Анастасия Бароссо

Последние сумерки

…Но где твои крылья, которые нравились мне? «Наутилус Помпилиус»

Посвящается моей любимой дочке Сонечке и моему возлюбленному Игорю, без терпения и помощи которых ничего бы не было.

Пролог

«…Однажды ночью над Киевом Антским, что расположен близ Алатырской горы, засияла на темном небе яркая звезда. В ту же ночь князю Дажину Бог Вышний послал сына. И пришли от сорока народов сорок чародеев-звездочетов, и принесли они дары младенцу, и сказали:

– Княжеский сын совершит великие дела и прославит Антскую Землю. Сам Вышний приветствует его рождение звездой!

И открыли они „Звездную книгу“, данную славянам Колядой, и прочли древнее предсказание: „И настелит Овсень мост. И первым проедет по нему Крышень, а второй – Коляда, третий – Бус“. И потому назвали младенца по-написанному – Бусом. И прозвали его Белояром, ибо родился он в последний день месяца Белояра, на закате Дня Сварога…»

– Вот, Медведь, так все и было…

Велемир поднял уставшие глаза от ветхой книги, что лежала у него на коленях. Длинные худые пальцы его продолжали скользить по странице. И не понятно было со стороны – то ли он читает дальше, но уже слепым методом, то ли просто ласкает пожелтевшую от времени бумагу.

– Как было – это я и без твоих напоминаний знаю, – огрызнулся Медведь, в который раз утирая крупные капли пота с крутого лба. – Для этого не стоило в такую жарищу париться и книгу из хранилища доставать…

– Тогда – что же ты хочешь знать?

Велемир утомленно взглянул на Бера и сразу же отвернулся к низкому окну сруба. Там, снаружи, адское пламя сушило до времени листья на деревьях и траву на земле. А еще – сушило оно веру людей в то, что все идет правильно.

– Ты сам знаешь, чего я хочу, друг Велемир. Зачем пророчить то, что было? Твой дар нужен для того, чтобы провидеть будущее, разве не так?

Медведь тяжело дышал. Как всем тучным людям патологическая жара этого лета давалась ему нелегко. Без меховой безрукавки и кожаных брюк, босиком, в одних лишь широких холщовых штанах, он все равно изнывал от зноя. Муки его были видны Велемиру, но понять их он мог лишь разумом. Навий жрец принадлежал к тому типу ярко выраженных астеников, которым никогда не бывает жарко. В крайнем случае – тепло. Вот как сейчас. Но даже он признавал, что сейчас было… очень тепло.

– Будущее известно лишь богам. Они могут поделиться этим знанием, если сочтут нужным. А могут – и утаить.

– Так как же ты узнаешь его в таком случае, а?

– А ты не догадываешься?

На узком лице ведуна появилось выражение, которое при большой фантазии можно было принять за лукавое.

– Не догадываешься, зачем я читаю тебе легенду о Бусе Белояре?

– Потому, что я тебя о нем недавно спрашивал, – недоуменно пожал плечами Медведь и от этого движения мгновенно покрылся новой порцией пота. – Так что?

«В первый раз Всевышний воплотился на Земле – Крышнем, во второй раз – Колядою, в третий раз – Бусом Белояром.

И рождался Бус так же, как и Коляда, и Крышень – и Христос, кстати…»

– Гррр-хххх!!!

– Не рычи, не рычи, это не я сказал, а в древних летописях так записано, Бер. При его рождении также явилась новая звезда-комета. Об этом упоминает «Боянов гимн», сказывающий о звезде Чигирьугорь… Комета Галлея, слышал о такой?

– А то как же? – усмехнулся Медведь. – Так что с того?

– То, что по ней-то при рождении князя звездочеты и предсказали его великое будущее.

По комете, упоминаемой «Бояновым гимном», определили дату рождения великого Буса. Родился он 20 апреля 295 года нашей эры.

А по различным знамениям, бывшим при рождении его, волхвы предсказали, что он закончит Сварожий Круг.

Медведь тяжело поднялся на ноги. Подошел к Велемиру и стал рядом, заглядывая в книгу.

– Так это что же? – спросил он тихо. – Это человек, который стал богом?

– Ты еще не все услышал, глава лютичей. А чтобы будущее провидеть, – Велемир грустно улыбнулся, – нужно просто понимать и знать прошлое. Потому что все повторяется в этом мире, Бер. Все повторяется.

– Вот это-то нам и нужно!! Ха-ха! Читай дальше!

Медведь ниже склонился над книгой, оперся ладонями на широко раздвинутые колени. Дыхание его стало частым и хриплым, как бывало всегда, когда грозным Бером-оборотнем овладевала какая-либо важная мысль или идея.

«Бус был старшим сыном. Кроме того, у его отца было еще семь сыновей и одна дочь. Имя одного из братьев – Златогор, названный в честь Золотой горы Алатыря. А имя сестры Буса – Лебедь Сва, названная в память о прародительнице Птице Матери Сва.

И родился Бус, его братья и сестра в священном граде Кияре – Киеве Антском близ Эльбруса. И был Бус наследником престола Русколани-Антии…»

Еще долго читал Велемир своему другу и соратнику сказание о Бусе Белояре. Пока красное солнце в грязно-желтой дымке от торфяных пожаров не опустилось за высохшие кроны елей. И пока голос его не начал хрипеть от непривычного напряжения.

А после, когда упала на землю тяжелая жаркая ночь, Велемир встал, аккуратно положив книгу на деревянную лавку.

– Хорошо, Бер. Я совершу пророчество, о котором ты просишь. И постараюсь узнать у богов, не настало ли время для нового Буса, возродителя… Только вот, нужно ли это? Ведь стоит ему появиться – мы сразу об этом узнаем, без всяких обрядов. Знаки будут повсюду…

– А это вот разве не знак, жрец? Скажи честно?

Бер указал рукой за окно. Там, за темной громадой Владимирских лесов, среди которых скрывалось крошечное поселение язычников-славян, кровавым отблеском горели убийственные пожары.

– Разве нет?!

– Может, и так, – согласился жрец. – Да только вот знак-то недобрый. А ты, кажется, ожидаешь спасителя Руси?

– Недобрый он для тех, кто сгинет навсегда вместе с иноземной ересью, вот что! Так что иди, друг мой. И принеси мне хорошую весть.

– Иду.

Велемир широкими шагами пересек просторную комнату, в которой горела всего лишь одна свеча. Бер всегда любил яркий свет и тепло огня. Но теперь поселение лютичей-оборотней накрыла мгла. Лишняя свеча – лишнее тепло. А его и так уже слишком много.

События, описанные в этой книге, никогда не происходили в реальности. И что самое главное – никогда не произойдут.

Глава 1. Одержимая

Злой дух, злой демон, злой призрак,

злой черт, злой бог, злой бес —

все эти злые

да не коснутся

моего тела,

да не свирепствуют

передо мною,

да не ступают

следом за мною,

да не проникнут

они в мой дом,

да не сломают

мою ограду,

да не проникнут

в мое жилище.

Небом будь заклят,

землей будь заклят.

Демон, взвизгнув, шарахнулся от сверкнувшего старинным золотом креста в отвратительно-белых пальцах священника.

Метнулся в сторону, при этом опрокинул подсвечник и дико радостно захохотал. Потому что слепящие раздражающие огни свечей один за другим посыпались на пол церкви и погасли!

– Ха-ха-ха!! Вот так! Вот так! – визжал демон, бешено вращая черными навыкате глазами, полными злобы и торжества. И пытался при этом растоптать остатки воска на каменном полу.

– Так будет! Так должно быть! Ха-ха-ха…

– Ох, держи ее! – обычно тихий голос матери игуменьи тоже чуть не сорвался на визг от страха и отвращения.

– Хватайте! Скорее же! – коротко бросил отец Тихон двум дюжим послушникам, растерянно мнущимся у алтаря.

– Свят, свят, свят… – забормотала игуменья? – Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради. Господи, помилуй. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь…

Демона стало крючить и выворачивать самым невообразимым образом, как бывало всегда при этой молитве. Но он из последних сил продолжал визжать, хрипеть и бесноваться уже не от злобы, а от охватившего его яростного бессилия что-либо сделать с этими тварями, притворяющимися людьми. И отчаянно желая хотя бы напугать, хотя бы посеять сомнение в жалких душонках, хотя бы поколебать их уверенность в своей правоте, этих уродов, которые грешат и прикидываются святыми. Будто бы так и ждут их всех у престола Божьего!

– А! А а! Аааааааа!!!!

Из пасти демона вырвался вопль, от которого у любого, кто его слышал, волосы вставали дыбом и холодело все внутри. Потом вопли стали перемежаться жуткой грязнейшей бранью – такой, от которой у присутствующих пропадало желание жить.

– Ой!! Царица небесная… – снова не сдержала ужаса старая монашка.

Адское отродье, враг Бога вдруг вскочил на ноги, уродливо растопырив скрюченные пальцы рук. Они шевелились и двигались как будто независимо от него, словно в попытке схватить воздух в церкви за шею и задушить его…

– Пресвятая Троице, помилуй нас… Господи, очисти грехи наша… Владыко…

…и внезапно со звериной проворностью бросился на щуплую старушку.

– Помогите!!! – не благообразно пискнула мать игуменья в ужасе перед мощью ненависти, льющейся из глазниц нечистого духа.

– Помоги… Посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради…

Священник мгновенно оттолкнул ее в сторону и, упав на колени, прижал крест ко лбу демона, мечущегося в схвативших его руках. Раздался ужасающий вопль. Два огромных послушника, страшась, что сломают хрупкие кости девушки, из последних сил прижимали ее к полу церкви. Демон безобразно выругался напоследок, дернулся и затих. И пока ушел.

Теперь у алтаря находились только два послушника с покрасневшими лицами, белая как полотно игуменья Варвара, иеромонах Тихон и худенькая девушка с седой прядью в растрепанных волосах, лежащая без сознания на каменном полу.

– Господи помилуй… – пробормотал послушник, утирая вспотевший лоб все еще напряженным кулаком.

– Ох, все зря видно… – покачала головой монашка. – Батюшка Тихон, что же это? А?

Игуменья мелко крестилась, опасливо приближаясь к телу, распростертому неподалеку от упавшего подсвечника.

Она явно боялась приблизиться к Юлии, только что бывшей воплощением сатаны. Но чувствовала, что именно она, а не отец Тихон и не дюжие молодцы и даже не монахини, сбившиеся в кучку у тяжелой деревянной двери, должна опустить неприлично задравшийся подол рясы послушницы Юлии. Игуменья тяжко вздохнула. Ох уж эта новая послушница…

Всего-то два месяца прошло с тех пор, как ее сюда привели… Да и кто привел-то! Сразу нужно было сообразить – не может это быть к добру. Но с тех самых пор нет покоя ни настоятельнице, ни монахиням, никому. А вот теперь еще и батюшка, специально вызванный по экстренному делу из самой Лавры, стоит и задумчиво и осуждающе гладит шелковистую бороду.

– Батюшка… Что же это? Бесы?

– Бесы… бесы… – раздумчиво пробасил тот. – Нет, тут хуже…

– Ой… – выдохнули монашки, на всякий случай еще теснее придвинувшись к двери.

– Чего уж хуже-то? – недоверчиво пробормотал в сторону один из послушников, прибывших вместе с отцом Тихоном в этот женский монастырь на краю леса. И совсем по-детски переспросил у товарища: – Чего хуже? А?

– Одержима демоном раба Юлия, – уверенно и даже деловито изрек иеромонах Тихон, старательно перекрестив себя, игуменью, а заодно и охранников с монахинями. – И демоном сильным, – добавил он, подумав. – Да… очень сильным.

Игуменья Варвара закатила уставшие глаза с мягкими морщинистыми мешками под нижними веками, отчего стала похожа сразу на грустного спаниеля.

– Все-таки он… вот напасть-то на нас! – старушка обреченно склонила покрытую платком голову. – Что же нам теперь делать, батюшка?

Батюшка подумал, прежде чем ответить. Потом все-таки сказал неохотно, не отрывая взгляда от недвижной послушницы:

– Есть в Лавре Загорской отец Серафим. К нему такие со всего света стекаются… н-да. Многим он помогает… Да только вот на это требуется разрешение Патриарха. Да и очередь…

– Батюшка, помоги! – вскинулась матушка Варвара. – Христом Богом прошу тебя, ведь измучились мы уже все, а сколько еще это все продлится? Никакого покоя, ни порядка не стало…

– Продлится… гм…

Батюшка в который раз задумчиво пригладил бороду, провожая глазами послушников, выносящих из дверей храма не приходящую в сознание Юлию. Следом за ними, тихонько переговариваясь, вышли молодые монашки.

– А продлится это до тех пор, пока либо нечистый полностью не одолеет душу рабы Божьей, либо… – он замолчал, остановив взгляд покрасневших от недавнего напряжения глаз на старой монахине.

– Либо? – тихо переспросила та.

– Либо она его не одолеет, – как будто через силу произнес священник и добавил уже совсем печально: – Но это вряд ли.

– Ох… – она в который раз перекрестилась на изображение Спасителя. – Что ж… пойдем, батюшка, отдохнуть тебе нужно. Да и время уж позднее.

– Пойдем, матушка, – охотно согласился отец Тихон. – И то правда.

Это прозвучало так уютно и буднично, словно и не было здесь только что чего-то настолько ужасного, непонятного и мучительного, что и представить себе трудно.

И они двинулись к выходу из маленькой церквушки в темноту весеннего вечера.

– Батюшка, тебе завтра ехать, прошу, забери ты ее с собой! Забери! Ну что мне с нею делать?!

Тот отрицательно замотал головой, с досадой нахмурив густые русые брови. Понять его было можно. Ехать в Лавру отсюда не ближний свет, да еще с такой-то спутницей… да без предварительной договоренности с отцом Серафимом и без разрешения – это было просто немыслимо. Но и он отлично понимал мать игуменью в ее опасениях и даже, чего скрывать, в желании избавить тихую обитель от присутствия… Честно сказать, он и сам толком не знал, от присутствия чего? Он такого на своем веку еще не видел, но догадаться нетрудно – чего-то ужасного.

– Не могу, никак не могу, не в моей власти это…

– Сделай богоугодное дело, не губи! – почти взмолилась настоятельница. – Ведь ума не приложу, как нам тут с ней быть…

Душная, дымная ночь не обещала облегчения от дневного зноя. Скорее наоборот – приносила новые испытания изнывающим от жары телам и душам.

– Говоришь, таких, как она, все больше с каждым годом? – тихонько спросила матушка Варвара, все еще веря в удачное завершение для себя этого дела, измотавшего ее до крайности.

– С каждым месяцем матушка! – охотно подтвердил отец Тихон. – Что творится на белом свете в последнее время… Да что там, – он махнул рукой. – Ты и сама ведь знаешь.

– Знаю, – сокрушенно кивнула игуменья.

…В келье горела одна-единственная свечка.

Послушница немигающим взглядом глядела на пламя, трепещущее, как и ее исстрадавшаяся душа. Голос матери Варвары отдавался в сердце, которое с каждым ударом болело все сильнее.

Игуменья ушла только что, перекрестив Юлию на сон грядущий. Да какой уж там сон… Понятно, что не до сна ни настоятельнице, вопреки Уставу пришедшей сюда ночью, ни самой послушнице.

– Я полночи уговаривала отца Тихона отвезти тебя в Лавру, – говорила матушка Варвара. – Только там тебе помощь будет, а мы… – она развела в стороны иссохшие руки, – бессильны. Он не соглашается, убедила только до завтра погостить у нас, но если ты попросишь сама… может, и выйдет толк? Так поди же! Покуда он еще здесь-то…

Объяснила она, видя реакцию послушницы, которая вместо того, чтобы обрадоваться, вдруг побледнела, как беленая стена у нее за спиной.

– Как отвезти? Уехать?!! Матушка, нет!

Странная послушница вдруг соскользнула с кровати и, оказавшись стоящей на коленях перед игуменьей, сложила в молитвенном жесте ладони. Все это с такой скоростью и с таким порывом, что старая женщина испугалась, не начался ли очередной приступ.

– Что ты, что ты, чадо мое?!

– Нельзя мне отсюда выходить, нельзя… – уже не в силах сдержаться прорыдала Юлия.

Игуменья невольно подобралась и подвинулась поглубже на кровать в попытке избавиться от ощущения рук, схвативших ее за полы рясы – так ребенок хватается за юбку матери, спасаясь от внешнего пугающего мира.

– Что с тобой? Здесь тебе не спастись по всему видно от…

Монашка запнулась, не решаясь произнести то, что выяснил отец Тихон о так называемом недуге Юлии. Да и сказать ей это сейчас, когда девочка и так явно не в себе, вон как глазами сверкает и руки заламывает, означало добить ее окончательно. А сказать надо…

– Мы-то думали, что бесы тебя одолевают, дитятко…

Старуха робко протянула вперед костлявую руку, обтянутую сухой и тонкой, как бумага, кожей, прикоснулась костлявыми дрожащими пальцами к голове Юлии.

– Думали, отмолим тебя, выходим, а вот…

– Что? – упавшим, глухим голосом, как будто уже зная или предчувствуя ответ, спросила девушка.

– Вот что…

Игуменья, решившись, еще раз погладила Юлию по макушке, убрала руку и уже другим, не строгим, но твердым, не предполагающим возражений тоном сказала:

– Отец Тихон все же не зря приезжал. Он и выяснил, – она передернулась еле уловимо, вспомнив сегодняшний вечер. – Не бесы тобой владеют, дочь моя.

– А… кто? – почти прошептала несчастная Юлия.

– Демон, – вымолвила игуменья, широко крестясь и крестя Юлию.

– …

– Но ты молись. Молись и не бойся… Значит, такое испытание тебе было уготовано, каждому свой крест. И вот же! Отец Тихон знает, как тебе помочь! Он говорит, в Лавре есть отец Серафим, который…

Но ее торопливые объяснения уже были ни к чему. Потому что, услышав первое, то самое, страшное слово, послушница сперва застыла на миг, как каменное изваяние, а потом глухо, протяжно застонала:

– Марк… М-мм… Ох, Марк, Марк… Ты выполняешь свое обещание… Неужели ты и вправду никогда не оставишь меня?!

И уронила лицо в ладони.

Из-под сползшего назад платка показалась серебристая седая прядь.

Глава 2. Отступник

«…и будет он творить великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю пред людьми»

В тишине июльского полудня, когда все затихает и прячется от зноя, избегая лишних движений, в лесу отчетливо слышен каждый звук.

Особенно теперь, когда птицы и те не галдят, не щебечут, не заливаются звонкими переливами – будто и не было их здесь никогда. А потому легкое, как дуновение ветерка, плавное шуршание в сухой траве не укрылось от внимания Рьяна.

– Ах, ты ж…!!

В мгновение ока вскочив на ноги, он со звериной грацией и стремительностью бросился на куст крыжовника. И принялся что есть силы рубить изогнутым и острым, как бритва, ножом землю вокруг куста.

– Расплодились, мать их! Эх-х…

Вырвав пучок травы, он тщательно вытер от крови ритуальный нож. И поспешил вернуться на место – в тень, что отбрасывала на прокаленную землю стена бани.

Здесь была сложена поленница, и здесь в это время суток появлялся небольшой кусочек тени. Этим и пользовались Гром со Ставром, Рьян и немногие другие, оставшиеся в поселении мужчины, чтобы хоть немного побыть на воздухе. Если эту тягучую смолистую гарь, продолжающую сгущаться вокруг, вообще можно назвать воздухом.

– Что? Опять медянка? – лениво поинтересовался Гром.

– Если бы…

– Неужто гадюка?!

– Еще какая! Жирная, сволочь… Не веришь? Поди, сам посмотри.

Любопытство победило лень, рожденную зноем, и Гром поднялся с широкого бревна, на котором сидел, привалившись спиной к стене бани. Подойдя к кусту, он тихо присвистнул. Среди обломанных веток крыжовника на траве лежала разрубленная на несколько кусков крупная черная змея.

– Н-да, она самая, родимая. Я таких здоровых никогда и не видел!

– Да я тут на гнездо нарвался, когда за калитку выходил, – похвалился Ставр.

– А я, думаешь, на гнезда не нарывался, что ли? – обиделся Гром.

– Их тут полно кругом, это точно…

– Скоро у нас на дворе себе змеиную свадьбу устроят! – сплюнул Рьян. – Если так дальше пойдет…

Они втроем вернулись обратно в тень и уселись на бревно в расслабленных позах. Но уши их продолжали улавливать малейшие звуки. А мысли отчаянно пытались нащупать нить, за которую можно было бы зацепиться, чтобы понять, что будет дальше. В последнее время, а точнее, с тех самых пор, как на реке-Смородине в Кащеев день Медведь потерпел неудачу, у лютичей все пошло наперекосяк.

– Ух-х… жарко-то как, а?

Ставр в который раз утер рукавом широкой рубахи лицо и шею. Гром машинально повторил его жест. Рьян же сидел неподвижно, словно экономил силы, не желая тратить их на лишние движения. Он, казалось, не замечал мелких капель пота, струящихся по его вискам и исчезающих в поросли темной бороды под подбородком.

– А как им не ползти-то? Все твари из леса бегут. Они не люди, их не обманешь, – глубокомысленно изрек Ставр.

– Вот-вот, – поддакнул Гром. – Это нам только Медведь говорит, что все, мол, хорошо будет. А сам вон из дома не выходит, все ворожит. И ничего ему, что половина народа разбежалось кто куда.

– Не половина, – поправил Ставр. – Больше.

– Эх-х…

Они еще помолчали, лениво отгоняя от себя назойливо жужжащих пчел и мошек. Насекомые целыми роями летели к потным, липким телам. Да и куда им было больше лететь? Ни ягод, ни цветов в этом году не уродилось – все сгорело без дождей под палящим солнцем.

– Говорят, пожары скоро до нас дойдут… дым-то вон уже, близко, и все заволокло, как туманом, – сообщил Гром.

– Кто говорит?

– А по телевизору, да и вообще, народ. Вот, когда колодец-то пересох и Медведь меня на станцию за водой послал, так люди и говорили…

– А Медведь не смотрит телевизор, – усмехнулся Ставр. – У него свои новости.

– Ага, – ухмыльнулся Гром. – Он в колдовскую воду смотрит, глазами Велемира, вот уже месяц целый.

– Рьян! Ты-то что все молчишь, как воды в рот набрал?

– И правда, сказал бы хоть слово, что ли? А то как не человек вовсе!

– А я и есть не человек!!

Рьян вдруг вскочил на ноги. Стал напротив Ставра и Грома в обороняющуюся позу, хоть те вовсе и не собирались на него нападать, а напротив, сидели, развалившись, насколько это было возможно, на жестком бревне и ловили скудные дуновения горячего ветерка. Теперь же они и вовсе, онемев от неожиданности, застыли, как идолы-близнецы.

– Эй, ты чего? Мы же просто…

– Я не человек! – голос Рьяна опасно дрожал. – И вы не люди!! Или сами не знаете, кто вы такие?!! Память отшибло от жары?!

Гром и Ставр недоуменно переглянулись. Рьян всегда отличался вспыльчивостью и гневливым нравом, но то, что происходило сейчас, не лезло ни в какие ворота.

– Ну, ладно, ладно, остынь. Волки мы, не люди, знаем…

– Да какие вы волки?!! Ха-ха-ха-ха-ха!!!

Рьян залился смехом, который больше напоминал рыдания вперемешку с собачьим лаем. Он так сильно отклонился назад, указывая пальцем на близнецов, что только физическая подготовка и природная гибкость не дали ему повалиться на спину.

– Да ты сам не перегрелся ли, часом? – осторожно поинтересовался Гром.

– А то мы тебя быстро охолонем, если желаешь, – пообещал Ставр.

Лицо Рьяна, и так смуглое от природы, совсем посерело от едва сдерживаемого гнева. Кулаки его сжимались и разжимались, жилистое гибкое тело напружинилось, зеленовато-карие цыганские глаза нездорово блестели.

– Что вы там тявкаете, щенки? – прошипел он угрожающе. – Думаете, вы люди? Думаете, вы волки?! Да вы овцы, неужели не понятно до сих пор? Бараны! Мясо, которое Медведь кидает на корм своему Велесу, пожирателю человечины!!

От этих слов с братьев словно холодным дождем смыло всю лень и негу. Теперь уже они вскочили, встав с двух сторон от Рьяна в оборонительные позы. Русые челки прилипли к влажным лбам, из-под них голубизна глаз выглядела еще ярче, особенно на фоне мгновенно покрасневших лиц.

– Ты что несешь, белены объелся? – спросил Ставр, медленно наступая на цыгана.

– Если ты бешенство в лесу подцепил – так ты знаешь, что мы с такими делаем, – напомнил Гром, тоже потихоньку приближаясь.

Рьян ничуть не испугался. Только чуть отступил назад, выйдя из тени на солнцепек. Смуглый торс его блестел от пота, широко расставленные босые ноги в холщовых штанах упруго согнулись в коленях. Переносица сморщилась, а верхняя губа приподнялась, открыв острые мелкие зубы.

– Да это вы грибов-мухоморов объелись, что Велемир в свои пойла добавляет, да нам дает! Ну, зомби несчастные, так и не поймете за всю жизнь, что из вас Медвежье тщеславие и жадность сделали?! Ну, так и погибнете, как мясо! Как Бояна! Как все мы! Тогда и попомните меня, да поздно будет!

Непонятно было, кто первый из них на кого набросился – братья на Рьяна или он на них. Скорее всего, это произошло одновременно. Через секунду по сухой траве за баней, усыпанной щепками и обрывками коры, катался рычащий клубок из трех человеческих тел. Руки скользили по потной коже, пытаясь ухватить покрепче противника, зубы вонзались в мясо, выпуская наружу брызги соленой крови. Пот заливал глаза, а азарт и ярость затмевали разум. Противников Рьяна было двое на одного, однако силы его двоекратно усиливались от ярости и отчаяния. Бойцы оказались достойными друг друга – Медведь прекрасно готовил своих лютичей, обучая древним славянским боевым искусствам.

Неизвестно, чем бы закончилась эта драка – ведь участники ее были обучены биться до последней капли крови, до победы или до смерти. Скорее всего, так бы оно и случилось, если бы Велемиру не понадобились сухие ветки для ритуальной жаровни. За ними он и направлялся, когда появился из-за угла бани.

– Это что такое здесь?!! – вскричал он. – Прекратить!! Прекратить!!!

Кроваво-пыльный клубок продолжал рычать, визжать и кататься по земле. Молодые мужчины находились уже в таком состоянии, когда выплеснувшийся в кровь адреналин блокирует боль, а заодно и чувство самосохранения.

Оценив ситуацию, Велемир взялся левой рукой за круглый амулет, сверкающий раскаленной медью, словно солнце, правую же вытянул вперед, указывая на дерущихся. Бледные глаза его закатились, а губы принялись шептать заговор. Сначала тихо, потом все громче, громче, и вот уже во весь голос, становящийся зычным и глубоким, когда это нужно, Велемир приказал:

– Именем Велеса!!!

Все прекратилось. Так, будто у трех заводных игрушек вдруг одновременно сели батарейки.

Гром и Ставр с всклокоченными волосами и растерянно-испуганными лицами сидели на земле. Рьян лежал рядом на спине, закрыв лицо руками и не двигаясь.

– Что здесь произошло? – строго, но спокойно спросил Велемир и сразу добавил, видя, как переглянулись Гром со Ставром: – Ладно, сам вижу. Кто зачинщик?!

Три взгляда, один печальный и два разгневанных, обратились к лежащему Рьяну.

– Понятно, – Велемир сокрушенно покачал головой, обтянутой собранными в тонкий хвост жидкими рыжеватыми волосами. – Вставай, – тихо сказал он цыгану, – и иди за мной. Пришла пора держать ответ за все твои выходки.

Рьян молча поднялся. Голова его была опущена, а всклокоченные угольно-седые волосы с запутавшимися в них щепками и прочим сором, словно грива упали на лицо. Не глядя ни на кого, не оборачиваясь и ни слова не говоря, он пошел, прихрамывая, вслед за славянским жрецом.

– Ну, и что это было? Как думаешь, а? – спросил Ставр, вытряхивая из волос застрявший в них мусор. Братья, притащив в тень ведро с водой, без особенного успеха пытались привести себя в порядок.

– Что, Рьяна не знаешь? – отплевываясь кровавой слюной, прохрипел Гром. – Он, видать, еще в детстве молочка из-под бешеной коровки попробовал.

Ставр смочил в ведре две холщовые тряпки. И теперь братья по очереди обтирали друг другу спины и плечи, вымывая из ран, ссадин и укусов пыль и пот.

– А я вот думаю – это он из-за Бояны, – задумчиво предположил Ставр. – После ее смерти он совсем разумом повредился, разве не замечал?

– Точно, – кивнул Гром, морщась от боли. – Вон и змеюку-то бедную в окрошку нарубил. Мало ему было пополам ее хряснуть!

– Бояну жаль, конечно, кто ж спорит. Красивая девка была…

– Ага! Только на людей зачем же кидаться?

– Ну, ничего, сейчас ему Бер мозги быстренько вправит.

– Давно пора. Если осталось, чего вправлять! Ха-ха!!

Братья дружно расхохотались. И, облив напоследок друг друга остатками грязной воды из ведра, уселись опять на бревно.

Одинокий толстый шмель, уютно жужжа, старательно трудился вокруг одного-единственного цветка клевера, не успевшего засохнуть. Еле заметный горячий ветерок сушил капли воды на коже близнецов. Расслабившись после мощного выброса адреналина, они незаметно для себя уснули на задворках бани.

В доме Бера, там, где в лютую зиму всегда было жарко от огромной растопленной печи, теперь было более-менее прохладно. Толстые стены сруба не давали полуденному зною проникнуть внутрь.

Медведь, широко расставив ноги, сидел на полати и пил квас прямо из глиняного кувшина. Когда открылась дверь, он как раз допил последнюю каплю и смачно вытирал тыльной стороной ладони влажный румяный рот.

– Эт-то что еще за новости?! – вскинул он темные брови, увидев на пороге Рьяна, окровавленного и грязного, с опущенной головой и затравленным взглядом. – Какого лешего?! Что еще слу… Велемир?

Подтолкнув Рьяна в спину, следом за ним в покои Медведя вошел навий жрец.

– Медведь, – начал он, – я говорил тебе. Плохо, когда враги или злой рок мешают задуманному. Но когда распря и вражда отравляет жизнь внутри самого Рода – это гораздо хуже.

– Понятно, – протянул Бер, досадливо хмурясь. – Опять тебе, Рьянушка, силы молодецкие некуда девать? – ядовито спросил он. – Что молчишь? Отвечай, ты же смелый у нас, ничего не боишься!

Рьян медленно поднял лицо в кровавых потеках. Взгляд его, устремленный прямо в глаза Беру, был прям и уверен. Только некая пелена, подобная дыму пожаров, стояла стеной между ним и остальным миром, на что или на кого бы он ни смотрел. Или это были слезы, стремящиеся пролиться из воспаленных век?

– Да. Не боюсь. И никогда не боялся. Только тебе это не нужно, Бер. Не нужно моей отваги и смелости. Я для тебя просто такая же шавка, как эти двое… – он дернул головой по направлению к двери. – Тогда, помнишь, я предлагал тебе себя для поисков идола…

– Не смей говорить об этом! – предупреждающе зарычал Медведь.

– …Я готов был жизнь за тебя отдать, душу в навь отправить…

– Я сказал, не твоего ума это дело! – Медведь поднялся на ноги, опрокинув пустой кувшин.

– …а ты выбрал этого предателя!

– Молчать!!! – заорал Бер так, что с крыши дома сорвалась стая ворон, обосновавшаяся там клевать ягоды до времени созревшей черноплодки. – Вон отсюда!! Чтобы я тебя больше не видел, щенок!! Ищь, он учить меня вздумал! Все учить меня вздумали, будто у меня своей головы на плечах нет!!

Отчаянно сверкнув глазами, Рьян открыл рот, чтобы ответить. Велемир первым сообразил, что этот ответ будет стоить молодому оборотню жизни.

– Подожди, Бер! – крикнул он, не давая Рьяну начать говорить. – Подожди, Медведь, тут надо разобраться! Парень переживает после смерти Бояны, ты же знаешь…

Но глава лютичей уже пришел в охотничий азарт. Подойдя к Рьяну, он запустил широкопалую лапу в его спутанные волосы и запрокинул его голову назад, сверля своими черными глазами-бусинами.

– Еще раз откроешь свою глупую пасть, чтобы меня учить – пойдешь на корм воронам, как предатель… – пророкотал он.

– Я не пре… – попробовал произнести Рьян, но Медведь так дернул его за волосы, что слезы, горячие и жалящие, все-таки пролились из глаз волка-лютича.

– А если еще хоть раз я услышу, что ты сеешь смуту среди моих людей… – продолжал он, не замечая состояния Рьяна или, скорее, наслаждаясь им. – Тогда будешь…

– Не услышишь, не услышишь, я лично тебе обещаю… – Велемир поспешно подошел к ним и положил руку на напрягшееся потное плечо Бера, пытаясь его успокоить, – обещаю проследить за ним…

Пальцы Медведя медленно разжались. В руке у него осталась прядь угольно-седых кудрявых волос. Он брезгливо вытер ладонь о штаны.

– Ты больше не услышишь о нем, Бер, обещаю, – с облегчением сказал Велемир. – Я прослежу за ним…

– Я сам прослежу за собой!! – вскричал Рьян, одним прыжком отскакивая к двери и открывая ее у себя за спиной. – А ты, колдун, – он с ненавистью повернулся к опешившему от такого Велемиру. – Ты не смей своим поганым языком произносить имя Бояны!! Никогда!

С этими словами он покинул комнату, так громко хлопнув тяжелой дубовой дверью, что вороны, только что вернувшиеся на крышу, снова с карканьем сорвались в сторону леса.

– Грр-ххх!!!

С яростным ревом Медведь треснул квадратным кулаком по дощатой стене. Черные круглые глаза его стали еще круглее и даже будто вылезли из орбит, бешено сверкая.

– Это все из-за тебя, шаман!!

Гневно потрясая кулаками, он стал надвигаться на Велемира. Тот побледнел, отступив на шаг назад, и вытянул перед собой руку ладонью вперед в предостерегающем жесте.

– Все пошло не так, как должно – там, на Калиновом мосту!! Ты обманул меня!

– Неправда, – голос жреца звучал ровно, в противовес вибрациям, исходящим он Бера. – Ты сам обманул себя, потому и злишься, Медведь. Я всегда говорил – ты слишком торопишь события, а боги не любят спешки…

– Боги!! Боги разгневались на нас из-за тебя! Зачем ты отпустил эту девку, из-за которой я потерял идола?!! Я искал его семь долгих лет, и я его нашел! Нашел, вопреки твоим трусливым предупреждениям!! А теперь боги карают нас этой жарой и пеклом?! Думаешь, я не знаю, что люди разбежались от меня? Что змеи скоро заполнят мой двор и что воды в колодце почти не осталось?!

– Значит, так суждено, – парировал шаман, крепко прижимая к груди круглый амулет и отступая еще на шаг. – А по поводу девушки я как раз и предупреждал тебя, Бер, – осторожно напомнил он. – Она тебе не по зубам…

– Что-о??!! И ты туда же? Этот глупый щенок взялся меня учить уму-разуму, а теперь еще и ты?!

– Этот глупый щенок – один из лучших твоих воинов, Бер. К тому же предан тебе всем сердцем… Был, – добавил с печалью в голосе Велемир.

– Плевать! Скоро у меня таких воинов будет целая армия! Иди! Давно тебе пора заняться делом, вместо того чтобы читать мне сказки на ночь, усыпляя мой разум! Сколько я прошу тебя совершить пророчество, обещанное тобой?! А ты только тянешь время – дожидаешься, когда последний лютич сбежит отсюда?! Иди! И завтра же принеси мне ответ! Слышишь?!

– Да, Бер. Слышу. И иду, – покорно кивнул жрец. – Боги нам в помощь…

Дверь, жалобно скрипнув, затворилась за спиной Велемира.

В комнате снова наступила тишина, нарушаемая лишь ритмичным постукиванием вороньих клювов по крыше. Медведь, наклонившись, поднял с пола глиняный кувшин. По пузатой стенке его шла изогнутая, как молния, глубокая трещина.

Медведь, вдруг схватившись рукой за сердце, побледнел от страшного предчувствия. Он быстро подошел к открытому окну, высунул в него голову, которую сразу же обдало удушливым жаром.

– Эй! – крикнул он в спину удаляющемуся шаману. – Да скажи там, чтобы присмотрели за этим бешеным волком! Как бы он еще чего не натворил…

…Раскаленное, как медный амулет, брошенный в жертвенный огонь, солнце опускалось, грозя поджечь сухие верхушки елей.

– Ох, Ярило, Ярило, за что ты на нас гневаешься?

Медведь сидел на крыльце, уже не вытирая пот со лба. Надоело, да и рука устала. Тоска, сжавшая ему сердце сегодня днем, не отпустила к вечеру. Напротив, горестные думы впервые в жизни стали сильнее, чем обычный воинственный оптимизм этого истинного воина. Перед мысленным взором стояли слезящиеся глаза Рьяна.

– И правда, ох, зря я, видно, парня-то обидел… Да нет! – тут же плотная ладонь с хлопком опустилась на доски крыльца. – Сам виноват, паршивец! Совсем обнаглел…

Вдруг порыв ветра взметнул вверх густой столб пыли. Потом еще один, сильнее и резче, закружил в раскаленном воздухе сухие травинки, хвою и опавшие листья. Еще – и Медведю в лицо полетели вместе с песком мелкие камушки и щепки.

– Что за черт?!

Он встал, спустился с крыльца, задрав голову вверх, к темнеющему небу.

– Да неужели?! Слава богам!!!

Он потряс кулаками, поднятыми над головой, в торжествующем и благодарном жесте. На выцветшее, словно застиранный лоскут, небо из-за полосы леса надвигалась бесконечная, на весь горизонт черно-синяя туча! Деревья в лесу встрепенулись, вздрогнули поникшими листьями, стали оживленно переговариваться в предвкушении ливня. Порывы ветра, явно ураганные, становились все сильнее.

– О-хо-хо-хо-хоооо!!!

Медведь ударил себя кулаками в грудь, словно в шаманский бубен. Гроза, долгожданная, спасительная, шла к его поселению не просто водой и прохладой, которых так не хватало людям и животным. Она шла к Медведю добрым знаком, знаком богов в том, что он прав в своем стремлении возвратить их на русскую землю!

– Гей! Гей!! Слава богам!! Слава Велесу!!! – кричал Медведь в небо, кружась на месте с расставленными в стороны руками, ладонями вверх, в ожидании первых капель благословенного дождя.

– Медведь!!!

– Бер!!

Он так разбушевался, что не сразу услышал крики зовущего его Ставра. И в удивлении уставился на юношу, который несся к нему со всех ног, огибая дом, явно со стороны калитки, что уходила в лес.

Не успел Медведь ничего сказать, как Ставр рухнул перед ним на колени прямо на пыльную землю, проехавшись по инерции вперед. Лицо его, всегда румяное, с добродушной улыбкой от уха до уха, было неузнаваемо. Бледное, с ненормально широко открытыми глазами, да еще в ссадинах от недавней драки, оно производило дикое впечатление. Даже на Медведя.

– Что за притча, Ставр?! – изумился Медведь. – Кто тебя так напугал-то?

– Горе, батюшка-Бер!!! – возопил Ставр не своим голосом, поднимая лицо и руки к стремительно темнеющему небу.

– Какое горе, дуралей?! Радоваться надо! Гроза идет!

– Беда идет!! Беда!!!

Ставр вдруг согнулся пополам и упал руками и лбом прямо в пыль под ногами Бера.

Очередной порыв ветра взметнул вверх столб этой пыли, а с крыши бани слетел давно хлопающий, как воронье крыло, лист шифера. На крыльце «женского дома» испуганно столпились немногочисленные девушки, оставшиеся в поселении. С дальнего конца двора к месту действия быстро шел Велемир. Жреческое одеяние крыльями встревоженной птицы трепетало и хлопало у него за спиной, обтянув спереди худое длинное тело.

– Да вы что, от жары и правда умом все двинулись, что ли?!

Бер недоуменно обводил взглядом всю эту картину, явно не постигая, что происходит. Наконец он додумался схватить Ставра под мышки и рывком, достойным штангиста-чемпиона, поставил парня на ноги.

– Что приключилось-то, ты можешь толком объяснить, обормот?! – взревел Медведь, тряся невменяемого Ставра за плечи. – Какая еще беда?! Ну! Говори!

Как раз в этот момент Велемир поравнялся с Бером. Он тоже с тревогой в глазах смотрел на Ставра.

– Говори, – спокойно повелел он.

– Ох… – начал Ставр, хватаясь руками за голову. – Сидели мы с Громом за баней, ну там тень, вот мы и…

– Короче, – приказал Велемир.

– …и вот ты, Велемир, сказал нам, чтобы мы проследили за Рьяном, мол, Бер повелел, чтобы не натворил он чего…

– Ну?!!

– Ну, мы и стали его искать. А его нигде нет. Ни в доме, ни во дворе, нигде… Вот. Стали мы, значит, вдоль забора идти, может, он где в угол забился, как он любит…

– Ну!! – нетерпеливо топнул ногой шаман.

– …а тут смотрим – калитка в лес открыта. Мы же на капище теперь не ходим, с тех пор как эта жара напала. Ну и удивились – чего это она открыта. Ну и пошли. А там…

Ставр замолчал, ошалело переводя взгляд голубых, как эмаль, глаз с Медведя на Велемира и обратно. Все молчали, ожидая и боясь того, что должны услышать.

– А там… ох, батюшка-Бер, там… нож!

– Нож? – не понял Бер. – Ну и что? Чей нож-то? Рьяна, что ли?

– Его, – угрюмо кивнул Ставр.

– Ну, так и взяли бы его с собой, дурни, эка… Нож!

– Не могли мы его взять, Бер, – уже более спокойно, обреченно промолвил Ставр. – Побоялись.

– Чего тут бояться-то? Ножей в руках не держали? Ничего не понимаю, говори ты толком, а то зашибу!

– Он… он воткнут… воткнут…

– Да куда воткнут-то, мать твою растак?!

Ветер распахнул с треском дверь старой бани. Деревья склонились, будто в поклоне и по лесу пронесся гулкий треск разламывающихся стволов и веток. Ослабленные долгой засухой, деревья не гнулись, а ломались под порывами урагана. Велемир, глухо вскрикнув, отступил на шаг от Медведя.

– Воткнут он, батюшка, в идол Велеса. Вот куда.

Ветер прекратился так же внезапно, как и возник, будто его и не было. Только пыль столбом все еще стояла над двором, да кусок шифера нескладно валялся на тропинке.

– Ммммммм…!!!

Медведь сел на землю, зажав голову руками, словно хотел раздавить ее. Он качался взад-вперед и мычал, бешено вращая глазами.

– Как он мог?! Как он мог?!! Проклял бога!!! Отступник, предатель, падальщик… Мммммм…!! Найти! Всем искать, далеко он не уйдет!! Я принесу его в жертву Велесу, и он простит нас! Найти сейчас же!

– Да уж пошел брат за ним, Медведь… Мы как увидели такое дело, так сразу смекнули… Я к тебе побежал, а брат волком обратился, и по следу. Рьян-то в человеческом облике, раз нож его в… вот. Волком-то Гром его быстренько унюхает…

– Ауууууу!!! Оуууууууууу!!!

Раздалось вдруг совсем рядом.

Волк не выл, а скорее скулил – так жалобно и тоскливо звучал голос приближающегося к калитке Грома. Не прошло и минуты, как у крыльца дома Бера возник крупный палевый волк. Еще миг – и он, кувыркнувшись в воздухе, обернулся юношей. Девушки на крыльце стеснительно отвернулись.

– Брат, ну, как?! Нашел его?

– Где он?!! – завопил Бер, вскакивая на ноги.

– Нету его, – сказал Гром, натягивая штаны, принесенные одной из девушек.

– Как нету?! Упустил?!!

– Я по его следам сразу побежал, да бежать пришлось недолго. Ты ведь сам говорил в лес далеко не ходить, что болота в этом году опасны… Ну, вот, до болота я и дошел. И след его там пропал. Прямо в трясине. Нету его, Бер. Потонул он.

Тишина, более страшная, чем рев разгневанного Мед ведя, более опасная, чем ураганный ветер, повисла над языческим поселением, затерянном в сердце владимирских лесов. Бер растерянно обернулся к Велемиру:

– Что теперь делать, а? Жрец! Скажи! Велес не простит поругания…

– Не простит, – глухо ответил шаман. – Уходить нужно, Бер. Уходить, и быстро.

– Я не уйду! Уходите все, убегайте, как крысы с корабля, а я останусь! Велес простит меня за преданность…

– Велес, может быть. А вот…

– Что еще? – спросил зверь, впервые готовый заплакать, как маленький ребенок.

– Посмотри вокруг, – сказал Велемир.

Ночь, опустившаяся на лес, не была черной. Она была красной от зарева пожаров, окруживших крохотный поселок огненным кольцом.

– Видел, какой был ветер?

Медведь кивнул, уже понимая, куда клонит его друг и соратник, великий навий жрец Велемир.

– А дождь-то так и не пролился. Ни капли. Еще немного – и здесь не будет ничего, кроме огня.

Бер взглянул на шамана спокойно и трезво. И без всякого рыка и потрясания кулаков над головой сказал:

– Я уйду отсюда, друг. И уведу своих людей. Но только после того, как ты исполнишь обещанное мне. Только после того, как совершишь пророчество. Так что поторопись. Времени у тебя – до завтрашнего утра.

Все разошлись, каждый по своим местам. Девушки стайкой вспуганных птичек забились в «женский дом». Ставр с Громом, непривычно тихие, ушли к себе. Велемир, не став спорить с Медведем, быстро удалился, готовить все для совершения пророчества. А Бер, войдя в свои покои, задумчиво взял в руки старую потрепанную книгу, оставленную Велемиром на лавке у окна.

«А потом Русь вновь была повержена. И бога Буса и семьдесят иных князей распяли на крестах. И смута великая была на Руси от Амала Венда. И тогда Словен собрал Русь и повел ее. И в тот раз готы были разбиты. И мы не позволили Жале никуда течь. И все наладилось. И радовался дед наш Дажьбог, и привечал воинов – многих наших отцов, которые одерживали победы. И не было бед и забот многих, и так земля готская стала нашей. И так до конца пребудет…»

Глава 3. Гнев Велеса

«…Мы молим Велеса, Отца нашего, чтобы Он пустил в небо коней Сурьи, чтоб Сурья взошла над нами вращать вечные золотые колеса. Ибо Она и есть наше Солнце, освещающее наши дома, и пред Ней бледен лик очагов в наших домах…»…

Рьян мчался, не видя дороги.

Так ослепшая муха летит в стекло со всей скоростью, на какую способна, чтобы через минуту разбиться о него. Он просто не мог иначе. Не мог Рьян, самый гордый, самый задиристый, самый отважный и самый амбициозный из «сынов» Бера, допустить, чтобы кто-нибудь на свете видел его слезы. А Рьян, наверное, впервые в жизни, плакал.

Сквозь слезы, горькие и едкие, как чад, черными змеями расползающийся по лесу, он видел прошлое – недавнее, всего-то полгода назад это случилось. А будто – в прошлой жизни. Или скорее – в нави. Там, где сейчас Бояна. Тогда, в лютый январский мороз, он впервые увидел статную девушку с русой косой до талии и глазами цвета светлого дыма. Картинки мелькали перед мысленным взором Рьяна, меняя друг друга и снова возвращаясь к той, первой…

…Вот он сидит на промерзшем бревне у дома Бера, рядом с Громом и Ставром, и искры костра брызжут в зимнее ночное небо горячим салютом. Он поворачивает голову и видит на темном крыльце Бера красавицу, о которой всегда грезил и никогда не встречал. Взгляд его цыганских глаз встречается с другим, дымчато-серым и глубоким, как омут. Смоляная тонкая бровь насмешливо приподнимается, румяные губы кривит презрительная усмешка. И девушка в приталенной рыжей дубленке и круглой шапке-боярочке отворачивается, поселив в душе нестерпимую обиду и не менее нестерпимое желание покорить незнакомку…

…Вот она гневно вырывает руку из его пальцев и, не боясь ни ярости, ни угроз Рьяна, хохочет ему в лицо. И уходит прочь, одержимая амбициозной жаждой сделаться великой ведуньей, властительницей человечьих тел и душ. Не догадываясь еще, что она всего лишь очередная жертва…

…Вот он, Рьян, лучший из лучших волков-воинов Бера, уже почти сломивший собственную гордость, перешагнувший через унижение отказа и боль ревности, просит, умоляет напуганную и все же царственную Бояну стать его подругой, женой, королевой. Но встречает все тот же презрительный взгляд…

А вот и Кащеев день. Река Смородина, застывшая черной лавой в сердце древней Русколани, у подножия серебряного Эльбруса. И Бояна, прекрасная даже в облике палевой волчицы, делает свой последний выбор. Рьян лишь издали видит, как она мчится, словно серый ветер, по Калинову Мосту. Резкий, мощный прыжок – и в грудь этого мерзкого мальчишки Марка вонзаются острые клыки. Идол Велеса, выпав из его поганых рук, летит в бездну, и туда же падает волчица, которая уже никогда не станет человеком. А над всем этим реет, ужасающе хохоча, заслоняя свет черными крылами, новоявленный демон, бывший ангел Марк…

Рьян мчался все дальше, не видя пути, не видя ничего, кроме своих воспоминаний. Босой, с обнаженным торсом в кровоподтеках и ссадинах после драки с близнецами, с зажатым в руке изогнутым ножом, он напоминал взбесившегося лесного духа. Одного из тех, кому так любит воздавать почести Велемир.

– Мммрр-рррр…!!!

При мысли о жреце, о его выцветших от бесконечных пророчеств глазах, о его неизменно спокойном голосе Рьян застонал на бегу. Рычание перешло в яростный рык. Пролетев просторный двор за какие-то пару мгновений, он, не задумываясь, выбил грудью запертую на щеколду калитку…

В лесу духота и жара скопились такая, что дышать было почти невозможно. Теперь понятно, почему змеи, лисы, зайцы и прочие твари так и норовили выскочить оттуда, потеряв страх перед людским жильем! Он бы и сам, будучи змеей или зайцем, поступил так же. А теперь, будучи человеком, несется туда, откуда все хотят уйти – в самую глубину лесной чащи. Туда, где привык испытывать самые сильные эмоции в своей жизни. Что зовет его туда с такой непреодолимой силой – он не знает. Может, привычка и огромной радостью и огромным горем делиться с древними богами, питающимися человеческими страстями? Может, острое желание оказаться одному? Или зов самого Велеса, строгий и властный, звучит в его голове, некогда отданной в дар этому божеству?

Узкая, густо усеянная старой и свежей хвоей тропинка меж елок и сосен петляет, подобно той гадюке, что попалась ему под руку сегодня днем. Рьян не замечает, как больно колет босые ступни лесной ковер. Не чует, как сучья и ветви царапают кожу груди и плеч, стараясь не то обнять, не то схватить прыткого гостя. Он не замечает сейчас ничего, кроме двух острых чувств, безраздельно владеющих им в эти минуты. Во-первых, срочно, сейчас же выместить свой гнев, свою обиду, свою боль хоть на ком-нибудь. Во-вторых, перестать хотя бы на время быть человеком.

Вот и знакомая поляна. Место силы. Капище Велеса. Древний магический круг, высвобождающий эмоции, усиливающий их многократно и питающийся ими.

Вбежав в центр капища, Рьян остановился как вкопанный прямо напротив деревянного столба, изрезанного рунами. Грубое, в буквальном смысле топорное лицо идола с надетым на него сверху вместо венка из цветов рогатым коровьим черепом уставилось на него подозрительно и недобро. И Рьян, не знающий, на кого выплеснуть боль и обиду, что душили его хлеще этого ненормального июля, вдруг воскликнул, обращаясь к божеству:

– Что?! Ну?! Что ты так смотришь на меня? Никогда не видел, да?!

Поначалу Рьян сам испугался своего богохульства. Съежился от звука собственного голоса, эхом отдавшегося вокруг. Но идол ничего не ответил. Он продолжал подозрительно и свысока взирать на Рьяна, который дрожал всем телом, стоя перед грозным и могучим Велесом.

– Молчишь?! Скажи что-нибудь!

Рьян, видя равнодушие бога, начал входит в раж. Он всегда отличался от собратьев по Роду гневливостью нрава и необдуманностью реакций. Теперь же, найдя в лице бессловесного идола достойный объект для выплеска чувств, раздирающих его душу, ощутил восторг, более сильный, чем на собственном посвящении.

– Ну, говори! Скажи, почему они так со мной?! – уже не просил, а требовал он. – За что?

Тогда сам Медведь обращал его в волка. И это было незабываемо. Ведь именно тогда он почувствовал себя человеком. Настоящим человеком – с мечтами, с целями, с желанием жить и побеждать! Еще бы… Медведь обещал ему такое светлое будущее, какое не снилось и Ленину с его революцией.

– Опять молчишь?! – Рьян подошел к столбу поближе, словно для того, чтобы идол мог лучше слышать его, Рьяна, слова. – Так ты просто-напросто ничего не знаешь! Деревяшка!

Он пнул босой ногой твердый дубовый столб. Ушибленные пальцы отчаянно заболели, но Рьян испытал вдруг огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие. И пнул по основанию столба еще и еще, пока не почувствовал, что хватит. Да… тогда он был уверен, что стал человеком. И Волком одновременно. То есть – двумя полноценными сильными существами сразу. В одном лице. И что же оказалось?

– Что оказалось, а, ты, головешка?!

А оказалось, что он не человек и не животное. Так, серединка на половинку. Подопытный кролик в руках Бера и его шестерки – Велемира. Он просто никто… Не зря Бояна отвергла его!

Вспомнив о девушке с длинной русой косой и глазами цвета дыма, Рьян завыл, схватившись руками за голову. Его волосы, черные с серебром, упали на лицо. Мышцы смуглого, жилистого тела судорожно скрутило от горя. Бояна… она была его жертвой. Его лучшей жертвой. И последней. После нее ему никто уже не был нужен, так уж получилось. Гордая, умная, красивая… И смелая. Только она могла броситься в полыхающую лавой реку, чтобы спасти свое доброе имя и восстановить справедливость. Так неужели же она могла польститься на такого жалкого червяка, как он?! Правда, тогда он еще считал себя героем, избранным, оборотнем, не таким, как все… Ха!

Бояна. Его любимая жертва. Оказывается, все это время он, Рьян, был ее жертвой. А она… она никогда не была его жертвой. Даже тогда, когда Велемир собственной персоной привел ее лунной ночью на капище и приказал подчиниться Рьяну.

А на самом-то деле она была жертвой Медведя. Жертвой Велемира. Так же обманутая и поруганная ими, как и он сам… Она просто была очередной жертвой Велеса, пожирателя людей!

– Да будь же ты проклят, рогатый пень!! – зарычал Рьян не своим голосом, кидаясь на бессловесный и явно насмехающийся над ним столб с кулаками.

Больше ты никого не обманешь, старая деревяшка! Никого! Никого!! Никого!!!

Что-то в руке мешало полноценно отвешивать идолу удары по тем местам, где предположительно у него могли бы находиться почки и сердце. Это был ритуальный нож. Рьян тупо уставился на блестящее, изогнутое лезвие, покрытое изящными древне-славянскими рунами. Кажется, он схватил его с собой, чтобы обратиться в волка… Только вот – зачем? Зачем?! Он ведь и так животное. Просто тварь, скотина бессловесная, убойное мясо, ха-ха-ха!!!

Такая страшная тишина вдруг навалилась на лес, что появилось ощущение – это не реальность вовсе. Это просто картинка 3D, где нет ни звуков, ни движения, ни воздуха. Затишье, могущее свести с ума.

– Да будь ты проклят!!

С этими словами Рьян что есть силы воткнул ритуальный нож в шею языческому богу.

Порыв ветра такой силы, что по лесу пронесся гулкий треск ломающихся стволов и веток, пронесся по поляне. Рьян ошеломленно огляделся. Все было как прежде, только по небу, висящему так низко, что, казалось, верхушки елей вспарывают гарпунами живот огромной иссиня-черной рыбе, неслась туча.

Еще порыв – и все, что слежалось на земле за эти два знойных месяца, поднялось в воздух, кружа вокруг Рьяна удушливым пыльным роем.

Еще – и высокая корабельная сосна, росшая всегда на краю поляны, с оглушительным треском сломалась и как в замедленной съемке стала опускаться прямо на голову похолодевшего Рьяна.

– А!! Аа-а-а-а-а-а-ааа-ааааа!!!

Он лишь в последний момент успел отскочить в сторону, и тяжелый ровный ствол рухнул, рассекая со свистом воздух, поделив круглую поляну ровно пополам, словно на навь и явь. Рьян автоматически отметил про себя, что стоит на стороне нави. В этот самый момент он услышал, а скорее, почуял обостренным инстинктом частое, ритмичное дыхание бегущего волка.

Не думая, не рассчитывая, только лишь понимая одно – он никогда, ни за что на свете больше не вернется туда, где его так предали, Рьян стремглав бросился в чащу.

Он летел, как потревоженный охотниками хищник, в том состоянии, когда уже плевать на красные флажки и ружейные выстрелы. Он знал, помнил, что где-то впереди незасохшее болото, топь, оставшаяся здесь с первобытных времен. Царство кикимор и Лешего.

Звук волчьего дыхания сзади все приближался. Рьян понимал, что в обличье человека у него нет шансов спастись от оборотня. Оборотня, посланного в погоню самим Медведем, хозяином леса. Оглянувшись назад в последний раз, Рьян, не глядя, шагнул вперед.

Торфяная жижа с бульканьем приняла в себя отступившегося язычника, так же равнодушно и спокойно, как приняла бы рьяного христианина или просто сухую ветку, упавшую с умершего дерева…

…Вечер полыхал рыжими отблесками в окнах маленькой светелки жреца Мары и Велеса Велемира.

Никогда еще навий жрец не готовился к будущему прорицанию так тщательно – слишком важен был результат предстоящего пророчества. Никогда шаман не был так сосредоточен, а его движения никогда не были так верны и точны – счет шел на минуты. И никогда еще волхв Велемир не приступал к ритуалу с такой неохотой, если не сказать – страхом.

Он сделал все, как положено. И вот – вода в медной чаше на столе чиста и прозрачна, как зеркало жизни. Огонь в ритуальной жаровне полыхает и бьется подобно человеческому сердцу. Травы и коренья, собранные им самолично в начале весны, отдают ароматами все соки, не отданные цветам и плодам. Кости и камни, раскиданные по доскам стола – что тела и души людей, подвластных нитям Макошиной пряжи.

Закрыв глаза, чтобы лучше видеть желаемое, Велемир тихо ударил в большой затертый в центре кожаный бубен. Потом еще. Еще. И еще.

Постепенно комната наполнилась ритмичными звуками, как возбужденный организм наполняется пульсом. А лес наполнялся алым заревом, как вены и плоть наполняются горячей кровью.

Покачиваясь в ритме ударов собственного сердца, шаман уверенным быстрым движением рассек себе руку причудливо загнутым, острым, как бритва, ножом. Капли крови упали в воду, растворяясь и рисуя там то, что минуло, и то, что должно свершиться.

…Вампир с серебряными волосами сжигает в огне чертежи Собора, на башне которого стоит, освещаемый молниями… А девушка с глазами-хамелеонами взмывает ввысь, раскинув над южным городом белоснежные ангельские крылья…

Велемир нетерпеливо подбросил в огонь еще один пучок пахучих сушеных трав, вдохнул едкий запах пророчества.

…Молодой мужчина по имени Белояр по собственной воле уходит в мир мертвых, зная, что может не вернуться назад… И, вызывая гнев и изумление Морены, уводит за руку из нави перепуганную девушку с волосами цвета огня в реке Смородине…

Шаман снова ударил в бубен, сильнее и резче. Сейчас незачем глядеть на то, что происходило когда-то на его глазах.

…А вот… что-то новое. Прекрасная женщина в белоснежных одеждах, с длинными угольно-черными волосами и серебряным серпом вместо головного украшения, держит на руках светлокудрого младенца… Позади нее, на горе из человеческих черепов, попирая их посохом, сверкает глазами Велес, хранитель кладов… А младенец, умильно улыбаясь, пьет из кубка Морены пенящуюся человеческую кровь…

Велемир, покрытый, словно вуалью, пленкой холодного пота, упал на широкую лавку у себя за спиной.

Глаза его, цвета грязного застоявшегося озера, смотрели в одну точку, видя там то, что другим не суждено было увидеть. Так просидел он несколько минут. Потом с усилием поднялся на ноги. Вытерев пот с бледного лба, он быстро, пока не погас огонь в жаровне, вскипятил на нем крошечный котелок. Всего две или три травки бросил он туда, накрыл крышкой, подождал, пока варево настоится. И, налив все это в глиняную кружку, вышел на ночной воздух.

Слава богам, огонь в окнах дома Бера все еще горел. Конечно, Медведь не сможет уснуть, не узнав результатов пророчества. Слишком важно для него все то, что сейчас происходит. Но если бы он только знал – насколько это важно!

– Бер!

– Велемир! Ну?!

Медведь вскочил навстречу жрецу, роняя на ходу лавку, на которой сидел. Книга с пожелтевшими страницами выпала из рук его, с глухим стуком шлепнулась на дощатый пол.

– А ты все-таки читаешь сказание о Белояре… – задумчиво произнес жрец. – Я говорил тебе, это не просто книга, это…

– Потом! – рыкнул Бер, требовательно вглядываясь в бледное лицо ведуна. – Что? Что ты видел?!

Велемир вздохнул, видя, что его предположения оказались верны. Он успокаивающим жестом положил руку на плечо Бера. А другой протянул ему настой, пахнущий мятой и еще чем-то сладким.

– Я все сделал, друг, – сказал он.

Бер, словно ребенок за фокусником, следил за каждым жестом и взглядом шамана.

– Ну?!

– Ты оказался прав…

Бер, не дожидаясь продолжения, громко хлопнул себя ладонями по мускулистым ляжкам, начал приплясывать на одном месте, словно дрессированный зверь в зоопарке.

– …И все будет так, как ты думаешь. Нужно только уйти отсюда не позже завтрашнего полудня. Иначе огонь не оставит нам шансов на будущее… А оно у тебя огромно.

– У нас, – щедро поправил его Бер.

– Да. У нас.

– Так что там с потомком Белояра? Скоро ли он будет на земле?

– Скоро, – коротко ответил Велемир. – И гораздо быстрее, чем ты можешь надеяться. Он будет у тебя, Бер.

– ???!!

– А теперь – выпей вот это. Завтра у нас трудный день. А тебе нужны силы для будущих подвигов.

– Да-да, конечно, друг!

Медведь схватил из рук Велемира кружку и залпом осушил ее содержимое.

– Слава богам!!! – зарычал он, победно потрясая кулаками над головой.

– Слава богам, – согласился Велемир, тихо закрывая за собой дверь.

Придя в свои покои, жрец быстро достал из деревянного сундучка стопку исписанных мелким почерком страниц и, пользуясь тем, что жаровня еще не до конца погасла, бросил бумагу в тлеющие угли. Они схватились мгновенно. И скоро в светелке Велемира не осталось ничего, что могло бы сказать посторонним о его тайных мыслях и планах.

Была глубокая ночь, когда худая фигура, крадучись, вышла из поселения лютичей, сморенного жарой и удушьем.

Поправив на плече полотняную котомку, набитую всякой необходимой всячиной, навий жрец Велемир обернулся назад. В свете красной болезненной луны силуэты строений выглядели угрюмо и устрашающе. Жрец горестно вздохнул. Так вздыхает человек, понимая, что, возможно, больше никогда не сможет вернуться в родной дом.

В алых отблесках пожара кроваво-красным блеснуло лезвие ножа в руке жреца.

А через секунду поблизости от поселения не было никого, кроме худого поджарого волка с блеклой, жидкой шерстью.

Не удержавшись, он тихо, печально завыл на неполную луну, вышедшую на горячее небо.

У себя в «берлоге» спал непробудным сном глава лютичей – Бер.

Усыпляющее снадобье, приготовленное Велемиром, действовало безотказно. Жрец знал точно – Медведь не проснется до утра. А за это время он, с помощью богов, сделает то, что до́лжно сделать.

Глава 4. Вестник

«И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа Истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его, а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет. Не оставлю вас сиротами, приду к вам» (Иоанн, 14:16).

В маленькой убогой келье становилось уютнее с приближением вечера, когда весенние сумерки заполняли ее мягким серо-сиреневым светом.

Чаша со святой водой, убогость помещения, смирение плоти… Она так раньше представляла себе больницу для бедных где-то в Средневековье. Только в реальности и в двадцать первом веке это выглядело гораздо… гораздо страшнее. Как преддверие смерти… и вонь постоянная – от чего? От нее то и дело мутит, то меньше-то больше. Белье воняло сыростью, вроде бы едва уловимо, но Юлии периодически приходилось бороться с приступами резкой тошноты.

И эти приступы часто предваряли более страшное.

Вот как сейчас. Юлия сжалась в комок. Зажмурилась, подтягивая колени к подбородку, в инстинктивном порыве спасти, спрятать, уберечь живот. Ледяные пальцы скрючились, сжатые в кулаки, Юлия уткнулась в них горящим лбом и в душной темноте под тонким одеялом тихонько застонала, или скорее заскулила, предчувствуя появление ЕГО. Тошнота накатила как всегда, и это было последнее человеческое чувство пред тем, как мир в очередной раз покрылся мраком, а Юлией овладела всепоглощающая ненависть.

Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться во мрак и ужас, был тоскливый, тревожный, словно предупреждающий о чем-то волчий вой. Он слышался из глубины темного жаркого леса и сейчас казался божественной музыкой. Единственной ниточкой, способной удержать ее от падения.

Было утро, самое раннее, часа четыре или пять. Единственное время, когда хоть как-то можно было дышать в зное и копоти, что отравили воздух этим летом.

Юлия очнулась на полу кельи. Она лежала на животе, широко раскинув в стороны руки и ноги. Такое бывало часто. Тварь, живущая в ней, оставляла ее после мучений в любом месте – то на полу, то на кровати, а то и на широком подоконнике.

«Не бесы это, милая… а демон», – нереальным ночным кошмаром проносились в голове слова настоятельницы. Нереальным… И тем не менее это было совершенно очевидно. По крайней мере для нее, Юлии. Демон… Марк! Вот что за тварь вселилась в нее, отравляя жизнь. И он просто так не отступит – можно не сомневаться! Марк, падший ангел, погубленный собственной гордыней, он не упустит своего. Ведь он поклялся ей там, на реке-Смородине, навсегда исчезая во мраке зла. Поклялся, что они всегда будут вместе.

– Матерь Божья, помилуй меня, грешницу, спаси и сохрани, помоги… помоги… – шептала Юлия, с трудом вставая и бессильно прислоняясь спиной к стене. Как хорошо, что утро! Может, отец Тихон еще не успел уехать, он ведь не будет вставать в такую рань… Но как же сейчас к нему идти?! Тревожить?

Она вспомнила сегодняшнюю ночь. Ладони похолодели от невыразимого ужаса, и стало уже не до приличий и глупых этикетов.

Торопливо оправив одежду, заново покрыв голову платком, Юлия вышла из кельи в рассветную дымку, желтую от дыма пожаров. Там, на другом конце подворья, стоял низенький гостевой домик. По холодной росе, поистине божественной после адского пекла, Юлия стремглав помчалась туда.

– Батюшка, смилуйтесь, прошу вас… прошу…

Отец Тихон, невероятно счастливый от того, что одет в полосатую шелковую пижаму, испуганно стоял посреди гостевой комнаты.

А вчера была мысль лечь вовсе без всего – уж слишком жарким выдался денек. Господь отвел… Ведь эта сумасшедшая влетела к нему, как комета, в самый разгар крепкого утреннего сна. Может, она, конечно, и стучалась, как она утверждает. Но он не слышал. А потому пробудился у себя в постели от звука рыданий. Рыданий стоящей перед кроватью на коленях молодой послушницы.

– Умоляю вас, вы же сами видели – мне самой не справиться!

– Нет, конечно, боже сохрани, дочь моя! Где уж тут самой… Гм-м.

– И здесь мне тоже ничем не могут помочь, батюшка!

Юлия действительно рыдала в голос, как маленькая. И слова тонули, захлебываясь в слезах, когда она пыталась донести до священника одну простую истину. Если сейчас он ей не поможет, то очень скоро не поможет уже никто.

– Пожалуйста, я не стану вам обузой в дороге, обещаю…

– Да ведь не в дороге дело то, – немного слукавил отец Тихон. – Там ведь…

– И там! И там не буду! Вы только отвезите меня к тому отцу, что изгоняет… демо…

– Ладно, ладно, дочь моя, ух-ххх…

Теперь, стоя посреди комнаты, куда он от неожиданности отскочил, проснувшись таким вот образом, отец Тихон принимал мучительное решение – что хуже. Взять на себя обузу и потом окунаться в вероятные неприятности и хлопоты. Или взять на себя грех, оставляя болящую, просящую о помощи. Второе в конце концов перевесило. Отец Тихон был обычный человек, в меру добрый, как в меру и себялюбивый. К тому же болящая, так и не вставая с колен, переползла за ним в центр комнаты и не желала подниматься. И теперь он чувствовал себя крайне неудобно. В пижаме, босиком, перед коленопреклоненной молодой женщиной.

– Ну, ладно, ладно! Поедем… ох-ххх… что делается-то.

– Поедем?!

Юлия не верила своему счастью. Как человек, хватающийся за соломинку, она услышала в этом простом слове уже точное и окончательное избавление от мучений.

– Поедем?! Когда?!!

– Когда… – батюшка в задумчивости стал гладить шелковистую бороду. – Я сегодня днем собирался ехать… Но теперь мне нужно запрос в Лавру отправить и патриарху прощение… ух-ххх… так что завтра поутру.

– Завтра?

– Ты ведь соберешься до завтра, дочь моя?

– Да, да! Обязательно! Спасибо, батюш…

– Не благодари, не надо. Не за что. Долг это мой, – ответил он, только теперь почувствовав себя вправе отойти от нее поближе к кровати.

– Спасибо…

– Все, иди. Собирайся. Да скажи матушке Варваре… хотя нет, не нужно. Я уж сам скажу. Иди и молись, чтобы до завтра ничего не приключилось, дочь моя.

Юлия, не чуя от счастья и надежды ног, мышью выскользнула из гостевого дома. Даже солнечные лучи, уже горячие, несмотря на ранний час, не пугали так близкой жарой, как раньше. Юлия бежала, крестясь на ходу. Глаза застилали слезы радости и облегчения. Пробегая мимо часовенки, она обернулась, чтобы перекреститься на яркий позолоченный крестик на ее вершине. Конечно, коряга, лежавшая у нее на пути, не обязана была догадываться о причине, по которой на нее наступили. Как бы благостна ни была эта причина. Звонко вскрикнув, Юлия растянулась на влажной от росы тропинке, не добежав ста метров до своей кельи.

Ладони и коленки стали мокрыми и саднили от мелких царапин, но Юлия изо всех сил попыталась не трактовать это событие как дурной знак. Сидя на земле, она все же медленно повернулась к часовне. И сосредоточенно, не торопясь, трижды перекрестилась.

…Вечер, долгожданный и вымоленный, не принес хоть какого-нибудь облегчения ни телам монашек, истомленных зноем, ни их душам, несущим у каждой свой крест, свой грех, свое чаяние. Так было вчера, и позавчера, и третьего дня. И нет никаких оснований надеяться, что завтра будет как-нибудь по-другому. Скорого окончания парализующей аномальной жары пока никто не предсказывал.

Болезненно красное солнце, укрытое испариной желтого смога, медленно, слишком медленно опускалось в сухой, потрескивающий лес. Начиналась ночная служба, монахини и послушницы длинной цепочкой устремились к небольшой старинной церкви. Желающих помолиться ночью становилось все больше с каждыми прожитыми монастырем сутками. Уж слишком тревожно, слишком смятенно стало здесь в последнее время.

Юлия знала, что, то есть кто тому причиной. И все знали. И после нескольких ужасных, отвратительных выходок Марка, которые случались почему-то как раз во время всенощной, она перестала туда ходить. Чтобы как-то успокоить мятежную душу и отвлечь тело, Юлия вызвалась исполнять черную работу на заднем дворе.

Эти занятия были ей в радость. Возить на одноколесной тележке землю и гравий, закапывать компост, разбирать забитый рухлядью сарай, обливаясь потом, словно горячим душем… Что может быть лучше для человека, если альтернативой таким занятиям для него является встреча с самим чертом?!

Юлия воткнула лопату в сухую землю. Мозоли давно исчезли, вместо них на ладонях и пальцах образовалась плотная кожа, которая уже не так болела. Девушка присела на корточки, подобрав длиннополую рясу, и принялась быстро собирать рассыпанные по земле близ огромной поленницы мелкие щепочки. Привычными жестами она бросала их в ведро, и оно постепенно наполнялось – прекрасный материал для растопки. И так же быстро Юлина душа наполнялась надеждой на скорое спасение. Уже завтра утром! Пережить бы только эту ночь, одну ночь…

– А-ууууу! У-ууууу!!!!

Юлия вздрогнула, выронив из пальцев очередную горсть щепок. Это раздалось из леса. Совсем рядом. И если кто-либо и мог бы по недомыслию и незнанию принять тянущий нервы звук за собачий вой, то только не Юлия. С некоторых пор она точно умела различить среди тысячи других животных призывный клич волка-оборотня.

– Ау-ууууу!!!!

Звук приближался. Сердце Юлии забилось в ритм сердцу бегущего сюда зверя. Она вскочила на ноги, собираясь спрятаться в доме. Кто бы это ни был – он не был Белояром, погибшим, защищая ее на берегах реки Смородины. А больше ей никто не был нужен. И никогда никто уже не будет ей нужен, кроме него. Она вдруг четко вспомнила их первую встречу…

…Тридцать первое декабря в заснеженной Москве. Та самая новогодняя ночь, когда у ее подъезда пьяные подростки избивали грязного, вонючего бомжа по имени Иван, которого она спасла, затащив к себе в квартиру…

…А потом – их разговоры долгими вечерами, все десять дней новогодних каникул. Его преданные, как у верного пса, глаза, его пепельная челка… И тот вечер, когда она обидела его. И следующее утро, в котором уже не было Ивана. И эта ужасная фраза – «Мы в ответе за тех, кого приручили»…

…Она, окруженная волками-лютичами, оборотнями, готовыми по приказу Бера растерзать ее здесь же, на месте, на капище Велеса лютой морозной ночью. И белый волк, вдруг выскочивший из чащи и одним лишь рыком разогнавший озлобленную стаю, на ее глазах обращается в Ивана! А Бер почему-то называет его Белояром…

…Холодные объятия Мары, когда она провалилась в небытие, не желая жить. И Белояр, пришедший за ней в мир мертвых, чтобы сказать, что любит. И их единственная ночь – на полу жарко растопленной бани кавказской шаманки, Бабы-Яги, указавшей им дорогу к идолу Велеса…

…Счастье, казавшееся таким близким. И горе, когда Марк бросил в пропасть оборотный нож Ивана, навсегда лишив его возможности стать человеком. Последнее воспоминание о Белояре – красивый белый волк, растерзанный стаей оборотней Бера.

В который раз спасший ей жизнь, сделав свой последний выбор…

Юлия сделала несколько торопливых шагов в сторону жилых построек. Для нее было одинаково страшно возвращаться в свою келью-тюрьму, где по ночам ее поджидал глумящийся дух Марка, и оставаться здесь. Но там она уже знала, что ее может ожидать, а здесь – нет. И потому шаги ее стали еще более спешащими. Забор, граничащий с лесом, остается все дальше позади. Еще немного – и она избавится от наваждения.

– А-ууууууууу!!!

Юлия резко остановилась. Постояла немного, опустив голову, прислушиваясь к звукам природы и собственным мыслям. А потом, медленно развернувшись, двинулась в сторону леса. Покорно и безропотно, как послушный ребенок идет на зов строгой матери, она шла сейчас навстречу с прошлым. Не осознавая, что, куда бы мы ни двигались – мы всегда идем навстречу своей судьбе.

В резко упавших на подворье сумерках Юлия шла вдоль забора, нажимая рукой на шершавые доски. Она знала, что где-то здесь должна быть прореха, которую постоянно пытаются починить, но из-за дефекта в самом заборе или от старости прореха регулярно появляется снова. Вот, наконец! Царапая пальцы о доски и колючие ветви одичавшей малины, она отодвинула одну из досок в сторону. Пролезть можно было, только ползя по-пластунски, что она и сделала. Невозможно остановить себя, если в нескольких метрах отсюда тебя властно и умоляюще зовет оборотень-лютич.

– Ты?!

Отряхнув подол одежды от елочных иголок и сухих листьев, Юлия огляделась по сторонам и увидела… Прячущуюся за кустом орешника худую бледную фигуру жреца Велемира.

– Ты?! Велемир! Что ты здесь…

– Подожди, сейчас… остановись!

Она так обрадовалась, увидев его, что бросилась навстречу, не обратив внимания на некоторый беспорядок в туалете жреца. Куст орешника приветливо шелестел высохшими без дождей листьями, пока мужчина быстро натягивал на себя длинное жреческое платье. Юлия терпеливо ждала, забавляясь тем, как сквозь ветви стеснительно мелькали голые тощие руки. Не прошло и минуты, как ей навстречу вышел Велемир во всем облачении. И даже с круглым массивным амулетом на впалой груди.

– Ну, здравствуй, ангел мой.

Прежде чем обнять ее, Велемир вынул из земли ритуальный нож. Вытер его о рукав своего экзотического одеяния и бережно убрал в кожаную сумку, что висела на его плече.

– Здравствуй, Велемир! – она сама удивилась радости, с которой обняла человека, некогда внушавшего ей такой ужас и отвращение. – Как хорошо, что ты здесь…

– То, что я здесь, – это очень плохо и ты…

– Мне столько нужно тебе рассказать!

– …ты в большой опасности…

– Что я пережила, ты не представляешь…

– Тебе нужно уходить отсюда.

– Это как раз по твоей части, может, ты сможешь мне помочь.

– Я и пришел помочь, но ты…

Они говорили одновременно, перебивая друг друга. Так бывает, когда один человек жаждет сообщить другому нечто настолько важное, что все остальное пролетает мимо его сознания. И еще – оба спешили, ибо отлично понимали свое положение – послушница православного монастыря и языческий жрец беседуют в стремительно темнеющем лесу у стен монастыря.

– Знаешь, Велемир, Марку что-то нужно от меня!

– Медведь открыл на тебя охоту…

– Ты ведь знаешь, что делать в таких случаях, да?

– Немедленно, сейчас же бежать отсюда как можно дальше!

– Велемир, ты меня не слушаешь! – с горечью и обидой в голосе, наконец, сказала Юлия. – Я ведь говорю тебе…

– Это ты не слушаешь меня!!

Ему пришлось повысить голос, хотя он очень этого не хотел и всеми силами старался избежать, находясь именно здесь, у этих стен. Но ему пришлось.

– Ты думаешь, я пробежал волком столько километров без сна и пищи по этой жаре для того, чтобы послушать, как у тебя дела?!!

– Да, но… я думала…

В глазах Юлии стояли слезы. Велемир, вздохнув, дружески обнял ее одной рукой за плечи и тихо повел по тропинке, ведущей вдоль забора. Так как она обиженно замолчала после его выпада, он заговорил тихо и спокойно, как обычно. И его слова, тоже как обычно, стали капля за каплей падать в океан ее эмоций и мыслей.

– Послушай, девочка, теперь, что я тебе скажу… Но сначала я расскажу тебе одну очень древнюю историю… Когда-то давным-давно, в Русколани, где мы с тобой были… там жил один удивительный человек. Звали его Бус Белояр.

«И рекли о Бусе, как о Будае. И также Время Бусово весьма прославляли…

Прежде всего, Бус начал утверждать ведическую веру. Он дал людям учение о Пути Прави. В „Книге Велеса“ сказано об этом: „Муж Правый восходил на амъвеницу и рек о том, как идти по Пути Прави. И слова его с деяниями совпадали. И о нем, о Старом Бусе, говорили, что он творил требы и был лепым, так же как деды наши“…»

Когда Велемир дошел до конца истории, девушка, слушавшая его сначала с недоумением, а потом со все возрастающим интересом, находилась уже в легком, но непрерывном трансе. Жрец умел вызывать в людях такое состояние – находясь в нем, они лучше воспринимали информацию.

– Вот так погиб светлый Бус, – закончил свой долгий рассказ жрец. – Но идея его, и дело его, и народ его – живы. И ждут начала эпохи Водолея, эпохи нового Белояра.

– Зачем ты мне все это рассказал, а? Ты для этого пришел?

– Не совсем… – жрец внимательно посмотрел на Юлию, взяв ее лицо в холодные даже сейчас ладони. – Я недавно пророчил Медведю… и выяснил одну очень важную вещь. Не только все это, но и сама кровь Буса Белояра жива!

– А при чем тут я? – Юлия не удержалась от того, чтобы вскинуть вверх родинку над левой бровью.

– Очень важную вещь!! – повторил Велемир. – Дело в том, что ваш ребенок по пророчеству станет прародителем новой Руси, полубогом или сверхчеловеком, назови как хочешь, не в названии дело…

– Чей ребенок? – недоуменно взглянула на него Юлия.

На мгновение ей показалось, что у этого колдуна не все в порядке с головой. Да оно и понятно – такая жара кого хочешь с ума сведет.

– Твой и Белояра, конечно, – в свою очередь удивился Велемир.

Юлия побледнела не хуже Велемира. Глаза ее, глаза-хамелеоны, сделались цвета темной стали. А губы задрожали, готовы бросить в лицо языческого ведуна горькие и оскорбительные слова. Она с силой оттолкнула его руки.

– Белояр мертв, и ты это знаешь лучше меня! Зачем ты пришел?! Издеваться надо мной?!!

– Угомонись, девочка, – голос Велемира звучал ровно и ласково, успокаивая расшатанные нервы. – Белояр погиб смертью героя и сделал выбор единственно правильный. Я знаю это отлично. Но еще я знаю, что его ребенок родится очень скоро. Ребенок, которому уготована судьба нового полубога, возрождающего этот мир из мрака, в котором он погряз. Ребенок, за которого Бер отдаст все, вплоть до собственной жизни, лишь бы заполучить его в личное пользование. Ребенок, матерью которого ты станешь, если сможешь сейчас спасти вас обоих!

Юлия, застыв, подобно деревянному идолу, смотрела на него, как на умалишенного. И при этом понимание того, что он говорит правду, постепенно наполняло ее разум, пугая и радуя.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, Велемир. Я одержима демоном. Марк вселяется в меня и мучает почти каждую ночь. И завтра утром я уезжаю в Лавру с отцом Тихоном.

– Я знаю, о чем говорю, Юлия, – в тон ей ответил жрец. – Ты беременна от Белояра. И ваш ребенок будет спасителем мира, когда вырастет. Но если ты хочешь избавить его от лап Медведя – ты сегодня же, сейчас же уйдешь отсюда. Прости… – добавил он, опуская голову в жидких тусклых волосах. – Я сделал все, что мог, чтобы предупредить тебя. Я сам привел тебя в этот монастырь, а теперь заставляю уходить отсюда. Но у меня нет сомнений, что рано или поздно Медведь со своими волками найдет мой след, который приведет его сюда. Решать тебе.

– Мм-ммм…

Застонав, Юлия уронила лицо в ладони. Горе и радость в таких количествах – она никогда не готовила себя к этому, потому что никогда не представляла, что такое вообще возможно в жизни, а не в какой-нибудь греческой трагедии. Привалившись плечом к березе с опавшей корой, она готовилась оплакать свою горькую судьбу. Но Велемир опередил ее. И вместо твердого сухого ствола под ее головой оказалось не менее сухое, но все же мягкое человеческое плечо.

– Не знаю, дочка, за что и почему тебе в жизни выпали такие испытания… что не каждый подготовленный выдержит. Ты не принадлежишь Роду, да и человек ты… не совсем… обычный. Твоя судьба для меня – загадка. Одно я знаю точно. Если через несколько часов ты еще будешь здесь – все, о чем я только что тебе рассказывал, не будет иметь смысла. По крайней мере для тебя-то уж точно.

– Юлия!

Из-за забора послышался голос одной из послушниц монастыря. А потом еще несколько. Они были совсем рядом, по ту сторону. И двигались вдоль забора, приближаясь к той самой прорехе. Юлия и Велемир вздрогнули одновременно. Говорить они теперь боялись. И только молча смотрели друг на друга, точно зная, что каждый из них хочет сказать сейчас другому.

– Где она?!

– Пошла сюда, я сама видела…

– И когда это было?

– Да как раз перед вечерней службой…

– Куда же запропастилась? Вот крест-то… А вдруг она опять…

– Тс-ссс… Не надо об этом. Я боюсь!

– Юлия-я!!

Жрец и послушница отпрыгнули друг от друга, словно малолетние любовники, застигнутые врасплох строгой мамашей.

– Меня ищут! – в отчаянии прошептала Юлия. – Мне надо идти… туда.

– Тебе надо идти отсюда, запомни, девочка!

Говоря это, Велемир, пятясь, уходил все дальше в темнеющий лес, оставляя Юлию одну с ее бедами и сомнениями. С этой новостью, от которой сердце ее готово было выпрыгнуть из груди от радости, а душа уходила в пятки от страха. Одну, наедине с выбором.

Когда голоса зовущих ее монашек затихли в глубине подворья, Юлия проползла обратно через узкий проем под забором. Она с тоской смотрела на уютный огонь в окошках гостевого дома. Туда, где ждал ее для завтрашнего отъезда в Лавру добрый отец Тихон. Туда, где спасение было так близко… Вдруг странное ощущение внутри нее отвлекло Юлию от тяжелых раздумий. Невыразимо легкое, невероятно приятное ощущение – то ли ласковый теплый ветер шевельнул завиток волос на шее, то ли пушистый котенок потерся круглым лбом о голую щиколотку… то ли маленькая юркая рыбка вильнула хвостиком у нее в животе. Юлия широко открыла глаза. Инстинктивно прижала рукой то место, где только что проплыла маленькая рыбка.

– Здравствуй, сынок… – прошептала она. – Здравствуй, Белояр.

Ощущение повторилось, к вящему восторгу Юлии. Или ей только так показалось? Не важно. Она знала, что больше не одинока. Маленький сын Белояра, живущий в ней, только что впервые дал знать о своем существовании. Предсказание Велемира сбывалось, как и всегда.

Но это значит, что все остальное, сказанное им, – тоже правда. Глубоко вдохнув горячий вечерний воздух, Юлия решительно двинулась по направлению к келье. Сегодня Марк не будет ее терзать своим присутствием. Потому что сегодня она не ляжет спать.

Ночью поднялся жуткий ураганный ветер. Монашки в кельях, мать Варвара в своей комнате и отец Тихон в гостевом доме одновременно возрадовались, думая, что небо услышало их молитвы. Все ждали ливня. И Юлия тоже.

Было совсем раннее утро, когда она вышла на гравиевую дорогу, ведущую из леса к станции. Светало рано, и это было хорошо. Ночью она не решилась бы идти через лес, где кроме зверей и бомжей могли обитать медведи-оборотни и волки-лютичи.

Если Медведь найдет монастырь по следам Велемира, если он найдет ее собственные следы, ведущие к станции, то уж следы электрички ему ни о чем не скажут.

«…Бус, его братья и сестра провели детство в священном городе Киеве Антском. Буса и братьев волхвы обучали мудрости антов по священным книгам, которые хранились в древних храмах. По преданию, эти храмы построили много тысяч лет назад волшебник Китоврас, он же был известен кельтам под именем Мерлин и Гамаюн по велению бога Солнца.

Бус и братья прошли посвящение. Вначале они шли дорогой Знания, были послушцами-учениками. Пройдя этот путь, они стали ведунами, теми, кто в совершенстве знает Веды. До высшей степени, до степени – Побуда, пробужденного и пробуждающего, духовного учителя и благовестника воли богов, поднялись братья Бус и Златогор…»…

Глава 5. Ловелас

И не мог Бус, совершая сие путешествие, избегнуть страстей, которые бушевали в то время в Римско-Византийской империи…»…

Домой нельзя.

Это стало понятно сразу. Достаточно было увидеть в вечернем полумраке одинаковые силуэты Грома и Ставра. Как дико смотрелись эти люди, будто вырванные из другого, параллельного мира, рядом с ее подъездом… Но это были именно они. И от этого никуда не денешься. Слава богу, что у них не хватило мозгов спрятаться куда-нибудь. А иначе… Юлия похолодела от мысли о том, какой опасности она подвергала своих родителей!

Когда-то, казалось, очень давно, в прошлой жизни, когда погиб Белояр, она ушла из этого мира. И думала, что навсегда. Все связи потеряны, да и кого сейчас грузить своими проблемами? Да еще такими! Она сама за себя не отвечает, не знает… то есть наоборот – знает! Что в любую, недобрую минуту на нее снова может накинуться ЭТО. Вернее, ЭТОТ.

Она всегда догадывалась, только боялась сама себе признаться, а вот теперь, что уж… знает точно – это не кто-то и не что-то, а Марк собственной персоной терзает ее. Марк, ставший вместо ангела демоном и поклявшийся перед тем, как уйти в мир зла, что они будут вместе, так или иначе. Теперь вот он выполняет свое обещание.

Так куда же?! Куда теперь? Без денег, без друзей, без дома? В стремительно темнеющей прокаленной жарой Москве?

Она огляделась. Этот безлюдный, глухой двор будил воспоминания о том, как все начиналось. Как она бежала дождливой сентябрьской ночью в салон, к девочкам, пытаясь скрыться от несчастной любви! И вот теперь – что она имеет?! Скрылась, называется… Ха! И вдруг ее опять накрыла тошнота, которая всегда предшествовала приходам Марка. Такая же, но легче. И какой-то пьяный адреналиновый кураж… Это была ее мысль и в то же время не ее. Раньше ей просто не могло бы прийти такое в голову, а вот теперь пришло! Может быть, она просто изменилась, стала другой с течением времени? Все же люди меняются, а под воздействием таких обстоятельств, что свалились на нее в последний год, это немудрено – поменяться…

Она повернула голову в сторону такого знакомого дома. Помнится, когда-то ноги сами несли ее туда. Вот и теперь сами понесли. И если уж подвергать кого-то опасностям, что идут за ней по пятам, так только его. Того, кто виноват в ее бедах… Да! Это правильная мысль! Еще раз оглянувшись на одинаковые силуэты вдали, она уже не сомневалась. А уверенной, твердой походкой направилась к соседней панельной девятиэтажке.

Тот самый подъезд. Та самая дверь. Знакомый свет в окнах пятого этажа. Воспоминания нахлынули на нее, как ливень, которого не было и не ожидалось этим летом. Нежность и боль вкатили в сердце огромную дозу прошлой любви. Сердце застучало в забытом ритме… но тошнота, снова подкатившая к горлу, не давала забыть о том, что теперь она – демон. И сейчас это было даже к лучшему.

…Вячеслав не любит кондиционеры. В них нет нужды – открытые окна залила теплая свежесть вечера, и переполненный летними ароматами воздух наполнил квартиру. Добрался до кухни, до ванной, гуляет по затемненным коридорам, скользит по паркету, свободно, как давний друг, расположился на мягком диване и на креслах, улегся на кровать, заглянул в спальню. А теперь воздух прохладной ладонью гладит ему босые ступни и хочет забраться по щиколоткам под легкие джинсы.

Он ждет, а это давно забытое старое тревожит, как неизведанное новое. Он отвык ждать встречи с женщиной, кто бы она ни была – актриса, студентка, модель, домохозяйка или бизнес-стерва. И тех и других было достаточно, чтобы привыкнуть к ожиданию, да и зачем ждать, если свидание рано или поздно все равно начнется? И закончится – всегда одним и тем же. Неминуемо свершится злое колдовство «Трех Р»: Раз! – и раздражение толчком выбьет плохо притертую пробку флакона; Раз! – и разочарование летучим ядом разольется в воздухе; Раз! – и разрыв, неизбежный, как смерть, поставит точку в отравленных отношениях.

– И чего ты, старик, маешься, не понимаю? – сказал ему недавно Миша Спам.

Давний приятель, толстяк и бабник, специалист по связям с одуревающей от всяческих связей общественностью. Злостный журналюга, а по совместительству шоумен, Спам имеет привычку не понимать абстрактную маету одиноких поэтов с тех пор, как ему удалось совместить со всеми своими творческими профессиями вполне счастливую семью из умницы жены и двоих ангелочков детей.

– Зачем мучиться-то? Для этого ведь есть специально обученные женщины. Ты явно созрел для VIP-проститутки. Да не смотри на меня так! Поверь – это то, что тебе сейчас надо.

Это было месяц назад, и тогда он, конечно, послал Мишку к чертовой матери. А вчера он в очередной раз послал туда весь этот переполненный дерьмом мир, и уже ночью после четвертой, а может, пятой порции текилы не нашел для себя лучшей помощи и лучшего наказания, чем звонок Спаму.

– Ну, давай, как там твоих шлюх вызывать?

– Да они не мои, родной, к сожалению, не мои! Ха! Ну, ты что, созрел, да?

– Да.

Запах травы из палисадника под окнами и растущая вместе с жарой тревога. Все это вместе стало наконец достаточно невыносимым, чтобы понять – он не может оставаться один этими вечерами, готовыми лопнуть от переполненности. И не желает больше делить их с кем-то, кто будет смотреть жалкими томными глазами, чего-то ждать, требовать, надеяться. Не хочет вновь пускаться в унизительные глупые объяснения о том, что он «не по этому делу». Объяснения, которые всегда, как бы он ни старался, кончались одним и тем же – взаимной обидой, его чувством вины, чьим-то несчастьем.

Ему и раньше случалось терять время – злиться, нервничать, смотреть на часы, проклинать пробки, собственную влюбчивость и занятость нынешних женщин. Но это, разумеется, было совсем не такое ожидание, как когда-то. Как сейчас.

Он задумался перед открытым баром, чувствуя, как прохладный паркет липнет к ступням. Пить или не пить? Сегодня это вдруг стало актуальным. С одной стороны, надо бы расслабиться, забыться и получить удовольствие. Только он слишком хорошо знает, насколько зыбка грань между лихорадкой возбуждения и расслабленным пофигизмом, этими магнетическими уродами-близнецами, детьми алкоголя. Глупо, но почему-то не хочется ударить в грязь лицом перед профессионалкой. Нет желания быть принятым за депрессивного алкаша-импотента.

Хотя какая разница, за кого его примут?! Он привычно ненавидит в себе эти приступы романтизма, а потому неохотно, но уверенно цедит вторую порцию ледяной горечи, когда слышит тревожное дребезжанье звонка.

Он отставляет недопитый виски, закрывает бутылку. Матерясь про себя, бестолково ищет под кроватью сандалии, конечно, не находит и – снова к бару. Достает второй стакан, вместе с початой бутылкой ставит на столик у дивана – она ведь, наверное, захочет выпить. Все проститутки пьют. Или VIP – не пьют?

Он открывает дверь. И понимает, что мир сошел с ума.

– Ты?!

– Я. Пустишь?

Он отступил на шаг назад, пропуская ее внутрь. Она была все та же, но в то же время совсем другая. И эта седая прядь…

– Здравствуй, Славка.

Он отвечает на приветствие не сразу, что бывает с ним редко – воспитание есть воспитание, несмотря ни на что. Ее улыбка – в меру приветливая, в меру нерешительная, совсем чуть-чуть кокетливая и даже искренняя – заставляет растеряться больше, чем неожиданная серебряная прядь в русых волосах. Которая, впрочем, вовсе ее не портит. Скорее – наоборот.

– Здравствуй… – тянет он удивленно.

Низкий густой голос, одна из основ его привлекательности, мог становиться по его желанию невероятно сексуальным и столь же невероятно презрительным.

– Я тебе не нравлюсь?

Он не отвечает. Отворачивается, чтобы налить себе еще, а заодно разобраться в собственных реакциях, осмысливая увиденное.

Она спросила это так просто, что невозможно не устыдиться оценивающего взгляда снизу вверх, которым только что ее окинул. И ведь всегда знал – она не из тех, на кого можно смотреть подобным образом. В принципе выглядит она так, что надо бы… что? Кинуться к ней, припасть к ручке и предложить чашку кофе вместо стакана Джонни Уолкер?

– Если так, ты можешь сказать мне, чтобы я ушла. И я…

– Да нет, напротив. Просто я, наверное, не знаю, как себя с тобой вести.

Примечательно, после этих слов оба облегченно вздыхают.

– Проходи. Выпьешь чего-нибудь? Хотя ты, наверное, не пьешь…

Он нервно усмехается, натолкнувшись на свое отражение в зеркале над диваном. Нарочито бесформенные джинсы, черная футболка припечатана на груди нагло-зеленым листиком марихуаны. Мешков под глазами не могут скрыть даже упавшие на лицо волосы, хорошо хоть чистые. Престарелый рок-герой на отдыхе, да и только. А когда оборачивается, лицо у нее такое, будто она уже знает, что он скажет дальше.

– И не куришь? Не ругаешься матом, не спишь, с кем попало?

– Ты почти прав.

– Почти?!

Он не собирался, не хотел и все же невольно повысил голос.

Она, кажется, не замечает его тона. С той же, видимо, врожденной раскованностью подходит, чтобы заглянуть в его руку, опасно сдавившую стекло стакана. Она выше его, что понятно – наверняка очередная неудавшаяся модель.

– А ты что пьешь? А… Налей немного.

Он долго возится у бара со льдом и лимоном, радуясь поводу отвлечься на знакомые действия, привычные фразы.

– Располагайся, будь как дома. Может, еще что-нибудь… Что такое?

Продолжая вежливо улыбаться, она внимательно смотрит на его ноги.

– Можно я сниму туфли?

– Э… Конечно.

Она выскальзывает из обуви, оставляет изящные босоножки там, где только что стояла. Теперь их глаза на одном уровне.

– Какой у тебя приятный пол. Прохладно.

У нее узкие ступни, а лак на ногтях либо отсутствует, либо совсем незаметен, и кажется, что это детские пальцы смешно расплющиваются на его полу. Тут до него доходит, что в ней не так.

Она сама! Исчезла та детская вера в любовь и чудо, которая всегда так его раздражала. Главным образом потому, что была ему недоступна. Теперь же эта новая Юлия была гораздо ближе ему, чем та. Хотя та явно любила его больше. И искреннее…

Что такое? Ах да, слишком долгая пауза, он слишком явно ее разглядывает. Впрочем, находчиво выходит из положения.

– Я пытался тебя вернуть, знаешь?

Юлия молчит. И смотрит на него своими глазами-хамелеонами, которые всегда завораживали, заставляя забывать о самом главном. О чувстве свободы.

– Я звонил, приходил… А ты все где-то бегаешь. Мама твоя сказала – то по лесам, то по болотам, то вообще в монастырь ушла…

– Ушла.

– И что, теперь решила вернуться?

– Решила…

– Хм… Зачем же, интересно?

– Интересно?

Глаза в глаза, хамелеоны против черно-серого, словно антрацит, озера его взгляда.

Любой наш шаг к чему-то ведет. Демон внутри нее плотоядно ухмыльнулся, а на лице Юлии заиграла смущенная, если не влюбленная улыбка.

– Из-за тебя.

– ??? – брови Вячеслава взлетели.

– К тебе.

– Ко… мне?

– Ты не рад?

– Но ты решила забыть меня!

– А теперь поняла, что не могу без тебя жить…

Весь его вид показывал, что он не верит. Да так оно и было на самом деле. Однако Юлию вел вперед сам Марк, нашептывая ей на ухо гениальные в своей циничности мысли – а это что-то да значит. Впрочем, возможно, в любой женщине, даже в самой наивной, может поселиться демон, если она загнана в угол?

– Ты ведь пытался вернуть меня? Я знаю, мама говорила… – соврала Юлия, не дрогнув, хотя ничего такого не знала. А если бы даже и знала, разумеется, никогда, ни при каких обстоятельствах ей не пришло бы в голову так себя вести. Боже… возможно, тогда сейчас все было бы по-другому. Был такой фильм – «Эффект бабочки», вдруг вспомнила Юлия. Фильм о том, что любой наш шаг, любое слово, любое движение ведут к определенным последствиям – и только к таким.

Каждый шаг… А этот-то уж точно!

Юлия шагнула вперед, не отрывая взгляда от антрацитовых озер.

А он, кажется, даже испугался. Их ауры столкнулись в напряженном противостоянии. И на мгновение Юлии показалось, что он сейчас возьмет ее за плечи, аккуратненько развернет и, вежливо улыбнувшись, отправит обратно за порог.

Именно поэтому она вскинула руки порывистым жестом и обняла его за шею. Пальцы мгновенно вспомнили это ощущение мягких завитков на шее под волосами.

Вячеслав вздрогнул. И демон, поселившийся у нее внутри, воспользовавшись минутным замешательством противника, прильнул к его губам нежно и властно. Вячеслав оказался не в силах сопротивляться потусторонней силе, ведущей ее. Он так быстро сдался, его оказалось настолько просто провести, что Юлия, будучи уже на пороге победы, чуть было не отказалась от нее. Но ребенок в ее животе, ребенок Белояра снова явственно напомнил о себе. И она прижалась к оглушенному Вячеславу так доверчиво и трепетно, как только могла.

Она осталась. Так и должно было быть. Все наши шаги ведут к определенным последствиям.

– Будешь? – Вячеслав протягивает ей стакан, где на дне плещется медово-янтарная жидкость.

Она отпивает глоток и морщится. От виски или от боли, что сдавила сердце холодными ладонями в разгар жаркого лета?

Они молча глядят друг на друга в тишине дома. И он понимает, что сейчас все начнется. Сейчас вот и будет любовь. Видно, и она это понимает. Они будто вспомнили, зачем сидят тут, пьют виски, беседуя, как старые знакомые. Она поднялась. Тихо, словно взлетела, легкая и стремительная, и неужели в свободе ее движений скрыто напряжение?

Всего лишь шаг навстречу, а она уже так близко, что он может вдохнуть ее запах. Вернее, мог бы. Он дышит, но не улавливает в воздухе аромата ее духов – его просто нет. Есть матовый подбородок, шея теплым молоком льется в плечо и ключицу, есть губы без намека на помаду. Надо ее поцеловать?

Он отступает на шаг. Шарит проснувшимся взглядом по комнате. Странно, что от такой простой вещи сердце вдруг забилось быстрее, сильно захотелось курить. Ну и… что с ней теперь делать?

Она легко улыбается, снова прочитав его мысли.

– Какой ты хочешь, чтобы я была?

Она так обстоятельна, даже торжественна в этот момент, и он уверен, знает наверняка – будет именно так, как он скажет. Что бы он ни сказал. Из-за пугающей торжественности, из-за того, что сегодня ему изменяют инстинкты, из-за призрака просьбы в глазах цвета спелой травы или из-за того, что просто не знает, что сказать, он произносит:

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.