книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Андрей Величко

Эра надежд

Пролог

Первый лейтенант Небесного Флота Франции виконт Александр де Тасьен повернулся назад и махнул рукой бортмеханику. В принципе можно было и просто выкрикнуть команду в переговорную трубу, но Александр хотел еще раз убедиться, что Пьер готов и будет действовать так, как они договорились.

Тот кивнул и для порядка еще несколько раз качнул рукоятку воздушного насоса, хотя над спиртом и было давление, вполне достаточное для работы горелки на запредельном режиме в течение как минимум десяти минут. Потом взялся за ручку водяной помпы и начал качать ее.

Де Тасьен понимал, насколько ему повезло с бортмехаником. Ведь по традиции туда принимали людей из третьего сословия, а требовались на этом месте большая физическая сила, выносливость, сообразительность и немалая отвага. Но Пьер, отобранный лично им, обладал всеми этими качествами. Ну теперь только бы не струсил в самый ответственный момент…

О том, что в случае взрыва парового котла бортмеханик умрет мгновенно, а ему придется помучиться, но конец все равно будет тем же самым, де Тасьен предпочитал не думать. Он внимательно всматривался вперед, туда, где недавно в разрыве облаков мелькнул серый вытянутый силуэт. По закругленным концам вертикального руля Александр сразу опознал «Шотландию». Дирижабль австралийской сборки второй модификации, с турбиной повышенной мощности и улучшенной управляемостью, способный разгоняться до сорока пяти километров в час, а то и больше. Черт побери, ну почему же у Франции нет таких машин?

Да потому, вынужден был признать первый лейтенант, что нами правит его величество «король-солнце», которому хочется иметь большой небесный флот. И он у него есть – двенадцать воздушных кораблей, в то время как у Вильгельма их всего три. Но, дьявол его задери, они все австралийские! И заправочное оборудование тоже, и по два подготовленных экипажа на каждую машину. Вот англичане и летают практически каждый день. У нас же…

Не сдержавшись, Александр плюнул за борт. На девяти машинах бумажные баллонеты, которые текут, как решето! Реакторов всего четыре, и только один из них австралийский, остальным же для заправки одного дирижабля требуется трое суток. Как раз пока заправляешь один, предыдущий за это время растеряет половину водорода! И вечная нехватка то кислоты, то цинка, то обоих реактивов вместе.

В общем, даже в лучшие времена Небесный Флот не мог поднять в воздух более двух дирижаблей одновременно. И самым боеспособным из его воздушных кораблей была старушка «Франция», за штурвалом которой сейчас и сидел де Тасьен.

Но все-таки у него имелось два козыря. Первый из них – новый паровой котел от лучшего парижского мастера мэтра Бурлье. Мэтр утверждал, что на испытаниях его изделие выдержало двадцать атмосфер. Правда, предохранительный клапан он настроил все-таки на восемнадцать. Так себе козырь, больше чем на семерку не тянет, однако есть и другой, который де Тасьен считал тузом. Вот он, под чехлом из лионского бархата, рядом с пилотским местом. Новейший австралийский пулемет – специальная облегченная конструкция, правда, с барабаном всего на двадцать восемь зарядов. И главное, пули в нем.

Как-то раз, увидев выстрел из австралийской пятидесятимиллиметровой пушки, де Тасьен обратил внимание, что за снарядом остается дымный след. И вместе с королевским пиротехником придумал начинку для пуль, которая зажигалась в момент выстрела и горела все время полета пули. Это не только позволяло точно видеть, куда стреляешь, но и не оставляло шансов дирижаблю при попадании. От обычной пули может быть и просто дырка, но те, что заряжены сейчас в барабане, обязательно подожгут водород.

«Шотландию» надо было как можно быстрее уничтожить: слишком много неприятностей этот корабль доставлял французам. Король обещал, что сделавший это немедленно получит графский титул и звание адмирала.

Тут де Тасьен опять плюнул. Обещать-то его величество обещал: ни титул, ни звание денег не требуют. Но почему австралийский пулемет Франция купила только один? Причем не тот, что установлен рядом, а старый, который обошелся всего в полторы тысячи рублей? Мол, академики разберутся, как он работает, и мы наделаем себе таких же. Третий год разбираются, дармоеды! Да и тяжеловат тот весящий полтораста кило пулемет для дирижабля.

Этот же был куплен самим де Тасьеном и на его личные деньги. Пришлось отдать за него все, что было, то есть восемнадцать ливров! Однако герцог Алекс оказался столь любезен, что предоставил рассрочку на недостающие три тысячи четыреста восемьдесят два. И подарил на память алюминиевую сторублевую монету, из-за которой чуть не передрались два королевских ювелира, но денег от ее продажи с лихвой хватило на изготовление горящих в полете пуль.

Облака становились все реже, и Александра начало помаленьку одолевать беспокойство. Как бы не заметили его англичане раньше времени – ведь тогда они смогут легко уйти, пользуясь преимуществом в скорости.

После недолгих сомнений Александр дернул за шнур под пилотской скамейкой, и последний из четырех мешков с песком полетел вниз. Балласта уже нет, но надо подняться повыше, где облака вроде чуть гуще.

Теперь первый лейтенант избегал смотреть в ту сторону, где летел пока не замечающий его английский дирижабль. Александр точно знал, что внимательный взгляд можно почувствовать. Вот он полгода назад почувствовал, потому и жив до сих пор. Наоборот, де Тасьен смотрел вверх и при этом бормотал только что придуманную не то песню, не то молитву: «я тучка, тучка, тучка, а вовсе не дирижабль!» Еще минуты три – и англичанам никуда не деться. Для разворота им потребуется время, за которое более тихоходная «Франция» подойдет на дистанцию выстрела. Минута… другая… о дьявол!

Подвижное перо вертикального руля «Шотландии» пошло вправо. Заметили, лимонники, и начали поворот. А их бортмеханик оторвался от рычагов и возится со штуцером. Это он зря, но ведь и так может уйти!

– Давай! – заорал де Тасьен в переговорную трубу.

Сзади раздались металлические удары: это механик забивал клин в предохранительный клапан. А потом хекнул и начал качать. Ох как начал! Рукоятка помпы чуть не гнулась в его могучих руках, и временами Александру казалось, что сквозь все повышающийся истошный вой турбины он слышит громкое сопение бортмеханика. «Францию» раскачивало – то ли от порывов ветра, то ли от титанических усилий Пьера.

Де Тасьен закрепил штурвал, педали и, сдвинувшись вправо, осторожно снял чехол с пулемета. Виконт считал, что на земле ценность этого оружия невелика. И не столько из-за большого веса, сколько из-за возможности загрязнения. Несколько песчинок, попавших в тонкий механизм, вполне могут вызвать задержку или даже полный отказ. Но тут-то, в небе, откуда им взяться? Да и дым после первых же пяти выстрелов на земле закроет весь обзор, а на дирижабле его сразу сдует назад.

Лейтенант быстро разжег спиртовку, закрыл отсек бойка стеклянной крышкой и, пока игла раскалялась до малинового свечения, еще раз проверил зазоры в шестеренках и толкателях, хоть и лично регулировал их перед вылетом. Все в порядке, можно заводить пружины – сначала большую, барабана, потом малую, затворного механизма. Это следовало делать перед самым открытием огня: от долгого стояния в сжатом виде пружины могли ослабнуть.

«Шотландия» тем временем развернулась уже почти наполовину, а ее бортмеханик выстрелил из своего штуцера. Ясное дело, не попал: между дирижаблями еще не меньше трехсот метров!

В свист турбины начал вплетаться какой-то скрежещущий звук, но де Тасьен не обращал внимания – ведь осталось всего несколько секунд. Он совместил мушку с вырезом в прицельной рамке так, чтобы они смотрели прямо в центр надписи «Роял айр нави» на борту англичанина. И дал короткую пристрелочную очередь. Пули прошли ниже – значит, он недооценил расстояние до «Шотландии». Ствол чуть вверх…

Турбина сзади загремела так, что де Тасьен почти не слышал грохота своего пулемета, но он видел, как яркие черточки по крайней мере трех пуль исчезли в борту английского дирижабля. Сначала не происходило ничего, но потом ближе к хвосту из-под обшивки вырвалось пламя, а в следующий момент «Шотландия» взорвалась! И тут же «Францию» затрясло, вместо воя сзади пошел лязг, вскоре заглушенный мощным свистом стравливаемого пара. Подождав, пока он прекратится, де Тасьен обернулся.

– Турбине кирдык! – крикнул ему механик.

И в Англии, и во Франции воздухоплаватели давно мерили расстояния в метрах, вес – в килограммах, а объемы – в литрах. Кроме того, среди них получили распространение характерные слова, которыми комментировали различные ситуации австралийские инструкторы.

Конечно, Пьер человек смелый и сильный, однако его техническая грамотность оставляет желать лучшего, подумал де Тасьен, глядя на развороченный корпус турбины, из которого торчали гнутые лопасти. Какой же это кирдык? Тут совершенно явный песец, даже и говорить не о чем.

Потом лейтенант посмотрел вниз. Там, примерно в полукилометре, блестела чуть подернутая рябью волн поверхность Ла-Манша. Судя по тому, что ни одного из берегов не было видно, они находились примерно посредине, то есть не менее чем в пятидесяти километрах от Шербура.

Де Тасьен попытался оценить направление и скорость ветра. Их понемногу несет туда же, куда движутся волны, то есть на восток, вдоль пролива. Это нехорошо, так можно лететь долго, а залететь вообще черт знает куда. Впрочем, из-за утечек дирижабль все равно опустится не позднее чем через сутки. А что вверху?

Там облака шли в нужном направлении, то есть на юг, но до них было не меньше километра. И значит, надо сбрасывать все, без чего можно обойтись, чтобы набрать необходимую высоту.

Пьер это тоже понял, отчего взял гаечный ключ и начал было откручивать гайки крепления спиртового бака. В безмерном изумлении де Тасьен смотрел на действия своего бортмеханика, но быстро очнулся и рявкнул:

– Двоечник! Каким местом ты слушал объяснения господина Цеппелинюка? Сбрасывать надо в первую очередь то, что больше весит, а вода гораздо тяжелее спирта! Значит, первым делом водяной бак. За ним – котел, мэтр Бурлье не надорвется сделать еще один. Не хватит – скинем турбину, один черт ее уже не починить. И только потом, если этого окажется мало…

Механик занялся водяным баком, а виконт повернулся спиной к штурвалу и педалям – все равно рули уже не могут оказать никакого влияния на полет. Достал из ящичка под сиденьем небольшой австралийский стаканчик из очень легкого полупрозрачного материала, открыл краник, налил горючего и, задержав дыхание, употребил. Эх, до чего же хорошо пошло!

Проводив взглядом кувыркнувшийся вниз водяной бак, Александр расстелил на сиденье рядом с собой шелковый платок, выложил туда три недозрелых томата, после чего достал алюминиевую флягу. В ней сейчас булькал не спирт, а пиво, ибо горючего в баке вмещается двести литров – зачем его лить еще и в эту несерьезную емкость. Правда, к текущему моменту запас спирта был выработан чуть больше чем наполовину, но оставшегося все равно хватит. Пиво же, хоть оно и простонародный напиток, великолепно подходит запивать стаканчики от второго и далее. Гораздо лучше анжуйского или даже шампанского вина, хотя некоторые, например шевалье де Кувре, так не считают. Ну и бог им судья, Александр вообще недавно с удивлением услышал от королевского медика, что плоды томатов, например, страшно ядовиты. Да что может понимать эта клистирная трубка, когда сам герцог закусывает спирт именно ими? Особенно хороши вот такие, еще слегка зеленоватые.

Посмотрев, как вслед за водяным баком вниз отправился котел, де Тасьен принял еще стаканчик, закусил томатом и, самую малость подумав, для полной гармонии добавил пару глотков пива.

Вовсю светило солнце, и вообще жизнь явно была хороша. И австралийцы молодцы – придумали сделать крепления так, что для сброса любого оборудования требовались усилия всего одного человека, так что вставать и идти помогать Пьеру, начавшему возиться около турбины, не было никакой нужды.

Виконт опять взялся было за стаканчик, но глянул влево и засунул емкость обратно в ящик. Пулемет! Вот его-то ни под каким видом сбрасывать нельзя, а значит, надо загасить спиртовку, распустить пружины, протереть подающий механизм и аккуратно зачехлить оружие. И только потом продолжить утоление духовной жажды. Кстати, как там высота? О, уже почти добрались до второго слоя облаков, и теперь ветер ощутимо сносит дирижабль на юг. Так что сбросим турбину, и высоты с гарантией хватит долететь до берегов Франции.

Де Тасьен с любовью смотрел на хитрый механизм, обошедшийся ему в совершенно непредставимую сумму. И не суть, что он ее не отдавал: долг есть долг, от него никуда не деться. Единственное утешение – герцог, ясно понимая стесненные обстоятельства виконта, не настаивал на скорейшем погашении, предоставив срок в пятьдесят лет. И специально подчеркнул, что на наследников этот долг не перейдет, так что дорогой виконт может не опасаться, что в случае, например, его преждевременной гибели в бою у него, Алекса, будут какие-нибудь претензии к его семье.

«Ха, даже если мне и дальше так будет везти, что я в конце концов умру в своей постели, то все равно это случится гораздо раньше, чем через пятьдесят лет», – подумал тогда виконт.

Тут он был и прав, и неправ одновременно. Ему действительно было не суждено дожить до окончания пятидесятилетнего срока, но совсем немного – всего полгода. Граф Александр де Тасьен, генерал-адмирал Небесного Флота Франции, кавалер орденов Святого Михаила, Святого Духа, Святого Людовика и даже австралийского Дружбы Народов, скончался в самом начале пятьдесят шестого года века железа и пара на девяносто четвертом году жизни. Да и то принявший последний вздох графа врач утверждал, что если бы не излишняя любовь адмирала к горячительным напиткам, коей он не изменял до последнего дня жизни, то его сиятельство прожил бы еще как минимум несколько лет.

Но сейчас, в июле одна тысяча семьсот шестого года, Александр де Тасьен, понятное дело, знать этого не мог. И поэтому, убедившись, что турбина благополучно покинула гондолу, он откушал третий стаканчик, запил, закусил, аккуратно свернул платок. После чего, откинувшись спиной на закрепленный штурвал, уперся ногами в спиртовой бак и надвинул на глаза козырек летного шлема. Жизнь была не просто хороша, а натуральным образом прекрасна. И, значит, ничто не помешает вздремнуть часа три-четыре, за которые ветер донесет неуправляемый дирижабль до берегов Франции.

Глава 1

Двадцать девятого июля угольные ямы крейсера «Капитан Врунгель» наконец-то были заполнены, хотя и с заметным опозданием. Уголь поставляли англичане, но, после того как мы чуть не утопили их линейный корабль «Сент-Джордж», Вильгельм счел нужным показать, что он обиделся, и начал волокитить угольные поставки.

Наша база на архипелаге Силли представляла собой оазис мира посреди охваченной Войной за испанское наследство Европы. Корабль любой страны мог зайти в гавань на острове Сент-Агнес, а прибывшие на нем – поговорить с австралийскими представителями о чем-нибудь возвышенном. Например, о поставках турбин или пулеметов. Но естественно, англичанам не нравилось, когда к нам с подобными целями заглядывали на огонек французы, эти желали не допустить австрийцев и тех же англичан, и так далее. Пару раз в непосредственной близости от островов устраивались настоящие бои, причем второй раз это произошло во время моего четвертого визита в Европу. Полночи два каких-то урода палили друг в друга из пушек, спать не давали! А у нас, между прочим, на острове Сент-Мэрис база дирижаблей, мало ли – залетит какое-нибудь шальное ядро.

Короче говоря, я тогда взял карту, циркуль и обвел вокруг центра архипелага круг восемнадцатикилометрового радиуса, после чего довел до заинтересованных сторон, что отныне тут демилитаризованная зона. И всякий, кто вздумает стрелять в ней хоть из пистолета без санкции австралийцев, немедленно на своей шкуре почувствует мощь их артиллерии.

Кстати, англичане, как и в будущем, сейчас совершенно явно вели политику двойных стандартов. Когда мы два года назад сожгли решивший нарушить покой мирного архипелага французский фрегат, Вильгельм нисколько не возмущался. А вот когда их линкор в пятнадцати километрах от нашего берега вздумал обстрелять французскую шхуну и словил за это торпеду с патрульного катера, английский король впал чуть ли не в прострацию. Мол, это второй по мощи корабль английского флота, а вы с ним поступили так некрасиво. На чем теперь с французами воевать?

И ладно бы мы утопили их корыто, так нет, оно осталось на плаву, хоть и в сильно поврежденном виде. Что поделать, это же первое натурное испытание наших торпед. И кстати, по его результатам они были признаны недостаточно мощными. Говорил я Илье, что английский линкор – штука очень прочная и такой мелочи, что мы делаем, ему может не хватить, а император не верил.

Но тут получилось очень удачно в том смысле, что на подвергшейся нападению шхуне к нам плыл де Тасьен. И я показал ему облегченную модель барабанного пулемета, а потом проследил, чтобы он получил хоть какие-нибудь сведения о трассирующих пулях и снарядах. То, что виконт мужик сообразительный, я уже знал, и в этот раз он тоже оправдал мои ожидания. Через две недели после инцидента с линкором новейший английский дирижабль «Шотландия» был сбит, а спустя четверо суток на Силли заявился сам королевский камердинер Натаниэль Мосли. Он сообщил, что все виновные в волоките с угольными поставками уже наказаны, два груженых корабля вышли из Кардиффа и завтра будут здесь. А ему поручено обсудить условия срочного заказа нового дирижабля, отличающегося от «Шотландии» мощным оборонительным вооружением.

Так что флагман нашего крейсерского флота в ближайшее время сможет пуститься в путь к берегам Таганрогского залива.

Этот самый флот состоял из трех довольно похожих по конструкции корпуса, но вообще-то разных кораблей.

Первый из них при закладке был назван броненосцем, хотя по сути являлся канонерской лодкой береговой обороны. Он получил имя «Матрос Фукс» и нес службу у берегов Австралии.

Второй был сделан заметно мореходнее, и сейчас «Старший помощник Лом» демонстрировал австралийский флаг в Красном море. А «Капитан Врунгель» отличался от своих собратьев еще и двигателями. У нас наконец-то получилось сделать прямоточные машины двойного расширения мощностью в восемьсот сил, и две таких стояли на «Врунгеле», благодаря чему он на одной заправке мог пройти десять тысяч километров со скоростью восемнадцать километров в час. На предельной мощности машин скорость составляла чуть больше тридцати.

Все три корабля были полностью лишены парусного вооружения. Правда, на их атрофированных мачтах при желании можно было растянуть куски полотна, хранящиеся в каптерках, но это на такой крайний случай, которого до сих пор не было, причем я надеялся, что и не будет.

Вооружены они тоже были почти одинаково, имея в качестве главного калибра по четыре стомиллиметровых пушки. Правда, на «Врунгеле» стояли орудия чуть подлиннее, сорокакалиберные, то есть с длиной ствола четыре метра. Из них ученики Ваки могли вполне прилично стрелять на семь километров.

Для самого же Ваки это был последний перед пенсией поход, за время которого он собирался окончательно убедиться, что вырастил достойную смену. Все-таки ему недавно стукнуло пятьдесят девять лет, и он собирался по возвращении в Австралию осесть в Ильинске, где заняться преподавательской деятельностью.

Этот визит в Европу, как и два предыдущих, я совершал без Элли. Все-таки оставлять двоих сыновей было еще рано, пусть хоть немного подрастут – и тогда герцогиня вновь сможет сопровождать мужа в его дальних путешествиях. Ну а пока я один занимал трехкомнатную адмиральскую каюту «Капитана Врунгеля» – очень большую по сравнению с той, что была у меня на «Чайке», и непредставимо огромную, если сравнивать ее с клетушкой на «Победе».

Вообще-то я не очень расстраивался из-за задержки с углем, потому что на Силли еще не явились «Молния» и «Катя» – корабли, построенные для нас голландцами по типу чайных клиперов. Мы вышли из Ильинска одновременно, но парусники отстали, хотя «Врунгелю» пришлось три раза дозаправляться – на острове Амстердам, в Кейптауне и на Мадейре.

«Молния» была сделана как пакетбот, то есть грузопассажирское судно, и везла второй состав Иностранного легиона в количестве трехсот с небольшим бойцов. Вернувшиеся на родину легионеры первого призыва продемонстрировали столь богатую добычу и премии, да потом так расписали свои подвиги, что конкурс в наш Иностранный легион достиг пяти человек на место. Принимались туда исключительно арауканы, уже показавшие свое воинское искусство. А заниматься новым легионерам придется тем же самым, что вполне успешно делал и первый состав, то есть истреблением ногайцев. Кстати, среди командного состава было три десятка человек, пожелавших отслужить второй срок.

«Катя», построенная по чертежам «Катти Сарк», являлась чистым грузовиком и везла в основном оборудование для Ост-Австралийской компании, в том числе два небольших паровозика и восемь вагонов, среди которых был и мой персональный салон. Потому как мне предстояло довольно далекое путешествие, аж в Москву. Дело в том, что меня туда пригласил Петр на свою свадьбу. Причем женился он не на ком-нибудь, а на принцессе Светлане Бариновой, в преддверии свадьбы принявшей православие и сменившей имя на Екатерину.

За восемь лет, прошедших с момента основания Ост-Австралийской компании, она смогла протянуть железные, а точнее, чугунные дороги от Донецка в одну сторону – до Таганрога, а в другую – до Орла. Между Старым Осколом и Донецком регулярно курсировали два десятка рангоутных поездов с велосипедным приводом, причем иногда они ухитрялись проходить под парусами до половины пути. Настала пора переводить дорогу на паровую тягу. Правда, до такого технического маразма, как паротурбинный паровоз, мы с Ильей все же не дошли, хотя подобная мысль была, так как у нас валялась без дела коробка передач от КамАЗа. Но она была всего одна, так что мы просто спрятали поршневые машины внутри наших паровозиков, а снаружи все-таки присобачили турбины, которые не только гремели и свистели, но еще и крутили генераторы. Разумеется, машинисты будут знать, что находится в недрах их машин, но они никому не скажут. Потому как нам действительно удалось повернуть конструкторскую мысль Европы в сторону турбин, и сейчас все считали поршневые машины тупиковой ветвью развития.

И значит, от Таганрога до Орла мне предстояло ехать по чугунной дороге. В Орле к моему визиту компания построила деревянный катамаран, двигатель для которого я вез с собой. Вот это уже была турбина, но с конденсатором отработанного пара и гибким валом, то есть сделанная как положено. Она оказалась даже чуть экономичней, чем поршневой паровик такой же мощности, но мы не были уверены в ее ресурсе. Впрочем, от Орла до Москвы и обратно его явно хватит. И наверняка останется, так что потом этот кораблик будет преподнесен Петру в качестве свадебного подарка, но с отложенным вручением. На ее редуктор и пошли шестеренки от той самой коробки. По идее, они смогут служить долго, потому как наша турбина крутилась хоть и быстрее, чем камазовский движок, но мощность имела всего около шестидесяти сил.

В Орле, Калуге и Коломне были подготовлены угольные склады. Ну и в крайнем случае топка сможет работать и на дровах, а уж леса-то по берегам Оки более чем достаточно.

Разумеется, водный путь был существенно длиннее сухопутного. Но, надеюсь, все помнят про две российских беды? Правда, точно неизвестно, кто автор этого афоризма – Гоголь, Салтыков-Щедрин или Николай Первый, – но его истинность до сих пор не оспаривалась. Причем про дураков я точно не знаю, но дороги в петровские времена были хуже, чем при любом из потенциальных авторов афоризма. Так что даже по времени путь в восемьсот пятьдесят километров по воде окажется быстрее, чем в четыреста по дорогам России самого начала восемнадцатого века. Ну и барахла с собой можно будет захватить существенно больше, это тоже немаловажно.

Особых боестолкновений на пути от островов Силли до Азова не предвиделось, хоть в Средиземном море сейчас и воевали. Но ведь не дураки же они, все эти воюющие стороны, чтобы нападать на три австралийских корабля! А проход через все три пролива уже шестой год был для наших судов свободным не только по факту, но и официально, о чем у меня имелась богато украшенная шнурами и печатями бумага от султана. В Керчи же вообще сидел гарнизон Ост-Австралийской компании. Он занимал маленькую крепость на мысу, которую мы просто купили у турок за двадцать алюминиевых стольников, алмаз весом в тридцать два карата и рубин раз в пятнадцать тяжелее. Кажется, он оказался самым большим в султанской сокровищнице, но меня это не очень волновало. Надо будет – в обращении появятся камни весом по полкило. И единственным неудобством от того, что Керчь оставалась турецкой, была необходимость содержать там три небольшие лодки под австралийским флагом. Когда русский корабль хотел пройти через пролив, одна из этих лодок его сопровождала.

А вообще-то Ост-Австралийская компания имела и свои войска, численность которых к началу шестого года достигла двух с половиной тысяч человек. Причем в основном не австралийцев, а русских.

В уездах, через которые проходила чугунная дорога, каждый крестьянин, подходящий по возрасту и здоровью, мог податься в армию компании. Где подписывал контракт на шесть лет, по истечении которых становился свободным человеком. Рядовой получал три австралийских рубля в год, ефрейтор – пять, сержант – десять, плюс на дембель каждому было обещано по трояку. Ясно, что желающих почти сразу стало больше, чем вакансий. Помещику за каждого ушедшего в армию платилось от шестидесяти копеек до рубля двадцати, причем русскими деньгами, за которыми еще нужно было ехать в Москву, в Кумпанскую коллегию. Правда, если тот помещик с должным почтением относился к нагрянувшим к нему в гости австралийским вербовщикам, с ним расплачивались сразу и монетами с портретом Ильи Первого, которые были где-то раз в пять весомей русского рубля. Поэтому большинство не очень возмущалось, особенно после одного инцидента. Тогда какой-то урод, владеющий несколькими деревеньками под Курском, велел выпороть троих парней, собравшихся в армию компании, вследствие чего один из них умер. Но вскоре туда явилась наша рота и под барабанный бой расстреляла помещика у стенки его собственного дома, а потом на всякий случай еще и управляющего. После чего вдове и наследникам объяснили, что теперь они наверняка испытывают к компании столь теплые чувства, что задаром и без звука будут отпускать любого, пожелавшего не только служить, но работать на объектах компании, ибо стенка для непонятливых – вот она. Этот эпизод произвел должное впечатление. Поначалу я опасался, что он не понравится Петру, но царь отнесся к произошедшему без малейшего интереса, ибо как раз тогда на вооружение гвардейских полков начали поступать штуцеры производства Донецкого оружейного завода.

Если кто помнит, директорами компании значились мы с Петром, так что произошедшее было оформлено от его имени. А первым вице-директором уже четвертый год работал Василий Баринов, пошедший на повышение после пяти лет службы в лондонском посольстве и годичного отпуска на родине.

Надо сказать, что у меня имелась и еще одна причина посетить Москву, хоть и не такая важная, как свадьба Петра и Екатерины. Дело в том, что Россия все-таки вляпалась в войну со Швецией.

Северная война этой истории началась на три года позже, чем в той, что я учил в школе, но протекала почти так же. Отсрочка же была связана с тем, что Петр первое время ну никак не поддавался на уговоры датского короля Фредерика и своего польско-саксонского собутыльника Августа, так что они в конце концов плюнули и начали войну без него.

Поначалу фортуна им улыбнулась. То есть это они так думали, а на самом деле Карл или его советники оказались в десять раз умнее польского и датского королей, вместе взятых.

Суть проблемы была в банальном отсутствии денег у Карла, которые ему ну никак не хотел давать парламент. И молодой король просто дождался, пока его оппоненты прониклись величием своих полководческих дарований до полной потери осторожности, а даже до последнего депутата дошло, что еще чуть-чуть – и у Швеции отнимут все ее владения на восточных берегах Балтики. После чего, получив финансирование, Карл занялся подготовкой армии, но как раз в это время Петр совершил серьезную ошибку.

Забеспокоившись, что поляки с датчанами заберут себе все, он заявил, что готов к союзу. Тогда, в конце одна тысяча семьсот третьего года, казалось, что Август вот-вот возьмет Ригу и Нарву, а Фредерик бодро вторгся в Голштейн-Готторпское герцогство и через два дня на третий слал оттуда победные реляции. Даже если бы это было правдой, Петру все равно следовало повременить, однако излишняя терпеливость в число его недостатков не входила никогда. В общем, он пообещал начать военные действия в Ингрии так быстро, как только сможет, но все равно опоздал.

Карл в хорошем темпе высадил морской десант под Копенгаген и пригрозил разрушить его к чертям, если Фредерик тут же не уберется с захваченных земель и не заключит мир со Швецией. После чего, не дождавшись даже официального подписания этого мира, погрузил свое войско на корабли и через неделю нанес Августу сокрушительное поражение под Ригой. Из-под Нарвы польско-саксонское войско убралось само, спеша то ли на помощь своему королю, то ли просто сбежать, но было поздно, потому как Карл быстро развернул войска и ударил теперь уже по этим. В результате Август еле унес ноги, но без армии. Карл тоже двинулся в Польшу, но, естественно, не один, а во главе своих победоносных войск.

Вот тут бы Петру и сделать вид, что он здесь вовсе ни при чем! Но русский царь решил, что если Карл увязнет в Польше, то ему будет не до Нарвы. Ну и договор опять же хотелось соблюсти, без этого тоже не обошлось.

Было бы Карлу где увязать! Да и разведка у него работала не в пример лучше русской, так что полки Петра еще только начали, сами увязая в осенней грязи, движение к Нарве, а Карл уже скрытно перебросил туда восемнадцатитысячный корпус, которым, как всегда, командовал лично.

В общем, разгром под Нарвой тут был даже более основательным, чем в нашей истории. Русская сорокапятитысячная армия, еще не успевшая занять позиции, сразу оказалась рассечена на две части. Причем боеспособные гвардейские полки попали в окружение без артиллерии, которой сейчас у Петра благодаря деятельности нашей компании было довольно много. Разумеется, пушки были старого образца, такие же, как у Карла, только чугунные. И все они попали к шведам, после чего три дня подряд сильно увеличившаяся в числе шведская артиллерия обстреливала позиции окруженных полков, пока их остатки не сдались в плен.

Царь даже не успел прибыть к месту событий. Когда он выехал из Пскова, все было еще нормально, но через несколько дней его перехватили сразу несколько курьеров с вестью о небывалом разгроме.

Дальше все пошло примерно как у нас, то есть сейчас Москва копила силы, примеряясь для начала попробовать взять Нотебург и Ниеншанц, а Карл увлеченно гонял Августа по Польше и прикидывал, как скоро он перенесет военные действия в Саксонию.

Петр уже не раз спрашивал меня в письмах, собирается ли Австралия помочь России в Северной войне. На это я ответил, что посылать свои войска мы не будем, но через Ост-Австралийскую компанию окажем всю необходимую помощь техникой, оружием и деньгами. И вот сейчас мне предстояло конкретно договариваться с царем, что будет сделано, когда и почем.

Глава 2

Пожалуй, не помешает уточнить обстановку, сложившуюся в Европе к моему пятому визиту туда.

Разумеется, то, что я на стыке веков подкормил Карлоса витаминами и иммуностимуляторами, да плюс еще перевел короля в чуть более приличную обстановку, радикально на ситуацию повлиять не могло. Слишком уж большой букет всяких болячек, про многие из которых я небось и не знал, скопился у испанского величества к сорока годам. С папой получилось примерно так же. Он прожил лишний год, покинув этот мир в декабре семьсот первого. Карлос пережил Иннокентия, но ненадолго, скончавшись в ноябре семьсот второго. Через полгода после смерти испанского короля началась война за его наследство, к которой все стороны активно готовились уже несколько лет.

Поначалу французы одержали две серьезные победы. Первую – буквально на третий день войны, когда их атлантическая эскадра благодаря разведке с воздуха смогла подловить англичан, движущихся двумя колоннами, по частям. И хорошо вломить сначала первой половине английских морских сил, а потом второй. В это время австрийский флот, хоть и был не бог весть каким боеспособным, вообще не принимал участия в войне. Ибо Англия и Священная Римская империя были, конечно, союзниками, но не настолько, чтобы вот так сразу ринуться помогать друг другу, отодвинув в сторонку собственные шкурные интересы. Так что через четыре месяца австрийцы потерпели поражение в Испании, причем здесь ситуация выглядела зеркально. У англичан имелись сухопутные войска на Пиренеях, но они даже и не подумали помочь избиваемым австрийцам.

Наиболее же сильно отличалось от нашей истории положение и поведение Турции.

Начнем с того, что тут продолжал сидеть на троне все тот же султан Мустафа Второй, чью туфлю в свое время мне так и не дали поцеловать. Жмоты, я ведь уже раскатал было губы на эквивалент полутора тонн золота, выраженный в поставках турецкого зерна в Австралию! Но султана одолела жаба, и мне пришлось ограничиться поясным поклоном за такие смешные деньги, что сумму даже неудобно вспоминать.

Так вот, Людовик в преддверии войны прилагал немалые усилия, в основном финансовые, чтобы втянуть в нее Турцию в качестве своего союзника. Видимо, сверхплановые поступления и способствовали тому, что очередной янычарский бунт в семьсот третьем году, в результате которого в нашей истории Мустафа слетел с трона, здесь кончился неудачей. А главный мулла и верховный толкователь Корана при султане, забыл, как по-ихнему называется эта должность, наконец-то оказался в немилости, где был тихо отравлен, и бразды правления окончательно взял в свои руки великий визирь Хусейн-паша Кёпрелю.

Глядя на ухаживания Людовика за Мустафой, Вильгельм прикинул кое-что к носу и сделал, с моей точки зрения, очень красивый ход. Он договорился о союзе с Венецией, причем ему это обошлось вчетверо дешевле, чем французам в отношении Турции. И участие последней в Войне за испанское наследство свелось к тому, что турки со всем пылом ринулись разбираться с родиной Вивальди. Что не приносило ни малейшей пользы Людовику и ни малейшего вреда Вильгельму. Правда, самой Венеции было совсем худо, и, похоже, теперь она могла прекратить свое существование как государство задолго до Бонапарта, но это никого особенно не волновало.

Ну и Вильгельм, как нетрудно догадаться, здесь и сейчас был живехонек, даже и не собираясь помирать ни от какого воспаления легких. Правда, он заметно постарел на своей ответственной и нервной должности, но это, так сказать, неизбежные издержки профессии.

В Северной Америке тоже вовсю воевали. Обе стороны пытались пакостить супостату руками местных индейцев, но у французов пока получалось явно лучше. Мы это знали точно, потому как там для наблюдения находилась небольшая австралийская эскадра, состоящая из «Чайки» и «Победы» под командованием Михаила Баринова.

Вообще-то это была комплексная экспедиция. Официальным ее прикрытием являлось изучение перспектив прямой торговли с тамошними колониями, на что нам дали разрешение и Англия, и Франция. Обеим сторонам весьма понравились наши старые тридцатимиллиметровые пушки, которых в свое время было наделано десятков пять, но для действий на море они подходили не очень. Ну а тут, где основным типом укреплений был наскоро сооруженный бревенчатый частокол, да и то далеко не всегда, эти легкие орудия оказались в самый раз, да и они могли перевозиться по лесным тропинкам на лошадях.

Кроме того, мы с Ильей в свое время читали Фенимора Купера, да и артист Гойко Митич нам тоже нравился, так что Михаилу предстояло потихоньку донести до индейцев понятие национально-освободительной борьбы. И посмотреть, какие вооружения в этом случае окажутся самыми эффективными, чтобы потом мы поставляли именно их, даже если для этого придется провести новые разработки.

Помимо вышеперечисленного перед экспедицией стояла задача изучить места залегания утонувших кораблей с грузом золота, серебра и драгоценностей, ибо мы собирались пополнять свои валютные запасы еще и таким образом. Первого из утопленников, галеон «Санта-Паулу», Михаил уже нашел вблизи побережья Флориды, практически там, где он был обозначен на моей карте. Этот корабль застрял меж двух подводных скал на глубине пятидесяти метров, и туда уже спускались наши водолазы. Они оценили находящиеся в трюме галеона сокровища примерно в три миллиона австралийских рублей, и в данный момент проходили работы по подъему всего ценного на поверхность.

Кстати, деятельность экспедиции Михаила являлась неплохой иллюстрацией нашей экономической политики. В возне вокруг «Санта-Паулы» принимало участие чуть меньше ста человек, а на прибыль от их работы уже сейчас можно было закупить такое количество зерна, для выращивания которого на наших полях понадобилось бы не меньше пяти тысяч рабочих, а то и все десять. И ведь это был первый из семнадцати затонувших на доступных глубинах кораблей, месторасположение которых я знал.

В силу чего достижение Австралией продовольственной независимости хоть и оставалось задачей государственной важности, но выделять на нее людские ресурсы предполагалось чуть позже.

Наконец, на Земле в это время существовала еще одна империя. По экономической мощи она, пожалуй, превосходила всю Европу, вместе взятую, но ухитрялась этого никому и никак не показывать. Причем вроде все было как положено. Население неуклонно росло и жило не так чтобы уж совсем плохо, имелась какая-то армия, империя потихоньку расширялась во все стороны. Но представителей любых прочих государств в ней рассматривали как людей второго сорта, у которых настоящему китайцу учиться просто нечему. Зная, что будет происходить в ближайшее по историческим меркам время, мы решили потихоньку вмешаться.

Сейчас в Китае правила династия Цин, и она целеустремленно вела дело к изоляции Китая. Хоть объемы внешней торговли пока не падали, постоянно сокращалось число мест, откуда она могла производиться. За этим направлением у нас присматривал филиппинский купец Гонсало, сделавший неплохое состояние на поставках китайского шелка и не желающий в будущем лишаться такого источника дохода.

Правда, тут имелась небольшая тонкость, совершенно неважная для нас, но существенно осложнявшая жизнь англичанам. Дело было в том, что китайцы не желали покупать никаких промышленных товаров из Европы, и вся торговля шла за золото, серебро и драгоценные камни. Но пытливая человеческая мысль способна преодолеть любые преграды, так что один не в меру предприимчивый английский купец уже догадался предложить китайцам опиум, хотя в моих источниках было написано, что подобные вещи начнутся только в конце восемнадцатого века. Не тратя времени на выяснение, с чего оно вдруг так получилось, мы просто чуть добавили почтенному Гонсало денег и дали неофициальное разрешение тайком закупить десяток пятидесятимиллиметровых пушек, а дальше он прекрасно справился сам. Ну пираты же кругом, что с ними сделаешь! В общем, весь экипаж перевозящего опиум корабля оказался вырезан, сама посудина сожжена, и до всех заинтересованных лиц дошли слухи, что так будет с каждым, кто вздумает возить хоть что-нибудь подобное. Филиппинскому купцу были совершенно ни к чему конкуренты, а нам – торговцы наркотой, все равно, откуда и куда они тащат свою отраву.

Вряд ли Вильгельм в ближайшее время поднимет эту тему – ведь официально Австралия тут ни сном ни духом. Но если все же заинтересуется, я скажу, что есть у австралийцев такая маленькая слабость – ну не переносят они наркотиков. А так как деньги пока в опиумном бизнесе крутятся совсем небольшие, то вряд ли король пожелает углубляться в эту скользкую тему, портя тем самым отношения с выгодным кредитором и ставя под удар поставки оружия.

Ибо наша империя, как и положено великой державе, уже пять лет имела свой государственный банк, директором которого был его святость Викторий Второй, а вице-директором с правом утверждающей подписи – его сиятельство обер-барон Моисей Ротшильд. Причем и Людовик, и Вильгельм уже были должны этому банку шестизначные суммы в австралийских рублях, одной из самых устойчивых валют мира.

Разумеется, никто из нас не надеялся, что по этим долгам с Австралией когда-нибудь расплатятся, – так и давали мы деньги вовсе не затем, чтобы в далеком будущем получить свое золото обратно, но с процентами. Нет, тут работали несколько иные соображения.

Во-первых, процентные выплаты шли продовольствием и промышленными товарами, не производимыми в нашей империи. А во-вторых, участвующие в этой программе торговые дома могли получить от нас сертификат, дающий право на освобождение от налогов! Это было условие, которое мы выставили при предоставлении займов, и оба короля с ним письменно согласились.

В результате цены на перевозки не просто упали. Они рухнули до какой-то еле заметной мелочи, а один французский купец на полном серьезе даже предлагал доплатить за то, что будет возить товары по программе обслуживания кредитов. Кроме того, упали цены и на сами товары, хоть и не так сильно. Наконец, в Англии и Франции потихоньку начала формироваться прослойка наших агентов влияния, причем работающих не за тайком и по ночам получаемые тридцать сребреников, а бескорыстно, то есть исключительно в собственных шкурных интересах.

Однако обзор международной обстановки будет неполным, если не упомянуть государства, вдруг совершенно неожиданно обнаружившегося у нас под самым носом.

Полтора года назад с дирижабля, летавшего над Тасманией, была замечена деревня аборигенов неподалеку от берега, и мы отправили туда патрульную яхту на предмет познакомиться. Вражды тасманийцы не проявили, наоборот, приняли нашу делегацию довольно радушно, и где-то недели через две взаимное изучение языков достигло такого уровня, что стали возможны разговоры на общие темы. И нашим послам сообщили, что всеми племенами на острове правит какой-то местный царек, то есть у них тут уже давно не первобытное общество! Что охотиться, ловить рыбу, рубить лес и рыться в земле здесь можно только с его, царька, разрешения. Зовут местного монарха Вельсар Туки-Пуки, и два последних слова его имени можно перевести как «непобедимый». Вот ведь не было б печали! И главное, почему во всех источниках про историю Тасмании ничего подобного не упоминалось? Или историки тут сели в лужу, или это как-то связано с нашей деятельностью, решили мы с Ильей. Но всерьез заняться разъяснением данного вопроса пока не получалось из-за отсутствия свободных людей: ведь дипломатов нам хронически не хватало и для куда более интересных стран. Так что установление тесных связей с ближайшими соседями пока откладывалось – нам они повредить не в силах, а ничего такого особо ценного на их острове нет.

Глава 3

«Молния» и «Катя» появились у архипелага Силли только в начале августа. А через два дня, выгрузив запчасти для дирижаблей и дав небольшой отдых на твердой земле пассажирам-легионерам, в сопровождении «Врунгеля» двинулись к Гибралтару.

Перед входом в Средиземное море наша эскадра перестроилась – теперь лидером стал мой крейсер. Просто здесь вообще-то могли водиться марокканские и алжирские пираты, так что вперед вышел самый хорошо бронированный и мощно вооруженный корабль.

В принципе я ничего не имел против встречи с морскими разбойниками. Ибо при их оценке обязательно надо учитывать, кого они грабят. Если кого не надо, то это действительно очень плохие люди, и общаться с ними лучше всего при помощи корабельной артиллерии с дистанций, исключающих ответный огонь. Если кого надо – наоборот, очень хорошие, которым в принципе не возбраняется даже чем-то слегка помочь, деньгами или там оружием. Ну а если упомянутые джентльмены грабят всех подряд, это означает, что в их многогранных натурах сочетаются как хорошие, так и отвратительные стороны.

Но ни марокканских, ни алжирских пиратов нам почему-то не повстречалось. Однако, когда мы прошли уже половину пути по Средиземному морю и приближались к Мальте, встретились тунисские. Причем они повели себя так, что мне сразу захотелось поближе познакомиться с этой братией.

Одним прекрасным утром, когда я только что позавтракал и соображал, чаю мне выпить или кофе, вахтенный увидел движущуюся наперерез нашей эскадре небольшую галеру. Вообще-то она не успела бы перехватить нас – слишком мала была ее скорость, но мне стало любопытно. Явно это не нападение, потому как приближающаяся посудинка не могла нанести никакого вреда даже клиперам, не говоря уж о «Врунгеле». Тем более что километра за два до встречи галера подняла флаг с перевернутой буквой «п» и кругом в ее центре на белом фоне. По принятому два года назад международному своду сигналов это означало «имею исключительно мирные намерения». В бинокль же я убедился, что обе пушечки галеры аккуратно обмотаны какими-то тряпками, то есть зачехлены.

Вскоре посудинка подошла чуть ли не вплотную и даже собралась было пришвартоваться к высокому борту «Врунгеля», но ей не дали, в мегафон велев не подходить ближе чем на пятьдесят метров и спустить шлюпку. Визитеры подчинились, и вскоре я беседовал с капитаном Абдуллой аль Хабибом. Кстати, он действительно здорово напоминал Абдуллу из «Белого солнца пустыни».

Первым делом собеседник сообщил мне, что все, желающие спокойно плавать по Средиземному морю, платят дань тунисскому бею Хусейну бен Али. В том числе генуэзцы, испанцы, португальцы и даже французы с австрийцами. Пока я размышлял, что будет правильнее – просто вышвырнуть гостя за борт и мирно продолжать путь или перед этим все-таки маленько пострелять, – капитан успел уточнить свою позицию:

– Но мы, разумеется, далеки от кощунственной мысли требовать денег от державы, чьи корабли столь быстры и великолепно вооружены. Однако, будучи наслышан о великодушии господ австралийцев, великий бей отправил меня выразить им свое почтение и извиниться, что не смог подготовить достойных таких гостей подарков, ибо они появились слишком внезапно.

Тут я вызвал вестового, велел принести кофе и пирожных, а гостю предложил не стесняться и поподробнее рассказать о целях, которые привели его на борт «Капитана Врунгеля».

Вскоре выяснилось, что если рассматривать суть проблемы, то это банальная зависть. Именно с таким чувством тунисцы наблюдали за возрождением своих давних конкурентов, рыцарей Мальтийского ордена, чьи успехи они связывали с получением мощной финансовой поддержки от Австралии.

Надо сказать, что мы действительно ссудили иоаннитам сначала сорок тысяч, а потом еще сто двадцать, ну и просто подарили какую-то мелочь, величину которой я к сему дню благополучно забыл. Но слухи-то ходили про миллион, если не больше! Причем, естественно, в австралийских рублях.

В общем, магистр ордена иоаннитов сумел не только распустить слухи об огромных суммах, но и эффективно ими воспользоваться, благодаря чему сейчас Мальта имела хоть и небольшой, но вполне современный флот, а не так давно начавшаяся война подкинула ему работы, что благотворно сказалось на экономике острова рыцарей.

И теперь, значит, тунисцы, которые до сих пор были сложными натурами, сочетающими в себе достойные как уважения, так и порицания черты, присмотрелись к успехам соседей и решили тоже стать хорошими пиратами. Собственно, целью миссии капитана Абдуллы и было узнать, что для этого нужно.

Наша плодотворная беседа продолжалась до трех часов пополудни, причем я узнал немало нового. Например, оказалось, что Тунис год назад официально обрел независимость. До этого там была гражданская война, по результатам которой бывший кавалерийский генерал Хусейн бен Али объявил себя великим беем, Тунис – суверенной страной, а турецкого султана – всего лишь духовным лидером правоверных, и не более того. То есть сидел этот бей на троне сравнительно недавно, не очень прочно и посему сильно нуждался в деньгах и оружии.

В принципе, разумеется, я ничего не имел против того, чтобы помочь только что обретшей свободу стране, но тут следовало учесть одну тонкость. Нельзя прямо сразу на халяву давать денег тем, кто только этого от тебя и ждет! Это можно делать только в отношении того, для кого подарок будет полным сюрпризом. Например, магистр ордена иоаннитов совершенно не ожидал ничего подобного, почему и получил в первый же визит довольно значительную сумму. По его, разумеется, понятиям значительную, но это уже другой вопрос.

Поэтому я сразу сказал, что австралийцы, конечно, люди щедрые, но вот так прямо сразу осыпать золотом неизвестно кого не привыкли. После чего поинтересовался, как тунисцы относятся к османским кораблям, – ведь султан все-таки не кто-нибудь, а духовный лидер. Разумеется, имеются в виду не все, а только те, чьи хозяева имели недальновидность каким-то образом пакостить купцу Хамону. Почтенный Ицхак оказался весьма трудолюбив по части кляузничества, и благодаря его неустанным усилиям у меня имелся обширный список лиц, мешающих развитию австралийской торговли в Средиземноморье.

Абдулла въехал в ситуацию с полуслова и разразился речью, суть которой состояла в констатации общеизвестного факта – если нельзя, но очень хочется, то можно, только это обойдется несколько дороже.

Где-то часа за полтора мы пришли к согласию относительно расценок. Договорились, что до нашего возвращения из России подданные великого бея будут работать на инициативных началах, а мы на обратном пути оплатим результат и уточним размер, а также условия кредита на развитие молодого государства.

Далее я пояснил Абдулле, что многие из подлежащих вразумлению лиц занимаются торговлей живым товаром. Так вот, захваченным рабам следует предлагать работу на рытье Суэцкого канала, где через два года они получат свободу – разумеется, при условии выполнения норм. А потом смогут идти куда хотят или продолжать трудиться там же, но уже за деньги, дабы заработать на путь домой или в Австралию, если кому это покажется предпочтительней.

Строительство канала началось еще в четвертом году, но к собственно земляным работам приступили только восемь месяцев назад. До этого мы завозили оборудование и строили опорные пункты для обороны от беспредельствущих в районе будущего канала мамелюков. Когда-то очень давно это была привилегированная египетская гвардия, но к началу восемнадцатого века она основательно выродилась. Теперь мамелюки развлекались периодическими бунтами, в промежутках между которыми просто грабили кого ни попадя. Гарнизоны опорных пунктов состояли из эфиопских добровольцев, вооруженных барабанными винтовками, легкими пятидесятимиллиметровыми пушками и пулеметами. Тоже барабанными, но все же не такой кошмарной конструкции, что мы поставляли европейцам. С воздуха им оказывал поддержку дирижабль «Йон Тихий», базирующийся в городке Асмара, которому, может быть, когда-то придется стать столицей независимого государства Эритрея. А может, и не придется, сейчас уже ничего утверждать нельзя.

В общем, эфиопы успешно обороняли трассу канала от мамелюков, а мы завезли взрывчатки и в прошлом году начали земляные работы. Проводка шла от Красного моря, и к настоящему моменту было прорыто около шести километров.

Что интересно, почти половину работающих на канале составляли негры с западного побережья Африки.

Если кто помнит, лет шесть назад мы повстречали в океане интересных людей, которые сразу показались мне идейными борцами с рабством. Я донес до них свое видение ситуации, и они, осознав, о каких суммах может идти речь, тут же согласились, что рабство – это ужасно и борьба с ним есть долг всякого уважающего себя джентльмена. И приступили к его искоренению. Но почти сразу проявилась несколько осложнившая дело тонкость. Выяснилось, что далеко не все освобожденные рабы горят желанием вернуться в Африку, куда их доставляли корабли тогда еще капитана Даути! Ведь только небольшая часть из них являлась военнопленными, а основную массу продали свои же, как лишних и ни к чему не пригодных. И они сильно подозревали, что в родных местах их просто сожрут, причем в самом что ни на есть прямом смысле слова. Или в лучшем случае снова продадут кому-нибудь, предварительно сильно побив, в чем потенциальные объекты подобных действий тоже не видели ничего хорошего.

Так что многие из них предпочли катать тачку на Суэцком перешейке – ведь там почти не бьют и неплохо кормят. Кроме того, было обещано, что по окончании строительства некоторым будет разрешено перебраться на жительство в сказочную страну Австралию. Где никто никого не ест, работать надо всего по девять часов в сутки, а платят за эту работу столько, что оставшиеся в тех сутках пятнадцать часов можно будет только жрать, не отвлекаясь ни на что другое. Но разумеется, такое будет позволено далеко не всем, а только тем, кто продемонстрирует на рытье канала должный трудовой героизм.

Ну а Даути к настоящему времени уже именовал себя адмиралом, имел под командованием эскадру из пяти кораблей и оперировал не только в Атлантике, но и в Индийском океане, где ему тоже нашлось немало работы. Кроме того, у борцов за права человека имелась база на небольшом островке Европа, расположенном между Мадагаскаром и Африкой.

Вечером вдохновленный грядущими перспективами капитан Абдулла нас покинул, и эскадра продолжила свой путь на восток. Причем если в первую половину пути мы вообще никого не встретили, то теперь в море стало довольно людно. И весь этот народ увлеченно собачился друг с другом при помощи не только огнестрельного, но временами даже холодного оружия. Например, как-то раз я долго и с немалым изумлением рассматривал в бинокль небольшое гребное суденышко, вооруженное совершенно явной катапультой. Или баллистой, я не силен в средневековых швырятельных приспособлениях. У меня даже была мысль свернуть и поближе познакомиться с этим чудом техники, но от нее пришлось с некоторым сожалением отказаться: все-таки нехорошо опаздывать на свадьбу.

В Мальтийском проливе я с интересом понаблюдал за боем цезарцев с французами. Но понять, кто кого, так и не удалось, ибо место сражения вскоре скрылось за горизонтом – шли мы довольно быстро.

То есть по мере удаления от Испании, трон которой и являлся причиной текущей свары, интенсивность боевых действий заметно нарастала. Но подобное вообще являлось отличительной особенностью этой войны. Например, сейчас французы воевали с австрийцами вроде бы за испанское наследство, но делали это в Северной Италии. А с англичанами дрались не только в Германии, но и вообще в Америке. Впрочем, два участника этой чуть ли не мировой войны все-таки предпочитали грызться, не особенно удаляясь от родных берегов.

Так, на границе Ионического моря прямо у нас по курсу снова обнаружилось морское сражение. Правда, тут не возникало вопросов типа «кто кого». И так было совершенно ясно, что турки учат жизни венецианцев, причем делают это от души, с размахом и огоньком. Но мне показалось, что они совершенно зря занимаются подобными делами там, где мы собираемся пройти, так что в воздух была поднята наша летающая модель орла. И где-то минут пятнадцать она кружила над местом битвы, завывая: «А ну разойдись на хрен, пока всех не утопили! В стороны, в стороны, и поживее, не видите, люди спешат?!» Причем при записи фонограммы я даже не утруждал себя переводом, ибо к середине семьсот шестого года в Европе уже неплохо знали австралийский язык.

Между прочим, на этом деле слегка подзаработал царь Петр, и без моих подсказок.

Где-то после нашего третьего визита среди европейской знати начала распространяться мода на австралийский язык. И сразу возник вопрос – где брать учителей? Позволить себе нанять австралийцев не имели финансовой возможности даже многие королевские дворы, не говоря уж о каком-нибудь мелком генуэзском доже или германском князьке. Но тут вдруг выяснилось, что русский язык очень похож на австралийский, а подданные московского царя обходятся не в пример дешевле учителей из-за океана. Так что Петру оставалось только объявить государственную монополию на выезд из России с целью занятий преподавательской деятельностью, что он и сделал. А также по-быстрому учредил Академию Языков Заморских, где кандидаты в педагоги за месяц уясняли различие русского и австралийского алфавитов, зазубривали пару десятков специфических слов и, получив диплом установленного образца, отправлялись зарабатывать валюту для России. Естественно, не забывая при этом и себя.

Еще одно связанное с нами модное поветрие коснулось хомяков.

Вообще-то великий визирь Хусейн-паша Кёпрелю после взрыва на острове горел желанием под корень истребить этих ни в чем не повинных животных, но судьба распорядилась иначе.

Подданные султана оказались довольно несдержанными на язык людьми, да и при демонстрации крылатой ракеты присутствовал еще и Ицхак Хамон, так что слухи о показе австралийцами какого-то ужасного оружия на острове Андикитира расползлись довольно быстро. Туда устремились любопытствующие, но здесь почтенный Ицхак продемонстрировал недюжинную деловую хватку. Экскурсантов уже ждали очевидцы, которые за умеренную плату рассказывали, что до этого кошмарного взрыва остров был в два раза больше, простираясь оттуда аж вон дотуда. И, закатив глаза, трагическим полушепотом описывали нашу ракету, причем, разумеется, все время врали. Самый же отъявленный и наиболее дорогой из свидетелей за отдельную плату делился тем ужасом, который он испытал на «Чайке», где ему удалось перехватить леденящий душу взгляд боевого хомяка, когда тот занимал свое место в ракете.

В результате хомяки оказались очень востребованным товаром, и теперь превозмогший свои кровожадные устремления визирь при посредничестве все того же Ицхака клал в карман немалые суммы, а в лучших домах Европы появились клетки с этими пушистиками. Быстро выяснилось, что они действительно хорошо поддаются дрессировке, и теперь для полного счастья оставалось только понять, что же представляет собой взахлеб упоминаемая очевидцами крылатая ракета. Но тут особых прорывов как-то не получалось. Правда, Вильгельм организовал нечто вроде лаборатории – она работала почти год и достигла определенных успехов. Во всяком случае, взрыв был такой силы, что разнес по кирпичику весь флигель, где производились эксперименты, и основательно повредил примерно треть Виндзорского замка. Так что работы по ракетам сами собой прекратились за исчезновением специалистов. Но Вильгельм не пал духом и организовал новую группу, задачей которой было выяснить, что же все-таки так взорвалось в Виндзоре и как это можно использовать во вред противнику, а не себе. Однако, имея перед глазами печальную судьбу предшественников, эта группа работала крайне осторожно и поэтому была далека от хоть какого-нибудь результата.

Если кто-нибудь подумал, что мы имели отношение к произошедшей трагедии, то он ошибся. Англичане прекрасно справились и сами. Впрочем, я не ожидал ничего другого после доклада из посольства, где говорилось, что исследователи заказали пятьдесят галлонов азотной кислоты, сто – серной и полтонны китового жира. Судя по всему, отважным экспериментаторам удалось получить нитроглицерин, причем сразу во вполне достаточных количествах.

При получении известия об этом прискорбном событии мне вспомнилась юность. Тогда, прочитав «Таинственный остров», я сразу обратил внимание, что в описании изготовления нитроглицерина Жюль Верн допустил приличных размеров неточность – не указал, что для нитрования должна применяться смесь азотной и серной кислот. И на уроке литературы поделился своим наблюдением с учительницей.

Несколько даже снисходительно она ответила, что Жюль Верн знал химию уж всяко не хуже меня, а неточность ввел сознательно, дабы кто-нибудь не подорвался, решив повторить описанное в романе.

Так как я тогда усиленно интересовался химией, особенно в смысле чего-нибудь взорвать, то задумался, а потом взял да и повторил процесс Сайруса Смита, но с гораздо меньшими количествами. Кстати, я не ошибся, назвав инженера именно так. В более поздних переводах он стал Сайресом, но те переводы были гораздо хуже.

И вот, значит, сразу после вливания глицерина в пробирку с азотной кислотой процесс пошел с выделением тепла, содержимое вскипело, из пробирки полезли резко пахнущие рыжие пузыри. Глядя на реакцию, я понял, что на самом деле замысел великого французского романиста был куда глубже, чем это казалось его невнимательным и не очень грамотным исследователям. Ведь что вышло бы, опиши он это получение так, чтобы на выходе образовался какой-нибудь безвредный продукт? Идиот, возмечтавший синтезировать нитроглицерин, вздохнул бы и отправился на поиски каких-нибудь более достоверных источников. А их найти нетрудно, как и предсказать последовавшее за этим.

Тут же все получится просто замечательно. У меня-то реагировало несколько граммов и в стеклянной пробирке, а при реакции с килограммами, да еще в глиняной посуде, теплопроводность которой намного меньше, фухнуло бы от души. У горе-химика не оставалось шансов выжить – даже если ожоги кипящей кислотой и окажутся не смертельными, ядовитые окислы азота все равно довершат картину. Но при этом не то что квартал, но даже и дом, где производился эксперимент, останется целым! Во славу Дарвина и его закона естественного отбора.

Жаль, что здешние химики не имели возможности прочитать Жюля Верна, подумал я. Ибо бывал в Виндзорском замке, и он мне весьма понравился, а теперь еще неизвестно, когда и как его отремонтируют.

Глава 4

Дальнейший путь получился быстрым и без приключений, так что двадцать первого августа наша эскадра благополучно прибыла в Таганрог. Свадьба русского царя и австралийской принцессы состоится пятого сентября, но тут следовало учесть, что в России пока продолжал действовать юлианский календарь, и сейчас там было только десятое число, так что особых причин для спешки не наблюдалось.

Разгрузка кораблей, а потом погрузка поезда заняли три дня. А потом я, как какой-нибудь Троцкий или Ким Чен Ир, то есть на персональном поезде с личным салон-вагоном, двумя паровозами и взводом охраны, двинулся к Донецку.

Все-таки железная дорога, даже такая ублюдочная, – это вещь, подумал я. Выехали из Таганрога сразу после обеда, а в восемь вечера уже прибыли в столицу земель Ост-Австралийской компании город Донецк. А у нас, в передовой и технически развитой Австралии, пока всего сто двадцать километров чугунки! Правда, есть еще семьдесят железно-деревянной дороги, по которой ходят составы на лошадиной тяге. Но зато мы имеем целых три паровоза, а в России их пока ни одного, а будет два, когда при отъезде я оставлю те, что сейчас везут мой состав.

В Донецке я пробыл четыре дня. За это время успел пройтись по всем его промышленным предприятиям общим числом пять, дать указания по установке только что привезенного оборудования, главным образом большого токарного станка и прокатного стана. Этот был доставлен частично: станину для него предстояло отливать здесь. А потом занялся армейскими делами. Ведь, как ни крути, самый большой стаж на офицерской должности из всех австралийцев был именно у меня.

По поводу нашей армии, кстати, некоторые могут слегка удивиться. Зачем мы тащили сюда еще и арауканов общим числом триста с небольшим человек, когда здесь и так есть войско численностью в две с половиной тысячи? Вроде бы процент прибавки получается не очень большим.

Но то-то и оно, что это были очень разные войска.

Разумеется, крестьянина можно научить более или менее терпимо обращаться с ружьем. Навыки штыкового боя он тоже освоит, причем довольно легко, потому как приемы там те же самые, что и при работе с вилами, а при случае поднять кого-нибудь на этот сельхозинвентарь русские мужики умели всегда. Но вот более сложные вещи у них получались хуже. То есть такие войска очень неплохо подходили для обороны крепостей и опорных пунктов вдоль железной дороги, однако проводить глубокие операции против ногайцев на их территории солдатские полки Ост-Австралийской компании не годились. А одной обороной, сколь бы успешной она ни была, войну не выиграешь.

Правда, кроме двух обычных полков компания имела и батальон особого назначения. Главным отличием было то, что туда брали с четырнадцати лет. Вот из этих парней со временем можно будет сделать нормальных солдат, способных воевать в любых условиях, но данный батальон был организован всего два года назад и пока считался условно боеспособной частью.

Арауканы же прекрасно справлялись с возложенными на них задачами, и боевые действия на землях компании проходили примерно по такому сценарию.

Начиналось все обычно с нападения ногайцев на станцию или крепость. Задачей гарнизона было вызвать помощь и продержаться до ее прихода. Кроме того, желательно было взять пленных в пригодном для допроса состоянии. Обычно так и получалось, потому как за пленного полагалась премия от рубля до червонца, в зависимости от его информированности. Это если пленного брали солдаты или казаки – про легионеров будет чуть позже. С разговорчивостью же захваченных проблем не возникало, потому как арауканы оказались большими мастерами по части интенсивных допросов. Настолько, что сейчас у них стажировалось несколько человек из Преображенского приказа, посланных Ромодановским для повышения квалификации.

Так вот, пленные рассказывали, что за род совершил нападение, под чьим предводительством, по чьему наущению, где их стойбища и так далее. После чего начиналась операция по зачистке, обычно кончавшаяся тем, что у ногайцев становилось на один род меньше, – все-таки против винтовок и минометов в степи с саблями и луками не больно-то повоюешь. Особенно если сверху постоянно висит дирижабль, от которого не спрячешься и не уйдешь оврагом или балкой.

Разумеется, арауканы воевали в конном строю, и лошадей для них поставляла русская сторона. Но смотреть подготовленных для прибывших с эскадрой легионеров я не стал, ибо не специалист по копытным. Этим занялись три сержанта из приехавшего со мной взвода и вскоре вынесли вердикт – лошади нормальные.

Так как теперь численность Иностранного легиона на землях компании существенно выросла, то круг стоящих перед ними задач тоже расширялся. Отныне не следовало ограничиваться уничтожением рода, совершившего очередное нападение. А, оставив несколько его представителей в живых, выяснить, кто занимался такими делами раньше, то есть устраивал набеги на русских до появления тут австралийцев. И поступить с ними аналогично.

Если бы подобное происходило в двадцать первом веке и занимались им не Штаты и их подпевалы, а кто угодно кроме, это обязательно назвали бы геноцидом. Сейчас никто, кроме меня, просто не знал такого слова, но суть от этого не менялась – разворачивалась и набирала обороты война на полное уничтожение ногайцев как народа. Потому как спокон веку этот народ не признавал никаких источников дохода, кроме грабежа русских поселений и захвата там невольников с целью продажи. И значит, должен был исчезнуть именно как народ, а перед каждым его представителем стоял абсолютно свободный выбор.

Или забыть свои бандитские замашки, сдать оружие и отправиться на жительство в специальную резервацию, которую Петр недавно выделил на Северном Урале. При этом их дети будут уже нормальными российскими подданными в статусе посадских людей.

Или, если подобное почему-то не устраивает, умереть.

Как я уже говорил, во время моего отсутствия главным в Ост-Австралийской компании был Вася Баринов. И он подошел к вопросу взаимоотношений с ногайцами по всем правилам дипломатического искусства, а также с учетом достигнутых старшим братом результатов в Патагонии.

Итак, если перед нами есть враг, то следует первым делом уточнить, с кем он дружит, а с кем враждует. Затем прикинуть, какова ожидаемая динамика этого процесса – будет ли враг врага таковым и оставаться или возможны подвижки к замирению вплоть до союза? Если нет, то такого врага надо всячески поддерживать. Если же замирение возможно, то тоже, но не всячески, а только таким образом, который сильно уронит его в глазах будущих друзей.

В докладе Василия на эту тему обстановка вокруг земель компании выглядела следующим образом.

Ногайцы – враги совершенно явные. Во-первых, они считают земли компании своими. Во-вторых, все живущие на этих землях рассматриваются ими только в качестве потенциальных невольников, и никак иначе.

Крымский хан официально является сюзереном ногайцев. Кроме того, поведенческие стереотипы крымчаков ничем не отличаются. Значит, надо смотреть, с кем враждуют крымчаки и ногайцы – кроме русских, про которых и так ясно.

К таковым относились калмыки и донские казаки. Однако хоть калмыцкий хан Аюка и выдал примерно пятнадцать лет назад свою дочь за сына крымского владыки Султан-Гирея, никаких особых последствий это не имело. В исторической перспективе калмыкам было не суждено стать союзниками крымцев, и Василий это знал. Кроме того, калмыки совершенно не претендовали на земли компании.

С донским же казаками ситуация была несколько сложнее. Во-первых, они хоть пока и не очень нагло, но все же успели несколько раз заявить, что это их земли. Вот интересно, где они были до нашего прихода и сразу после него? Ногайцев тут видели постоянно и иногда с огромным трудом от них отбивались, а донцов – ни разу до лета четвертого года, когда обстановка вокруг Донецка уже нормализовалась. А во-вторых, Василий знал, что скоро начнется Булавинское восстание, в процессе которого донцы смогут привлечь на свою сторону ногайцев. И, так сказать, в порядке профилактики начал принимать их отряды на службу, причем за довольно большие деньги. Эти отряды тоже участвовали в зачистке территории, но оружие им не поставлялось. Никакое, а не только австралийской разработки. Кроме того, задача уничтожения воинов противника ставилась легионерам. А вот вырезать после этого беззащитное стойбище – донцам. Впрочем, они не протестовали.

С точки зрения араукан всякий, воющий за золото, был достоин презрения. Кроме того, они считали, что убийство беззащитных не приносит славы, хотя и понимали, что иногда это необходимо. Сами же они служили за оружие, которое позволит их племенам окончательно выгнать со своих земель испанцев, а также закончить завоевание южной оконечности южноамериканского материка. Они получали жалованье, но все одинаковое и небольшое, относясь к золотым монетам просто как к кружочкам, которые иногда можно обменять на что-нибудь вкусное или интересное.

Предложить араукану денежную премию за подвиг в бою – это значило его оскорбить. А вот, например, длинноствольный револьвер или нож из хорошей стали – совсем другое дело. Кроме того, среди них пользовалась большим авторитетом недавно введенная медаль «За отвагу», но получить ее было очень непросто.

В общем, благодаря политике Василия ногайцы считали своими главными врагами вовсе не араукан, про которых почти ничего не знали, и даже не компанию, а донских казаков.

А вот к калмыкам Василий отнесся совсем по-другому. Он предложил им практически те же условия, что и арауканским легионерам, так что незадолго до моего приезда в Донецк прибыли первые пятьдесят волонтеров из мест, где через пару с небольшим веков и в другой истории появится город Энгельс.

Прослушав доклад Василия, я ненадолго задумался. Правильно ли, что компания натравливает друг на друга будущих подданных Российской империи? Это приведет к значительному сокращению их численности. Но потом сообразил, что вопрос так не стоит. И от ногайцев, и от донских казаков даже без нас довольно скоро остались бы только те немногие, кто лояльно относился к России – ну или по крайней мере делал вид, что это так. Прочих один черт так или иначе уничтожат. Но этот процесс будет растянут во времени, что приведет к лишним жертвам среди тех, кто здесь вовсе ни при чем, да и русских солдат поляжет немало. Василий же просто пытался перевести на самообслуживание неизбежную зачистку мешающих экспансии России, вот и все дела.

– Кстати, – вспомнил я, – дало ли результат прикомандирование некоторых легионеров к батальону осназа?

Выяснилось, что да, и весьма заметный, но теперь Василий собирался делать это наоборот, то есть направлять лучших осназовцев на стажировку в легион.

– У араукан есть что-то вроде звания «наставник», и оно очень почетное, – объяснил он. – Но кому попало его не дают, а только неоднократно отличившимся в боях. Так вот, наставник обычно курирует группу человек из пяти. И для него считаются позором потери в этой группе! Арауканы уверены, что ученики сначала должны стать воинами, а только потом умирать в боях. И если с кем-то вдруг получилось не так – значит, у него был плохой наставник. И мне удалось договориться со старшим предыдущего призыва, что теперь наставниками будут считаться и те, кто воспитал воинов из ребят-осназовцев. Кстати, полувзвод таких, прошедших обучение, поедет с вами в Орел в качестве экипажа пулеметного вагона. Магазинный пулемет они уже освоили.

Дальше младший Баринов поведал, что недавно начавшие производиться в Донецке противопехотные мины оказались не очень эффективными в борьбе с ногайцами.

– Так ведь не для них и делалось! – объяснил я. – Всю продукцию надо устанавливать на Перекопе. Для этого, наверное, придется создавать какие-то мобильные группы глубокого проникновения. Пусть крымчаки привыкают к мысли, что, покидая родной полуостров, можно ненароком раскидать кишки по окрестным степям.

– Страдают-то в основном лошади, – уточнил Василий.

– А что может крымчак без коня? Кроме того, я привез чертежи и оснастку для производства прыгучих мин – от этих и всадникам тоже достанется.

Под конец беседы Василий показал мне кавалерийский револьвер своей конструкции, который около года назад начал производить Донецкий оружейный завод. Конструктивно это изделие не представляло собой ничего выдающегося, разве что ствол был длиной двадцать пять сантиметров, но, по-моему, у ранних моделей Кольта встречались и подлиннее. Перед выстрелом надо было взвести курок, этим же движением осуществлялся поворот барабана, как у русского нагана для нижних чинов. Отличия были в технологии.

Итак, представьте себе, что перед вами стоит задача – изготовить барабан для револьвера. Имеющие хоть какой-то опыт в работе с фрезерно-сверлильным станком сразу скажут, что для этого нужен поворотный стол. Он в Донецке имелся, но всего один из двух, захваченных мной из будущего, а местной промышленности такое изделие было пока не по силам. И на этом столе без перерыва обрабатывали барабаны для винтовок и пулеметов.

Разумеется, рабочий достаточно высокой квалификации сможет сделать барабан и в обычных тисках, но сколько времени он убьет на это! Причем, понятное дело, таких рабочих в Донецке можно было сосчитать по пальцам одной руки, и им хватало работы без всяких барабанов.

А вот с токарными станками тут было получше, так что Василий просто придумал, как делать барабан целиком на них и силами не очень умелых токарей.

Итак, вытачивается пруток диаметром двадцать миллиметров и длиной полметра, после чего вручную распиливается на семь примерно равных кусков. Они торцуются до семидесяти миллиметров, далее в них сверлится сквозное отверстие диаметром пять с половиной. Затем в шести заготовках оно рассверливается до десяти, но не до конца, а седьмая остается как была. Следующая операция – они на ровной поверхности ставятся вокруг нерассверленной, и конструкция скрепляется напрессованным кольцом. Все, барабан почти готов, осталось только для очистки совести пропаять стыки. А выступающие из-под скрепляющего кольца концы цилиндриков-камор образуют идеальной точности выемки для фиксатора.

Эти револьверы пользовались огромной популярностью среди араукан, потому как позволяли вести частый и сравнительно точный огонь на скаку. От донских казаков тоже приходила делегация, но им было сказано, что подобное оружие дается только состоящим на австралийской службе лицам. Забудьте про свою вольницу, поступайте стажерами в Иностранный легион, где вас полгода будут гонять так, что жизнь крепостного крестьянина покажется раем на земле. По завершении учебы лучшим, возможно, будут вручены револьверы. Потом четыре года службы там, где прикажет компания, – и все, вы опять свободные люди.

Казаки поскучнели и обещали подумать, но пока их раздумья ни к какому результату не привели.

Все правильно, подумал я. И у арауканов, и у калмыков считается, что интересы племени неизмеримо выше устремлений каждого отдельного его члена. И главным стимулом для них было не то, что после службы они вернутся домой с барабанками, а то, что их племя получит много мощного оружия. Казаки же, что донские, что запорожские, представляли собой сообщества индивидуалистов, которым предложенная цена показалась слишком высокой.

Глава 5

«Король-солнце» стряхнул с бумаги мелкий белый песок, коим она была посыпана для скорейшего высыхания чернил, еще раз окинул взглядом свое письмо и засунул его в заранее заготовленный конверт. Запечатал своей личной печатью – и только после того несколько раз встряхнул маленький серебряный колокольчик, вызывая секретаря. Послание было слишком секретным, поэтому его пришлось написать лично – все, кроме адресата, отныне имели право видеть его только в запечатанном виде.

Секретарь получил распоряжения и вышел, а Людовик ненадолго вернулся мыслями к своему решению, во исполнение которого и пришлось написать письмо.

Король сильно подозревал, что это решение было гениальным, ибо не зря, разумеется, его еще при рождении нарекли Людовиком Богоданным.

Вне всякого сомнения, он был прав, с самого начала не желая иметь никаких личных дел с еретиками-австралийцами. Которые не перестали ими быть, даже ухитрившись каким-то образом втереться в доверие к недавно почившему папе Иннокентию Четырнадцатому. Так что все сношения с заокеанской державой происходили через третьих лиц не самого высокого происхождения и поэтому нисколько не задевали королевской чести. Однако сейчас на театре военных действий сложилась такая обстановка, что подобный образ действий мог оказаться недостаточным. Кроме того, во Франции очередной финансовый кризис, а у Филиппа Анжуйского, ныне испанского короля Филиппа Пятого, с деньгами еще хуже, причем намного. Это, кстати, одна из главных причин, по которой Испания до сих пор не принимает хоть сколько-нибудь активного участия в войне за судьбу ее короны. Но теперь все должно измениться.

Франция по-прежнему обойдется без прямых контактов с австралийцами. Ибо их герцог, несмотря на вроде бы благородное происхождение, есть невежа и хам, даже переписываться с которым он, Людовик, совершенно не желает. Но его внук Филипп может этого и не понимать в силу молодости и связанной с нею некоторой наивности. В отличие от деда, который, во-первых, был отмечен свыше уже при рождении, а во-вторых, дополнил врожденную государственную мудрость полувековым опытом блестящего управления величайшей державой мира. Так что не будет ничего удивительного или зазорного, если молодой человек, которому нет еще и двадцати трех лет, обратится к герцогу Алексу с письмом, содержащим искреннюю благодарность за участие того в судьбе его предшественника, Карлоса, и за неоднократно высказанное мнение о том, что наследовать испанскую корону должен именно Филипп. Потом, естественно, он посочувствует герцогу, у которого имеется всего одна крайне неудобная база в Европе, то есть архипелаг Силли. И, движимый юношеской горячностью, предложит арендовать у Испании самый маленький из Балеарских островов – Форментеру. На условиях предоставления кредита с двадцатилетней рассрочкой, обеспечением которого и станет право на этот остров.

Людовик удовлетворенно улыбнулся. Все в этой истории будут считать себя в выигрыше! Австралийцы – от приобретения территории под еще одну базу. Филипп получит кредит, а потом сможет как-то поучаствовать в распределении сумм, которые герцог Алекс наверняка выделит на переселение жителей Форментеры. И никто не догадается, что больше всего выиграет он, «король-солнце»!

Испания, получив деньги, сможет более активно участвовать в войне, которая сейчас замерла в положении неустойчивого равновесия. Чуть толкни – и оно сместится в любую сторону. В данном случае – в сторону поражения Австрии, Англии и примкнувшей к ним Голландии.

Разумеется, Испания при этом наверняка потеряет один из своих островов, ибо совершенно ясно, что расплатиться по кредиту будет выше ее возможностей. И пусть теряет, ничего плохого для Франции в этом нет. Да, сейчас Филипп беспрекословно выполняет все указания своего великого деда, так что в настоящее время Испанию можно считать фактически еще одной французской провинцией. Однако ведь и он, Людовик Богоданный, тоже смертен! И надо смотреть правде в лицо – его наследники будут всего лишь обычными людьми, хоть и королевской крови, но не отмеченными всеми признаками бесспорного величия. Тогда Испания сможет доставить Франции какое-то количество неприятностей. Но они получатся тем меньше, чем слабее к тому времени станет эта страна.

Впрочем, грядущая продажа – ибо на самом деле это не будет ничем другим – острова Форментера Австралии имела и еще один аспект, о коем Людовик в глубине души догадывался, но запрещал себе хоть сколько-нибудь серьезно размышлять на данную тему. Ведь если Франция проиграет эту войну, делить Испанию будут уже Вильгельм с Леопольдом. Так пусть в таком случае между ними окажется герцог Алекс! За которым стоит вся впечатляющая военная мощь его далекой империи. Вот уж он своего точно не упустит, а при случае не откажется и урвать плохо лежащее чужое.

В отличие от своего французского коллеги английский король пребывал в сомнениях. Он тоже чувствовал, что ход войны может изменить любая малость, но ему не хотелось, чтобы эта самая малость потом обернулась нешуточными проблемами для него лично и для Англии в целом. Тут Вильгельм улыбнулся своим мыслям. Назвать «малостью» этого откормленного борова, Джона Черчилля? Хотя можно и так – если, например, сравнить его с австралийским императором.

Сей достойный муж получил титул графа Мальборо за деяние, которое при желании вполне можно было назвать предательством. Почувствовав, что трон под его сюзереном, Яковом Вторым, зашатался, он во главе группы офицеров без особых раздумий перебежал на сторону недавно высадившегося в Англии Вильгельма. Может, это и не было решающим фактором в победе так называемой «славной революции», по результатам которой трон занял он, Вильгельм Третий Оранский, но свою роль, безусловно, сыграло.

Однако свежеиспеченный граф Мальборо, видимо, ожидал большего, потому как вскоре вступил в тайную переписку с якобитами как в Англии, так и за ее пределами, в чем ему активно способствовал старый приятель лорд Годольфин. В общем, слишком уж предприимчивому графу пришлось даже немного посидеть в тюрьме. Впрочем, это явно пошло ему на пользу – выйдя на свободу и убедившись, что трон под Вильгельмом еще более упрочился, он больше не встревал в сомнительные истории, а служил верно и самоотверженно, проявив недюжинный полководческий талант в войне за Пфальц. Годольфину же не потребовалось даже отсидки, ибо он, будучи выдающимся финансистом, как политик не представлял собой почти ничего, да и был, если называть вещи своими именами, изрядным трусом.

Сейчас граф Мальборо командовал английскими войсками во Фландрии, причем весьма успешно. Многие считали, что как полководец он превосходит даже самого Евгения Савойского. И Вильгельм раздумывал – как, назначив его сейчас главнокомандующим всеми английскими войсками, после победы в войне быстро и без эксцессов задвинуть слишком уж честолюбивого Джона Мальборо в такую тень, откуда он точно не будет представлять никакой опасности.

Пожалуй, вот тут-то и пригодится Годольфин, решил король. Лорд основательно погрел руки сначала на австралийском займе, а потом на закупках вооружений у того же герцога Алекса. Причем, что интересно, герцог сам рассказал об этом, добавив, что по-австралийски подобные фокусы называются «откат», а полагается за них веревка, вне зависимости от наличия или отсутствия смягчающих обстоятельств. Вильгельм, конечно, тогда ответил, что в Англии с гораздо большим уважением относятся к человеческой жизни, поэтому говорить о вине можно только при наличии доказанного преступного умысла, но сделал заметку в памяти. И вот, кажется, скоро она может пригодиться. Потому как граф Мальборо не только отличался несколько избыточным честолюбием, но и хоть сколько-нибудь заметным бескорыстием тоже никогда не страдал. То есть греб под себя, даже мельком не задумываясь о чувстве меры. Интересно, где это он успел перебежать дорогу герцогу Алексу? Ведь тот сразу отнесся к графу довольно неприязненно, хотя поначалу даже не запомнил имя и ошибочно назвал Черчилля Уинстоном. Да и потом мнения своего явно не менял. Но все, что ни делается, к лучшему – надо только понять, как его правильно использовать. И значит, после войны обязательно вскроются неприглядные финансовые махинации главнокомандующего, из-за чего к названию его должности сразу прибавится слово «бывший». Если же он вздумает как-то выразить свое недовольство, то с удивлением узнает, что он, оказывается, в войну осуществлял тайные операции в пользу Франции. И никакой неправды тут не будет, ибо только на поставках дирижаблей во Францию Годольфин, занявшись посредничеством, положил в карман около пятидесяти тысяч фунтов. А после ареста он обязательно расскажет, как делился со своим давним приятелем. Ну а пока следует подписать указ о назначении графа Мальборо главнокомандующим всеми английскими войсками на континенте, и пусть он одерживает чем дальше, тем более впечатляющие победы.

Король Испании Филипп Пятый отложил только что прочитанное письмо и задумался. Его уже перестал коробить бесцеремонный тон Людовика, обращавшегося с ним не как с равным себе, королем не самой маленькой в Европе державы, а свысока. В конце концов, главное – что именно ему предлагают сделать, а вовсе не какими словами это описано. И тут король почувствовал, что в нем начинает пробуждаться надежда. Сколько всякого говорили про этого австралийца, герцога Алекса! Но одно сомнений не вызывает – он выдающийся врач. Карлоса Второго привезли в Рим при смерти и при этом считали, что он только чудом не умер по дороге. А уже через четыре дня бывший умирающий бодро раскатывал на кресле с колесиками! И умер только через два года, да и то наверняка потому, что в тот момент герцог был в своей Австралии и ничем не мог помочь. Но вступать в сношения с ним по своей инициативе, рискуя навлечь на себя нешуточный гнев Людовика? На это Филипп решиться не мог, несмотря на просьбы своей молодой жены.

Да, но теперь-то французский король не то что разрешает, а просто требует обратиться с просьбой к герцогу! По поводу кредита и какого-то острова в Балеарском архипелаге. У кого бы спросить, где они находятся, что собой представляют? И остров, и весь архипелаг.

Впрочем, черт с ними со всеми – островом, архипелагом и даже кредитами. Его, Филиппа, дело предложить, а там пусть выйдет как выйдет. Но ведь под предлогом переговоров на эту тему можно будет попросить герцога как-то помочь жене, ее величеству королеве. Бедная Мария Луиза Габриэла! За что, за чьи грехи уже второй их ребенок умирает во младенчестве? И в силах ли этот таинственный герцог переломить ситуацию?

Вечером следующего дня небольшая яхта вышла из Бильбао и взяла курс на архипелаг Силли. И вскоре в Донецк пришла срочная радиограмма. Прочитав ее, герцог Романцев хмыкнул и, сев к передатчику, начал вызывать Ильинск. Минут через сорок ему удалось установить связь, и вскоре его слушал сам император. Который, выслушав, отстучал:

«Леша, на кой хрен нам сдался этот никудышный клочок земли? На нем в двадцать первом веке даже самого захудалого аэродрома не было, а это о чем-то говорит. Требуй весь архипелаг, да в придачу еще и остров Себу на Филиппинах! Имея в виду, что на самом деле нам нужен именно он как база для расширения торговли с Китаем, а без всяких там Ибиц с Майорками мы пока как-нибудь обойдемся».

Ответ герцога выглядел так:

«Во исполнение повелений вашего величества сейчас же пишу Филиппу, что запрашиваемые им услуги по самому минимуму тянут на весь Балеарский архипелаг плюс половину Филиппинского. После чего начинаю вдумчиво торговаться. Причем можно совершено спокойно обещать помочь королю с женой в смысле медицины, потому как в нашей истории у них умерли первые два ребенка, а третий вполне выжил без всякой моей помощи, так что и с нею небось не помрет».

Глава 6

Письмо в наше лондонское посольство для Филиппа я сочинял, а потом лично передавал в поезде, так что про первую треть пути сказать почти ничего не могу – было не до глазения в окна. Единственное, что отложилось в памяти, так это то, что перестук колес на стыках рельсов был практически такой же, как и в покинутом нами времени. Поезд ехал раза в три медленнее, то есть развивал где-то километров тридцать в час, но и рельсы начала восемнадцатого века имели в длину всего семь метров. А колесная база вагонов – четыре с половиной, так что «ту-дух, ту-дух» по стыкам получалось практически как в электричке.

По поводу же островов мое мнение полностью совпадало с императорским. Сам я Балеарского архипелага не видел ни разу в жизни, но мой сын как-то раз вместо Гоа слетал отдохнуть на Майорку и потом долго раскаивался в своей ошибке. Как раз тогда я раздумывал – а не махнуть ли на старости лет, как и положено настоящему буржую, отдохнуть в заграницу? Но, послушав стенания отпрыска, плюнул и вместо Антальи отправился к знакомым на Рыбинское водохранилище.

Исходя же из государственных интересов Австралийской империи, я в общем-то видел то же самое. Архипелага Силли в качестве базы нам было более чем достаточно, а пакостить французам в Средиземном море мы пока не собирались. В конце концов, Англия-то тогда зачем? Пусть выполняет свою историческую роль и не отлынивает.

Суэцкий канал помаленьку начал строиться со стороны Красного моря, и вот тут, пожалуй, со временем можно будет присмотреться к архипелагу Сокотра. Однако пока нас вполне устраивала и база в Эфиопии, так что данный вопрос не относился к животрепещущим. Тем более что за эту самую Сокотру происходила непрерывная грызня. Испокон веку там жили какие-то местные семиты, которых походя завоевывали все, кому не лень. В частности, португальский посланник мне уже жаловался, что их лет сто назад выбили оттуда. Потом завладеть архипелагом попытались англичане, но им начал ставить палки в колеса папа.

К нашему появлению в этом мире англичан с архипелага тоже турнули, так что сейчас он принадлежал султану. Но не османскому, а махровому. Или правильнее будет «махровскому»? В общем, на территории будущего Йемена сейчас располагался султанат, именуемый «Махра». А ведь Хусейн-паша врал мне, что все побережье Красного моря принадлежит Османской империи! Нисколько не смущаясь тем фактом, что в это время наши корабли уже стояли у берегов Эфиопии.

Кроме того, определенный интерес для нас представлял Сейшельский архипелаг. Но если кто думает, что мы отправили туда пару хорошо вооруженных кораблей с войсками, то его ждет глубокое разочарование. Ибо Австралия, как я неоднократно подчеркивал в выходящих из-под моего пера дипломатических документах, страна исключительно миролюбивая и не имеет привычки разевать рот на чужое. Просто подданный какого-то мелкого германского княжества, некто Карл Ротшильд, взял да и образовал Международную Сейшельскую компанию. Правда, восемьдесят пять процентов ее капитала принадлежали брату Карла Моисею, но кому какое дело до внутрисемейных отношений бедной еврейской фамилии? И сейчас по европейским столицам начали расходиться слухи, что на каждый рубль, вложенный в акции компании сейчас, сразу после открытия канала начнет капать прибыль, измеряемая сотнями, если не тысячами процентов. Впрочем, и в настоящее время акции компании пользовались большим спросом, ибо непрерывно дорожали. Зря, что ли, я три вечера подряд писал для Моисея Ротшильда нечто вроде реферата о деятельности МММ?

Так вот, пока ваш покорный слуга чуть ли не сутки напролет напрягал мозги, сочиняя письмо испанскому королю про Балеарские острова, Филиппины и практическое отсутствие детской смертности в Австралии, связанное с высокими уровнем нашей медицины, поезд выехал из так называемого Дикого поля и теперь катился по исконно русским землям. Степь кончилась, вокруг периодически появлялись леса, а на нас так никто и не напал. Впрочем, это понятно – погода стояла великолепная, а ногайцы уже прекрасно поняли, что, когда летает дирижабль, никакой внезапности не получится. Да и выглядел мой поезд куда внушительней обычных, так что повоевать нам не довелось.

Дорога проходила по довольно безлюдным местам. Еще на стадии проектирования я убедился, что, если прокладывать ее через имеющиеся населенные пункты, она станет длиннее раза в два – больно уж редко они тут попадались. Была у меня мысль протянуть железку через Белгород, но, прикинув дополнительный расход рельсов, я вынужден был от нее отказаться. А про Харьков даже и мыслей не возникало – за крайней невеликостью данного города в текущем времени. Собственно говоря, было село с невзрачной крепостишкой, которое его обитатели называли «мисто», да и то оно стояло не на речке Харькив, а на протекающей рядом Лопани. То есть смысла тащить туда железку пока не было.

Вот Белгород – совсем другое дело, это был центр соответствующего оборонительного участка, развернутого еще лет двести назад против набегов из Крыма и Дикого поля. Но как я уже говорил, дорога проходила мимо него. Со временем будет сделано ответвление, а пока городов на трассе было совсем немного. Донецк, крепость Валуйки, Старый Оскол и Орел, где железная дорога пока заканчивалась. Дальше ее предполагалось тянуть сразу по двум направлениям – в Москву и в Воронеж, но пока там только-только начались подготовительные работы.

В Валуйках наш поезд простоял три часа, и я с небольшой охраной прогулялся по этому городку. Сопровождало меня шесть человек – наставник-араукан и пятеро его учеников из батальона особого назначения. Все они были детьми казненных стрельцов, сосланными Петром в Донецкое воеводство, и теперь им предстояло охранять нашу создаваемую миссию в Москве. Учитывая особенности их биографий, я предполагал, что в случае возникновения какого-либо конфликта драться они будут насмерть, не помышляя о сдаче, потому как очень хорошо представляют, каково им придется в подобном случае.

Чуть в стороне от крепости стоял монастырь, и я решил заглянуть еще и туда.

К немалому моему удивлению, встретили нас очень радушно. Настоятель лично проводил меня по территории, разрешил глянуть на чудотворную икону святителя Николая и даже приложиться к ней. Потом показал пещеры под монастырем, после чего предложил разделить с ним трапезу. Причины такого поведения выяснились быстро – оказывается, монастырь вовсе не имел ни вотчин, ни крестьян. Небольшой земельный надел обрабатывали сами монахи, а основу финансовых поступлений составляли пожертвования от паломников к иконе, обладающей большой исцеляющей силой. С введением же в строй железной дороги их число заметно увеличилось.

Тут я хмыкнул. Меня в пути немного продуло, и вроде с утра в горле малость першило, но сейчас, прислушавшись к своим ощущениям, признаков простуды я не заметил, что в какой-то мере тянуло на чудесное исцеление. И с чистым сердцем подарил монастырю двести рублей – сто золотом плюс алюминиевую монету. Отец Феофил оказался образованным человеком, то есть при виде стольника так и замер с открытым ртом – значит, он хорошо представлял себе реальную ценность уникальной монеты. Но мне ее было совсем не жалко, о чем я и сообщил настоятелю.

После трапезы отец Феофил обратился ко мне с просьбой – нельзя ли захватить с собой на поезде одного иеромонаха, которому по делам епархии надлежит посетить монастырь Успения Пресвятой Богородицы в Орле. Я согласился, даже не спросив, куда именно успела Богородица, что в честь этого события дали имя монастырю, хоть мне и было любопытно.

Поздним вечером поезд покинул Валуйки, а незадолго до рассвета прибыл в Орел. Вот этот город я почти не рассмотрел, потому как конец железки, где пока не было даже вокзала, вплотную подходил к пристани, около которой стоял приготовленный для меня катамаран. И весь день ваш покорный слуга прыгал вокруг него, руководя выгрузкой турбины и установкой ее на судно. Но к вечеру, хоть у меня першило горло от непрерывных «заноси, тяни, правее, левее, щас ведь уронишь, мать твою вместе с бабушкой!», турбина была установлена. Я лично поднял пары, убедился, что редуктор работает, винт крутится, после чего отправился обживать свою каюту. Учитывая, что катамаран небольшой, она была довольно скромной, всего шесть квадратных метров площади. Но все же на полметра больше, чем та, которой в свое время мне приходилось довольствоваться на «Победе».

Отбытие катамарана было назначено на следующее утро. Уже засыпая, я вспомнил, что так и не спросил, как называется этот корабль. Вроде никаких букв на бортах не припоминалось. Неужели про имя забыли? Надо бы утром узнать, мелькнула сонная мысль.

Проснувшись, я первым делом поинтересовался у вахтенного, как называется корабль, и услышал, что пока никак, ждали меня. Ничего не поделаешь, пришлось напрягать воображение. Назвать катамаран именем какого-нибудь австралийского путешественника? Но «Врунгель» уже есть, и имена его верных спутников тоже задействованы. Остап Бендер? Но он уже засвечен как шахматист. А вот его команда – нет! И значит, катамаран следует назвать «Адам Козлевич».

Я сообщил об этом капитану, он тут же распорядился насчет букв, а потом напомнил мне, что новорожденное судно вообще-то не мешало бы освятить, благо в составе едущей со мной делегации есть и штурмбанпастырь.

Однако мне пришла в голову мысль – раз уж мы привезли в Орел местное лицо духовного звания, то пусть и оно тоже отработает дорогу, во исполнение коего решения на поиски валуйковского иеромонаха был послан вестовой. Часам к девяти монаха нашли, после чего в торжественной обстановке был произведен первый совместный обряд Русской православной и Австралийской христианской церквей. Под конец «Адама Козлевича» побрызгали святой водой с двух веников, и мы отчалили.

Катамаран строился впритык под местные условия, и меня уверяли, что он пройдет даже по такой узкой и мелкой речке, как Ока в Орле, если брать не полный запас угля, а только на путь до Калуги. Однако и без топлива он вез довольно много груза, так что местному отделению компании пришлось договариваться с орловским воеводой об открытии запруд на притоках Оки выше Орла. Обычно это делалось весной, чтобы облегчить путь хлебных барж, но и сейчас эта мера должна поднять уровень воды примерно на полметра. И все равно первые пятьдесят километров мы еле протискивались по реке, пару раз даже шкрябнув днищем по дну, и только после впадения в Оку реки Зуши плавание стало более спокойным.

Правда, на обратном пути уровень воды нам повышать не будут, но ведь и катамаран тогда пойдет практически пустой, так что, скорее всего, не застрянет.

Катамаран прибыл в Москву третьего сентября по европейскому календарю, или двадцать третьего августа по российскому, то есть до свадьбы оставалось еще двенадцать дней. Я с утра торчал на носу, вертя головой в поисках знакомых мест, но как-то они мне не очень попадались. Вроде удалось идентифицировать Коломенское, но не слишком уверенно, только по горке. Вместо парка тут были какие-то чахлые рощицы, да и церковь выглядела как-то не так, и стояла вроде бы не на своем месте. Единственное однозначно знакомое место показалось перед самым поворотом в Яузу – это был Кремль. Почти такой, как я видел в будущем, только без торчащего из-за стены Большого Кремлевского дворца. И без всяких украшений типа звезд, орлов или просто позолоты на башнях. Кремль выглядел именно крепостью, а не стилизацией под нее.

Но туда нам было рано, и мы свернули направо. Тут уже начался настоящий город, по берегам стояли избы, а кое-где и настоящие крепости за заборами из толстых бревен. Катамаран сбросил скорость до семи километров в час, потому как здешняя Яуза была́ уже и мельче той, что я помнил по своей московской жизни. Более того, где-то в районе будущей улицы Радио мы чуть не застряли – река тут резко поворачивала налево, да еще и мельчала при этом. И в самом узком месте через нее был перекинут плавучий мост. Правда, при нашем приближении откуда-то вылезли три мужика и шустро отцепили правый конец моста от берега, освободив нам совсем небольшой проход. Но все-таки «Козлевич» через него кое-как протиснулся, и за поворотом реки обнаружилась пристань из свежих досок, а рядом с ней – мачта высотой метров десять с австралийским флагом. Это означало, что нас ждут именно тут, и катамаран, сбросив скорость, аккуратно притерся к доскам пристани.

Итак, покинув Москву триста семь лет тому вперед, я вновь вернулся в нее спустя всего пятнадцать лет после появления в этом мире.

Пока я выкатывал на пристань трицикл, появился всадник в пышном мундире, оказавшийся моим старым знакомым Головкиным. Выяснилось, что он недавно сильно подрос в должности, став главой Посольского приказа, то есть министром иностранных дел. Мы поздоровались, и Гавриил Иванович показал на стоящий метрах в семидесяти от пристани свежепостроенный деревянный двухэтажный дом.

– Это ваша резиденция на время пребывания в Москве, поставлена по указу государя, – пояснил Головкин. – Гонца к Петру Алексеевичу уже отправили. Располагайтесь, господин герцог. Дом пуст, мы знаем, что в прислуге вы не нуждаетесь.

Я кивнул, залез на трицикл и повернул кран небольшого устройства, прикрученного к багажнику сбоку. С виду оно напоминало самовар, да и на самом деле являлось чем-то вроде него – там во время езды можно было заваривать кофе. Но считалось, что это паровой котел. Из трубы повалил дым, засвистела имитирующая звук турбины сирена, за воем которой треск движка почти не прослушивался, и трехколесный мотоцикл тронулся, испугав лошадь Головкина. Правда, не сильно, вскоре она успокоилась.

Все-таки тульское изделие оказалось феноменальной машиной – оно выдержало два капремонта и продолжало бодро бегать на смеси спирта с рапсовым маслом. А вот шестиколесник уже вовсю гремел трансмиссией, да и коленвал в его движке помаленьку начал люфтить. Но главное – для ремонта трицикла вполне хватало четырех ключей, молотка и такой-то матери, а вот что станет после подобного с нежной западной техникой, я не знал. Эх, надо было две тульских тарахтелки из будущего брать! Но ничего, еще лет десять – и австралийская промышленность сама сможет выпустить что-нибудь аналогичное. Разумеется, попроще, но и подубовей тоже.

Подъехав к выделенному австралийской делегации дому, я сделал круг. И у меня сразу появилось недостойное первого министра великой империи желание – по окончании визита разобрать строение по бревнышку, каждое пронумеровать, отвезти на «Врунгель» и доставить в Австралию! Где заново собрать в качестве загородной резиденции герцогов Романцевых. Потому как дом представлял собой настоящий шедевр деревянного зодчества – весь в каких-то резных перильцах, с башенками, петушками на крыше и завитушками по оконным рамам. Но потом я сообразил, что можно сделать проще – нанять бригаду мастеров, они сплавают в Австралию и построят там хоромы ничуть не хуже этих. Правда, не из сосны, а из эвкалипта, но так получится даже патриотичней.

Пока я глазел на местные архитектурные красоты, ребята-охранники уже по-быстрому исследовали дом, выставили три поста на подступах к нему и теперь тащили пулемет в башенку, откуда, судя по всему, открывался хороший сектор обстрела. Вокруг дома задумчиво ходил наш сапер – кажется, он раздумывал, нужно ли тут что-нибудь минировать, и если да, то когда начинать.

А еще говорили, что царь Петр на дух не переносит всякой старины, припомнил я. Врали, судя по всему. Она ему не нравится, если мешает осуществлению каких-нибудь планов. Если же, наоборот, способствует, то молодой царь тут же становится ее тонким ценителем. В данном случае попытка удивить меня домом в европейском стиле была обречена на провал – Петр знал, что я их видел уж всяко не меньше его. А вот такой, по его мнению, мне еще не встречался! Ну тут он оказался не совсем прав, но исключительно потому, что не был знаком с некоторыми хронологическими подробностями моей биографии.

Но пора, пожалуй, выбирать себе помещение и устраиваться, ибо Головкин сказал, что ближе к вечеру к нам в гости заедут государь с невестой. Так что надо успеть хоть подарки расположить не кучей, а в радующем глаз и удобном для вручения порядке.

Глава 7

Петр со Светланой, которую теперь уже звали Екатерина, прибыли в половине седьмого вечера, как раз к ужину. Мы поздоровались, затем я пригласил гостей откушать чем бог послал. После этого посмотрел на Петра, тщетно пытавшегося скрыть нетерпение и разочарование, и уточнил:

– Это если вы оба голодные. А если нет, можно прямо сейчас приступить к раздаче подарков.

Царь открыл было рот, причем совершенно явно с целью заверить меня в своей и невесты полнейшей сытости, но осекся и глянул на Свету-Катю.

– Если вы, дядя Леша, голодны, то мы, конечно, составим вам компанию, хоть и немного перекусили у Петера перед выездом к вам.

– Тогда начнем с подарков – я тоже как-то еще не успел толком проголодаться после обеда. Кому первому вручать?

Вот тут мне без всяких сомнений было сказано – разумеется, Кате. И я приступил к раздаче слонов. Причем в самом прямом смысле этого слова – вручил Светлане набор сувенирных слоников, купленный мной в комиссионке где-то в середине шестидесятых годов. Кажется, они были сделаны из настоящей слоновой кости. Девочкой Света любила переставлять их по столу, при этом требуя от меня, чтобы я рассказывал ей про этих животных, ибо в Австралии их тогда не было. А потом она повзрослела, и ей стало не до игрушек: ведь в школе имени Штирлица очень насыщенная программа. Кроме того, Илья дополнительно занимался с ней математикой и физикой. Теперь же белые слоны опять вернулись к своей давней поклоннице, но немного видоизменившись. В качестве глаз им были вставлены драгоценные камни – самому большому алмазы, следующему рубины, предпоследнему голубые сапфиры, а самому маленькому бесцветные.

Затем я водрузил на стол маленькую шкатулку из железного дерева и открыл ее. Пока девушку звали Светланой и она являлась просто сотрудницей Ост-Австралийской компании, драгоценные камни ей были как-то ни к чему. Но теперь-то открылось, что она принцесса, дочь повелителя могущественной империи, и мы с Ильей решили, что появляться на официальных торжествах без драгоценных камней запредельной величины ей отныне просто неприлично. Так что в ларце лежал самый крупный из добытых нами алмазов – камень весом в сто десять карат. Еще там находился совершенно феноменальный камень на золотой цепочке – рубин весом почти в четыреста граммов. Он будет оставаться самым большим в мире до того момента, как здесь научатся производить искусственные, ибо крупнейший из природных рубинов весил всего двести пятьдесят шесть карат! То есть чуть больше пятидесяти граммов. Ну а в свободное пространство ларца была навалена сапфировая мелочь от ста до трехсот карат.

Тут, конечно, некоторые могут сказать, что таскать на себе чуть ли не кило драгоценностей девушке может оказаться тяжеловато. В ответ можно вспомнить, что та же Екатерина Великая иногда нацепляла и существенно больше. Кроме того, Света пошла в отца, то есть при росте под метр восемьдесят весила килограммов семьдесят пять. Да и вообще она с детства была очень спортивной девочкой, поэтому кило-другое драгоценностей ей особых неудобств не создаст.

Далее порученец вкатил в комнату два совершенно одинаковых велосипеда – их я вручил синхронно и жениху, и невесте. После чего настала очередь уже одного Петра. Ему тоже была вручена шкатулка, только чуть поменьше, чем Светлане. И камни там обнаружились довольно мелкие, не крупнее сорока карат, но зато их было много. Я с интересом наблюдал за царем – промелькнет ли на его лице хоть тень неудовольствия тем фактом, что невесту вроде бы одарили куда более щедро? Но нет, он все понял правильно и расплылся в улыбке.

Ведь тот же самый рубин весом в полкило и без единого дефекта – он уникален, и его так просто не продашь. Эти же можно спокойно реализовывать по мере надобности, не привлекая излишнего внимания и не вызывая потрясений на рынках.

И наконец, для вручения последнего подарка я пригласил царя в соседнюю комнату.

Надо сказать, что находящееся там устройство изначально вовсе не предполагалось кому-нибудь дарить, и вообще оно имело довольно богатую событиями историю.

Очень давно в будущем, еще до отбытия на ПМЖ в деревню, я купил себе маленький настольный токарный станочек китайского производства. В отличие от многих продуктов из Поднебесной, этот был честно сделан по немецкой лицензии, и притом весьма качественно. Но вскоре я убедился, что это всего лишь игрушка. Нет, точил он отлично, на нем можно было обрабатывать детали из хорошей стали, но только не очень больших диаметров и снимая за один проход не более чем по десятке, а то и вовсе по пять сотых. При попытках захватить чуть больше его дохлый стопятидесятиваттный моторчик просто останавливался. Так что, помаявшись с ним около года, я плюнул и купил нормальный «Универсал-3М».

Так как китайчик почти не занимал места, то я захватил его в прошлое, решив, что хоть какое-нибудь применение я ему там найду. Поначалу он валялся без движения в самом дальнем углу сарая, потом был перевезен в Ильинск, и вот тут я попытался использовать его как учебный. В общем, начальные навыки он прививал неплохо, но мешало отсутствие поворотного хода суппорта и то, что будущих токарей потом на других станках приходилось приучать не так сильно осторожничать с подачей. Однако все на свете имеет свой конец, и одним прекрасным утром не выдержавший постоянных издевательств моторчик станка издох. А все остальное, что удивительно, ничуть не разболталось и прекрасно работало! В общем, отправлять недомерка в переплавку было жалко, и я, вспомнив первую швейную машинку своей московской жены, ударился в рукоблудие. Эта машинка была «Подольском» с ножным приводом по зингеровскому образцу, и вскоре станочек тоже приобрел нечто подобное. Но не в виде качающейся педали, а велосипедного типа. Причем вращение педального привода передавалось не напрямую на вал суппорта. Оно взводило пружину, снабженную центробежным регулятором от патефона, а дальше шла трехступенчатая коробка скоростей. В общем, патрон крутился с постоянным моментом и скоростью, пока хватало завода пружины, а он добавлялся вращением педалей.

Пару дней я ходил гордый, ибо у меня неплохо получалось работать на обретшем вторую жизнь станочке, который при этом еще и чуть прибавил так недостающей ему мощности. Однако потом за него вновь сели ученики, и мой энтузиазм помаленьку улетучился. Мне-то на недостаток сил пока грех жаловаться, но ученикам было лет по тринадцать! Они просто не могли и одновременно крутить изо всех сил педали, и оперировать двумя рукоятками подачи. Потом были попытки устроить так, чтобы педали крутил один ученик, а работал на станке другой, но они тоже не увенчались особым успехом. В общем, недомерок, теперь уже на тумбочке с педалями под ней, вновь оказался не у дел, но перед визитом на свадьбу я про него вспомнил. Ведь Петр – мужик здоровый, да и начальные навыки токаря у него вроде уже есть, поэтому ему вряд ли сильно помешает необходимость крутить при работе ногами.

Так что китайчонок был извлечен из забвения, вычищен, отрегулирован, смазан, и сейчас я вкратце объяснял молодому царю тонкости обращения с хитрым австралийским механизмом.

К станку прилагался набор заготовок из стали, железа и бронзы, чтобы одариваемый мог сразу попробовать себя в роли токаря. Царь, естественно, тут же сел за станок, и минут через десять я убедился, что он вполне освоил обращение с детищем Китайской Народной Республики. И в ближайшее время оторвать его от этого занятия проблематично.

– Алекс, пусть тебе пока Катя про дела компании расскажет, а я все-таки попробую сделать конус, – буркнул он, не оборачиваясь. – Каким резцом лучше, не подскажешь?

Я подсказал, после чего мы со Светой вернулись в мой кабинет.

Разумеется, Петр был увлекающимся человеком, но все же не настолько, чтобы из-за заморской игрушки забыть про государственные дела. Кроме того, он отлично понимал, что, хоть Света сейчас его невеста, а скоро вообще станет женой, ей есть о чем поговорить со мной наедине. И под вполне благовидным предлогом предоставил нам такую возможность. Другими словами, он не просто играл с австралийской диковинкой, а выполнял дипломатическую миссию. И явно не собирался ее прерывать до того момента, пока рядом со станком еще будут лежать необработанные заготовки.

Первым делом я передал Свете письмо от отца, сообщив, что ничего особо секретного там нет и его можно хранить вместе с бумагами компании. И попросил рассказать, как она тут устроилась.

– Ох, дядя Леша, иногда просто руки опускаются, – вздохнула девушка. – Как Петер в такой обстановке не озверел окончательно, я просто не понимаю. Кругом одно ворье! Чуть что оставишь хоть на пять минут – все, поминай как звали. А уж из казны так тащат, что удивительно, когда там иногда хоть что-то находится. Я недавно одного чуть не пристрелила, да хорошо, суженый оказался неподалеку, не дал взять греха на душу.

Тут девушка улыбнулась. Ясно, подумал я, спектакль был разыгран для Петра и его ближайшего окружения. О том, что царская невеста носит револьвер не для красоты, а мастерски из него стреляет, это, надо думать, знали уже все интересующиеся. И теперь ни у кого не должно быть сомнений, что в случае необходимости Екатерина без лишних раздумий применит свои умения на практике.

– Про учеников можешь сказать хоть что-нибудь хорошее? – поинтересовался я. Кроме всего прочего, Света преподавала математику и физику в Навигацкой школе.

– Вот список на семнадцать человек. – Девушка протянула мне небольшую свернутую бумажку. – Это те, которые за год моего преподавательства смогли усвоить хоть что-то. Остальные – просто дубы. Какая там математика – арифметику и то не всем удалось вдолбить! Впрочем, а чего еще ждать, когда люди в восемнадцать – двадцать лет только начинают учиться. Вроде Россия – страна большая, а образованных людей тут меньше, чем у нас в Ильинске. Впрочем, я уже договорилась с Петером насчет сиротских домов и кадетского училища. Правда, все это пока приходится двигать на мои средства.

Я заверил будущую императрицу, что не вижу в этом ничего плохого и не собираюсь ограничивать финансирование. Ибо сказано – кто девушку обедает, тот ее и танцует! А из сегодняшних малолетних сирот и кадетов через десять – пятнадцать лет получатся профессиональные солдаты, верные лично ей, Екатерине. Причем такие, каких тут сейчас ни у кого нет.

– Ох, сколько же на все уйдет золота, – вздохнула собеседница. – Австралии-то хоть что-нибудь останется?

Ее беспокойство действительно имело под собой основание, потому как к моменту отъезда Светы из Ильинска месторождения вокруг города были уже почти выработаны.

В ответ я выложил небольшую пачку фотографий и карту.

– Любуйся, в позапрошлом году началось освоение «Золотой Мили», которую во избежание излишнего ажиотажа мы слегка переобозвали и теперь именуем «Валютным Километром». Основное разрабатываемое месторождение – на запад вот от этого озера, там уже основан поселок Бакс.

– Триста километров от побережья? – присмотрелась Света. – И местность гористая. Вот, значит, почему поставки дирижаблей в Европу почти не растут. Они небось все тут летают?

– Все не все, а пять трехтонников по девять тысяч кубов действительно работают именно здесь. За прошедший год добыто четыре с половиной тонны золота, истрачено же меньше двух, так что волноваться за финансовое положение Австралии пока рано. Насмотрелась на картинки? Если да, то расскажи мне, как тут у тебя сложились отношения с церковью.

– Да вроде нормально, Петер нашел очень удачную кандидатуру на пост блюстителя Патриаршего престола. Митрополит Стефан обладает сразу двумя немалыми достоинствами – он верен царю и при этом весьма неравнодушен к деньгам. В общем, его расположение обошлось мне тысяч в восемьдесят, а подробнее расскажет отец Яков, он прибудет на доклад завтра. Кстати, не пора ли его повысить? Засиделся, поди, паренек в оберштурмпастырях.

– Разумеется, я ему и шпалы привез, сколько можно с кубарями в петлицах ходить. Присваивать сразу две или пока одной хватит?

– Для начала – одну, гауптштурмпастырь – тоже немалый чин, пусть человеку остается простор для роста. А вот как добьется официального признания нашей церкви Русской православной, тут же получит вторую шпалу и станет штурмбанпастырем.

Здесь мы сделали небольшой перерыв на пару чашек кофе, после которых Света перешла к военно-политическим вопросам.

– По-моему, сейчас самое время активизировать военную помощь России, – обозначила девушка свою позицию. – Потому что развитие металлургических заводов компании вызывает серьезное беспокойство в Стокгольме. Там вполне обоснованно боятся нашей конкуренции в торговле железом. По моим сведениям, граф Пипер или собирается, или уже начал нашептывать королю, что Россия – враг опасный и его надо вывести из строя одним мощным ударом из Польши на Украину, потом перерезать железную дорогу и прибрать земли компании. Мало нам одних ногайцев? Так что вскоре после свадьбы мы с Петером отправляемся на Ладогу – пора брать Нотебург, а за ним – Ниеншанц, и тогда Карлу станет не до глубоких стратегических планов. Снайперскую группу дадите?

– Обязательно. И еще я десяток настоящих минометов привез. Правда, мин совсем мало, но «Козлевич» завтра же отправится за второй партией.

Суть тут была в том, что производство стали пока только разворачивалось, и ее хронически не хватало. Кроме того, компания имела всего два прокатных стана, к тому же небольших. Я бы даже сказал – полтора, потому как первый был совсем крошечным. И вопрос быстро встал так – или минометы, или мины, или и того и другого, но в мизерных количествах.

Однако выход нашелся быстро, и минометные трубы начали лить из чугуна. Все бы ничего, но стомиллиметровая весила без малого двести килограммов! В общем, это были очень тяжелые минометы. А тут я взял да и привез десяток нормальных, которые смогут быстро занимать позиции и еще быстрее покидать их в случае необходимости. Вот только как бы девушке намекнуть поделикатнее…

– Это самое, только ты сама в свалки не лезь, – попросил я.

– Дядя Леша, мне же не пятнадцать лет!

Здесь она была права, ей недавно стукнуло двадцать четыре. Подумав, Света добавила:

– Больно оно мне надо лазить по каким-то грязным стенам. Тут и с артиллерией дел по горло, а саблей пусть Меншиков машет, у него хорошо получается. Глядишь, и домашется, герой.

– Что, с ним отношения не сложились?

– Пока как-то не очень. Ревнует он меня к царю, очень ему не нравится, что я позволяю себе влиять на Петера. Может, со временем оно и утрясется, а нет – никуда не денешься, придется его…

– Вот только сама в это дело не лезь! Понадобится – радируй, найдем кому разобраться с Александром Даниловичем. Но лучше, конечно, как-нибудь обойтись без крайних мер.

– Да я понимаю, но тогда сильно вырастут расходы: больно уж Алексашка хапает здорово.

– Значит, на триста тысяч тебе вообще карт-бланш, а если потребуется больше, проси у отца – думаю, не откажет.

Гости засобирались домой, когда уже начало темнеть. Мы с Петром взгромоздили велосипеды на крышу его кареты, привязали, потом впихнули внутрь станок. Все остальное имело малые размеры и вес.

Кстати, молодой царь и не заикнулся насчет прокатиться на только что полученном механизме. Он уже видел подобный в Таганроге и знал, что в первых поездках падают все. А так как внутри дома кататься было негде, то он, видимо, решил не веселить народ снаружи.

– Что думаешь про мои военные планы? – спросил он меня при прощании.

– В принципе они ко времени, так что помогу, как будет в моих силах. До свадьбы выбери примерно полдня, приезжай – обсудим детально.

– Добро! – просиял Петр и полез в свою карету.

Глава 8

В Успенском соборе было душно, но обряд венчания царя Петра Алексеевича уже подходил к концу. Служил сам местоблюститель отец Стефан, и вот он подошел с крестом к новобрачным. Диакон набрал полную грудь воздуха, выдохнул, чуть задержал дыхание – скоро ему возглашать многолетие. Не опозориться бы, прости, Господи, раба своего грешного!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания