуюся в наследство от слабака-интеллигента Сорохтина, поглубже внутрь себя и ждал. Отчего-то он был уверен, что спектакль вот-вот должен был продолжиться.

В темном проходе полыхнуло факельное пламя.

И кликуши в балахонах, и латники, на сей раз числом не менее десятка, – все были тут. Молча взирали на меня светящимися глазами. Близко не подступались – ожидали, небось, что, обзаведясь оружием, начну сводить счеты. И за стрелу, выхватившую меня из трамвая прямо на Воплощение. И за само Воплощение с колотьем раскаленными гвоздями.

Но я не двигался с места. Сорохтину было не до того: он был озабочен лишь тем, как и чем прикрыть свой срам от посторонних глаз, а Змиулан, к собственной наготе относившийся не в пример философски, кажется, знал всю роль наперед.

Выждав подобающую паузу, вперед выступил император Луолруйгюнр Солнцеликий.

Я узнал, что он – император и как звучат его имя и титул, едва только этот человек откинул капюшон и обратил ко мне мертвенно-бледное вытянутое лицо с тонкими синеватыми губами, клювастым носом и запавшими сияющими глазищами, в обрамлении спутанных бесцветных прядей. Просто в мозгу моем перелистнули страницу, и все стало ясно… Солнцеликий был альбиносом. Требовалось немало фантазии, чтобы угадать: этой мумии не тысяча лет, как думалось на первый взгляд, а три десятка с половиной. То есть мы с ним были ровесники.

Губы императора беззвучно шевельнулись, обтянутая полупрозрачной кожей длань слабо трепыхнулась в моем направлении.

– Ты, кто восстал из мертвых! – услышал я. Голос шел из толпы жрецов. – Воистину ты великий воин. Но перед тобой – император…

Разумеется, было сказано: «Перед тобой – юйрзеогр». Что означало примерно следующее: «властно попирающий твердь». В свою очередь, под «твердью» подразумевалось вовсе не то, на чем крепятся звезды, как в нашем Священном писании, а собственно материк и все административно-территориальные единицы, на нем расположенные. Впрочем, внешние колонии тоже входили в это понятие. Так что термин «император» годился вполне – и по созвучию и по смыслу.

И снова Змиулан лучше меня знал, как поступить.

А требовалась простая вещь: повергнуть свой меч к босым ступням властелина. Конечно, еще проще, да и естественнее с позиций диалектического материализма, было отослать всю эту брагу к чертям собачьим. Но неведомыми силами мне была предписана вполне определенная роль в этом балагане. И, чтобы сохранить надежду до конца разобраться в происходящем, а потом и, бог даст, выкарабкаться отсюда в мое родное время и место – замызганный трамвай на исходе двадцатого века нашей эры – я, на пару со Змиуланом, должен был сыграть ее с блеском.

Меч-гузуаг со звоном полетел к ногам императора.

Луолруйгюнр снова прошелестел что-то невнятное.

– Юйрзеогр осеняет тебя своей милостью и предлагает службу. Он желает вверить тебе свое благополучие, пока боги не заберут его в небесные чертоги.

«Смотря какой положат оклад», – вертелось на шкодливом моем языке.

– Воля юйрзеогра – воля богов, – сказал Змиулан.

Мне протянули серый груботканый плащ, дабы я мог прикрыть наконец свой срам. Хороший шанс на собственной шкуре узнать побольше о власяницах религиозных фанатиков и, пожалуй, о терновых венцах – ибо плащ был снабжен капюшоном…

Увязывая вокруг талии веревку, заменявшую пояс, краем глаза я уловил неприметное движение рук ближайшего к императору черного латника.

Гузуаг сам прыгнул ко мне в руки!

Ко мне – или к Змиулану?..

– Остановись, – впервые различил я голос Луолруйгюнра. Голос как голос, чуть хрипловатый. Не привычный к натужному ору. Уверенный, что при любых обстоятельствах он будет услышан. – Мой брат Элмайенруд пошутил.

«И шуточки у вас дурацкие, – подумал я, опуская занесенный над головой присевшего латника меч. – Юморист хренов! Еще чуть-чуть, и у императора стало бы две половинки одного брата… А на шутку-то все это походило очень слабо. Что он хотел – секануть меня, пырнуть Луола или яйца почесать?.. Но мне ли судить о здешних приколах?»

Стоп, стоп. А ведь это была не мокрица. Это был человек. Может, и не образец добродетели, и даже наверняка порядочная сволочь, ломброзовский тип, и сам по себе душегуб, каких поискать. Но я… я, кажется, только что едва не зарубил его.

Змиулан, сучий потрох, стоя в сторонке, вовсю надо мной потешался.

– Назови свое имя, – сказал император. – Я хочу знать, как обращаться к верному псу.

Я стиснул зубы. Наверное, нужно было стерпеть. Проглотить как должное. И в самом деле: теперь он хозяин. Если ему приятнее считать меня сторожевой собакой – пусть. Только бы кормил вовремя и не пинал по пустякам…

– Меня зовут Змиулан, – сказал я. – И я никому не пес. Ни живому ни мертвому. Ни в одном из подлунных миров.

Глава восьмая

… и вот душа моя запродана дьяволу. Как и предупреждали знающие люди, процедура оказалась приятной, а результат – впечатляющим. «Предался я духу, посланному мне, именующемуся Мефостофилем, слуге адского князя в странах востока, и избрал его, чтобы он меня к такому делу приготовил и научил». История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике. Напечатано во Франкфурте-на-Майне Иоганном Шписом в 1587 году. Ничего нового с тех пор на сей счет в мире не выдумано.

Сходства между врагом рода человеческого и моим хлебосольным хозяином столько же, как между мною и папой Римским. Кто сказал, что искуситель должен быть сумрачен, хром и рогат?! Да, Ратмир огромен, громогласен и велеречив. Рога отсутствуют. Не то что хромоты – вообще никаких физических изъянов. Любит посмеяться, особенно надо мной и моими предрассудками. Зато ни разу не довелось мне увидеть его в сильном раздражении, наипаче в гневе. Полагаю, зрелище не для впечатлительных натур.

Имеет место и дьяволица. Имя ей Нуна, на вид ей от роду лет не более двадцати, хотя в будущем могут быть свои, и весьма эффективные, способы скрыть истинный возраст. Белобрысая, остроносая, загорелая до неприличия – причем повсеместно. Это я могу засвидетельствовать как очевидец… Нуна предпочитает появляться в чрезвычайно открытых нарядах, безо всяких там застежек либо пуговиц, смело демонстрируя окружающим все достопримечательности своей фигуры. Не признает ни лифчиков, ни трусиков. Это невыносимо. Думать в ее присутствии о чем-то важном и серьезном вообще нереально. Гормоны бьют в голову, лишая способности сосредоточиться, в размягченном мозгу роятся какие-то игривые фантазии… При всем этом держит себя строго, даже высокомерно. Либо она вундеркиндочка, либо я и впрямь сильно заблуждаюсь в оценках ее возраста. Ратмир отрекомендовал ее мне как: а) коллегу, сиречь историка; б) крупного специалиста по древнему миру; в) знатока обычаев и традиций империи Опайлзигг.

Эта самая империя Опайлзигг лежит в зоне практических интересов безымянного департамента, которому я отныне служу верой и правдой. Кто-нибудь слышал о такой? Лично я – ни разу.

Мы проводим время в беседах за круглым столом. Он в прямом смысле круглый, поверхность его обычно налита морозно-сизым перламутром и мерцает. Едва начинается работа, как сквозь перламутр проступает, обретает цвет и объем карта в необходимом масштабе, с мельчайшими топографическими подробностями. Мне чудится, что города, обозначенные на карте, живут, мигают огнями, а мое обоняние улавливает дым гончарен и кузниц. Поэтому немного жутковато, когда в такой город внезапно с силой упирается мощный волосатый палец Ратмира либо даже изящный ноготок Нуны. В эти моменты жители города должны видеть небесные знамения и в панике разбегаться кто куда.

– Не забывай, что это двадцать пятый век до нашей эры! – грохочет Ратмир, тыча пальцем в карту.

– Я и не забываю…

– «Импакт-пойнт 2488», – вторит ему Нунка.

– Что-что?

– Точка темпорального вмешательства в две тысячи восемьдесят восьмом году до нашей эры, – объясняет она.

На самом деле для меня эти громадные цифры – пустой звук. Это слишком отдаленный период для реального историка. Когда меня учили, способов перемещаться во времени, увы и ах, не существовало, а значит – не было и действенных способов извлечения прямых исторических свидетельств и документов той поры. А безоговорочно доверять довольно-таки смелым толкованиям археологических находок, гипотезам, граничащим с фантастикой, и фольклорным источникам, придуманным гораздо позже, я склонности не имел.

– Еще не узаконен фараонский титул, правда – Хуфу[34] уже построил в Гизе свою пирамиду Хут. В интересующий нас период Египтом правит как умеет Хафра, четвертый царь четвертой династии. В Эламе владычествует Уккутахим, впрочем – туда мы не заглядывали. Саргон Древний[35] еще не родился, но Гильгамеш давно умер и обратился в эпос. Что еще… Культура Яншао[36] на берегах Хуанхэ, зачатки луншанских поселений. Китайцы утверждают, что у них в ту пору тоже был свой император, и даже не первый по счету. Мы проверили – никто там не имел власти более чем над пятью сотнями соплеменников. Китайцы не поверили, обиделись. Мы свозили туда нескольких специалистов из Тяньцзиньского университета. Не помогло, обиделись еще сильнее… Хараппская городская цивилизация в долине Инда[37]. По европейским просторам рыщут грязные дикари-каннибалы…

– Так уж и дикари! – Нуна потешно морщит носик. – Те же сунгирцы[38] уже были вполне приличные ребята. Ничего, что в шкурах, зато какие статуэтки из мамонтового бивня они резали! Самая натуральная технология нэцкэ. Завтра принесу показать. И это – двадцать семь тысяч лет тому назад, не веков, а именно тысяч, то есть гораздо, гораздо раньше наших клиентов!.. Ратмир, помнишь ту девочку, с дротиком? А как ее звали, помнишь?

– Хаду, кажется… – хазарский хан слегка постукивает себя по лбу кулачищем. – Нет, вру. Хабу ее звали, Хабу Белая Сова.

– Голубые глазищи, рот до ушей, нос картофелинкой – типичная русская красавица. А фатьяновцы?[39] Строители, металлурги, овцеводы… Ведь они были современниками империи Опайлзигг! А клакхиры?

– Не знаю никаких клакхиров, – ревниво объявляю я.

– Строители Стоунхенджа[40], – поясняет Ратмир. – Древние жители Британии. Самоназвания у них не было, они гордо именовали себя «людьми» и не верили, что этот мир населяет еще хоть кто-то, кроме них, претендующий на то же звание. Всеобщее заблуждение темной эпохи разобщенных культур. Трудно поверить, что когда-то все эти махровые эгоцентристы вышли из одного и того же района Африки… Мы и окрестили наших себялюбцев «клакхирами», в переводе с гэльского – «каменщиками», и поверь, Вячеслав свет Иваныч, они это прозвище заслужили… Вот такие плечи и вот такие челюсти! А как они любили своих женщин!

– М-м-м! – зажмурившись, сладострастно исторгает из недр души Нуна-дьяволица.

Будто и ей что-то перепало от этой варварской любви… А может быть, так оно и было?!

– А как они обходились со своими врагами!..

– У-у-у!!! – комментирует девчонка.

– Но по моим сведениям, – говорю я, – Стоунхендж был сооружен гораздо позднее, приблизительно в девятнадцатом веке.

– Твои сведения устарели, – осклабляется Ратмир. – Когда мы туда… хм… завернули, Стоунхендж уже стоял, и кромлехом в традиционном понимании никогда он не был, никого там не хоронили и никаких культов не отправляли. Впрочем, не был он и неолитической обсерваторией, как надеялись некоторые больные головы еще совсем недавно.

– Чем же он был?

– Тебе лучше не забивать этим голову… – лицо Ратмира делается мрачным, а по лицу Нуны пробегает легкая судорога. – И однако же, не знаю, как Нуны, – спохватывается Ратмир, заметив пламень профессионального интереса в моих глазах, – а вот нас с тобой, славян, как этноса, в то время и в проекте не существовало…

– Нуна, вы что – не русская? – удивляюсь я.

– Разве незаметно? – пожимает она плечиками.

– Ну, этнография – не мой конек…

– Оно и видно!

– Да русская она, русская, – властно вторгается в нашу перепалку Ратмир. – Пунктик у нее этнологический. Затесался в предки какой-то угро-финн – не то вепс, не то манси, не то изури, так она уж и нос дерет…

– Хорошо, вернемся к нашим баранам, – говорю я. – Итак, Европа и Азия лежат в дикости, что там творится с Древним царством Египта, мы в общем и целом себе представляем… а шустрые зигганы уже помазали на царствие самодержца Луолруйгюнра Первого, Солнцеликого. И где, в какой части света вы разыскали этот замечательный анахронизм?

– Что вас смущает? – хмурится Нуна. – То, что мы называем такое государственное устройство империей, а Луолруйгюнра – императором? Это же условность! И менее одиозно, нежели «деспот». По-зиггански его титул звучит как «юйрзеогр» – «попирающий твердь».

– Властно! – Ратмир требовательно воздевает палец. – Властно попирающий…

– Ну, не фараоном же его называть в обиходной речи! Нужно было ввести какое-то обозначение…

– К слову, нумеровать императоров в Опайлзигг не принято, – говорит Ратмир. – И наш клиент – в своей династии отнюдь не первый.

– Империям по определению полагаются колонии, – продолжаю я.

– А они есть, – уверяет Ратмир. – Зигганы уже сплавали в Китай и Африку. Побывали в Австралии, но не нашли там ничего примечательного, кроме кенгуру и новозеландских моа. Каковыми и украсили императорский зверинец. Привезли было гигантского сумчатого муравьеда, но тот сдох без приплода, а что касается моа, так ты их сам увидишь. Скажи, Славик, ты бы хотел увидеть живого моа?

– Хотел бы, конечно. И муравьеда тоже. Как же я без муравьеда-то обойдусь… Я, признаться, не то что гигантского сумчатого, а и обычного-то отродясь не видывал. А нет ли у них там гигантского, к примеру, скунса?

– Скунса? Гигантского? – Ратмир аж светится счастьем. – Чтобы вонял? Так вот есть у них такой скунс! Очень редкий вид, называется весьма выразительно и адекватно – «гжбзу» и водится только на приморских отрогах хребта Бивулгагг, в западной провинции Аэйнюймб. Думаю – специально для тебя изловят и доставят ко двору, то-то вонизму будет!..

– Между прочим, в городе Лунлурдзамвил, в столице империи, проживает около сорока тысяч народу, – немного обиженно перебивает нас Нуна. – По тамошним временам это не просто город. Мегаполис!

– «Саратов-12»! – поддакиваю я.

– А в Йолрни, столице восточной провинции Олмэрдзабал, не менее тридцати тысяч, – упрямо гнет Нуна. – Имперская почта доходила до границ материка за пять суток.

– В среднем, голубушка, – уточняет Ратмир. – До южной провинции Лэйлбнуньюр хватало и пары суток, а до востока, будем снисходительны, меньше чем за пятнадцать дней никак не поспеть.

– Потому что были прекрасные каменные дороги, отличные скороходы…

– … и закон, предписывавший за нерадение безжалостно усекать «украшения мужского чрева», – посмеивается Ратмир.

– Очень мудрый правитель этот ваш Луол… гюйнрю… – замечаю я. – У меня в Ельниках – такой у нас райцентр – друг живет. Ко всяким праздникам он шлет мне открытки. Триста километров, постоянное железнодорожное и авиационное сообщение. Глядишь, недели через полторы добредают. Нам бы тот закон! Да только в наше время почта – женское занятие, чего там усекать-то…

– Поверь, Славик, император Луолруйгюнр нашел бы!

– Ельники, – бормочет Нуна. – Это не там ли в две тысячи пятом году нашей эры…

– Там, там, – бесцеремонно обрывает ее Ратмир. – Но к делу это не относится.

Нуна производит над картой легкий всплеск ладошкой, и масштаб укрупняется настолько, что различимы отдельные дома.

– Императорский дворец Эйолияме, – показывает она, наклоняясь над столом. Я с усилием отрываю взгляд от выпрыгнувших на волю ее смуглых острых грудей и безо всякой охоты отдаю внимание карте. – Гранит, отделка мрамором. Колоннады и террасы. Восемьдесят две комнаты и залы. Общая площадь первого этажа – двадцать гектаров.

– А есть и второй этаж?

– Есть. Под землей. Лабиринт Эйолудзугг. Разветвленная сеть ходов и помещений, большая часть из которых – тайники. Должны быть сообщения с заброшенными каменоломнями. К моменту воцарения Луолруйгюнра точная карта лабиринта утрачена, и никто до конца не знает всех его закоулков. Разве только Дзеолл-Гуадз… верховный жрец Пяти Богов… но он вряд ли поделится своим знанием. Естественно, об Эйолудзугге ходят мрачные легенды. Вампиры, чудовища. Ночная Страна Рбэдуйдвур, Черное Воинство со своим императором Бюйузуо Многоруким…

– А минотавра они там не пасут?

– Пожалуй, нет, – говорит Ратмир. – Во всяком случае, твои предшественники ничего о том не докладывали. А вот байка о Бюйузуо имеет реальные основания. Видишь ли, Славик, флора и фауна Опайлзигг в силу изначальной изолированности материка весьма необычна. Многие биологические формы, давно вымершие на больших континентах, здесь уцелели. Скажем, Австралия уберегла своих сумчатых. Опайлзигг же оказалась последним прибежищем древних гигантских хелицерат. Главным образом тупиковые ветви. По понятным причинам совершенно неведомые вашей науке.

– А кто это – хелицераты?

– Узкий специалист, – печально кивает лысиной Ратмир. – Познания в биологии на уровне оч-чень средней школы. То есть никаких.

– Вот этого не надо! – протестую я. – Не пытайтесь сделать из меня святого Георгия. Мне была предложена работа, обещаны впечатления, и я согласился работать, а не совершать подвиги. Если речь идет о каких-нибудь драконах…

– Какие драконы?! – строит невинные глазки Ратмир. – Я, конечно, принимаю во внимание твое крайнее невежество в естественных науках, но даже ты обязан знать, что драконы, сиречь динозавры, вымерли оч-чень давно.

– А эти ваши… хелицераты, однако же, не вымерли!

– Не вымерли, – с готовностью подтверждает плешивый злыдень. – И поныне процветают. Правда, измельчали. Так это характерно для всех скотов и птиц небесных, и зверей полевых. Разница лишь в том, что одни мельчают физически, а другие духовно.

– Да мать же вашу!..

– Ну вот что! – сердится Нуна. – Эту гадость обсуждайте без меня. Терпеть не могу хелицерат. И времени на них у меня совершенно нет.

– Тем более что по зигганскому биоценозу у нас отдельный спецкурс, – соглашается Ратмир. – Продолжай, Нуна.

– Императорские покои вот здесь, – острый ноготок упирается в план первого этажа. – Охраняются полком специально обученных воинов-юруйагов, набранных из побочных ветвей правящей династии. Дети наложниц, внуки и правнуки предшественников Луолруйгюнра. Их казармы – в одном из обжитых секторов лабиринта.

– А ты поселишься тут, – говорит мне Ратмир. – По соседству с императором. Каждый день будешь первым встречать его и последним провожать. И стоять в изголовье, когда он сочтет удобным для своего величия снизойти до утех с наложницей. Должность императрицы в политической структуре Опайлзигг не предусмотрена. Да и сам институт брака и семьи практически отсутствует.

– Что-то я смутно представляю свое положение в этой вашей структуре, – бормочу я озадаченно.

– Оно будет высоким, – заверяет меня Ратмир. – Оч-чень высоким!

– Если рассматривать духовную и социальную иерархии раздельно, – говорит Нуна, – то в социальной вы будете вторым человеком в империи.

– А почему не в духовной? Всю жизнь мечтал быть архимандритом… или, там, генсеком[41]… и нате вам!

Нуна глядит на меня с укором. Она еще не привыкла к моим приколам. Не понимает, глупышка, как можно так безалаберно относиться к делу всей ее жизни. Невдомек ей, дурешке, что не могу я воспринимать всерьез всю эту затею!

– Напрасно, – ухмыляется Ратмир. – Еще можно поспорить, чье влияние на императора сильнее. Он же старый вояка, сам в юности водил полки на бунтовщиков. Нет для души его музыки милее, чем хруст разрубаемых костей. А зигганские мечи-гузуаги рубят не то что кость – пушинку на лету. К счастью для остального человечества, секрет их изготовления канул в Лету.

– Вы хотите сказать, что мне придется кого-то рубить этими самыми зигганскими мечами?!

– И весьма часто.

– Спасибо, блин!..

– Из провинции, Славик, беспрестанно шлют наемных убийц. Юруйаги ни с того ни с сего выставляют претензии на престол. Да мало ли… Было бы странно, если бы императорский телохранитель оказался чистоплюем и белоручкой.

– Кто-кто?!

Глава девятая

Человек в темно-серой накидке, кряжистый, бородатый, простоватой круглой своей физиономией больше похожий на какого-нибудь болгарского или, там, сербского крестьянина, чем на образчик давно исчезнувшей расы, беззастенчиво изучал меня пронзительно сиявшими глазами. Под этим взглядом мне захотелось одеться, но единственное, что я мог себе позволить в нынешнем состоянии, это поплотнее запахнуть свое рубище. Он не боялся меня, как остальные, я это воспринимал каким-то шестым чувством. Он не испытывал ко мне отвращения, как остальные. В то же время я не был для него высшим существом или даже равным. Скорее наоборот: он видел во мне новый любопытный экспонат или новый экземпляр редкой породы животных.

– Следуй за мной, ниллган.

Следуй так следуй.

Одной рукой сжимая меч-гузуаг, а другой придерживая полы рубища, я двинулся за ним по узкому, слабо освещенному коридору. С потолка капало. Под ногами хлюпало. Смрадно чадили факелы в руках процессии. Трещали и плевались расплавленным жиром светильники-плошки на стенах. Черные латники во главе с братцем императора топали позади, не обнаруживая намерений приблизиться. Самого императора я не видел. Я спиной ощущал исходившие от латников удушливые волны ненависти, я затылком видел нацеленные мне в спину отравленные стрелы их арбалетов. Мне остро хотелось изменить диспозицию, уйти с линии огня, мой инстинкт самосохранения бунтовал… Змиулан впервые за время пребывания в этой эпохе утратил присущую ему наглость и душевное равновесие… но в этом тесном коридоре ничего нельзя было поделать.

Нужно было как-то успокоиться. В конце концов, историк я или погулять вышел?.. И я стал разглядывать стены.

Стены были примечательные. Никому еще не удавалось как следует рассмотреть только что выстроенную пирамиду или только что сложенный зиккурат… не говоря уже о только что наваленном кромлехе. Что-то подсказывало мне, что вряд ли я был первый из цивилизованных европейцев, кто шел этим коридором… ведь кто-то должен был до меня проложить эту тропинку из двадцатого века в минус двадцать пятый… Но я был, очевидно, первый, кто это осознал и оценил. Вначале создавалось впечатление, что коридор был просто вырублен в камне. Присмотревшись, я понял, что это не так. Если что-то когда здесь и вырубалось, то было упрятано за нарочито неряшливой облицовкой. Неровности и торчащие изломы несли печать искусственности. Возможно, они должны были образовать некий узор, который имел особый сакральный смысл, положительно недоступный непосвященным пришельцам, вроде меня. Мне даже казалось, что я вижу этот узор, хотя на самом деле распознать его можно было только на ощупь. Доисторическая азбука Брайля[42]… В том, что мои предположения не беспочвенны, я убедился сразу, поскольку бородатый жрец время от времени словно бы невзначай проводил рукой по стене, будто бы сверяясь с одному ему понятной картой подземного лабиринта. Когда прямо перед его носом коридор раздвоился, он лишь удовлетворенно и, как мне померещилось, с некоторым облегчением, кивнул кудлатой башкой. Затем неразборчиво каркнул какое-то указание: черные латники с готовностью посеменили налево, за ними безучастно, не глядя по сторонам, прошествовал Луолруйгюнр. Я невольно дернулся вдогон – жрец остановил меня властным жестом:

– Позже.

Позже так позже.

И мы двинулись направо. Здесь жрец чувствовал себя намного уверенней, здесь была его епархия, которую он знал как свои пять пальцев. В стенах все чаще появлялись ходы, из которых тянуло свежим воздухом, и двери из просмоленного дерева, перехваченного полосами кованого металла, меньше всего смахивавшего на бронзу. Уж не метеоритное ли железо? До эпохи, когда в мире начали плавить железо из руды, оставалось почти полтора тысячелетия. Или мы имеем развитой железный век в отдельно взятой империи?.. Я невольно перевел взгляд на гузуаг в своей руке. Этот сияющий, даже в тусклом пламени светильников отливающий морозной синевой клинок… это подозрительно сходствовало с отличной углеродистой сталью, и даже с булатом.

Историку-фундаменталисту было от чего сойти с ума. Но в последнее время я стал мыслить более широко, чем это предусматривалось «Вестником древней истории».

Прежде чем я успел сделать какие-то выводы и выстроить гипотезы, жрец остановился перед устрашающих размеров гранитной плитой.

– Мы пришли, – сказал он.

Пришли так пришли.

Я ждал, ничему не удивляясь. Жрец уперся ладонями в плиту, приналег, и эти две тонны гранита легко и бесшумно откатились. Никаких геркулесовых подвигов – обычная механика, хотя, не скрою, прекрасно отлаженная… Открылся темный проход в полтора человеческих роста. Жрец жестом велел мне идти первому, сам шагнул следом, снова приложился, на сей раз к стене – плита стала на место.

Я сделал несколько шагов, без особого пиетета подталкиваемый чуть ли не коленом под зад, уткнулся лицом в какую-то вонючую шкуру, брезгливо отпихнул ее…

– Пфф! – это воздух вышел из меня, как из проколотого шарика.

Бронзовый век с анахронистической примесью железного в одночасье сменился пошлой роскошью античности.

– Здесь ты будешь жить, ниллган.

Еще бы! Конечно, буду! И даже как буду!

Розово-мраморные, отполированные до зеркального блеска, стены.

И зеркала, кстати, от пола до потолка, идеально ровные, в кованых рамах, безжалостно отражающие мою грязную, небритую, растерянную рожу.

Квадратное, красного дерева, восьмиспальное лежбище с выпирающей периной, небрежно приправленное аккуратнейше подстриженной рыжей шкурой неизвестного животного, возможно – гигантского ленивца-мегатерия. Мне бы и в голову не пришла мысль о ленивце, но Змиулан откуда-то знал, что именно так оно и было.

В изголовье – изящный деревянный столик на семи выгнутых ножках, уставленный глиняными чашами с виноградом, персиками, сливами и чем-то еще, чему даже пройдоха Змиулан не имел названия. Высокая расписная амфора, источавшая зазывные слабоалкогольные запахи. И – мясо, жареное мясо, мясо с овощным гарниром, мясо с приправами из душистых трав, на овальном бронзовом блюде!..

Огромные шелкотканые гобелены, изображающие подвиги богов и императоров, с натуралистическими подробностями и бытовыми деталями: закованный в алые доспехи воин поражает бесконечной длины копьем мохнатого черного паука размером с добрый дачный домик, а из разверзшегося чрева твари хлобыщет ядовитая желтая кровь… слоноподобная толстуха с лунообразным, не лишенным привлекательности лицом, оснащенная не меньше чем восемью титьками, с материнской лаской прижимает к своему чреву четырех монстровидных мужиков зараз, и что характерно – густая рыжая куделя любвеобильной мадам закручена в две фривольные бомбошки… тощий подросток, с разметавшимися седыми патлами и вполне узнаваемыми чертами изможденного лица, рассекает чрезмерно тяжелым для его ручонок мечищем волосатого великана, не то здешнего йети, не то демона, не то просто какого-нибудь чрезвычайно зверовидного борца за права угнетенных… а за спиной подростка спокойно и отрешенно, закрыв глаза, с таким же оружием, как и у меня, в длинной, до колен, рубахе и каком-то легкомысленном панцире стоит наголо бритый тип с перекачанными мышцами, даже с поправкой на необходимую художественную стилизацию слабо похожий на ординарного зиггана…

– Это юйрзеогр?

– Нет, ниллган. Но ты был близок к истине: это Светоносный, дед Солнцеликого.

– А этот… за его спиной?

– Здесь ты угадал. Это ниллган, один из твоих предшественников.

– Как его зовут?

– Ты слишком любопытен для ниллгана. Вот, выпей.

Я принял полуведерный кубок, в котором перекатывалась зеленоватая жижа, судя по запаху – далеко не «чинзано» и даже не «солнцедар». Пригубил… предчувствия меня не обманули… дрянь была редкостная, перекисший огуречный рассол пополам с зубной пастой… и начал разглядывать сосуд. Это была не медь, не бронза, ни даже железо… это, государи мои, было чистое серебро с художественным чернением. Ну, даже по тем временам не бог весть какое достижение, но орнамент не походил ни на что, когда-либо мною виденное: сложная последовательность семиугольных звезд, прихотливо перетекавших одна в другую. Черт дери, и в этом наверняка был какой-то смысл!..

– Прояснилась ли твоя голова?

– Да.

– Чего ты хочешь еще? Есть? Пить? Юмбл-юмбл?

Я хотел было переспросить, что означает последний вопрос. Но тотчас же догадался: местный эвфемизм для того, что у нас, потомков, принято называть «ай-люлю» или, к примеру, «зуг-зуг»[43]. Поэтому я задал иной вопрос:

– Что означает этот узор?

Жрец, нахмурившись, отобрал у меня кубок.

Он был еще вовсе не стар, этот колдун, смахивавший скорее на мясника или кузнеца с рыночной площади. Этакий ширококостный, приземистый мужик, густо поросший пегим волосом во всех доступных обозрению местах. Шерсть пробивалась даже вокруг глаз, как и подобает чертознаю – зеленых. Я бесцеремонно разглядывал его, и это все сильнее беспокоило жреца.

– Странно, – пробормотал он. – Необычный ниллган… задает вопросы… В чем мы ошиблись?

Он вдруг коротко и сильно ткнул меня ладонью в лоб:

– Ты знаешь, кто я такой?!

– Откуда мне… – замямлил я, но дремавший доселе Змиулан внезапно вскинулся и взял управление на себя: – Ты Дзеолл-Гуадз, верховный жрец Пяти Богов, Первый ключарь Эйолудзугга, происходящий из сорокового колена младших Эйорзигганов… как ты сам это утверждаешь.

– А ты сомневаешься? – прошипел жрец и снова попытался дотянуться до моего лба.

– Я точно знаю, что ты ублюдок царских кровей, не угодивший в юруйаги потому лишь, что у рабыни, которую покрыл юйрзеогр Риндзюйлгэл, был постоянный хозяин – Дзеолл-Дзагэйб, верховный жрец Пяти Богов, – безжалостно отчеканил Змиулан и уклонился от тычка.

– Хмм… – против ожиданий, Дзеолл-Гуадз не разозлился, а скорее, был озадачен. – Это занятно… умный ниллган… Что ж, Эрруйему виднее, кого посылать… возможно, в этом есть свой прок… посмотрим. Послушай, ниллган: ты можешь повторить свои слова перед Солнцеликим и поклясться всеми своими клятвами, но он тебе не поверит. Потому что ниллган – не тот оракул, к которому прислушиваются. Ниллган, если ты не знаешь, это нечто среднее между носорогом и уэггдом. Тупое животное, которое лучше не выводить из себя. Поэтому для твоего же блага будет лучше тебе молчать… притворившись тем ниллганом, которого ждали. И мы с тобой не станем врагами. Ведь ты не желаешь такого врага, как я?

– Это угроза?

– Ха! Кто может угрожать восставшему из мертвых? И чем? Смертью? Нет, я не настолько глуп… Даже если то, что ты сказал, было бы правдой – я никогда не посягнул бы на трон Луолруйгюнра. Потому что у меня уже есть вся власть, которую я мечтал обрести. У меня – ключи от всех жертвенников Эйолудзугга. Так что от меня никогда, никогда, никогда не будет исходить угроза Солнцеликому… А еще мне кажется, что ты не стремишься вернуться к престолу Эрруйема… пока не насытишь свое любопытство. Ведь я прав… Змиулан?

Конечно, он был прав.

И, в общем, мне пока что нечего было с ним делить.

– Ты прав до такой степени, что даже не подозреваешь… царский ублюдок.

И тут этот мохнорылый урод безо всяких обид протянул мне руку.

Что мне оставалось, как не принять ее?!

Глава десятая

… я поселился в будущем. Моя скромная трехкомнатная квартирка затеряна на девяносто шестом этаже «Саратова-12». Я открываю двери, выхожу на крылечко – и оказываюсь в коридоре… точнее, на дворе.

Этаж здесь даже не этаж, а целый жилой микрорайон, с улицами, площадями и транспортными артериями. Проклятье, прежние понятия никуда не годятся! Потому что улицы – всего лишь пешеходные промежутки между сотами этого необъятного улья. Площади – те же пешеходные пространства, благоустроенные для приятного времяпровождения, с буйной зеленью и фонтанами. И двери, окна, двери, окна…

Надо сказать, что нет и в помине каких-либо названий в честь выдающихся деятелей и знаменательных дат. Вероятно, в один прекрасный день рассудительным нашим потомкам обрыдло срывать одни таблички, дабы тотчас же нацепить другие. Улица Демократическая, бывшая Якова Свердлова, бывшая Николая Бухарина, бывшая Скотоложская… А героев античности явно недостаточно для такого количества именуемых объектов. В конце концов, и восстание Спартака[44] могло внезапно получить совершенно уничтожающую идеологическую оценку… Поэтому улицы различаются по номерам. Иногда в разговорах используются безобидные описательные характеристики: Широкая, Зеленая, Открытая.

Что же касается упомянутых мною транспортных артерий, то это просторные звуконепроницаемые, не то бетонные, не то керамические трубы, по которым ползут, катят или несутся очертя голову грузовые механизмы, по преимуществу автоматы. Магнары, здешнее метро, что переносят желающих как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскости, перемещаются внутри таких же труб, но составленных из множества мощных магнитов – как мне представляется! – соединенных прозрачными перемычками. И лифты, множество лифтов. Поначалу я не мог отличить дверь лифта от двери жилого помещения или офиса. Потом мне объяснили: белая блестящая дверь со светящимися стрелочками и рядами цифр – это лифт, а такая же белая, с такими же стрелочками, но стилизованными под стрелу Марса или зеркало Венеры – это общественный туалет.

Людей на моем этаже негусто. Может быть, это связано с тем, что значительную часть помещений здесь занимает Центр темпоральных экспериментов, одной из лабораторий которого руководит Ратмир, а я состою в ней на правах внештатного сотрудника. Либо же безлюдье обусловлено радикальным решением, наконец, жилищной проблемы. То есть, в одночасье строители научились быстро и добротно строить, города резко рванули ввысь, и жилья стало невпроворот. Еще вариант: народу надоело рожать. Скажем, сгинул неведомо куда интерес к сексуальной проблематике. Потому-то девицы и разгуливают, светя грудями и попками, без опаски быть внезапно оттраханными в темном углу. Словно перевелись на белом свете черные негры и горячие кавказцы… Впрочем, это мои домыслы, и я питаю слабую надежду разобраться в данном вопросе.

Слабую… Ибо времени не хватает ни на что.

При всем том, что подавляющую массу материала я усваиваю через гипнопедию.

Выглядит это так.

Ты входишь в глухую, тускло освещенную камеру, залезаешь в глубокое кресло со всякими приспособами – чтобы ненароком не выпасть – напротив овального экрана, похожего на выпученный глаз судака. Вдвигаешь в щель под экраном крохотную дискетку в прозрачном конверте. Возникает пульсирующий свет, в уши вливается вяжущий белый шум, и спустя мгновение тебе мерещится, что мигает само пространство. Твоя воля смята, сопротивление подавлено, ты отрубаешься. И во время этого транса, который длится полчаса, не дольше, в твои мозги на свободные от полезной информации извилины, каковых всегда в избытке, вваливают концентрированную базу знаний по избранному предмету. Со всеми необходимыми навыками, вплоть до условных рефлексов и мышечных реакций…

Всякий раз, переступая порог гипнокамеры, я испытываю смешанное чувство восторга и страха.

Нет, не оттого, что невзначай перепутаю дискетки и сделаюсь выдающимся специалистом по хелицератам – кстати, о реликтовых хелицератах империи Опайлзигг я знаю предостаточно, сколько вообще должен знать сотрудник лаборатории. Или прекрасным гастрономом, при моей-то извечной ненависти ко всему, что связано с кухней… Просто мне кажется, что никому и ничего не стоит затереть мою собственную личность и заменить ее на новую.

Хотя бы оттого, что я, Сорохтин Вячеслав Иванович, стихийный пацифист и физиологический непротивленец злу насилием толстовско-гандийского толка, ну никак не гожусь на должность телохранителя императорской особы. То есть полная профнепригодность! А здесь возжелали вылепить из меня безжалостного, умелого головореза. И поэтому я опасаюсь пропустить тот момент, когда из гипнокамеры вместо меня выйдет кто-то другой в моем обличье. А может быть, это происходит после каждого сеанса. Частица моего неповторимого «Я» бесцеремонно исторгается прочь, а на ее место незаметно – а оно и должно быть незаметно! – подсаживается чужеродный трансплантат.

Эта мысль не дает мне покоя и в конце концов подвигает на выяснение отношений.

– Ратмир, – говорю я, конфузливо моргая. – Если я спрошу тебя об одной вещи, прямо, в лоб, ты сможешь обойтись без всей этой вашей… фантоматики?

– А я тебе никогда не лгу, – пожимает он борцовскими плечами, и очи его светятся наивной бесхитростностью.

– Ну-ну, – ухмыляюсь я. – Помнишь байку про Наполеона и Талейрана[45]? Я-де никогда не смогу вас обмануть, ваше императорское величество, кроме тех случаев, когда захочу это сделать…

– А ты не создавай безвыходных положений… Так что вас волнует, мсье Наполеон?

– Мне кажется, мсье Талейран, все, что вы со мной вытворяете, сильно смахивает на модификацию личности.

– Конечно, смахивает. Для чего же ему не смахивать, когда это и есть натуральная модификация личности по Дельгадо-Либерману-Кулешову?.. И что же?

– А то, что меня интересует, кого вы хотите вернуть моей жене и сыну. Меня, историка Сорохтина, или «торпеду» с его паспортными данными?

– Разумеется, тебя. А что такое «торпеда»?

– Гангстер-телохранитель. Американский сленг…

– А-а… Сейчас у них это называется «bratan».

– Вот как? Забавно, отчего бы… Ну посуди сам. Сейчас в меня до рефлекторного уровня вколачивается простейшее правило поведения: видишь морду – дай в морду. Разумеется, и в нашем любопытном времени оно способно сослужить добрую службу, но… это уже не мое.

– Так ведь на то ты и человек, Славик, чтобы различать, где морда, а где лик!

– Видишь ли, Ратмир, я живу в эпоху, когда морд вокруг гораздо больше. Очевидно, ты и понятия не имеешь о ситуациях, когда самый благородный лик внезапно и против воли его носителя преображается в свиное рыло.

– Конечно, не имею. Да и возможно ли такое? – изумляется он.

– Вполне. Каждым утром я еду на работу в трамвае. А поскольку этот трамвай единственный, которым из моего спального микрорайона все те тысячи работяг, что здесь ночуют, могут выбраться до начала смены, то после пяти минут стояния друг у друга на ногах и головах салон обращается в зверинец… Вечером эти же самые тысячи пытаются купить на свои кровные талоны опять-таки единственную на целый гастроном палку колбасы. Как ты понимаешь, одухотворенности это ничьему лицу не прибавит. И я боюсь, что после ваших штучек с гипнокамерой не смогу вписаться в родную социалистическую реальность.

– Допустим, рефлекс на морду никто тебе ни в какой гипнокамере не прививает. Да и реальность, в которую тебе предстоит вписаться по завершении подготовки, будет называться иначе.

– Это ты о моей миссии в Опайлзигг?

– Ну… в том числе.

– А как я могу быть уверен, что вы не подсунете мне какую-нибудь особенно садистскую дискету?

– Тебе мало моего честного слова?! – заводится наконец Ратмир.

Он возмущен моим недоверием. Он машет на меня ручищами и орет – доброй половины слов я попросту не понимаю. Скоро мне надоедает его слушать, и я делаю поползновение смыться.

– Погоди, – говорит он уже спокойнее. – Ты что же, думаешь, будто ты у нас первый такой? Вот, смотри!

Он выдирает из кармана тонкую металлическую пластинку пульта – местный эквивалент волшебной палочки, при помощи которого можно в буквальном смысле творить чудеса. На чистой белой стене распахивается сиреневый экран. И это вам, братцы, не телевизор «Фотон», начиненный самыми большими полупроводниками в мире, с его кинескопом, срубленным без единого гвоздя, это вам чудо ясности и цветопередачи… По нему с бешеной скоростью несутся столбцы букв и цифр. Изо всех сил напрягаюсь, но ничего не успеваю разобрать. Мельтешение внезапно обрывается, и вместо него на экран начинают выскакивать цветные, объемные стоп-кадры.

– Резидент Маугли, тридцати лет от роду, автослесарь. Мастер спорта по вольной борьбе. Честно отработал свои полтора года в числе первых императорских телохранителей, пока по неосторожности не напоролся на ловушку с отравленным копьем. Он и сейчас автослесарь в одном из московских кооперативов. Будь у тебя машина и живи ты в столице – наверняка бы встретились. Самое полезное, что он вынес из своего приключения – так это полную неуязвимость для рэкетиров. Недалекий парнишка, что говорить… Резидент Ассегай, лейтенант Советской Армии. До сих пор гоняет новобранцев по плацу в одном из военных училищ, только сейчас, по моим сведениям, уже капитан. Через восемь месяцев беспорочной придворной службы лично отбил атаку дикарей на Эйолияме, уберег императора, а сам пал смертью храбрых. Если тебя беспокоит еще и генетика, так упомянутый Ассегай спустя два года после возвращения женился, получил квартиру и обзавелся двумя пацанятами. Вот это он, это его жена, а это его «Нива»… Резидент Дракон, председатель поселкового совета, кандидат в народные депутаты, тридцать три года. Этот, со своими амбициями и нашей школой, двинет далеко… Еще мало? Все эти люди сделали свое дело, вернулись и спокойно, без проблем живут, работают. И ни один из них не расстался с накопленным багажом!

– Ратмир, – говорю примирительно. – Я тоже хочу такой пульт.

– Дулю тебе! – рявкает он по инерции.

Несколько минут мы молчим. Взгляды наши блуждают по комнате, не пересекаясь.

– Пульт ему, – наконец отверзает он уста. – Кто владеет информацией – тот владеет миром. Так, что ли?

– Я же историк. Какой-никакой, а ученый. Лишить меня книг и архивов – все равно что перекрыть кислород… Да и не хлебом единым, душа долгими вечерами зрелищ просит.

– Хорошо, подумаю, – говорит он.

Мне тоже есть над чем поразмыслить. Например, почему для целей своего эксперимента они дергают именно нас, из девяностых годов двадцатого столетия. Это еще предстоит выяснить. Надеюсь, снова надеюсь, что все же предстоит…

Честно говоря, спектакль с документами и стоп-кадрами меня не убедил. Ратмир и должен был орать и потрясать лапами над моей головой. Потому что этого требует эксперимент. Им нужно заполучить меня любой ценой, чтобы за каким-то хреном зашвырнуть в минус двадцать пятый век. Цель оправдывает средства. А документы… что ж, документы и в наше время можно было прекрасно подделать.

После гипнопедии обычно следуют семинары по только что вдутому в мозги предмету. Цель – проверить закрепление и осознание материала. И потом, иногда возникают вопросы, базой знаний не раскрытые. Кроме «мастера», как принято величать руководителя занятия, обычно присутствую один я. Реже – еще несколько человек. Судя по болезненной – на фоне повсеместно загорелых рож – бледности, мои современники. Между собой практически не общаемся. Диалоги только по делу. Хотя в пылу полемики отчужденность как-то стирается. Но семинар заканчивается, и мы, прохладно простившись, расходимся каждый в свою сторону. Ни имен, ни иных паспортных данных друг друга не ведаем. Обращение совершенно условное, как в зоне по кликухам. Впрочем, с обязательным присовокуплением «коллега». Коллега Гофмаршал, коллега Авгур, коллега Змиулан…

Змиулан – это я. Никакого сокровенного смысла в свой псевдоним я не вкладывал. Ну разве что незначительную долю пижонства. Когда встал об этом вопрос, я назвал Ратмиру наобум первое, что всплыло в голове. Он последовательно отверг несколько моих предложений, ибо уже существовали резиденты с кличками Архонт, Консул и Кентавр, кличка же Гандон признана была чересчур эпатажной, хотя я на ясном глазу доказывал, что имел в виду лишь мэтра французской словесности[46]. А вот Змиулана у них покуда не было. Так я стал змеиным царем из старославянских мифов. Вячеславом же Ивановичем, наипаче Славиком я остаюсь только для самых близких здесь – Ратмира и Нунки…

Глава одиннадцатая

Среди ночи я услышал шаги в императорских покоях и тотчас же проснулся. Мне по штату положено было спать чутко. Да и как тут уснешь, когда вибрации проложенных в гнездах под коврами в спальне Солнцеликого тончайших шелковых – китайцы, молчать! – струн передаются бронзовым колокольцам в моей скромной, десять на двадцать, келье, и те устраивают такой перезвон, что чертям становится тошно… Бормоча под нос то по-русски: «Лунатик чертов…», то по-зиггански: «Вауу да’янна – паучья кровь…», я натянул длинную, ниже колен, рубаху из тонкой шерсти, каласирис не каласирис, тунику не тунику… здесь такая называлась «гимра», а штанов в этом мире пока еще не придумали… накинул поверх нее панцирь из кожи бегемота, нашарил в изголовье гузуаг. Раздвинул гобелены, скрывавшие ход, что соединял наши спальни. Осторожно выглянул из-за позолоченного кумира, изображавшего бога Юнри и призванного в меру способностей исполнять здесь те же охранные функции, что и я. Бог выглядел мирно, глаза на обеих его головах были прикрыты. (Впрочем, ту же безмятежную дремоту он хранил и в ночь, когда обкурившиеся местной травки юруйаги пришли резать Риндзюйлгэла Молниеглазого, батюшку нашего Луола. Тогдашний ниллган порубил мятежников, как капусту на пирог, а кумир благосклонно принял часть незаслуженной славы за избавление императора на себя. Во всяком случае, благодарственные жертвы целиком перепали ему. Так что полагаться на эффективное содействие со стороны этого мошенника не приходилось.)

Солнцеликий нагишом мотался по огромному пустынному помещению, шлепая босыми ступнями и обхватив себя длинными жилистыми конечностями. Седые космы стояли дыбом.

– Они здесь… – бормотал император. – Они рядом… входят…

Очередной приступ паранойи. Дурная наследственность, враждебное окружение… общая беда всех тиранов. Вылечить его я не мог, и никто в империи не мог. Но я хотя бы мог бряцать мечом, вращать глазами – сверкать ими, по понятным причинам, я, природный «тусклоглаз», не умел, – да произносить воинственные речи. Тем более, что угроза жизни Луола была вполне реальна. Но не этой ночью… Единственное, что мне оставалось, так это подпевать ему и подыгрывать, в слабой надежде прихватить еще часок-другой хорошего сна.

– Змиулан тоже рядом, – отозвался я из своего закутка, устраиваясь поудобнее и подавляя зевотные спазмы.

– Я теряю рассудок от собственных снов, – шелестел он. – Эти тени, пожары… Я был в городе, которого нет. Я был одет не так, как обычно, и не понимал мною же произносимых речей. И там властвовал другой юйрзеогр. А я высекал мраморные глыбы для стен его дворца. Меня били плетью, как раба. Больно, больно и стыдно… Потом… потом мне приснилось, что я обратился в безумного вургра. Вургры не спят по ночам. Для них это время охоты. Видит Юнри, и из меня хотят сделать вургра…

Это я уже слышал, и не раз. Нигде метемпсихоза, сиречь верование в посмертное переселение душ, не пустила таких глубоких корней, как здесь. Разница состояла лишь в деталях. Эойзембеа Беспалый, например, на полном серьезе полагал, что в прежней жизни был женщиной, и не простой женщиной, а свирепой воительницей. Это давало поводы для грубых шуток в его адрес, которые безнаказанно мог себе позволить только император. Глядя на лютую рожу Беспалого, легко верилось и в свирепость, и в воинственность, но вообразить его королевой амазонок было за пределами самой буйной фантазии. Дворцовый повар Дзуадз утверждал, что был палачом и сносил головы таким высокопоставленным особам, какие и поименовать-то вслух было страшно. В это тоже как-то верилось: гусиные головы Дзуадз ссекал элегантно и бескровно. Несколько удивляло лишь то, что в репертуаре опайлзиггских казней декапитация не числилась, хотя и применялась порой для того, чтобы удостоверить кончину какой-нибудь одиозной личности, на манер нашего свидетельства о смерти… Элмайенруд, брат императора и генерал корпуса юруйагов, ненароком обмолвился, что-де уже вкусил в предшествующих реинкарнациях все радости безраздельного полновластия, и потому сама мысль о посягательствах на престол ему отвратительна. Кем он там был, в своих снах – императором, фараоном, мегаломаньяком? Но что правда, то правда: среди юруйагов он был самый надежный, хотя и самый злой. Дзеолл-Гуадз, глумливо скалясь, однажды без большой выдумки сказал, что и до рождения был верховным жрецом, и сейчас он верховный жрец, и после смерти будет им же.

Все они говорили о разном, но сходились в одном: раньше они жили в другом мире, который даже назывался иначе.

Что же до меня, то я единственный точно знал, как назывался мой другой мир и кем я был в другой жизни. Я был скудоумным мудрецом, архивным вором и неизлечимым неудачником, бродил по грязным и тесным улицам среди серых каменных домов, битком набитых такими же бедняками, дышал зловонием и питался дрянью, никому не верил и одновременно верил всякому сладкоречивому проходимцу. Тьфу! Одно слово – вауу да’янна…

– Юйрзеогру ничто не грозит, пока я жив, – сказал я, гадливо морщась.

– Знаю. Для начала они должны убить тебя. А может быть, им проще обратить тебя в вургра, и ты сам набросишься на меня во время сна?

– Юйрзеогр забыл. Мое тело можно уничтожить. Но меня нельзя убить. Потому что я не принадлежу этому миру. Душа моя осталась в Земле Теней. Эрруйем ждет меня на своем престоле. Я не могу быть вургром, потому что у меня нет души.

Это тоже был предрассудок, но предрассудок полезный, и он хоть как-то выручал меня в наших полуночных дискуссиях о бренности существования. Считалось, что вургры – так здесь называли вампиров – сбывают свою душу в обмен на богатство или колдовское могущество гигантским подземным паукам Вауу-Гнриг, а когда приходит время рассчитаться, те не всегда утаскивают жертву в логово. Иногда они обрекают ее на вечные муки голода, ибо вургр не насыщается ничем, кроме человечьей крови. Ниллгану, опять-таки по понятным причинам, торговать нечем, и для скупщиков душ он интереса не представляет. Такой вот «Фауст» по-зиггански. До Мефистофеля здесь еще не додумались, прочая же нечисть была вполне материальна. Все эти вауу, уэггды, эуйбуа и иже с ними даны были жителям империи в ощущениях, как правило – чрезвычайно неприятных.

Эуйбуа – та тварь, которую я уложил в ходе ритуала Воплощения. Переживший свою эпоху сухопутный трилобит-мутант. Я еще в подземелье с первого взгляда понял, что это не насекомое, а дрянь похлеще.

Третьего дня я видел, как из колодца вытаскивали дохлого вауу. Он уже начинал разлагаться и смердеть, а воду отравил своим ядом на вечные времена. Ну, на полгода – точно… Скрюченные мускулистые лапы. Брюхо – одрябший мохнатый мешок. Вроде тех, что доводилось мне, отбываючи непременную трудповинность на картофельных нивах подшефного совхоза, вдвоем с напарником с размаху, иной раз – со второй попытки, метать в кузов прицепа. В прежнем, потустороннем бытии.

Вургры тоже не были отвлеченным понятием, этакой страшноватой быличкой. Они существовали во плоти. Один из них уже с неделю бродил вокруг дворца, ускользая от ночных дозоров, устроенных юруйагами. И в напоминание о себе и словно бы в издевку над усердием доблестного Элмайенруда оставлял то в задней арке, то в сточной канаве обескровленные тела жертв. Элмайенруд и вправду старался, он даже похудел и почернел лицом, но остальные братцы-юруйаги явно не разделяли его рвения, нагло фиговничали и не упускали случая специально нагнать жути. Допрошенные очевидцы клятвенно утверждали, что вургр был ростом со сторожевую башню, о двух головах и четырех руках, и что не будет ему успокоения, пока не насытится он из яремной вены Солнцеликого.

Император дрейфил. Он не верил, что я сумею защитить его своим мечом. Юруйагам же он не верил никогда.

– Пусть юйрзеогр прикажет… – сказал я угрюмо.

– Ты не можешь оставить меня одного в этом змеюшнике! – всхлипнул Луолруйгюнр. – Меня зарежут, как козу. И ты, не исполнивший обета, вечно будешь пить кипящую смолу в Земле Теней…

«Ага, сейчас!.. Водку я там буду пить, с пивом, вот что. И уж поверьте, это будет почище, чем кипящая смола».

– Тогда пусть юйрзеогр уснет до утра… – Я не сдержался и зевнул. – Днем вургр ему не страшен. А ночью вургру страшен я.

– … а кости твои будут размолоты на алмазных жерновах… Что ты сказал? Это верно… Вургры боятся ниллганов. Ниллганов боятся все, но почему вургры? И вы, и они – бездушны. И вы, и они обречены служить своим хозяевам. Все же непонятно, клянусь чревом Мбиргга. Запах, что ли, у вас другой или кровь неживая?..

Вопрос был философский, и я, за неимением фактов, ответить на него пока не мог. Ниллганов боятся все, а я должен был никого не бояться. Стыдно признать, но я, от роду человек храбрости невеликой, и впрямь не боялся здесь никого и ничего. Отвращение, бывало, испытывал, порой непреодолимое. Но чтобы поджилки дрогнули – такого не случалось.

Змиулан, мое злокозненное альтер-эго, был тому причиной, больше некому…

– Послушай, Змиулан, – император опрокинулся на просторное ложе и завернулся в тонкое златотканое покрывало. – До того, как умереть, ты был великим воином, как и все ниллганы. Так, как сражались в твоем мире, никто и никогда не сражался. О таком можно лишь мечтать… Расскажи мне о своих войнах. Я люблю…

«Эх, знать бы тебе, кем я был! Уж ты бы навсегда забыл и про сон, и про аппетит, и про баб, и проклял бы тот день, когда доверил такому раздолбаю себя охранять! Что же тебе здесь наплели мои предшественники?..»

– Я не стану делать этого. Услышав о моих войнах, юйрзеогр навсегда утратит сон. Это будет пострашнее всех вургров империи, вместе взятых.

– Ничего. Меня уже не мучат кошмары от рассказов о жидком огне, который ничем не погасить, или железной гальке, выдирающей у человека внутренности.

«Вояка, – подумал я. – Ни черта-то ты не знаешь. Про Чернобыль, к примеру. Когда свои гробят своих, не врагов даже, а просто мирных жителей в округе, сотнями и тыщами, безо всякой там войны. Да что там, ты ведь паршивенького взрыва учебной гранаты ни разу не видал, вот что смешно! А посади тебя возле телевизора воскресным утречком, когда гонят военно-патриотическую туфту типа «Служу Советскому Союзу», и чистенькие танки в цветном дыму идут строем на аккуратненькие окопы под одобрительное урчание пузатых генералов… а крутани тебе какую-нибудь самодовольную, и оттого относительно безобидную залипуху вроде «Освобождения»[47], где те же танки вымазаны бутафорской копотью, те же окопы прихотливо разухаблены и очень злые немцы с одинаково перекошенными рожами и трусливыми воплями «Гитлер капут!» драпают от очень добрых русских богатырей, чьи лики тоже перекошены… в пароксизме патриотизма… а вместо паскудных воплей – боевой клич «За Родину! За Сталина!»… при всем том, что от отца я знаю: про Сталина кричали только политруки, трюхавшие позади всех, а те, кто был впереди, крыли таким черным матом, что самолеты падали с небес, танки спотыкались и пятились, а снаряды разрывались в воздухе, при всем том, что правда о наших войнах ужаснее всех вымыслов, настолько ужаснее, что ни один режиссер ее еще не отснял, ни один писатель не описал…»

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски