Вилли лежал на траве и смотрел на безоблачное небо. Было довольно рано, но солнце жарило неимоверно. Несмотря на это, Вилли было лень сдвинуться с места, где он разлегся полчаса назад. Ему нечем было заняться, поэтому перед отъездом он решил немного позагорать. Он снял свою кожаную куртку и черную футболку с надписью «Republika», небрежно свернул и положил под голову. На то, чтобы снять камуфляжные брюки, перекрашенные в красный, и тяжелые армейские ботинки, ему уже не хватило сил. И вообще, если бы он их снял, то лежал бы сейчас голышом, потому что на нем не было трусов. Последние, как и трое предыдущих, он сунул поглубже в рюкзак. Он злился на себя за то, что не взял еще несколько на смену, так как считал, что здесь их можно будет постирать. Но вскоре выяснилось, что он ошибался, потому что Яроцин и здешнее палаточное поле – это не харцерский лагерь. Речи быть не могло о стирке нижнего белья в таких условиях. Впрочем на такие повседневные дела не было времени. По большому счету на фестивале в Яроцине на все не хватало времени. Несколько дней только музыка, выпивка и девчонки. Все это изрядно изматывало, поэтому такие повседневные дела, как мытье и стирка, следовало отложить на потом. В первый день он даже дотолкался до душа. Он почти час стоял в очереди, но, как оказалось, совершенно напрасно, потому что, когда он уже стоял под душем, вода закончилась. Он вернулся в палатку грязный, к тому же друзья, не дожидаясь его возвращения, выпили все вино, привезенное с собой. Они купили его в Познани, где была пересадка. Два часа ожидания они скоротали в местных магазинах. На Глоговской, недалеко от Лазаревского рынка, они наткнулись на небольшой магазинчик, где, кроме водки по талонам, а талонов у них, конечно, не было, на прилавке стояло вино. Они купили десять бутылок, потому что продавщица продавала только по две бутылки в одни руки. Но она не просила предъявить документы, а с этим у них возникли бы проблемы. Им всем было по семнадцать лет, и они были учащимися средней школы. Они ехали на крупнейший в Польше музыкальный фестиваль и хотели почувствовать себя взрослыми. Сигарет было недостаточно. Нужен был алкоголь. В поезде они опустошили пять бутылок, остальные должны были остаться на вечер. Но вечером Вилли исчез в поисках душа, и друзья позаботились о его доле. Вернувшись, он немного поворчал, но по большому счету не жалел, потому что уже после первой бутылки, выпитой в поезде, ему стало нехорошо. Он никогда раньше не пил чернила, но сейчас не мог отказаться. Он ведь приехал с друзьями, утверждавшими, что они уже через многое прошли. Обряд посвящения для Вилли оказался не из приятных. Он быстро выпил содержимое бутылки и даже пришел к мысли, что вино не такое уж и плохое. Чего не скажешь о последствиях…
Он едва успел добежать до окна, которое чья-то милосердная рука успела открыть в последнюю минуту, и его стошнило.
Сейчас от одного воспоминания об этом ему становилось нехорошо. Из-за этого вина он сейчас лежал один рядом с палаткой, а его друзья пошли к девчонкам, с которыми познакомились вчера ночью. У них еще остался большой запас алкоголя, поэтому был повод пойти. Они похвастались, что у них есть чернила, а Вилли почувствовал себя несчастным и отказался идти. Сейчас он немного жалел об этом, потому что Эля, кучерявая брюнетка, в длинной юбке и вязанном свитере, очень ему понравилась. Вчера они разговаривали почти целый час. Но что поделать. Он ведь не пойдет туда, чтобы опозориться, если его опять стошнит после первого же глотка.
Он закрыл глаза, когда солнце начало светить в лицо. У него не было солнечных очков, потому что их украли еще в поезде, и он стал думать, чем прикрыть глаза. Вдруг он почувствовал, что кто-то заслонил солнце. Он открыл глаза. Эля стояла над ним с глупой улыбкой на лице. Вилли поднялся и сел по-турецки. Вчера, когда ее подруги пошли на концерт «T. Love», она осталась с ним. Он не мог решить, пойти ли ему с друзьями, которые выбрали амфитеатр и «Зеленых лягушек», или послушать группу «Мальчишки с улицы Пала» с Лышкевичем. В конце концов девушка его уговорила, и они пошли по направлению к сцене в момент, когда звучала песня «Oх уж эта Эля». Он даже подумал на мгновение, что это какой-то знак, ведь он пришел на концерт с Элей. Пока он размышлял, Эля потерялась где-то в толпе, и он ее больше не видел этой ночью, хоть искал несколько часов. Отчаявшись, он вернулся под утро в палатку, залез в спальный мешок и лег рядом с Бзиком, с которым делил одноместную палатку.
– Вчера я не смогла тебя найти, ты куда-то пропал, – сказала она, садясь напротив и поправляя локон, упавший ей на лицо.
– Я пропал? Это ты, Эля, потеряла друга, – процитировал он слова песни, которые, как ему казалось, идеально подходили в этой ситуации. – Я даже не заметил, когда ты исчезла в толпе.
– Ты мог найти меня сегодня, когда твои друзья пришли к нам. Теперь там весело.
– Знаешь, – он стыдливо посмотрел на свои грязные ботинки, – я хотел прийти, но немного позже. Терпеть не могу чернила, а при парнях я не смог бы отказаться.
– Я тоже не люблю эту гадость, – обрадовалась Эля. – Я подумала, раз ты здесь остался один, я лучше побуду с тобой.
Вилли покраснел. Его смутили ее слова. Эля ему нравилась, но он не представлял, что с ней делать. Его замешательство бросалось в глаза, а Эля, по всей видимости, была смелой девушкой.
– Ты говорил, что играешь на гитаре, вот я и подумала, что ты сыграешь что-нибудь для меня.
– Конечно, – обрадовался Вилли. – Только заберу инструмент у парней из красной палатки, они вчера ее одолжили. – Он указал рукой на большую четырехместную палатку. По всей видимости вчера там была бурная вечеринка, потому что часть палатки обвалилась, а оставшаяся сильно накренилась.
Вилли встал и отряхнул брюки, к которым прилипли стебли травы. Не оглядываясь на Элю, он быстро пошел по вытоптанной тысячами ног дороге, пересекающей все палаточное поле.
Он надеялся, что парни будут внутри, или по крайней мере один из них. Снаружи было пусто, не считая горы пол-литровых бутылок из-под пива «Лех», пачек от сигарет и окурков. Приблизившись к палатке, он почувствовал резкий запах мочи.
Что за свиньи, подумал он с отвращением. Как можно мочиться прямо у палатки.
Палатка была застегнута «молнией». Он постучал по алюминиевой трубе, но ответа не последовало.
Спят или никого нет, решил он, постучав еще раз, но безрезультатно. – Заберу гитару и уйду, – громко сказал он, надеясь, что его кто-нибудь услышит.
Он наклонился немного вперед и потянул вверх замок. Красная материя упала по бокам. В нос ударил сильный, неприятный запах.
– Черт, – выругался Вилли, не сдержавшись, – как в таком бардаке найти гитару?
Но у него не было выбора, нужно было попытаться. Ведь там его ждала Эля. Он сделал глубокий вдох и на четвереньках вполз внутрь. Справа на синем надувном матрасе лежала грязная одежда. Слева был другой коричневый матрас, на котором кто-то лежал. Из-под спального мешка выступала лишь маленькая стопа, упершаяся в грязное пятно на полу. Больше ничего не было видно. Вилли потряс за ногу, надеясь, что спавший сразу проснется. Он удивился, когда никакой реакции не последовало. Он схватил край спального мешка и дернул. Вонь усилилась, но парень не обратил на нее внимания, потому что был потрясен тем, что увидел. Под спальным мешком лежала девушка, совершенно голая, а ее кожа приобрела странный землистый оттенок. Широко открытые глаза были неподвижны, взгляд, казалось, уперся в лицо Вилли.
Он отвел взгляд, посмотрев ниже, на небольшую грудь, потом на живот и ниже…
Он снова посмотрел ей в лицо и заметил то, на что не обратил внимания раньше. Он придвинулся ближе и отслонил голову девушки. Теперь он все увидел. Волосы слиплись от крови, а висок был вдавлен. Когда он присмотрелся внимательнее, то увидел отверстие, сквозь которое виднелось что-то скользкое и красное…
Выглядит, как банка со щецинским паприкашем, успел он подумать.
– Вилли, что ты там делаешь? – спросила снаружи Эля, которая его не дождалась и пошла за ним к красной палатке.
Но Вилли этого уже не слышал, ему стало плохо, и он упал без сознания на грязный пол.
9:55
Со стороны городского стадиона, через палаточное поле, доносились ритмичные звуки барабана. С самого утра шла подготовка к заключительному вечернему концерту. Сейчас на сцене играли музыканты, которые знали, что не будут выступать вечером. Наверное, какая-то группа хэви-метал, потому что характерные звуки раздирали воздух словно танки Т-54 асфальт в ночь объявления военного положения. Солист писклявым голосом выражал свое презрение миру:
Я ненавижу вас,
Я сын темноты,
Я ненавижу вас –
Я сломаю вам хребты.
Я ненавижу людей,
Я родом из ада,
Я ненавижу людей,
Моя ненависть – вам награда.
Неожиданно сквозь эту какофонию звуков пробился истошный крик:
– Милиция, милиция! – кто-то кричал, вырывая из раздумий Мариуша Блашковского, который сидел у палатки на сложенном в шезлонге надувном матрасе и загорал.
Опять бесятся, улыбнулся он, подумав обо всех этих сумасшедших поклонниках рок-музыки, приехавших в Яроцин. Мариуш тоже сюда приехал, но не ради того, чтобы послушать музыку.
Ему нравились молодежные группы, и он охотно воспользовался абонементом на фестиваль, но не это было причиной его присутствия здесь. Он был на службе. Несколько недель назад, в офицерской школе в Щитно, куда он поступил в прошлом году, его начальник, сержант Огуркевич, которого все называли Огурцом, собрал студентов в аудитории и объявил, что в начале августа они получат что-то вроде дополнительного отпуска. Вообще-то в августе они уже должны быть в школе после каникул, но на этот раз лучшим студентам поручена оперативная поддержка во время фестиваля в Яроцине. Все должны были поехать в качестве обычных участников мероприятия, то есть по гражданке и с палатками, чтобы слиться с толпой. Начальство явно переборщило, потому что выдало всем одинаковые зеленые двухместные палатки, наверное, еще времен 50-х. В придачу армейские спальные мешки, матрасы с надписью МВД и одинаковые котелки. С таким снаряжением любой на расстоянии километра распознал бы в них милиционеров, а они ведь должны были производить впечатление молодых людей, увлеченных музыкой. Поэтому Мариуш решил взять свои вещи.
Он поехал к родителям. В последнее время он редко их навещал, а те два дня в Пиле были для его родителей настоящим праздником. Мать сразу пропала на кухне, чтобы приготовить что-нибудь вкусное к приезду Мариуша, а отец взял выходной, чтобы провести с ним время. Это из-за него сын пошел в милицию. Он был милиционером уже более двадцати лет. Когда-то, еще до войны, его отец работал в полиции в населенном пункте Высокое под Пилой. После войны он, конечно, даже мечтать не мог о том, чтобы его приняли в милицию, но именно он привил сыну уважение к мундиру и любовь к профессии. Правда, у сегодняшней милиции было мало общего с довоенной, но Виктор Блашковский, уважавший отца, поступил на службу, потому что хотел на своем примере убедить людей в том, что в милиции есть и порядочные люди. Его взгляды разделял сын Мариуш. Хоть отец не очень хотел, чтобы парень шел по его стопам, тот настоял на своем. Не помогли уговоры, что после военного положения в милицию идут только сволочи и эту профессию больше никогда не будут уважать. Мариуш считал, что тем более нужно быть там, чтобы менять систему изнутри, а не наблюдать со стороны и вешать всех собак на милиционеров.
Трехкомнатная квартира, в которой он вырос, находилась в одиннадцатиэтажном доме на площади Польской рабочей партии, в центре города. Из окна его комнаты на десятом этаже открывалась панорама южной части Пилы. Мариуш любил смотреть на этот городской пейзаж, районы на окраинах и темные полосы леса, окружавшего город. По вечерам, засыпая в своей постели, он прислушивался к проезжавшим поездам. Этого шума ему не хватало в офицерской школе в Щитно. Там ночью было очень тихо, иногда лишь раздавались шаги дежурного.
Когда он пытался уснуть, прислушиваясь к размеренному стуку колес поезда, в его комнату вошел отец. Он сел на край кровати, а Мариуш поднялся и включил лампу, стоявшую на столе.
– Знаешь, я немного волнуюсь за Асю, – сказал он прямо. Такой уж он был, конкретный и прямолинейный. Если он говорил, что с Асей, младшей сестрой Мариуша, возникли проблемы, значит так и есть.
– Что с ней? – спросил он, глядя на серьезное лицо отца.
– Не хотел говорить при маме. Ты ее знаешь. Она сразу начинает плакать. Она тоже это замечает и волнуется еще больше меня. Потому что с Асей в последнее время мы не можем найти общий язык.
– Она взрослеет, после каникул она будет в выпускном классе. Может, она чувствует себя взрослой…
– Наверное, так и есть. Даже слишком взрослой. Она поздно возвращается домой, а все наши замечания игнорирует и говорит, что мы к ней цепляемся, она ведь не делает ничего плохого, встречается со школьными друзьями, и они куда-то ходят. А сейчас, перед отъездом в лагерь, сказала, что, когда вернется, поедет с одноклассниками в Яроцин, на фестиваль… Мы не знаем, что нам делать, она нас даже не спросила, только сказала, что поедет, а ты ведь знаешь, что там творится…
– Папа, я вам еще не сказал, зачем приехал домой. Я хочу забрать свое туристическое снаряжение, потому что еду в Яроцин.
Отец посмотрел на него удивленно и почесал лысеющую голову. Сын никогда прежде не интересовался музыкой. Конечно, он, как и все молодые люди, слушал радио и даже записывал песни на свой кассетный магнитофон «Grundig», но чтобы пойти на концерт, это не было на него похоже.
Заметив удивление отца, Мариуш улыбнулся.
– Я еду в Яроцин по заданию. Едет несколько человек из школы в качестве поддержки.
– Понятно, – обрадовался отец. – Так ты будешь следить за тем, что там происходит.
– Да, и заодно присмотрю за сестричкой. Но не говорите ей, что я там буду. Это будет сюрприз. Можете смело отпустить ее в Яроцин.
В Пиле он взял свою палатку и все снаряжение, которое много раз выручало его во время походов. Его коллеги сделали то же самое. Все приехали со своими вещами.
Самой серьезной проблемой стала подходящая одежда, чтобы не выделяться в толпе, нужно выглядеть как все. Поэтому они договорились, что наденут обычные джинсы и разноцветные футболки. Это была их маскировка. Кроме того, Мариуш решил отпустить бороду. Оказалось, что этот план не так просто реализовать. В своих мыслях он представлял себя настоящим морским волком с густой растительность на лице, но за весь июль у него отросла только козлиная бородка. Он пришел к выводу, что выглядит глупо и все сбрил.
Перед отъездом в Яроцин они должны были явиться в воеводский комиссариат в Познани, где был координационный штаб. Здесь Блашковский чувствовал себя как дома. В познанском комиссариате он работал почти год, прежде чем поступил в Щитно. Майор Альфред Мартинковский, начальник убойного, взял его к себе из моторизованного отряда. Он успел поучаствовать в нескольких важных расследованиях, а в деле об отрезанных руках даже помог найти преступника. Именно участие в этом расследовании помогло ему поступить в офицерскую школу. Мартинковский написал ему такую рекомендацию, что у членов приемной комиссии не было другого выбора, кроме как принять парня, из которого, по мнению майора, «вырастет превосходный следователь».
Обеспечением безопасности во время фестиваля занимался майор Яблонский. На собрании он сообщил, что среди зрителей будет почти сотня молодых милиционеров, одетых в гражданскую одежду, приехавших со всей страны. Их задачей не было наблюдение за альтернативной молодежной средой, так как этим занимались сотрудники Службы безопасности. Они должны были обеспечить безопасность людей и сохранность имущества. В переводе на нормальный язык, речь шла о предотвращении краж и продажи наркотиков. В последние годы проблема наркомании, прежде известная в Польше только по американским фильмам, становилась все серьезнее, а производители отравы из маковой соломы были почти в каждом крупном городе. Милиция не сомневалась, что распространители наркотиков попытаются найти новых клиентов во время крупного мероприятия.
Переодетые сотрудники должны были искать продавцов и незаметно отлавливать их в толпе, передавая коллегам в форме.
– Милиция! – кто-то снова закричал, а потом раздался истошный вопль девушки.
Мариуш вскочил на ноги и огляделся вокруг. Вдали, рядом с красной накренившейся палаткой, он заметил небольшую группу людей. Долго не раздумывая, он побежал в том направлении. Там было несколько молодых ребят. Какая-то девушка в черной майке пыталась успокоить брюнетку, бившуюся в истерике.
– Нужно сделать ему искусственное дыхание, – сказал тощий длинноволосый парень, на котором была только набедренная повязка а-ля Виннету.
– Кто-нибудь умеет делать искусственное дыхание? – Обернулся стоявший возле тощего парень в черной кожаной куртке с булавками на рукаве.
Из быстро растущей толпы любопытных вышла мелкая девчонка в длинном сером платье, пошитом из трикотажных пеленок.
– Я окончила курсы первой помощи. Могу сделать ему…
– Иди отсюда, – сказал панк. – Это не место для девчонок. Там дикий ужас. Нужен мужик, чтобы привести его в чувства.
– Сам иди, придурок, – огрызнулась неудавшаяся медсестра и обиженно отвернулась.
– Нужно дать ему воды, тогда он очнется, – сказал низкорослый, бритый наголо парень с оттопыренными ушами.
– А где ты возьмешь воду, умник? Ее нигде нет со вчерашнего дня. – Панк с иронией посмотрел на лысого. – Можешь помочиться ему на лицо.
В этот момент в толпу влетел Мариуш Блашковский. Он хотел отодвинуть в сторону парней, стоявших у входа, но здоровяк в ажурной майке бесцеремонно его оттолкнул.
– Что происходит? Что там? – спросил Мариуш.
– Отвали. Это мы их нашли. Хочешь посмотреть, гони деньги. Кто хочет увидеть представление, тот платит Мише. – Он указал на похожего на него металлиста в надетой на голый торс черной безрукавке, стоявшего справа от входа в разворошенную палатку.
– Мне нужно знать, за что платить.
– За голую неподвижную телку.
– Что значит неподвижную?
– Мертвую, придурок. Ты польский язык не понимаешь? Плати или проваливай, не мешай другим.
Мариуш посмотрел на него внимательно, оценивая свои шансы. В рукопашном бою, который преподавали в школе, он был неплох, и мог бы справиться с этим здоровяком, но пришел в выводу, что не стоит создавать дополнительные проблемы. Он сунул руку в карман и вынул служебное удостоверение.
– Исчезни, работает милиция! – прикрикнул он на парня, и этого хватило, чтобы тот сбежал. Остальные подростки, загораживавшие вход в палатку, отошли в сторону как по мановению волшебной палочки. Вонь, доносившаяся из палатки, усилилась.
Милиционер наклонился и заглянул внутрь. Сначала он заметил парня. Он подполз к нему на коленях и проверил пульс, приложив ладонь к шее. Живой, подумал он с облегчением. Он заметил еще одного человека. Он не заметил его сразу, потому что, вероятно, под напором любопытных верхняя часть палатки обрушилась и накрыла его плотным саваном, из-под которого видна была только нога. Мариуш поднял брезент и почувствовал слабость. Еще немного и он потерял бы сознание, как до этого Вилли.
Он быстро выбежал из палатки, остановился снаружи и сделал глубокий вдох. Он посмотрел на кольцо окружавших его молодых людей.
Слева все это время стоял металлист, которого друг назвал Мишей.
– Эй, Мишка, – обратился к нему Мариуш, – подними свою задницу и приведи сюда наряд милиции.
– Что? – спросил удивленно металлист.
– Бегом за милицией!
– Я не Мишка, а Миша.
– Бегом, я сказал! И предупреди, что милиционеру нужна помощь.
10:15
Старший лейтенант Стефан Медушевский из городского комиссариата в Яроцине предчувствовал недоброе. Он всю ночь не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, а когда задремал, ему стали сниться кошмары. Ему казалось, что он куда-то бежит, сквозь какую-то чащу, то ли людей, то ли деревьев. Он спотыкался, падал, вновь поднимался и продолжал бежать. Когда казалось, что скоро он выбежит на открытое пространство, он проснулся в холодном поту. В конце концов 53-летнему мужчине, ростом метр шестьдесят и весом девяносто восемь килограммов, совсем не просто бегать, даже во сне. Этот сон многократно повторялся. В пять утра старший лейтенант сдался. Он осторожно встал с постели. Тихо, чтобы не разбудить спящую жену, оделся и спустился вниз, на кухню. Он сидел там до шести утра, читая старые газеты, пока не решил, что хватит сидеть дома, лучше выйти в люди. Он выехал из гаража на своем маленьком «Фиате» и направился в сторону комиссариата. Уже несколько дней, с того момента, когда в Яроцин стали прибывать толпы молодых людей, он выбирал более длинный путь. Он медленно проезжал мимо палаточного поля и наблюдал за этими чудиками, приехавшими со всей Польши. С тех пор, как несколько лет назад на голову милиционеров из спокойного прежде великопольского городка свалился этот молодежный фестиваль, он не мог прийти в себя от удивления – как это возможно, чтобы руководство страны терпело все это? Нельзя сказать, чтобы Медушевский не любил молодежь, тем более молодых девушек. Но не таких, каких он видел на фестивале. Он любил порядок и чистоту, как моральную, так и физическую. А то, что он видел на палаточном поле и в городе, взывало к небесам об отмщении, а точнее не к небесам, а к воеводскому комитету партии или еще выше.
Если бы это от него зависело, он организовал бы все по-другому. Прежде всего, участники фестиваля надели бы одинаковые белые рубашки и темные брюки или юбки. И сидели бы на стульях перед сценой, на которую попали бы только ансамбли, прошедшие общенациональный отбор, организованный в городских и региональных домах культуры. Конечно, должны быть представлены молодежные группы, исполняющие танцевальную или народную музыку, в том числе смешанный хор. Больше всего Медушевскому не хватало хора на этом фестивале. Он сам пел в хоре местного дома культуры, и некоторые даже говорили, что у него звучный, как милицейская сирена, баритон. Старший лейтенант считал, что петь в хоре – самое прекрасное увлечение для человека, который ценит хорошую музыку. Однако то, что происходило здесь, во время фестиваля, было чем-то невообразимым. Вопящие длинноволосые исполнители, ревущие гитары, громкие барабаны и истеричная толпа перед сценой. Все это вызывало в нем негативные эмоции и глубоко ранило его артистичную натуру.
Но что поделать, у высшего руководства, по-видимому, был какой-то план, связанный с этими воплями, думал Медушевский. Если власти так решили, нужно делать все, чтобы обезопасить это сборище пещерных людей, и сделать все, чтобы здесь, в Яроцине, было безопасно, и чтобы с ними ничего не случилось.
Поэтому по дороге на работу старший лейтенант патрулировал улицы на своем «Фиате», а после собрания в комиссариате садился в служебную «Нису» и лично развозил наряды милиции, поручая каждому очень важные задания.
В восемь утра он вернулся на палаточное поле. Это было время, когда большинство участников фестиваля еще спало. Старший лейтенант вместе с подчиненными обходил всю территорию, проверяя, не произошел ли какой-либо инцидент. Единственное нарушение, на которое следовало обратить внимание, это засранцы, спавшие не в палатках, а прямо на траве. У него были подозрения, что это незарегистрированные участники фестиваля, а кроме того, находящиеся под влиянием алкоголя. Однако таких нарушителей были сотни, поэтому старший лейтенант должен был довольствоваться лишь тем, что их будили и прогоняли из общественных мест. Задерживали только тех, кто оказывал сопротивление. В последние дни он задержал всего тридцать хулиганов, оскорбивших достоинство милиционеров и честь мундира.
Немного, но все же, – думал Медушевский, он ведь не мог задержать всех, даже если бы хотел. Где взять столько милиционеров, столько транспорта для арестованных и столько камер?
В кабинете, где он сейчас сидел, было грязно и пахло сигаретами. Уже несколько дней никто не подметал пол, не опорожнял наполненные окурками пепельницы и не мыл стаканы из-под кофе с засохшей гущей. Уборщица заболела, а мужчинам не приходило в голову заниматься подобной ерундой. Впрочем этот беспорядок был привычным на работе. На трех столах валялись кипы документов, папок и каких-то старых бумаг. Коричневый шкаф из секции, выпущенной по проекту Ковальских, стоявший у зеленой обшарпанной стены, покрашенной во время последнего ремонта в 72-м масляной краской, трещал по швам от старых газет и книг, которые никто не читал. Там же стояли бутылки из-под газировки с фарфоровой пробкой, которые уже нельзя было обменять в магазине, потому что лет пять назад их перестали производить.
Старший лейтенант вернулся с первого обхода с задержанными хулиганами, которых его люди быстро и оперативно посадили в камеры. Он сел за стол, чтобы составить протоколы задержаний, однако сначала вытер клетчатым носовым платком вспотевший лоб, на всякий случай протянул по редеющим волосам и мощному затылку. Он посмотрел на бланк, который следовало заполнить, и вдруг вспомнил ночной кошмар.
Куда я бежал и от чего? – задумался он на минуту, анализируя сон. А может, я не убегал, а преследовал какого-то преступника? Эта мысль ему особенно понравилась. Вот именно, я не убегал, а преследовал, это значит, что даже ночью я был на службе, потому что бежал за каким-то экстремистом, который убегал и хотел скрыться от правоохранительных органов. Жаль, что я его не догнал. Но по крайней мере, я задержал тех, что валялись там пьяные и не хотели добровольно уйти с дороги. А это значит, мне приснился служебный сон, обрадовался старший лейтенант. Эти прекрасные мысли о работе неожиданно прервал энергичный стук в дверь.
– Войдите, – рыкнул своим красивым баритоном старший лейтенант Медушевский.
В дверном проеме стоял сержант Конярек, любимый подчиненный старшего лейтенанта, который всегда умел сказать что-нибудь умное о своем начальнике.
– Старший сержант Конярек Леон. Докладываю, что поступило срочное сообщение из палаточного городка.
– Что, Конярек, у кого-то трубы горят? – пошутил старший лейтенант. – Мы ведь там только что были, и ничего особенного не произошло.
– Вижу, у вас сегодня отличное настроение, – рассмеялся сержант, но улыбка быстро сошла с его лица, потому что то, что он собирался сказать, не казалось ему смешным. – Говорят, в палатке нашли труп.
– Как это – труп в палатке? – Старший лейтенант вскочил с места, уставившись на сержанта.
– Труп убитого. Попросили, чтобы мы приехали и вызвали «скорую помощь». Не знаю, зачем нужна «скорая», если там труп. Думаю, если он уже умер, лучше пригнать катафалк из похоронного бюро Владика Качмарека…
Медушевский мысленно выругался, потому что его недоброе предчувствие подтвердилось. Он бросил на Конярека суровый отрепетированный взгляд начальника, но потом улыбнулся.
– Знаешь, Конярек, труп – это плохо. Начнется расследование и прочие заморочки, как обычно в таких случаях. Ты, наверное, думаешь, что я тронулся, потому что смеюсь над тем, что там труп.
– Ну что вы, товарищ старший лейтенант. Я не думаю, что вы сумасшедший…
Медушевский вытянул руку в сторону сержанта, тем самым давая понять, что не нужно его перебивать, потому что он еще не все сказал.
– Я обрадовался не из-за трупа. А знаешь, из-за чего?
– Понятия не имею.
– Мы наконец выбьем из этих засранцев всю дурь и эту их поганую музыку. Понимаешь, Конярек?
Сказав это, он широко улыбнулся и удобно расположился в кресле. Старший лейтенант наконец поймал попутный ветер. Его монотонная и скучная работа во время фестиваля в корне изменится. До сих пор он задерживал только алкоголиков и мелких хулиганов. А сейчас намечается серьезное дело. Может, даже выяснится, что это не обычное происшествие, связанное со злоупотреблением алкоголем, а настоящее убийство. А если убийство, будут поиски виновного, и подозреваемые, и задержание подозреваемых. В своем воображении он видел десятки задержанных им длинноволосых отморозков, которых заталкивают в милицейские «Нисы». Нет, не в «Нисы», их будет недостаточно для такой операции, которую он уже начал планировать в деталях. Нужно будет подогнать несколько автозаков и всех туда упаковать. Только где их потом содержать? Может, отвезти в спортзал в начальной школе…
– Так точно, товарищ старший лейтенант, – прервал его размышления сержант. – Но из кого выбить дурь, если мы пока не знаем, кто этот труп убил.
Медушевский улыбнулся и потянулся за поясом с кобурой. Затянул его на большом животе и застегнул пряжку.
– Мы пока не знаем, Конярек, но скоро узнаем. Даже если нам придется всех посадить и допросить, мы все равно узнаем.
– Вы, как всегда, знаете, что делать, – похвалил милиционер своего начальника.
– И поэтому я старший лейтенант, – сказал Медушевский. – Уже известно, кто сообщил о трупе?
– Так точно, товарищ старший лейтенант. Парни говорят, что сообщил некий Миша.
– Миша, говоришь. – Старший лейтенант прошел мимо сержанта к вешалке, надел фуражку и двинулся в сторону двери. – Им мы и займемся.
10:20
– Как вас зовут?
– Младший сержант Пшибыла.
– Послушайте, Пшибыла, я из Щитно, нужно обезопасить место преступления, то есть убрать всех любопытных.
– Пошел ты, – отмахнулся младший сержант Пшибыла. – Я думал, что имею дело с офицером, а ты курсант. Дома можешь командовать.
Мариуш Блашковский разозлился не на шутку. Здесь такое серьезное дело, а он нарвался на какого-то придурка, не имеющего ни малейшего представления о милицейской работе. Однако вскоре появился его однокурсник Витя. Могучий Залевский лучше всех подготовился к работе в Яроцине. В черной кожаной куртке и камуфляжных брюках он был похож на металлиста. Он положил руку на плечо младшего сержанта Пшибылы.
– А меня зовут Витя, я тоже из Щитно, прибыл на службу, как и мой коллега Блашковский, – он кивнул в сторону Мариуша, – который, кажется, отдал вам приказ. Вам известно, что за неисполнение приказа вы можете отправиться за решетку? И вас могут вышвырнуть из милиции… – сказал он, понизив голос, чтобы никто из стоявших рядом не услышал.
Пшибыла побледнел, а потом встал по стойке смирно.
– Так точно.
– Так-то лучше. Вижу, Пшибыла, что вы не совсем тупой, – обрадовался Залевский. – Вам понятен приказ? – спросил он, убрав руку с плеча милиционера.
– Обезопасить место преступления, убрать любопытных.
– И никого не впускать до прибытия следственно-оперативной группы.
– Так точно. – Пшибыла отдал честь, повернулся и твердым шагом направился в сторону четверых милиционеров в форме. Хватило нескольких минут, чтобы очистить всю территорию вокруг палатки.
– Спасибо, Витя, – Мариуш пожал руку коллеге.
– Ерунда, – улыбнулся Залевский. – Кубяк уже ищет наших. Он был здесь со мной, но когда увидел, что происходит, пошел собирать всю нашу банду. Расскажи, что случилось.
– Сам посмотри. – Мариуш махнул рукой в сторону палатки, перед которой лежал приходящий постепенно в сознание парень в полосатой майке, а рядом с ним сидела заплаканная темноволосая девушка. Залевскому хватило нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию.
– Жесть, – сказал он, вернувшись к коллеге.
– И толпа затоптала все следы.
– А кто ее нашел?
– Этот, – Мариуш указал на лежавшего на земле Вилли, – вместе с девушкой. Их нужно отвезти в комиссариат и допросить. Может, они что-нибудь видели. Когда придут наши, нужно попросить их найти тех, кто жил в этой палатке. Мы не знаем, отсюда девушка или она пришла в гости.
– Ну так за работу, – сказал Залевский. Он уже хотел уйти, когда Мариуш вспомнил еще об одной вещи.
– Витя! – позвал он коллегу.
– Что?
– Где твой «Зенит»?
– В палатке.
– Пока не приехали эксперты, сделай несколько фотографий, в первую очередь толпы. – Сказав это, он указал на растущую толпу любопытных, которых отгоняли подальше люди младшего сержанта Пшибылы.
– Будет сделано, – ответил Залевский и удалился быстрым шагом.
Спустя несколько минут у палатки уже стояли шестеро курсантов из Щитно. Само собой получилось, что Мариуш стал ими командовать. Он даже не думал об этом. Он несколько раз присутствовал на местах преступления, поэтому действовал на автомате. А его коллеги, которых вид убитой девушки лишил уверенности в себе, сразу согласились на роли, которые он им отвел. Он разделил территорию на несколько участков и каждому выделил несколько палаток для досмотра. Милиционерам следовало записать данные соседей и расспросить о том, что они видели. Младший лейтенант Пшибыла, начальник наряда, получил поручение очистить территорию в радиусе двадцати метров от случайных людей. На месте могли остаться только соседи из ближайших палаток. Мариуш решил поговорить с парой, которая нашла труп. Он подошел к парню и девушке, чтобы начать разговор, когда по широкой аллее, рядом с которой стояла красная палатка, промчалась милицейская «Ниса».
Автомобиль резко затормозил, поднимая клубы пыли. Боковая дверь открылась и оттуда вышел невысокий, круглый как мяч, вспотевший старший лейтенант. Вслед за ним через заднюю дверь вышли пятеро милиционеров в форме. Старший лейтенант осмотрелся вокруг и с хмурым видом пошел в сторону палатки, перепрыгивая через натянутые веревки, прибитые к земле алюминиевыми колышками. Он остановился у входа и злобно посмотрел сначала на Блашковского, а потом на пару, сидевшую на траве.
– Конярек! – крикнул он, рассматривая людей у палатки. Младший сержант подбежал к начальнику и вытянулся по стойке смирно.
– Упакуй всех в машину и запиши данные. Позови начальника наряда, нужно сказать ему, что он хорошо справился. А я загляну внутрь и посмотрю, что случилось. Если хотите, можете идти со мной посмотреть.
– Не так быстро, товарищ старший лейтенант.
Медушевский замер как вкопанный. Он не ожидал, что один из этих ярко одетых клоунов заговорит с ним таким тоном. Он медленно повернул голову и посмотрел на нахала. Он принял позу как будто собирался наброситься на человека, оказывающего сопротивление.
Перед ним стоял худощавый блондин в красной майке и джинсах. Старшему лейтенанту показалось, что он смотрит на него очень вызывающе.
– Конярек! – снова заорал старший лейтенант. – А этому, – он кивнул головой в сторону Блашковского, – организуй тропу здоровья, чтобы выбить из него дурь.
Но Блашковский не испугался, уверенный в своей правоте. Он знал, к чему могут привести необдуманные действия старшего лейтенанта. Там уже побывало несколько человек, очередная экскурсия милиционеров могла окончательно уничтожить все следы. Поэтому он проявил решительность. Он подумал, что сказал бы его старший коллега Бродяк, прибыв на место преступления, если бы узнал, что он разрешил входить туда всем любопытным. Мурашки пробежали по его спине, когда он вспомнил свою первую встречу со старшим лейтенантом несколько лет назад на берегу Варты, где рыбаки нашли обезглавленное тело женщины. Сейчас он решил действовать профессионально, хоть и вызвал гнев Медушевского, стоявшего перед ним и кипевшего от злости.
– Территория оцеплена, а внутрь лучше не заходить, – сказал Блашковский.
– Конярек! Дай мне дубинку. Сейчас я ему организую тропу здоровья. Прямо здесь, – зарычал старший лейтенант Медушевский, протягивая руку в сторону своего сержанта. Тот как раз собирался отстегнуть дубинку, но у него не получилось, потому что на всякий случай он всегда закреплял ее дополнительным ремнем, и сейчас этот ремень не хотел расстегиваться.
Старший лейтенант еще больше наклонился вперед и высунул нижнюю челюсть, на которой не хватало двух зубов. Мариуш не выдержал и рассмеялся.
Это было уже слишком. Не получив дубинку, Медушевский набросился на Блашковского как комбайн «Бизон» на полном ходу. Но не добрался до него, потому что как из-под земли перед ним выскочил Залевский, который схватил старшего лейтенанта за голову и придержал.
– Конярек! – заорал Медушевский. – Взять их! Они напали на сотрудника…
Он хотел еще что-то добавить, но Блашковский махнул перед его лицом черным удостоверением и сказал:
– Мы из воеводского комиссариата. Успокойтесь, старший лейтенант, потому что люди смотрят. Не мешайте работать.
Залевский еще минуту держал дергающегося старшего лейтенанта, а когда почувствовал, что слова Блашковского наконец до него дошли, ослабил хватку.
Красный как рак Медушевский вынул из кармана клетчатый носовой платок, снял фуражку и вытер вспотевший лоб.
– Почему сразу не сказали? – пробурчал он.
– Вы не оставили нам шанса, старший лейтенант, сразу хотели арестовать.
– Что вы собираетесь делать? – задал резонный вопрос Медушевский, постепенно приходя в себя.
– Что собираемся делать? – задумался Мариуш и немного запаниковал. Наверное, он слегка переборщил. Грозное название «Воеводский комиссариат» охладило пыл старшего лейтенанта, но что будет, когда он узнает, что в действительности все не так. Нужно срочно что-то придумать, чтобы справиться с этим толстяком, не производившим впечатления человека, разбирающегося в уголовных делах. Как выйти из этой ситуации? Он вспомнил о старшем лейтенанте Бродяке, который наверняка не потерял бы самообладания в любой ситуации. Спустя секунду он уже знал, что делать.
– Мне нужно как можно скорее связаться с воеводским комиссариатом, с майором Мартинковским. Мои люди уже проводят предварительный опрос свидетелей, а вас я прошу помочь обезопасить территорию, пока не приехали эксперты. Сейчас главное, чтобы никто не приближался к палатке, где произошло убийство.
– Убийство? – повторил мечтательным голосом Медушевский и подумал о том, как прекрасно было бы вести такое дело. А на его территорию влез этот говнюк, да еще раздает поручения. Но это ведь кто-то из воеводских и у него есть такое право. Пусть делают свою работу, а он со своими людьми доставит им подозрительные элементы на блюдечке.
Он надел фуражку и отдал честь.
– Так точно, немедленно приступаем к работе, а вы, Конярек, – он грозно посмотрел на своего подчиненного, – возьмите машину и отвезите старшего лейтенанта в комиссариат, чтобы он мог позвонить в Познань.
– А что с дубинкой? – спросил Конярек, который наконец смог ее отстегнуть.
– В жопу себе ее засунь, – проворчал Медушевский.
Названный старшим лейтенантом Блашковский посмотрел под ноги, а потом на Залевского, не скрывающего ироничную улыбку.
г. Познань
11:00
Лейтенант Теофиль Олькевич с самого утра чувствовал недомогание. Раньше с ним такого не случалось. Независимо от того, сколько он выпил накануне, на следующий день он всегда был в отличной форме. Но сегодня что-то изменилось. Голова раскалывалась, а во рту было сухо. Он уже выпил, наверное, два литра воды, но это не помогло. Он знал, что может поставить его на ноги, поэтому ему нужно было придумать повод, чтобы выбраться из комиссариата. Неподалеку, возле Ежицкого рынка, была забегаловка, где с утра продавали разливное пиво «Лех». У него были знакомства, поэтому для него, наверняка, нашлась бы охлажденная бутылка, потому что кроме разливного пива, которого иногда не хватало, там продавали и пиво в бутылках. Но ему не везло, он не мог выйти даже на минуту, потому что должен был ждать правонарушителя из следственного изолятора на Млынской. Все затягивалось, потому что в следственном изоляторе, как всегда, не хватало транспорта. Ему обещали часа два назад, что как только появится машина, они сразу отправят арестованного, но очевидно, это было лишь обещание, а он здесь невыносимо страдал.
Все из-за спирта, который он вчера получил от участкового Криспина Обрембского из Лазаря. Обрембский, с которым они были знакомы уже двадцать лет, несколько дней назад провел рейд в притоне и конфисковал более десятка литровых бутылок югославского спирта. Конфисковал без оформления, конечно, благодаря чему бабка, содержавшая притон, не отправилась за решетку, а спирт достался Обрембскому и его друзьям из милиции. Теофиль получил одну бутылку спирта, качество которого он сразу проверил. Вечером дома он закипятил воду и из одного литра сделал три пол-литровые бутылки первосортной медовой настойки. Она была превосходна на вкус, профессионально оценил свое изделие Теофиль, а если она настолько хороша, он не мог выпить всего одну рюмку. Он дал попробовать жене, но она лишь пригубила настойку, заявив, что для нее эта гадость слишком крепкая. Олькевич обиделся, что его способности не оценили. Он решил, что на это способен только настоящий ценитель. Поэтому он положил две бутылки в свою изношенную коричневую сумку и спустился этажом ниже, где жил Матушевский, способный оценить вкус хорошего алкоголя. С двумя пол-литровыми бутылками они быстро справились, потом была третья и в конце еще бутылка «Балтийской», которую сосед хранил в новом баре с зеркалом и подсветкой. Последнее, что запомнил Теофиль, это унитаз, в который он заглядывал с близкого расстояния.
Такого с ним тоже раньше не было. Он мог выпить море алкоголя, но чтобы его после этого тошнило…
Я старею или что-то не так с этим спиртом, подумал он, анализируя ситуацию. Нужно спросить у Криспина, какое у него было похмелье. Он был уверен, что его друг-участковый вчерашний вечер провел, дегустируя новый напиток.
Он хотел снять трубку, чтобы позвонить в отдел Познань–Грюнвальд на Рыцарской и подробно расспросить Обрембского, когда в кабинет вошел старший лейтенант Бродяк. Худощавый, веснушчатый и рыжеволосый мужчина старше тридцати, одевавшийся как валютчик. На нем была джинсовая рубашка, джинсы и белые кроссовки. Все в нем напоминало о «Певексе», в том числе побритое лицо, которое он обрызгивал настоящим «Олд Спайсом». Олькевич поморщился, ощутив в кабинете это веяние Запада. Он сам после бритья пользовался обычным одеколоном «Пшемыславка», а пару раз она пригодилась не только для наружного применения.
– Как можно американские баксы тратить на такую ерунду? – терпеливо объяснял он когда-то Бродяку. – Наши отечественные товары не такие плохие, а за доллары можно купить, например, водочки, не обязательно заграничной, лучше польской, потому что это лучший в мире товар и поэтому дефицитный, и его нет в обычных магазинах, чтобы люди с ума не посходили от счастья.
Но у Бродяка было другое мнение, и он покупал вещи в «Певексе», тем более у него всегда был доступ к иностранной валюте. Его лучший друг Ричи Грубинский, с которым они вместе выросли в Старом городе в Познани, уже несколько лет был важной фигурой в валютном бизнесе. На него работало большинство познанских валютчиков. Мирек всегда мог купить несколько баксов по курсу, о котором другие могли только мечтать.
– Приветствую, – сказал Бродяк, приблизившись к столу, за которым сидел грустный как орангутанг Олькевич. – Что за мировая скорбь на лице? Выглядишь, как будто тебя вытолкнули из очереди за дефицитным товаром. Заболел, что ли?
– Не заболел, но что-то меня мутит с утра.
Бродяк остановился рядом со столом и внимательно посмотрел на Олькевича. На первый взгляд лейтенант выглядел нормально. Круглое, гладко выбритое лицо с двойным подбородком, старательно зачесанные на лысину волосы, немного покрасневший нос, ну и мешки под глазами, но как будто темнее, чем обычно. Теофиль Олькевич, несмотря на возраст, выглядел вполне нормально.
– Ты не выглядишь больным, – вынес решение Бродяк, закончив осмотр. – Может, немного уставшим.
– Может, снаружи и не выгляжу, – махнул рукой Теофиль, – но внутри что-то печет, просто ужас. Я уже столько воды выпил, что не могу пошевелиться. – Сказав это, он похлопал себя по выступающему животу, который плотно облегал тесный пиджак.
– Даже курить не очень хочется.
Старший лейтенант улыбнулся и вынул из кармана своей джинсовой рубашки пачку «Кемел» без фильтра и предложил коллеге.
– Из «Певекса», – похвастался он. – Не то, что твои дерьмовые экстракрепкие. Такую можешь выкурить без вреда для здоровья.
Олькевич поморщился, как будто смотрел на что-то самое ужасное в своей жизни, но в конце концов протянул руку и вынул из пачки одну американскую сигарету.
Вскоре ароматный дым заполнил кабинет.
Бродяк сел за свой стол и включил радиоприемник «Тарабан», стоявший на полке рядом. Радиоприемник был монофонический, однако на работе старший лейтенант, любитель стереофонии, не обращал внимания на качество звука. Музыка нужна была как фон, чтобы разнообразить унылую обстановку. Вскоре раздались характерные звуки польки, которая уже много лет была заставкой «Лета с радио».
На столе Олькевича зазвонил телефон. Милиционер неохотно посмотрел на серый аппарат, но в конце концов снял трубку.
– Олькевич, – проворчал он.
г. Яроцин
11:05
– Держите его. Ладно, положите его на землю, лицом вниз.
Старший лейтенант Медушевский посмотрел в лицо парню в черной футболке и коротких спортивных шортах. Он увидел ужас в его глазах и почувствовал гордость. Вовсе не по причине задержания подозреваемого. Его гордость была связана с тем, что человек, которого он подозревал, настолько очевидно его боялся. Старший лейтенант, как опытный милиционер, был уверен в том, что боятся только виновные. Если кто-то невиновен, так чего ему бояться. Каждый день по пути на работу и с работы он встречал сотни невиновных людей, которые ему улыбались, здоровались и ничуть его не боялись. А этот тип, как только его увидел, решил дать деру. И если бы не Конярек и еще один его человек, младший сержант Мжиглод, тот не лежал бы сейчас здесь на земле.
Оба его подчиненных выполнили приказ и быстро перевернули задержанного на живот. Мжиглод сел ему на ноги, а Конярек стал на колени у головы задержанного, сунул ее между своими коленями и придавил обе руки, пальцы которых были сцеплены на затылке в замок. На всякий случай, чтобы не вырвался.
Оба знали свое дело и уже неоднократно участвовали в предварительном допросе, который проводил старший лейтенант. Они только должны были держать, остальное делал начальник.
Сейчас Медушевский спокойно подошел к лежавшему на земле парню и взял у Конярека белую дубинку. Он осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, что случайные люди не наблюдают за его работой. Но рядом никого не было. Впрочем, кто здесь должен быть, в этих кустах? Именно здесь они нашли этого парня с бритой головой. Как только старший лейтенант увидел его, появилась уверенность, что с ним что-то не так. Во-первых, кто ходит с бритой головой? Только преступники, мысленно ответил на свой вопрос Медушевский. Во-вторых, какой нормальный человек будет лежать на траве с окровавленной рукой. В-третьих, если кого-то подобного нашли и завели с ним разговор, он должен спокойно отвечать на вопросы, а не убегать. А этот вместо того, чтобы поговорить, стал убегать. Вывод напрашивается сам собой: у него бритая голова, окровавленная рука, и в придачу ко всему он убегал, а это значит, что он преступник.
Довольный проделанным анализом, старший лейтенант Медушевский наклонился над лежавшим на земле парнем. Для полного счастья не хватало только чистосердечного признания.
Старший лейтенант Медушевский не был случайным человеком. Он читал профессиональную литературу и знал, что признание в принципе завершает расследование. Есть труп, есть подозреваемый и есть наконец признание. И дело закрывается после составления протокола. У него были все составляющие, кроме последней. Но это чистая формальность, думал старший лейтенант, который хорошо знал, как профессионально подойти к делу.
Этот подозреваемый сам подвернулся, и это не могла быть случайность. После оцепления территории по поручению того засранца из Познани – а вообще, что творится в Гражданской милиции, если он такой молодой, а уже офицер, не мог успокоиться Медушевский – так вот, по его поручению территорию оцепили, и он мог со своими доверенными людьми отправиться на поиски преступника. Долго не пришлось искать. Они отошли от палатки, в которой начали работать криминалисты, всего на двести шагов. Вблизи душа и уборной был небольшой сквер, где нельзя было ставить палатки. По замыслу организаторов это должно было быть место для приема пищи, потому что на траве стояли деревянные столы и скамейки. Никто ничего там не принимал, кроме алкоголя, конечно, и поэтому во время ежедневного обхода они всегда задерживали там пьяных правонарушителей. Они отвозили их в вытрезвитель или в изолятор, в зависимости от настроения сотрудников.
Старший лейтенант был уверен, а это подсказывало ему милицейское чутье, что если им нужно найти виновного, они могут на что-то или на кого-то наткнуться именно в этом месте. Они наткнулись на кого-то. На вытоптанном газоне лежал бритоголовый парень с забинтованной рукой. Медушевский заметил его издалека. Он приказал двоим сотрудникам окружить лежавшего на земле, а потом сам направился в его сторону. Правонарушитель, наверное, что-то почувствовал, потому что поднял голову, посмотрел на приближавшегося старшего лейтенанта, а потом вдруг вскочил на ноги и бросился бежать. Но ему не повезло. Он столкнулся с Мжиглодом, который профессионально его подсек, а когда парень падал, сзади на него набросился Конярек. Вскоре подозреваемый уже сидел в наручниках в «Нисе».
Медушевский решил довести дело до конца. Он приказал Коняреку заехать в лес по дороге к Острову-Великопольскому. Там милиционеры вытащили подозреваемого из машины и быстро подготовили его к допросу.
– Я сейчас спокойно спрошу, зачем ты это сделал. И жду правильного ответа. Это значит такого, чтобы мне не пришлось спрашивать еще раз. А я не буду спрашивать, если все будет понятно и рассказано начистоту. Ты меня понимаешь, лысое чмо?
Задержанный ничего не ответил, поэтому старший лейтенант с размаху ударил его дубинкой по ноге. Прежде чем допрашиваемый успел закричать, очередной удар пришелся по другой ноге.
– А-а-а! – заорал парень, а старший лейтенант посмотрел на Конярека.
– Заткни ему пасть.
Конярек повернул голову задержанного и приложил ладонь к его рту, плотно прижимая.
– Еще раз спрашиваю. Отвечай, говнюк, чтобы я остался доволен. Но сначала я помогу тебе освежить память, чтобы ты ничего не перепутал.
Он присел рядом с парнем, которого крепко держали милиционеры. Первый удар пришелся по спине, а затем удары посыпались по всему телу и ногам.
Спустя несколько минут старший лейтенант устал, а допрашиваемый согласился бы подписать даже признание в том, что это он несет ответственность за бойню на шахте Вуек. Но Медушевскому достаточно было признания в убийстве постояльца красной палатки. Старший лейтенант даже не знал, убили женщину или мужчину, он забыл спросить у того молодого офицера, а потом решил не усложнять ситуацию и ни о чем не расспрашивать. Главное – получить признание.
Глава 2
г. Познань
11:10
Теофиль Олькевич посмотрел на свои грязные ногти на левой руке. Он удивился, что под ними такой толстый слой грязи. Обычно он старался выглядеть прилично. Когда он чистил ногти перочинным ножом, конечно, оставался тонкий черный контур, но сегодня его руки выглядели ужасно. Все из-за огорода, на котором ему приходилось работать. Какое-то время назад его жена Ядвига пришла домой и сказала, что умер сосед Антковяк с пятого этажа, и подвернулся случай, чтобы купить его участок, потому что вдова едва передвигается на костылях, и огород ей не нужен. Если уж появилась такая возможность, стоит ей воспользоваться, потому что скоро набросятся другие и отберут. Теофиль был не против, чтобы набросились и отобрали, потому что был уверен, что участок ему ни к чему. Однако Ядвига считала иначе, тем более, когда узнала, что местоположение отличное, между Нижней Вильдой и Бема, то есть совсем недалеко от их дома, всего двадцать минут пешком. Она умела убеждать. Сначала Теофиль отказался и сказал, что ему участок не нужен, потому что у него нет времени на ерунду, то есть, что он не будет копаться в земле. Свободное время он хочет проводить у телевизора в тапочках, как культурный человек, а не в резиновых сапогах, как какой-то батрак. Но Ядвига не сдавалась. Она сказала, что на участке растет несколько кустов смородины, из которой можно делать домашнее вино. И это был аргумент, с которым трудно было поспорить. Он убеждал себя, что вино – это не самогон, но в конце концов и его можно пить, а если оно будет невкусным, то его всегда можно прогнать через дистиллятор, а спирт ведь все равно из чего сделан, из смородины или из картофеля. Вкус тот же, пришел к выводу Теофиль и поддался на уговоры. К сожалению, он не учел, что кроме сбора урожая смородины, придется делать и другую работу. Белить деревья, чинить забор и разваливающийся домик, а хуже всего было то, что ему приходилось копать грядки. И вчера он копал, прежде чем принялся за дегустацию югославского спирта. Он вспомнил, что хотел помыть ногти щеткой, но отложил это на потом, и так уж получилось, что не получилось. Утром он забыл о ногтях и помчался на работу, а теперь выглядел совсем нетоварно – грязный и страдающий от помелья.
– Что там у тебя? – спросил он, услышав в трубке голос Блашковского. Он минуту слушал, а потом начал громко смеяться.
– Подожди, – сказал он, когда приступ смеха уже прошел. – Расскажу Миреку, что к чему.
– Что случилось? – Бродяк оторвался от «Познанской газеты» и вопросительно посмотрел на коллегу.
– Блашковский звонит из Яроцина, – объяснил развеселившийся Олькевич. – Он там на задании со своей школой. И представь себе, что кого-то убили, а этот дурачок влип в расследование.
– Так это ведь хорошо, разве нет? – обрадовался Мирек, считавший Блашковского своим учеником, в придачу ко всему сообразительным и перспективным. Поэтому он был уверен, что парень знает, что делает.
– Но он отдал приказ какому-то начальничку из местного комиссариата, который чуть не затоптал место преступления и хотел сам вести расследование. И еще сказал, что расследованием занимается воеводский комиссариат из Познани.
– Молодец, – похвалил Мирек своего протеже.
– Только старший лейтенант, которого прогнал Блашковский, думает, что он тоже старший лейтенант. То есть он думает, что наш Блашковский тоже старший лейтенант, потому что он им командовал. Если он узнает, что слушал приказы курсанта, голову ему оторвет.
– Так и будет. Дай мне трубку.
Бродяк подошел к столу Олькевича и взял в руку трубку. Минуту он внимательно слушал то, что хотел рассказать Мариуш, и в конце концов принял решение.
– Охраняй место преступления и не разговаривай с этим старшим лейтенантом. Мы соберем группу и скоро приедем. Будем через два часа. Я поеду, Теофиля тоже возьмем и, наверное, Гжегож Коваль поедет.
Олькевич удивленно посмотрел на Бродяка. Этого еще не хватало, чтобы где-то шариться, в каких-то Яроцинах. У него не было ни малейшего желания двигаться. Единственное, о чем он мечтал, чтобы добраться до пива, выпить несколько кружек, а потом вернуться домой и спокойно выпить немного водочки.
У него была спрятана одна бутылка в шкафу, где ее не могла найти Ядвига. Она стояла в самом низу за банками. Но с другой стороны, если он вернется домой, жене может прийти в голову мысль, чтобы пойти сегодня на участок и закончить то, что они начали вчера, то есть снова копать грядки и Бог знает, что еще. Он ей объяснял, что копать надо весной и тогда готовить какие-то семена, чтобы посадить морковь и еще что-нибудь. Но она настаивала, что нужно навести порядок после предыдущих владельцев и сделать все по-своему. Поэтому ему пришлось копать. Он знал наверняка, что сегодня ему не хочется этого делать. А отъезд в Яроцин освобождал его от заботы о грядках и от нареканий Ядвиги.
– Ладно, если нужно, значит нужно, – сказал Олькевич, поднимаясь из-за стола.
Бродяк положил трубку на телефонный аппарат и посмотрел на коллегу.
– Предупрежу Фреда, что мы едем на рок-фестиваль. А ты, Теофиль, надень что-нибудь более подходящее. В этом костюмчике ты не похож на любителя такой музыки.
Теофиль посмотрел на свой живот, который тесно облегал пиджак, и на ноги в черных брюках с заутюженными стрелками. Он стряхнул невидимую пыль с лацкана и вызывающе посмотрел на Бродяка, который в своей джинсовой одежде выглядел как возрастной поклонник группы «Закрытое отделение».
– Я не слушаю эти вопли и не собираюсь вливаться в толпу сумасшедших. Мне нравится Ирена Сантор и тот, что поет о парнях с радаром, как его зовут, ну этот, Анджей Росевич, потому что они хотя бы умеют петь, а эти только вопят чем погромче.
г. Яроцин
11:50
– Вот так, старший лейтенант. Вы там, в воеводском комиссариате, думаете, что мы здесь ничего не умеем, а мы уже все сделали. Результат впечатляет, разве нет?
Мариуш Блашковский сидел за столом в комнате для допроса, которую ему предоставили милиционеры из комиссариата в Яроцине. Когда он вошел сюда полчаса назад, он удивился, что она ничем не отличается от тех, в которых он работал в Познанском воеводском комиссариате. Такой же зеленый линолеум на полу, покрашенные до половины стены и поцарапанный стол, лучшие времена которого прошли еще во времена Гомулки. Даже вонь была такой же, как в Познани, характерная смесь мастики для пола и сигаретного дыма. Единственное отличие – черный пластмассовый телефон без диска, по которому, как ему сказали, можно связаться с познанским комиссариатом.
Самодовольный старший лейтенант Медушевский подошел к столу и тяжело опустился на табурет, на котором обычно сидел допрашиваемый.
– У нас двадцать восемь задержанных. Все сидят в нашем изоляторе. На самом деле не сидят, а стоят, потому что места у нас маловато. У нас не то, что у вас в Познани, есть проблемы с квадратными метрами, – он посмотрел на Блашковского и улыбнулся. – Сотрудники продолжают задержания, но они уже не нужны, потому что главного мы задержали. Сукин сын признался во всем, даже хотел признаться в других преступлениях, но мы ему не позволили. Это может осложнить дело. В конце концов не стоит перебарщивать. Милиция – это не исповедальня, чтобы выслушивать все, что нам рассказывают…
– Кто признался? – удивился Блашковский, посмотрев внимательно на бордовое лицо Медушевского, довольного результатами своих действий.
– Один бритоголовый придурок, которого мы нашли на палаточном поле. Он хотел убежать, но мы его поймали. Получил по голове и рассказал все, как на исповеди. Осталось только подписать показания.
– Он еще не подписал? – удивился Мариуш.
– Сейчас он не в состоянии, – улыбнулся старший лейтенант. – Не удержит даже ручку в руке.
Мариуш подошел к окну и выглянул на улицу. Мимо проезжал серый «Стар» с прицепом, нагруженным ящиками с бутылками из-под молока. Громкое звяканье стекла и рокот старого двигателя еще были слышны, когда грузовик исчез из поля зрения. Блашковский скрестил руки на груди, посмотрел еще немного в окно, дожидаясь момента, когда тишина в комнате станет красноречивой. Он научился этому у своего начальника майора Мартинковского. Когда тот был недоволен объяснением или выводами подчиненного, он подходил к окну, смотрел вниз на улицу, а когда тишина в кабинете начинала звенеть, неожиданно поворачивался и задавал резкий вопрос, прибивавший собеседника к полу. Мариуш сам это испытал и вынужден был признать, что эффект был ошеломляющим. Сегодня он решил сам это опробовать. Он медленно посчитал в уме до десяти и быстро повернулся к Медушевскому.
– Вы его избили? – спросил он холодным тоном.
Улыбка, до этого сиявшая на круглом лице Медушевского, моментально исчезла. Милиционер удивленно посмотрел на Мариуша.
– Ну… Он не хотел сознаваться… Мы его немного того…
– Вы знаете, что бить задержанных запрещено? – продолжать атаковать Блашковский. Он с удивлением отметил, что метод Мартинковского действует и приносит результаты.
– Вы не читали директиву № 315/88 от мая текущего года, изданную Центральным комиссариатом Гражданской милиции, об ограничении средств принуждения и неприменении физического насилия?
Медушевский побледнел. Он никогда раньше не слышал о такой директиве. Он годами всех избивал, была такая необходимость или не было. Избивал за глупую улыбку, наглое поведение и даже за непонравившуюся внешность, и никто из его людей, и даже начальников, не видел в этом ничего предосудительного. В конце концов таким образом выбивали показания и сотрудники других комиссариатов, не только он. Но он не хотел признаваться, что не знает такой директивы, так как это означало бы неисполнение указания, согласно которому следовало читать все поручения и рекомендации, приходившие из столицы. Но этого было так много, что ни у кого не было на это времени, поэтому большинство указаний, отправленных в комиссариат в Яроцине, непрочитанным попадало в папку, чтобы в нужный момент их можно было найти.
– Что-то такое читал, – соврал Медушевский, посмотрев на свои начищенные черные ботинки.
Блашковский победоносно посмотрел на него, однако вскоре испугался своего успеха. Рано или поздно этот жирдяй узнает, что его обвел вокруг пальца курсант. Вся надежда на помощь из Познани.
Медушевский покраснел как рак, крепко сжал губы, которые даже побелели, и уставился в пол, покрытый зеленым линолеумом.
Было заметно, что он хочет что-то сказать в свое оправдание, но не знает, что именно сказать.
Если я сейчас ничего не сделаю, у него мозг взорвется, подумал Блашковский.
– Только если обстоятельства требуют защиты чести мундира при нападении на сотрудника.
Медушевский громко выдохнул и с благодарностью посмотрел на Блашковского, охотно принимая спасательный круг.
– Все так и было, как вы говорите… именно так.
Правда в том, что если бы этот придурок не убегал, его бы так сильно не избили.
– Ладно, – оборвал объяснения Блашковский. – Сюда уже едет группа из Познани, на палаточном поле и в местах, где проходят концерты, работают мои люди. Прошу вас, старший лейтенант, охранять место преступления до получения приказа офицера из воеводского комиссариата. А я, если это возможно, хотел бы поговорить с задержанным.
– Почему невозможно? – обрадовался Медушевский. – Сейчас скажу, чтобы его привели.
12:10
– Что ты нам сегодня споешь? – спросил капитан Фабиан Галась, высыпав на стол содержимое мешка задержанного. Мешок напоминал флотские, которые выдавали морякам, служившим в военно-морском флоте. Однако этот был дешевой имитацией военного снаряжения, сделанной из обычного льняного полотна, покрашенного в синий цвет. Из него выпала пачка листовок и книги. Чекист с триумфом в глазах посмотрел на владельца мешка, сидевшего у стены на металлическом стуле. Парню было лет двадцать. Светлые как лен волосы спадали на плечи. На нем был черный свитер, черные джинсы и велюровые серые ботинки. Казалось, его совсем не интересует то, что чекист делает с его мешком. Он уставился в покрашенную масляной краской стену, на которой кто-то повесил красивую белую тарелку с орлом без короны и надписью: «На службе народа, Гражданская милиция и Служба безопасности 1944–1984».
Чекист посмотрел на парня, подошел к нему и неожиданно ударил кулаком в лицо. Удар был настолько сильным, что парень упал на пол вместе со стулом. Галась спокойно вернулся на свое место за столом. Он наклонился над пачкой листовок и взял в руки толстую книгу.
– Что у нас здесь? – заговорил сам с собой офицер, краем глаза наблюдая за неуклюжей попыткой парня подняться с пола. Тот поднял стул, сел на него, а потом ладонью вытер струйку крови, стекавшую из уголка рта.
– «Война в эфире», автор Ян Новак, в скобках Здислав Езеранский, издано Свободным издательством «Комитива», в 1987 году где-то в Польше – говорил чекист, бросая взгляд то на книгу, то на парня. – Так у нас здесь новинка, еще пахнет типографской краской. Интересно, что это за птица, этот Новак, который пишет о… вот именно, о Радио Лондон… и о Свободной Европе. А это что? – он положил на стол «Войну в эфире» и взял в руки небольшую брошюру с названием «КНП – избранные документы». – Так ты из Конфедерации независимой Польши. Прекрасно.
Офицер уселся в кресло и начал листать брошюру. Спустя минуту он остановился и начал читать:
«Сегодня польский народ вновь пробуждается и поднимается с колен. Наступает новая эра нашей истории. От нас, прежде всего, от нас самих, зависит, когда Польша станет независимой, а польский народ сам сможет решать свою судьбу»…
Он закрыл брошюру и бросил на стол. Это резкое движение, по-видимому, напугало парня, потому что он отшатнулся, как будто хотел защититься от очередного удара, но чекист не собирался его сейчас бить. Он лишь улыбнулся, увидев реакцию задержанного, уселся в кресло поудобнее, скрестив руки на животе.
– Так ты, гнида, считаешь, что Польша, наша родина, не является независимой? Вы хотите свергнуть социалистический строй и построить Третью Республику Польша? Это значит, что мы все, государственные служащие, не служим свободной Польше? Когда меня принимали в органы, я присягал своей стране, которая является независимой. Может, я другой стране присягал? Скажи, говнюк. Я независимой Польше присягал или нет?
Галась был уверен, что со стороны парня не последует никакой реакции. Но тот повернул голову в сторону чекиста, смело посмотрел ему в глаза и твердо сказал:
– Не Польше, а советским оккупантам, которые держат свои войска в Польше. Это они здесь командуют, им вы и присягаете на верность…
Галась криво усмехнулся и внимательнее присмотрелся к наглецу.
– Учусь на факультете социологии в Познанском университете. Я на последнем курсе.
– И ты можешь учиться бесплатно?
– Могу…
– И можешь пойти в кино, когда хочешь, или поехать на каникулы, или выпить пива, когда хочется?
– Конечно.
– И тебе не запрещают оккупационные войска?
– Нет.
– Так какая это оккупация?
– Не в этом дело.
– А в чем? Пиздишь про оккупацию, про отсутствие свободы, а кто несвободен в этой стране? Тебе не хватает свободы? Кто запретил тебе сюда приехать? Социалистическая родина дала тебе возможности, ты можешь учиться, получить работу, когда окончишь университет, можешь получить жилье и даже талон на машину. Можешь купить цветной телевизор…
Камиль посмотрел на чекиста с легкой иронией. Конечно, все это можно купить или скорее добыть, если есть знакомства, а в очереди на жилье или автомобиль можно стоять десять лет…
– Я знаю, что ты думаешь. – Галась понял, что немного увлекся. Насчет покупок он погорячился, но ход его мыслей был правильным. Он встал из-за стола и повернулся к зарешеченному окну. Открыл форточку, и внутрь хлынул поток теплого воздуха. Жара снаружи была невыносимой. Здесь, в здании городского комиссариата в Яроцине, от жары защищали толстые кирпичные стены. Однако сотрудник не обратил внимания на тепло, проникшее внутрь. Он посмотрел на парня сверху вниз, а потом, собравшись с мыслями, начал снова агитировать:
– Предприятия, которые дают работу всем желающим, решенная проблема безработицы, потому что у всех есть работа, а значит у всех есть хлеб и что-то к хлебу, отдых на море или в горах, и даже в Болгарии на Черном море, бесплатная медицина, бесплатное образование, полная ликвидация безграмотности… И это все дали этой стране оккупанты? Я знаю, что еще многое предстоит сделать, что существуют временные трудности с некоторыми товарами, но нам ведь приходиться сражаться с мировым империализмом, сражаться за мир, а это требует расходов на армию, на вооружение, на обучение солдат. Борьба за мирную жизнь стоит денег, средства нужно направлять в первую очередь на эти цели… Но правда в том, что людям живется все лучше, несмотря на временные трудности. А в будущем, когда принесет результаты наша экономическая реформа, у всех откроются глаза. Через десять лет это будет совсем другая страна, потому что мы двигаемся в правильном направлении. И вам этого не испортить, отморозкам вроде тебя.
Утомившийся речью Галась опустился в кресло, неохотно посмотрел на парня в поисках проблеска понимания на его лице.
– И что? – спросил он. – Ты по-прежнему ничего не понимаешь?
– Я все понимаю.
– Да?
– Я понимаю, что ваш мир, который вы так рьяно защищаете, долго не протянет.
– Что? – Галась не мог поверить свои ушам.
– Вы хвастаетесь тем, что доступно во всем мире: медицина, образование, промышленность… Поезжайте в ФРГ. У них все есть, и на каком уровне. Достаточно пойти в магазин, чтобы увидеть прилавки, забитые товарами, и все у них в порядке, на загнивающем Западе, и машины красивые.
– Потому что им помогает Америка…
– Так пусть и нам помогает. Зачем нам помощь Советского Союза, если все сводится к борьбе за мирное небо над головой, пустым магазинам и рваным штанам. У меня всего одна жизнь, и я хочу жить хорошо, хочу дом, машину и не хочу стоять в очередях за колбасой…
– Это материалистический подход к жизни, идеи важнее. То, что ты можешь сделать для всеобщего блага, для других.
– Для других я хочу, чтобы было право выбора, свободного выбора. Хочу, чтобы каждый сам мог решать, как он хочет жить, а не чтобы какие-то идеи решали вместо него. В жопу идеи.
– Я так понимаю, что ты хочешь свергнуть наш социалистический строй и ввести капитализм, – начал выходить из себя офицер, потому что разговор менял направление. Этот кретин был типичным представителем мира потребления, неспособным на жертвы во имя высших ценностей.
– Мне все равно, как этот строй называется, коммунизм или капитализм, хоть феодализм. Я хочу нормальности и поэтому разношу эти листовки, потому что люди, которые это пишут, хотят того же, что и я. Они хотят, чтобы в этой стране можно было нормально жить.
– И вы хотите влезть в головы молодежи, приехавшей на фестиваль, потому что это благодатная почва для экстремистов.
– Вы ничего не понимаете. Благодатная почва – это вся страна, которую вы уже задолбали. Вы сами подготовили поле, на котором прорастают новые идеи. Молодежь уже подрастает, она разнесет вас в клочья. Они уже кричат, они уже играют для вас похоронный марш на своих гитарах. Вы этого не заметили, но это не какая-то безымянная, безвольная масса, которой нужно дать пошуметь, чтобы потом их контролировать. Это думающие молодые люди, которые плевать хотели на ваш социализм. Они хотят хорошо и достойно жить. Но вы не в состоянии им это дать. Вы слышите барабаны? Это сигнал: вам-ско-ро-ко-нец, вам-ско-ро-ко…
Этого Галась не мог стерпеть. Он сорвался с места, схватил парня за длинные волосы и со всей силы ударил головой о стол. Когда он услышал хруст носовой кости, отпустил его. Задержанный снова упал на пол, а Галась с отвращением посмотрел на пятно крови, залившей экстремистские листовки. Он подошел к умывальнику у входной двери и начал мыть руки. Вода и мыло, это всегда его успокаивало. Часто в самые напряженные моменты он шел в ванную комнату, чтобы сунуть руки под холодную воду. Тогда приходило спокойствие. Сейчас тоже, когда он открыл кран и почувствовал холод, растекающийся по рукам, он быстро успокоился. Он оглянулся на лежавшего на полу парня. Он не двигался, но это Галася не беспокоило. Он знал, что ничего серьезного не могло случиться. Обычный удар в нос. От такого еще никто не умер, но многих это приструнило. Он надеялся, что этот засранец дважды подумает, прежде чем возьмет листовки в руки, чтобы распространять их среди молодежи.
Галась не мог понять, откуда в подростках берется такое упорство. Взять хотя бы этого. Его задержали сегодня утром на палаточном поле. У него был целый мешок литературы, которую он собирался раздать. Несмотря на то, что сюда приехали люди, интересовавшиеся музыкой, они охотно брали книги. Именно поэтому группу из десяти сотрудников Службы безопасности из соседних комиссариатов прислали сюда, в Яроцин. Его начальники в Познани, объясняя, в чем состоит суть задания, сказали, что в этом году на фестивале ожидается повышенная активность экстремистов. У них была оперативная информация, что приедут деятели подпольной «Солидарности», Конфедерации независимой Польши и движения «Свобода и мир». Нужно постараться задержать всех и конфисковать литературу, чтобы политика не мешала молодежи развлекаться. Молодым нужно веселиться, а не думать о всякой ерунде. Галась и его люди делали все, чтобы вычислить экстремистов. Им удалось добиться успеха. В последний день они задержали одного. Но на самом деле это было прикрытие для его настоящего задания. Задания по-настоящему важного и можно сказать исключительного, на выполнение которого он уже не мог повлиять, но он был уверен, что все должно получиться. В конце концов он сам придумал эту операцию.
Лучше синица в руках, чем журавль в небе, подумал капитан Фабиан Галась, усевшись за стол с книгой Яна Новака в руке. Пока задержанный не очнулся, ознакомлюсь, что эти деятели пишут…
12:15
Вокруг красной палатки собралась внушительная толпа зевак. Правда, нельзя было подойти так близко, как два часа назад, когда любой желающий мог заглянуть внутрь, но несмотря на запрет, красная палатка по-прежнему вызывала любопытство.
В конце концов не каждый день панки убивают попперсов.
– Я вам говорю, – убеждал своих друзей невысокий блондин в очках, на котором были только короткие джинсовые шорты и голубые кеды. – Сумасшедшие панки убили пятерых попперсов. Сначала их напоили, а когда те пошли спать, вошли в палатку и перерезали всем горло. Никто не выжил.
– И никто не звал на помощь? – удивился стоявший рядом парень в длинной красной тунике, пошитой из простыни.
– Они пьяные были, ничего не соображали. Ты кричишь, когда напьешься? – объяснил коллега очкарика в майке с надписью «Я люблю Войтека».
– Откуда ты все это знаешь? – спросил у очкарика парень в тунике.
– Мне рассказали пацаны, которые зашли туда первыми. Они их нашли и продавали билеты желающим посмотреть на этот ужас. А попперсы из Радома, у которых палатка рядом с нашей, говорили, что они уже собираются идти на панков, чтобы отомстить за своих.
– Откуда известно, что это панки убили? – настаивал хиппи.
– Ну ты даешь! – не выдержал очкарик. – А кто здесь, в Яроцине, самый чокнутый? Ты не знаешь, что делают панки, так посмотри, как они танцуют пого.
Харон стоял в стороне и курил сигарету в длинном стеклянном мундштуке, который от частого использования стал почти черным. Улыбаясь собственным мыслям, он краем уха слушал разговоры. Ему было жаль возбужденных идиотов, споривших о несущественных деталях и не знавших самого важного. Ну что ж, это ведь обычный сброд, который ничего не знает и ничего не понимает. Повторяют какие-то сплетни, говорят о панках, попперсах, глупых субкультурах. Ни один из них не знает правду, ни один из них никогда ее не узнает. Маленькие, ничтожные людишки. Они даже не в состоянии почувствовать, что среди них находится тот, кто знает больше других, кто обладает силой, недоступной другим. У них нет силы, чтобы посмотреть туда, где красная палатка, которую он сейчас прекрасно видит, не говоря о том, что у них нет таких способностей, чтобы проникнуть сквозь стены и заглянуть внутрь. Он мог сделать это без труда. Он мог увидеть больше, чем способны увидеть другие. Лишь он один, Харон, мог увидеть во рту девушки монетку, блестящий злотый. Она там была, он это знал. Она должна там быть, чтобы та, что лежит сейчас в палатке, могла спокойно доплыть до места назначения.
– Угости Зенека сигареткой, – послышался откуда-то снизу хриплый голос, прервавший размышления Харона. Он почувствовал, что липкая ладонь прикасается к его ноге. Он вздрогнул от отвращения. Он посмотрел на человека, сидевшего на траве и смотревшего на него, криво улыбаясь и показывая почерневшие зубы.
Харон наклонился и шепнул ему на ухо.
– Сегодня я не могу тебя забрать, но обещаю, что твой час наступит.
Сказав это, он ударил Зенека ладонью, разбив ему нос.
– Козел! – закричал Зенек, держась за окровавленный нос.
Однако Харон уже не слышал его крика. Он шел между палатками. Какое ему дело до какого-то Зенека, когда он столкнулся с чем-то великим.
д. Пенцково, рядом с г. Шамотулы
12:50
Скорый поезд Познань–Щецин, следующий через Криж, с грохотом проехал железнодорожный переезд и исчез за двухэтажным зданием станции Пенцково, чтобы через мгновение показаться за навесом, где пассажиры, вынужденные каждый день ездить на работу во Вронки или Шамотулы и Познань, оставляли велосипеды. Не прошло и десяти секунд, а от поезда, исчезнувшего из поля зрения, остался лишь затихающий постепенно звук. Воцарилась абсолютная тишина, прерываемая лишь кудахтаньем кур, копошащихся в придорожной канаве, и лаем собаки, доносившимся откуда-то издалека. Вдобавок ко всему монотонное жужжание мух, летавших над навозной кучей, украшавшей двор напротив магазина. Но это были естественные звуки, и никто не обращал на них внимания. А вот когда к деревне приближался поезд – пассажирский с черным локомотивом, выдыхающим клубы белого пара, или товарный, или современный электропоезд – все люди, которые находились рядом с железной дорогой, работали они в поле или шли по дороге в Каролин или в Гай-Малый, отрывались от своих занятий, останавливались и смотрели. Всего на минуту, просто ради развлечения, ведь это в любом случае интереснее, чем лошадиный зад. Франек Гвиздала тоже смотрел на скорый поезд, пока тот не исчез за стеной магазина, перед которым он сидел. Он не думал о том, почему смотрит на поезд. Поезд ехал, и он на него посмотрел. Если бы это был пассажирский поезд из Шамотул, он смотрел бы на него дольше, потому что он останавливался в Пенцково, и из него всегда выходил какой-нибудь знакомый, с кем можно было поговорить. Но это не был пассажирский поезд, и Франек перестал им интересоваться, он больше интересовался бутылкой пива «Нотецкое», которую держал в руке. Он сделал большой глоток, а потом закурил сигарету. В такой жаркий день не было ничего лучше пива для утоления жажды. Лучше, чтобы оно было холодным, но он ведь не мог требовать от продавщицы Чеси, чтобы она держала бутылки в холодильнике, потому что у кооператива их не было. Чесе хватало ума, чтобы не приносить ящики в магазин, на складе было хотя бы немного прохладнее. Это касалось не только пива, но и газировки, и минеральной воды. А для лучших клиентов у нее всегда находился ящик чернил. Сегодня лучшим клиентом был Франек. Он как раз ехал на участок за железной дорогой, где сын с женой вязали снопы пшеницы, потому что утром их два гектара обработал комбайн «Бизон» из Гая-Малого. Техника сделала свое дело, и теперь вся семья принялась за работу. Они работали в поле, а он на телеге, которую тянула лошадь Кася, отвозил снопы с поля в свой сарай. Они принялись за работу после восьми, как только комбайн уехал с поля. Франек сначала отвез зерно, а потом взялся за солому. Наверное, он ездил бы целый день туда и обратно, и совсем не думал бы о вине и пиве. Но произошло то, о чем он даже не мог мечтать.
В сарае рядом с курятником лежала целая скирда сухой маковой соломы, которую он обычно добавлял к корму для коров. Добавлял небольшое количество, ведь коровы становились грузными, если съедали слишком много. Добавлял немного, чтобы солома не пропадала, нужно же было что-то с ней делать. Но ее всегда оставалось так много, что весной он отправлял остатки в печь. В этом году он собрал много мака. Сдал мак в приемно-заготовительный пункт, оставив несколько килограммов жене на праздничный пирог. А соломы осталось столько, что сарай был забит до отказа.
Сегодня утром, когда он первый раз возвращался с участка, он с удивлением увидел, что в его дворе остановился белый «Фиат» с познанскими номерами. Рядом с машиной стояли двое мужчин. На вид им было лет тридцать. Они были одеты в джинсы и рубашки с длинным рукавом. Первый, низкорослый, коротко стриженный, обутый в сандалии, а второй, выше ростом, с длинными волосами и бородой, похожий на страдающего Христа, был в поношенных кроссовках.
Франек заехал во двор, остановил лошадь у сарая. Внимательно посмотрев на чужаков, он спустился на землю и закинул вожжи в телегу.
– Добрый день, – сказал длинноволосый, затоптав окурок, брошенный на землю.
Второй тоже бросил окурок, и оба двинулись в сторону хозяина.
– Добрый, – буркнул Франек.
– Вы Гвиздала? – спросил длинноволосый, протягивая руку в сторону хозяина, который отер потную и немного грязную руку о штанину, и только потом пожал руку гостя.
– Да, – подтвердил он, все это время настороженно глядя на чужаков.
– Мы от Янковяка из Познани, вы его знаете…
– Да, – подтвердил Франек, хоть и не мог припомнить никакого Янковяка из Познани или еще откуда-то. Хотя, если подумать, он когда-то знал одного Янковяка, когда служил в армии в Оструде. Но эти двое вряд ли имели в виду старого сержанта, который был его командиром в шестьдесят шестом…
– Он сказал нам, что у вас есть маковая солома на продажу, – сказал второй, в сандалиях, заметив неуверенный взгляд сельчанина.
Франек сразу все вспомнил. Это тот человек из Познани, с которым он разговаривал неделю назад на семенной станции в Шамотулах, когда сдавал мак. Он был в костюме, но несмотря на жару, не выглядел вспотевшим. Он тогда спросил его про солому, что он с ней делает, и много ли у него осталось. Франек честно ответил, что не знает, что с ней делать, а тот сказал, что есть способ переработать ее в какое-то энергетическое вещество, или что-то в этом роде, и что в Познани над этим ведутся работы, и если он хочет продать солому по сходной цене, могут найтись клиенты, то есть ученые, которые занимаются переработкой сырья. Он записал адрес Франека и сказал, что скоро отзовется. Но не отозвался, и Франек о нем забыл.
Он посмотрел на приезжих, они не были похожи на ученых. Может, длинноволосый немного, а этот в сандалиях ни капли.
Но кто их знает, как сейчас выглядят ученые, подумал Франек, почесав голову.
– Насчет соломы? – спросил он.
– Да.
– А где ваш транспорт?
– Вот. – Длинноволосый показал на «Фиат».
– Без прицепа?
Мужчины переглянулись и рассмеялись.
– Послушайте, – начал объяснять мужчина в сандалиях, – мы возьмем несколько мешков на пробу, чтобы проверить качество товара, а потом подумаем про следующую партию.
– Э-э-э, – махнул рукой сельчанин, – я думал, это серьезное дело, а вы на пробу.
В конце концов Франек запаковал четыре мешка, а приезжие положили их на заднее сиденье. Но заплатили ему неплохо, три тысячи, на две бутылки водки – подсчитал он в уме. Они договорились, что на следующей неделе они возьмут больше, и он даже помахал им на прощание рукой. Три тысячи, подумал он, за такую ерунду, они дали ему три тысячи злотых, не моргнув глазом. Это значит, что за все, что у него хранится в сарае, он может получить больше, чем за зерно, намолоченное с двух гектаров, на которых он вкалывал с самого утра.
Выгодное дело. Только бы приехали через неделю, думал он, глядя на коричневую бутылку пива из Чарнкова.
Он не собирался покупать сегодня пиво. Если бы не гости из Познани, он проехал бы мимо кооператива, даже не думая о том, есть ли у Чеси пиво. Но если уж в карманах много денег, можно их потратить. Когда он купил десять бутылок промочить горло во время работы, он подумал, что и после работы можно чего-нибудь выпить, особенно плодово-ягодного вина, как ему сказала Чеся, его только сегодня привезли, поэтому товар свежий. Он не мог устоять и взял две бутылки. Черт с ним, подумал он, выпью вечером за здоровье этих ученых. Только бы исследования прошли удачно, чтобы они вернулись. Если сказали, что вернутся, то скорее всего так и будет. Если ученые это сказали, так уж наверняка.
г. Яроцин
14:30
Седой, ростом сто шестьдесят сантиметров, очень худой милиционер внимательно осматривал территорию вокруг красной палатки. По-видимому, предварительный осмотр не был удачным, потому что офицер выругался сквозь зубы. Капитан Михал Лещинский отбросил брезент, накрывавший голову девушки, и выругался во второй раз. За годы работы в милиции он должен был привыкнуть к такому зрелищу, однако каждый раз, когда он смотрел на то, что сделал очередной вырожденец, не мог удержаться от эмоциональной реакции. Молодая красивая девушка, подумал он, нарвалась на какого-то козла, впустила его в палатку, а он воспользовался ее наивностью…
Он осмотрелся вокруг. Он увидел то, что искал. Погнутая алюминиевая стойка лежала на куче одежды. Он взял трубки и вышел наружу. Перед палаткой стоял Валишевский или Валевский. Капитан не запомнил фамилию районного прокурора из Яроцина. Прокурор посмотрел на офицера, ожидая объяснений.
– Я сейчас вас впущу, только установлю эту чертову стойку, чтобы хоть что-то было видно.
Он выпрямил согнутую трубку, потом соединил с остальными и исчез внутри палатки.
Двое милиционеров, помогавших проводить осмотр, натянули палатку снаружи с помощью тросов и алюминиевых колышков.
Спустя минуту следователь вышел из палатки и посмотрел на молодого прокурора.
– Можете посмотреть, но лучше не входите внутрь.
Валишевский или Валевский бросил на капитана злобный взгляд.
– Капитан, я знаю, как себя вести на месте преступления, чтобы не уничтожить следы, – огрызнулся прокурор.
– Следы вы уже не уничтожите, – криво усмехнулся милиционер. – Похоже, здесь прошел целый табун. Нам и так повезло, что вовремя появился Блашковский и навел здесь порядок. – Он посмотрел на толпу странно одетых зевак, стоявших в тридцати мерах от палатки.
Прокурор наклонился и заглянул внутрь. Однако быстро распрямился и отошел в сторону. Было заметно, что он побледнел. Он приложил руку ко рту, как будто его тошнило.
– Ну что, прокурор, не очень приятное зрелище? – сказал Лещинский, злобно усмехнувшись. Всегда одно и то же. Молодой и самоуверенный сотрудник, столкнувшись с жестоким убийством, теряет самообладание. Как этот неоперившийся прокурор Валишевский или Валевский.
Капитану Лещинскому на совещании у майора Мартинковского было поручено провести осмотр места преступления. В этом не было ничего особенного, потому что Лещинский чаще всего этим и занимался. Мартинковский, как и другие коллеги, считал, что он лучший в этом деле. Он был внимательным и дотошным, и не упускал из виду важные детали. Можно было не сомневаться, что если на месте преступления осталась какая-то улика, указывающая на убийцу, Лещинский ее найдет.
Расследование майор поручил старшему лейтенанту Бродяку, а в помощники дал ему лейтенанта Олькевича. По телефону он договорился с директором офицерской школы в Щитно насчет Блашковского, чтобы тот присоединился к группе на время расследования. Директор разрешил воспользоваться помощью всей команды курсантов, отправленных в Яроцин, потому что скоро фестиваль заканчивается, а там началось настоящее расследование, в котором они уже участвуют, так пусть научатся чему-то полезному, – сказал он Мартинковскому.
Прибыв на место, Бродяк и Олькевич сразу поехали в комиссариат в Яроцине, чтобы ознакомиться с собранной информацией, а на самом деле вытащить Блашковского, который, как им казалось, зашел слишком далеко.
Капитан Лещинский осмотрелся вокруг, проверяя, прибыла ли его следственная группа, но Бродяка нигде не было видно. Он махнул рукой Яблонскому, чтобы тот осмотрел труп. Патологоанатом в белом халате и с черной сумкой в руке подошел к палатке.
– Обрати внимание на левый висок девушки и скажи, что ты об этом думаешь, – сказал капитан. Патологоанатом молча вошел в палатку. Он вышел спустя несколько минут.
– Похоже на удар тупым предметом, несколько ударов. Преступник ударил несколько раз в одно место. Узнаем больше, когда она попадет ко мне на стол. Что касается времени смерти, прошло не менее двадцати четырех часов. Это тоже уточним в Познани.
– Скажи, чем ее могли ударить?
– Не могу сказать точно, – сказал Яблонский, замолчал на секунду, но потом посмотрел на следователя.
– Сообщу после вскрытия, но очень похоже на удар молотком, обычным молотком…
– Молоток? – повторил капитан. – Можно запускать криминалистов?
– Мне здесь больше нечего делать.
– Ну, тогда за работу, – сказал Лещинский сержанту Яцковскому, стоявшему рядом, с фотоаппаратом «Пентакс» на плече.
В этот момент к офицеру быстрым шагом подошел высокий мужчина в темном костюме. Ростом метр восемьдесят, с короткой стрижкой и аккуратно постриженной бородой.
– Вы проводите осмотр? – спросил он, подойдя к капитану.
Лещинский бросил на него холодный взгляд, предчувствуя проблемы. Он сразу определил, что это сотрудник Службы безопасности.
– Капитан Галась из Службы безопасности, – представился блондин, протягивая руку для приветствия. Лещинский протянул свою. Рукопожатие чекиста было на удивление мягким. Милиционеру это не понравилось.
– Сколько времени вам понадобится? – спросил Галась.
– Мы только начали, – неохотно ответил милиционер.
– Имейте в виду, – понизил голос чекист, как будто опасался, что их кто-то подслушает. – У меня приказ из центра, чтобы не было шумихи. Это ведь фестиваль, сюда приехало много людей, мы не должны привлекать внимание…
– Ну так и не привлекайте, а нам дайте делать свою работу.
– Вы не поняли, капитан, – Галась положил руку на плечо милиционера. – Вы должны как можно быстрее уйти отсюда.
Лещинский с недоверием посмотрел на чекиста.
– Я чего-то не понимаю.
– Сделайте все по-быстрому и исчезните.
– Я вам кое-что скажу, – Лещинский махнул рукой, чтобы собеседник приблизился. Галась наклонился, думая, что милиционер хочет сообщить ему что-то по секрету. – Пошел вон отсюда.
– Что? – резко отшатнулся чекист.
– Потеряйся и не мешай мне работать. – Сказав это, милиционер отвернулся и пошел к «Нисе», оставив одного капитана Фабиана Галася, на глаза которого от злости набежали слезы. Он почти десять лет работал в Службе безопасности и еще никогда не сталкивался с таким обращением.
Наверное, он не понимает, что делает, подумал Галась. Придется поговорить с руководителем следствия. Он поставит подчиненного на место. Он самодовольно потер руки, представляя, как офицер отчитает старика, когда узнает, как тот обошелся с сотрудником Службы безопасности. Он огляделся вокруг. Однако никого, кто был бы похож на следователя, не заметил. Вокруг, кроме нескольких милиционеров, были толпы молодых людей, идущих в сторону малой сцены, сооруженной на палаточном поле. Они были в очень разнообразной одежде, о которой многое можно было сказать, кроме того, что она элегантная. Многие с иронией смотрели на блондина в костюме, который в этой обстановке выглядел как пришелец из космоса.
14:42
– Тогда я сказал ему все, что думаю про такой допрос задержанного. Я даже больше ему сказал…
– Тебя, салага, наверное, нужно отправить в дежурку, чтобы ты вежливо общался с дамочками, от которых сбежала собачка, – сказал лейтенант Олькевич, рассевшись за столом, накрытым клеенкой. Он смахнул рукой какие-то остатки и крошки. В это время Бродяк отнес в буфет четыре пустые кружки, оставшиеся после предыдущих любителей светлого «Познанского». Он заказал три пива и вернулся к столику.
Блашковский не любил пиво. Если бы оно было сладким, может, ему бы понравилось, но, к сожалению, оно было горьким и теплым. Он сделал маленький глоток и признал, что оно отвратительное. Однако Олькевичу и Бродяку оно пришлось по вкусу. Оба сделали по большому глотку, а потом потянулись за сигаретами. Олькевич курил экстракрепкие, а Бродяк вынул из кармана джинсовой куртки помятую пачку «Радомских». Мариуш не курил, поэтому ни один из них не предложил ему сигарету.
В баре, куда они зашли, было немного посетителей. Были заняты всего три столика. За столиком у окна, завешенного пожелтевшим тюлем, сидели трое местных любителей вина. Потому что, кроме пива, здесь продавали вино из бочки. Оно было дешевле и крепче пива. Мужчины, которые, по-видимому, сказали друг другу все, что можно было сказать во время употребления чернил, сидели в абсолютной тишине. Они сидели спиной к залу, курили сигареты «Популярные» и смотрели в окно.
У стены, на которой висела репродукция «Подсолнухов» ван Гога, сидел спиной к залу длинноволосый парень, углубленный в чтение какой-то толстой книги. Он производил впечатление человека, которого совсем не интересует происходящее вокруг.
А вот в другом углу было шумно. За двумя столиками сидела компания молодых людей. Их одежда указывала на то, что они были поклонниками молодежной музыки. Похоже, пятеро парней и две девушки оторвались от своих обычных занятий на палаточном поле, чтобы провести немного времени в культурном месте.
– Вы с ума сошли! – крикнул парень в кепке с козырьком, из-под которой на спину спадал конский хвост. – «Зеленые лягушки» – отстой. Уже через несколько лет о них никто не вспомнит. Вот увидите, единственные, кого не забудут, это «T. Love» и Сойка, и еще заводной Овсяк.
Собеседники взорвались от смеха.
– Дурак ты, Кермит. – Рыжий панк с сережкой в ухе с грохотом поставил кружку на стол.
– «Зеленые лягушки» – тонкие натуры и хорошие музыканты. Они лучшие, а другие годятся только для того, чтобы чистить им ботинки. Они исполняют настоящий панк-рок, неприлизанный. Если уж кого-то называть виртуозами, так только их, потому что когда начинает завывать Сойка, меня начинает тошнить, а шепелявый солист «T. Love» может понравиться только каким-нибудь сопливым малолеткам.
Возгласы одобрения раздались за столиком, а рыжий чокнулся кружкой с друзьями из фан-клуба группы «Зеленые лягушки».
– Я тебе вот что скажу, – добавил панк, – Овсяк – однодневка. Лучше пусть займется чем-нибудь полезным.
– Может, благотворительностью? – бросила блондинка с прямыми волосами до плеч.
Снова раздался громкий смех.
– Слышишь, о чем говорит молодежь? – Олькевич криво усмехнулся Бродяку. –Какой-то детский бред.
– «Зеленые лягушки» – популярная группа, – сказал Блашковский. – Они исполняют панк-рок, и большинство участников фестиваля хочет, чтобы они победили в этом году.
– Подумать только, – сказал лейтенант. – Ну так выпьем за их здоровье, – Теофиль рассмеялся и вынул из внутреннего кармана маленькую плоскую фляжку с Мишкой, талисманом Олимпийских игр в Москве. Он не был на олимпиаде, а вот его шурин-железнодорожник был. Он работал на поезде дружбы, отвозившем польских молодежных активистов на Олимпийские игры в столицу международного пролетариата, и именно там он купил мужу своей сестры эту фляжку. Олькевич неоднократно оценил ее пользу. Он всегда брал ее с собой, когда приходилось куда-то ехать, ведь неизвестно получится ли что-то купить, когда захочется. А благодаря Олимпийским играм в Москве и, конечно, благодаря шурину он не зависел от местных магазинов.
Он протянул Бродяку открытую фляжку. Тот сделал большой глоток и вернул фляжку Олькевичу. Блашковского не угостили, потому что он был еще слишком молод.
14:49
Сейчас Харон не читал свою любимую «Мифологию». Он открыл ее для видимости, чтобы казалось, что он читает. У него не было времени на чтение. Он пришел в это убогое заведение лишь с одной целью. У него был план. Ничего особенного, он появился случайно. Два дня назад ранним утром на палаточном поле его разбудили странные звуки, долетавшие снаружи. Он сразу проснулся. Надел рубашку, сунул босые ноги в кеды. Выйдя из палатки, он увидел скорчившегося длинноволосого парня в кепке с козырьком, рыдавшего, как ребенок. Парень держался правой рукой за согнутую левую руку. Было достаточно светло, поэтому было видно, что из-под ладони течет кровь. Харон сразу заметил, что на земле лежит пустой шприц с остатками мутной жидкости. Все понятно. Этот идиот впрыснул дозу, и настолько неумело, что повредил вену.
Наркоман бросил затуманенный взгляд на Харона.
– Что уставился, лучше помоги мне.
Он действовал на автомате, анализируя позже эту ситуацию, он удивился, что поступил таким образом. Он нырнул обратно в палатку и вынул из сумки кожаный ремень. Этим ремнем он пережал парню руку выше раны.
– Это поможет ненадолго. Иди в «скорую помощь», чтобы зашили. Когда вернешься, верни ремень.
Парень ушел пошатываясь, даже не поблагодарив его. Ремень он, конечно, не вернул.
Сегодня, когда Харон, шел в сторону железнодорожного вокзала, он случайно заметил компанию и того парня с ней. Он инстинктивно пошел за ними. Они зашли в бар на рынке. Он подождал несколько минут и тоже зашел. Заказал пиво и сел у стены. Начал вести наблюдение. Ему это даже понравилось. Он сидел над книгой, делая вид, что читает, а сам краем глаза наблюдал за парнем. Спустя несколько минут он уже знал, что его зовут Кермит. Он терпеливо ждал, чтобы поговорить с ним. У него появилась такая возможность, когда тот встал и пошел в туалет. Однако он решил, что еще слишком рано. Он видел, что веселая компания только начала застолье, потому что их столик был заставлен кружками с пивом. Наверное, наученные опытом, они заказали сразу несколько кружек на случай, если бармен приостановит продажу, что часто случалось в питейных заведениях. Они больше не зависели от настроения бармена и спокойно могли выпить. Кермиту придется встать еще раз, чтобы облегчиться. Он действительно пошел в туалет во второй раз, но к сожалению еще с одним парнем.
В какой-то момент в заведение вошли еще трое посетителей. Один выглядел как валютчик, второй был в сером и немного тесном костюме, третий, самый молодой, не отличался от людей, приехавших на фестиваль. Харон внимательно их рассмотрел, но вскоре перестал ими интересоваться.
В конце концов Кермит, успевший со всеми поссориться из-за группы «Зеленые лягушки», встал из-за стола и пошел неуверенным шагом в сторону туалета. Он прошел мимо посетителя, читавшего книгу, и спустя минуту исчез за коричневой толстой занавеской, разделявшей туалеты и барный зал.
Харон подождал немного, потом забросил на плечо свою холщовую сумку и пошел вслед за ним. Вскоре он был уже внутри.
Внутри неприятно пахло мочой, рвотой и хлоркой. Стена с тремя писсуарами была покрашена зеленой масляной краской, отслаивающейся в нескольких местах большими кусками.
В небольшом помещении царил полумрак, потому что лампочка давно перегорела, а маленькое окошко, выходившее во двор, почти не пропускало свет. Кермит стоял у последнего писсуара. Он находился под воздействием алкоголя и вынужден был держаться за стену. Он был занят процессом и не обратил внимания на вошедшего. Харон передвинул сумку на живот и сунул в нее руку. Он быстро нащупал молоток.
– Что уставился, педик, – пробормотал Кермит, заметив краем глаза длинноволосого парня в метре от себя.
– Ты должен был вернуть мне ремень.
14:59
Следственная группа, возглавляемая старшим лейтенантом Бродяком, приехала в Яроцин час назад. Сначала они были на палаточном поле, чтобы осмотреть место преступления, а потом, оставив там лучшего специалиста, то есть капитана Лещинского, поехали в комиссариат. Бродяк знал, что не стоит околачиваться возле палатки, когда там работает Лещ, – так капитана называли коллеги. Он не любил, когда кто-то путался у него под ногами без надобности. Лучше оставить его с криминалистами и заняться своими делами. Тем более нужно было решить проблему Блашковского, тоскливо дожидавшегося помощи.
Кавалерия прибыла вовремя, в момент, когда Блашковский заканчивал предварительный отбор задержанных и большинство из них хотел отпустить. Однако натолкнулся на сопротивление старшего лейтенанта Медушевского, заявившего, что не для того их задерживали, чтобы сразу отпустить.
К счастью в момент, когда ситуация накалилась, в комиссариате появились Бродяк, Олькевич и водитель, почти два метра ростом и весом сто двадцать килограммов, сержант Гжегож Коваль.
Обрадованный Блашковский сразу представил Медушевскому группу из воеводства.
Бродяк немедленно взял на себя руководство. Когда Блашковский представил устный рапорт о предварительных результатах, он принял все к сведению и тоном, не терпящим возражений, приказал Медушевскому выполнить поручения Блашковского, старшего лейтенанта Блашковского, добавил он, не оставляя милиционеру из Яроцина ни малейшего шанса для объяснений.
Для более тщательного анализа информации Бродяк созвал совещание в узком кругу в близлежащем баре на яроцинском рынке.
– В этом комиссариате как будто время остановилось. Эти идиоты избили какого-то парня только потому, что он убегал, и так сильно, что пришлось вызывать скорую, – возмущался Блашковский.
– Если убегал, значит что-то было на его совести, – сказал Олькевич, допивая остатки пива из своей кружки.
– Я не об этом говорю, Теофиль, я о том, что здесь к людям относятся как к отбросам. А все эти задержанные, без всякой причины, это нормально?
– Ты молодой и ничего не понимаешь, – спокойно объяснил Бродяк. – Медушевский старался. Засадил всех, кто выглядел подозрительно, потому что хотел как лучше, только он тупой и не знает, что нужно делать в таких ситуациях. А что касается избиения задержанного, он действительно переборщил. Теперь из-за тебя у него будут проблемы…
– Почему из-за меня?
– Конечно из-за тебя. Ты ведь вызвал скорую. Еще несколько лет назад избитый засранец получил бы медицинскую помощь, и никто бы не спрашивал, что случилось, потому что все были бы уверены, что он поскользнулся на мыле, а сейчас могут заявить в прокуратуру. Прокурор решит, возбуждать дело или нет. Теперь такое время, что не все можно замять. У Медушевского будут проблемы, хоть он и хотел как лучше.
– Все из-за гласности и перестройки Горбачева. В Гражданской милиции уже не будет как раньше, – добавил Олькевич. – В такой ситуации мне остается только пойти в туалет, а ты, салага, закажи офицерам еще по кружке пива.
15:00
Харон выхватил молоток из своей сумки и ринулся в сторону Кермита. Он замахнулся, но неожиданно чья-то рука схватила его за запястье. Он почувствовал сильный рывок, а потом острую боль в руке. Молоток со звоном упал на пол. Вслед за ним на описанный выложенный потрескавшейся плиткой пол упал владелец молотка. Все случилось так быстро, что он даже не понял, что происходит. Рука сильно болела, а хуже всего, что он не мог подняться. Он хотел, конечно, но что-то ему не давало. Здоровой рукой он отбросил волосы с лица. Сначала он увидел Кермита, все еще стоявшего у писсуара. Он продолжал мочиться, но уже на пол.
– Не мочись на пол, придурок, – выкрикнул лысеющий толстяк.
Кермит послушно натянул трусы и быстро вышел из туалета.
Олькевич крепче прижал ботинком лежавшего на полу парня, пытавшегося сбежать.
– Еще раз увижу, что ты хочешь кого-то избить, ноги тебе поотрываю. Понимаешь, засранец, или объяснить еще доступнее?
Парень кивнул головой. Олькевич убрал ногу с его груди. Когда парень пытался неуклюже подняться с пола, милиционер дал ему мощного пинка под зад. Харон, который в этот момент перестал быть Хароном и стал обычным парнем, громко вскрикнул и снова упал на пол.
Олькевич спокойно расстегнул ширинку и начал мочиться, краем глаза поглядывая на парня.
Что за свинья, подумал он, как можно драться в туалете, да еще с молотком в руке. Совсем мозги набекрень. Все из-за этой сумасшедшей музыки.
– Знаешь, почему я дал тебе пинка под зад?
– Нет.
– Чтобы выбить дурь из головы. В следующий раз, когда захочется кому-то врезать, вспомни, как лейтенант Олькевич из воеводского комиссариата из Познани тебя проучил.
По пути к двери Теофиль наклонился и поднял молоток.
– Это я заберу, от греха подальше, – сказал он и вышел, хлопнув дверью.
г. Познань
15:10
Майор Альфред Мартинковский постучал в дверь, оклеенную самоклеящейся пленкой под дерево, и не дожидаясь приглашения, вошел внутрь. Его начальник, полковник Жито, сидел за столом и ел бутерброд с сыром.
– Товарищ полковник, – Мартинковский выпрямился, чтобы отрапортовать по уставу, но полковник только махнул рукой и указал на стул у конференционного стола, приставленного к его столу и образующего с ним букву Т. Во время совещаний полковник всегда занимал место во главе стола, оставаясь в своем любимом кресле, а его подчиненные садились по обе стороны. Благодаря этому начальник видел всех и мог со своего места наблюдать за реакцией на свои замечания. Мартинковский всегда садился на том же месте, слева от полковника. Прямо перед ним, на стене, покрашенной лет десять назад в желтый цвет, а сейчас заметно поблекшей, висел портрет главного чекиста с хмурым лицом, Феликса Эдмундовича Дзержинского. Мартинковский годами разглядывал лицо садиста. Сегодня, когда в кабинет проник яркий луч солнца, майор заметил, что портрет поблек. Наверное, мухи загадили, как Франца Иосифа, подумал майор, вспомнив момент из любимой книги «Похождения бравого солдата Швейка».
И взгляд Феликса, прежде резкий и хмурый, даже, можно сказать, бескомпромиссный, стал как будто мягче. Может, он чувствовал, что в Гражданской милиции на его родине что-то происходит, подумал майор. В последнее время в милиции, где он работал с семидесятых, чувствовалось, что грядут перемены. Все как будто было по-прежнему. Ведомством твердой рукой руководил генерал Кищак, по-прежнему безопасность граждан была второстепенным делом, все силы направлялись на контроль над людьми, потенциально опасными для социалистического строя, однако чувствовалось, что наступила легкая оттепель. Взять хотя бы поведение коллег из Службы безопасности, которые еще недавно считали себя элитой ведомства, хозяйничали в комиссариате, вмешиваясь почти во все аспекты работы милиции, а сейчас как будто поджали хвост. Они были менее заметны, а это означало, что они сами чувствовали, что в их мире что-то начинает меняться. Впрочем, достаточно было включить приемник, поискать Радио Свободная Европа, которое уже с января можно было слушать без каких-либо преград, потому что радиоглушилки, действовавшие в Польше с начала 50-х, были ликвидированы. И вовсе не таким радикальным способом, как в 56-м в Познани, когда рабочие завода Цегельского разнесли к чертовой матери всю аппаратуру. На этот раз решение о прекращении глушения приняли власти. Вдруг то, что было запрещено на протяжении десятилетий, стало общедоступным. Конечно, не дошло до того, чтобы радиоприемники в милиции стали транслировать программу из Мюнхена. Служебные были настроены на станции Польского Радио, но частные, в домах, в том числе многих сотрудников милиции, начали передавать прежде запрещенные программы.
– Угостить тебя чаем? – спросил полковник своего подчиненного. – У меня хороший чай, английский, называется «Earl Grey». Поверь, это совсем не то, что наш юньнань или мадрас. Такой аромат, что даже хочется попробовать.
– Откуда такое чудо?
– Моя жена была в своем приходе у священника, потому что прибыл гуманитарный груз от немецкого Красного Креста. Она получила шоколад, какие-то рыбные консервы, молотый кофе и этот чай.
– Ну тогда с удовольствием попробую, товарищ полковник, – сказал Мартинковский. Это тоже признак перемен, подумал он, наблюдая за тем, как его начальник насыпает ложкой чай в два стакана. Еще год назад Жито ни за что не признался бы, что его жена ходит в храм, а сейчас говорит об этом, правда, доверенному человеку, но сам факт, что он открыто об этом говорит, подтверждает, что времена, когда за веру можно было вылететь с работы, прошли безвозвратно. А ведь еще недавно Мартинковскому пришлось тайно крестить своего сына Филиппа в приходе под Познанью.
Полковник залил кипятком из электрического чайника два стакана с чаем, после чего один придвинул к краю стола. Мартинковский осторожно взялся за блюдечко и поставил перед собой.
– Сахар в сахарнице, – сказал полковник, указывая на стеклянную посуду.
– Так что там случилось, в Яроцине? Мне уже позвонили из Службы безопасности, чтобы мы быстрее свернули деятельность. Я говорю о месте, где произошло преступление. Они меня просили постараться избежать огласки.
– Невозможно замять это дело. Насколько мне известно, кто-то убил девушку, которую нашли в палатке, и это все, что известно на данный момент. На месте уже работает наша группа. Руководит процессом Мирек Бродяк, а осмотр места преступления проводит капитан Лещинский. В качестве помощника поехал еще Теось Олькевич, ну и молодой Блашковский, который первым прибыл на место.
– Блашковский? – удивился полковник. – А этот что там делает, он ведь на учебе в Щитно.
– Он по-прежнему учится в Щитно, с группой студентов поехал охранять участников фестиваля. Они должны были влиться в толпу. Блашковский наткнулся на труп. Насколько я знаю, он повел себя вполне профессионально, позаботился о месте преступления, даже не пустил туда замначальника местного комиссариата. И расследование перешло в наши руки.
– Молодец. Мы еще воспитаем из него настоящего милиционера, – обрадовался Жито.
– Еще немного и вы возьмете его обратно на работу в наш отдел.
Полковник почесал лысую голову и внимательно посмотрел на майора.
– Не я это сделаю.
– Почему?
– Скорее ты его примешь после окончания учебы, я уже ничем не помогу, скоро уйду на пенсию.
– Товарищ полковник, вам еще не 65!
– Еще нет, но приказ – это приказ, наступают новые времена. С приказом комиссара не поспоришь. Такая политика ведомства, как мне сказали. Но все не так плохо, потому что комиссар разрешил мне назначить преемника. Он спросил меня, кого я могу порекомендовать, а я сказал, что есть только один подходящий человек, то есть я тебя имел в виду.
Мартинковский с недоверием посмотрел на полковника.
Он никогда не думал о том, что его начальнику придется когда-нибудь уйти. Когда он начал работать в воеводском комиссариате в Познани, полковник Жито был его неотъемлемой частью. Старый милиционер, прошедший все ступени карьеры, от патрулирования улиц до начальника убойного отдела. Мартинковский всему научился именно у него. Он наблюдал за расследованиями, которые вел Фред. Он был защитным зонтиком, который позволял им спокойно работать. Если партийные власти особенно интересовались каким-то делом, он разрешал пускать пыль в глаза, чтобы они отстали. В начале расследования его люди всегда устраивали рейд по притонам и задерживали подозрительных людей. Когда Жито спрашивали о результатах, он всегда мог отчитаться, что первые подозреваемые уже задержаны, а расследование продолжается, и вскоре будут новые аресты. В это время его следственная группа занималась настоящим расследованием, чтобы установить виновных. А задержанных, чаще всего рецидивистов, в конце концов отпускали, конечно, если не могли им ничего предъявить.
Проверенная годами система может рухнуть, если полковник уйдет, подумал Мартинковский.
Он посмотрел на своего начальника, который замолчал на минуту, наслаждаясь импортным чаем. Лысый как колено полковник в очках в роговой оправе, одетый в темный костюм и белую рубашку, был похож скорее на члена кооператива, а не начальника одного из самых важных отделов воеводского комиссариата в Познани. Но внешность обманчива. За этим фасадом скрывался умный и начитанный человек, многие годы руководивший десятками милиционеров. Никто из подчиненных не позволял себе ничего лишнего по отношению к нему. Иногда он мог быть неприятным, иногда нервы его подводили, когда он сталкивался с человеческой глупостью, но никто не мог сказать, что Жито обошелся с ним несправедливо.
Теперь этот человек должен был уйти, потому что комиссар решил, что пришло время молодых. Только в этот момент до Фреда дошло, что это значит. Больше не будет защитного зонтика и помощи влиятельного человека. Ему придется всем заниматься самому, и это он должен будет заботиться о своих людях, чтобы посторонние не дышали им в спину.
– Я еще остаюсь до конца сентября. Так мы договорились с комиссаром, чтобы я мог довести все дела до конца. Завтра в девять утра ты должен быть у воеводского комиссара, чтобы он официально поручил тебе возглавить отдел с первого октября текущего года.
– Чем потом займетесь, товарищ полковник?
Жито задумался на мгновение, потом снял очки, протер их куском «Познанской газеты» и с улыбкой посмотрел на майора.
– Чем займусь? Мне ни на что не хватало времени все эти годы. Поеду наконец в Нотецкую пущу и буду спокойно рыбачить. Но я еще понаблюдаю за расследованием, которое вы сейчас ведете, очевидно, коллеги из Службы безопасности будут создавать нам проблемы.
Глава 3
г. Яроцин
15:52
– Это вы ведете расследование? – капитан Галась посмотрел с недоверием на худощавого, конопатого рыжего мужчину в импортных джинсах, черной майке и джинсовой куртке; он вообще не был похож на офицера. Кроме того, от него несло спиртным.
– Что? – неохотно посмотрел тот на гражданского, вынимая пачку «Радомских». Он не успел ничего ответить, потому что сзади раздался голос, который его отвлек.
– С ума сойти, что за бардак, – сказал низкорослый лысеющий мужчина. Не обращая внимания на Галася, он подошел к рыжему. Он был в сером поношенном костюме, а пиджак с трудом застегивался на выступающем животе.
Он стал сбоку и без спроса вытащил сигарету из пачки, которую рыжий держал в руке. Он сразу спрятал пачку в карман, не угостив Галася.
– Почему бардак? – удивился он, посмотрев на красную палатку, вокруг которой кружил фотограф.
Несмотря на послеобеденное время, солнце по-прежнему неимоверно жарило. Рыжий сунул сигарету в рот, снял куртку и забросил за левое плечо. Его не волновало, что он при этом раскрыл служебный секрет, то есть кобуру с пистолетом под мышкой.
– Лучше бы работой занялись, в каких-нибудь хозяйствах, а не наряжались как мартышки. Я бы их всех разогнал, – продолжал Олькевич.
– Теось, молодежи нужно где-то отрываться, разве нет?
– Так пусть отрываются на работе, лес сажают или собирают урожай, здесь просто Содом и Гоморра. Еще и подгребать за ними придется. – Олькевич указал на красную палатку, вокруг которой суетились криминалисты.
– Я Галась из Службы безопасности. Я обеспечиваю безопасность во время фестиваля, – напомнил о своем существовании гражданский в костюме, не понимая, как они смеют так демонстративно его игнорировать.
Оба как по команде повернулись в его сторону, как будто только сейчас заметили, что кто-то стоит рядом.
По взгляду рыжего вообще ничего нельзя было определить, это был равнодушный взгляд из разряда тех, которыми покупатель в продуктовом магазине одаривает зельц, уже две недели лежащий на прилавке. А вот второй, лысеющий, поправил остатки волос, сдвинувшихся на лоб, и внимательно посмотрел на мужчину.
– Извините, что вы сказали?
– Я Фабиан Галась из познанской Службы безопасности.
Лысый усмехнулся, после чего поклонился с грациозностью гиппопотама.
– А я Олькевич из познанской Вильды, – сказал он и громко икнул, а потом рассмеялся, как какой-то сумасшедший.
Прежде чем Галась успел прийти в себя, эти двое повернулись к нему спиной и пошли к «Нисе», где сидел старый и невоспитанный капитан. Такого неуважения Галась не мог простить. Он подошел к машине комиссариата в Яроцине и попросил соединить его с воеводским отделом.
Бродяк тем временем открыл дверь «Нисы» и заглянул внутрь. Лещинский сидел за столиком, установленным в машине криминалистов, и что-то писал в записной книжке. Он всегда подробно описывал место происшествия, потому что знал, что любая деталь, даже незначительная на первый взгляд, может помочь поймать преступника. Однако чем больше он углублялся в анализ деталей, тем больше чувствовал себя беспомощным. Он сразу понял, что немногим может помочь. Место преступления затоптали зеваки, появившиеся в палатке до того, как Блашковский навел там порядок. Напротив капитана сидел патологоанатом и тоже что-то писал в протоколе.
– Приветствую, господа, – сказал старший лейтенант. – Как обстоят дела на месте? – Он кивнул головой в сторону красной палатки.
– Рана на виске, нанесенная тупым предметом. Девушка, возраст 16–18 лет, смерть наступила 24 часа назад. Больше скажу после вскрытия, – сказал Яблонский.
Бродяк уселся за столиком, а вслед за ним, постанывая от усилий, в машину втиснулся Олькевич.
– Ей 17 лет, ее зовут Иоланта Гайдук, проживает в Познани, она учащаяся лицея им. Мартинковского. У нее был при себе кожаный кошелек, в котором был билет учащегося, немного денег, а еще этот блокнот. – Сказав это, капитан Лещинский положил на стол оформленные улики.
– Кроме того, в ее сумке мы нашли документы еще одной девушки. Она ее ровесница. Скорее всего они вместе приехали на фестиваль. Я уже передал приметы парням Блашковского. Они сейчас ищут ее на палаточном поле. У всех есть ее фотография. Один из курсантов из Щитно сделал копии у местного фотографа. Думаю, в ближайшее время они ее найдут. Если только она не…
– Мне при виде трупа обязательно нужно выпить, – сказал Олькевич, бесцеремонно перебивая капитана, который хотел продолжить разговор. Но Теофиль вынул из внутреннего кармана пиджака советскую фляжку с олимпийским Мишкой и протянул Бродяку. Тот сделал глоток, а потом передал фляжку патологоанатому. Все выпили.
Бродяк посмотрел на Яблонского, вернувшегося к заполнению бланка.
– Можешь хотя бы приблизительно сказать, чем ее убили? От чего дыра в голове?
Яблонский посмотрел на старшего лейтенанта поверх очков, которые сдвинулись на кончик носа, пока он писал.
– Буду знать точно в Познани, сейчас могу лишь сказать, что это был тупой предмет, которым убийца ударил несколько раз в одно место. Скорее всего это был молоток.
– Когда я был участковым в Хвалишево, у меня был такой случай, – сказал Олькевич. – У соседа был во дворе сарай, где он делал деревянную мебель: полки, столы, табуреты и все такое. Голон Владислав, так его звали, я давно его знал, потому что он жил через три дома от меня, так мы каждый день виделись, я иногда к нему заглядывал, чтобы выпить в культурной обстановке, под крышей, а не на улице. У него была очень вредная баба, вечно прибегала разгонять компанию и увести своего благоверного домой. Владик был спокойным выпивохой, она его годами терроризировала. Но однажды она, как обычно, пришла, чтобы он перестал пить и возвращался домой. А он уснул на столярном столе. Когда жена увидела, что он лежит в бессознательном состоянии, стала орать на всю улицу и обзывать по-всякому. Владик не реагировал, она начала его трясти. И он проснулся, но не понял, что происходит, подумал, что на него напали. Он схватил молоток со стола и как дал им.
Олькевич замолчал на секунду и, вынув молоток из кармана, замахнулся на Бродяка, отскочившего от неожиданности в сторону. Олькевич как ни в чем не бывало продолжил:
– И как дал ей по лбу, она и откинула копыта. Владик снова уснул, потому что уже никто ему не мешал. Но недолго лежал, потому что соседи, удивленные тем, что крики прекратились, заглянули во двор проверить, что произошло. Она лежала в луже крови и уже не дышала. Когда нам сообщили, мы забрали Владика, и он только на следующий день узнал, что убил свою жену молотком.
Наступила тишина. Олькевич закончил рассказ и осмотрелся вокруг. Никто не смеялся. Никто даже не смотрел на него. Все уставились на молоток, который Теофиль положил на стол после того, как закончил рассказ о Владике Голоне.
– Теось, откуда у тебя этот молоток? – спросил патологоанатом.
16:39
– Такого вы нигде больше не найдете. Восемьдесят первого года выпуска, не битый, в Польше его владелец ездил на нем всего несколько месяцев и уехал на ПМЖ в ГДР, поэтому продал его по сходной цене. Вам очень повезло. Такой «Гольф» – большая редкость. Есть радио с магнитофоном и колонки, вмонтированные в двери.
– Оно настроено? – поинтересовался мужчина в джинсовой рубашке с кожаной папкой для документов под мышкой.
– Уважаемый, оно все ловит, у нас низкие частоты, а в Германии высокие. Настоящий «Blaupunkt», и все входит в стоимость автомобиля.
– Большой расход?
– Пять–шесть литров на трассе.
– Не может такого быть, чтобы такая большая машина потребляла столько же, сколько экономный «Фиат».
– Экономный – верблюд в пустыне, а маленький «Фиат» – это вообще не машина по сравнению с «Гольфом». Он так мало потребляет, потому что двигатель хороший, а тот, что стоит в «Фиате», больше подходит для сноповязалки.
– А какой у нее пробег? – продолжал расспрашивать покупатель.
– Я уже говорил, она почти новая. Всего двести тысяч на счетчике. Проедет еще восемьсот, прежде чем понадобится ремонт. Это немецкое качество, – объяснил Ричард Грубинский, владелец автосервиса, которого все называли Толстым Ричи.
Он всего три месяца был владельцем автосервиса в Юниково. Он купил его вместе с прилегающим домиком, оставшимся после автомеханика, умершего год назад. Вдова продала Ричи полностью оснащенную автомастерскую с электроподъемником и двумя смотровыми ямами. В общей сложности три рабочих места, все выложено белой плиткой – выглядело почти так же профессионально, как в «Польмосбыте», а работники были лучше, чем в государственной компании. Для двух автомехаников и их помощников не было ничего невозможного. Они каждый день ремонтировали отечественные автомобили, «Фиаты» и «Полонезы», но раз в несколько дней прибывали автомобили из Германии. После автосервиса Толстого Ричи они выглядели как новые.
Неудивительно, что на такие автомобили находилось много желающих, которым надоело чудо отечественной инженерной мысли.
Однако ни один из них понятия не имел, что автомобиль, за который им приходилось немало платить владельцу автосервиса, прибыл в Польшу незаконно.
Бизнес организовала близкая подруга Грубинского. Несколько лет назад она уехала из Польши в Германию с сотнями долларов, спрятанными в бюстгальтере, и чемоданом, набитым российскими часами. Она начинала с торговли на рынке, но быстро организовала собственный бизнес. Сейчас у нее был цветочный магазин во Франкфурте-на-Майне, который был прикрытием для автомобильного бизнеса. Работавшие на нее люди, польские специалисты, покупали подержанные автомобили. Достаточно было найти поляка с немецким паспортом, согласного, чтобы автомобиль купили на его имя. Принять решение помогало солидное денежное вознаграждение. Он должен был поехать на своем автомобиле в Польшу и доставить его в автосервис Ричи. Там автомобилем занимались профессиональные автомеханики. Единственной проблемой была легализация в Польше. Ричи собственноручно выписывал техпаспорт на чистом бланке с фиктивными данными прежнего польского владельца. Документы он покупал у знакомых мошенников, однако заботился о том, чтобы они были из разных регионов Польши. Госномера, которые ничем не отличались от настоящих, производила одна небольшая частная компания под Оборниками-Великопольскими.
Автомобиль с перебитыми номерами и новым техпаспортом, перекрашенный и с новыми госномерами, попадал к новому владельцу. В это время человек, который перевез его через границу, спустя неделю заявлял об угоне, а вернувшись в Германию, со справкой, выданной польской милицией, сообщал о происшествии страховой компании, потому что все машины были застрахованы. В Польше милиционеры разыскивали красный «Пассат» с немецким госномером, а из гаража Ричи выезжал зеленый «Пассат» с польским госномером, который по документам уже два года находился в Польше.
Бизнес, которым Ричи занимался уже год, был настолько прибыльным, что он решил вести его на постоянной основе. Прежде автомобили прибывали в дружественные автомастерские во всей Познани. Это было рискованно, рано или поздно какой-нибудь автомеханик проболтается, и бизнес накроется медным тазом. Чем больше людей в этом участвовало, тем больше был риск. А бизнес развивался все лучше, и все больше иномарок попадало в Польшу. Поэтому Ричи пришел к выводу, что пора кончать с любительским подходом и построить солидный бизнес. Он хотел стать солидным бизнесменом. На рынке в Лазаре он купил свидетельство об окончании училища по специальности «Автомеханик». Такое образование позволяло открыть собственную автомастерскую. Теперь нужно было найти подходящее место, и удача вскоре ему улыбнулась. В апреле он узнал, что продается автомастерская вместе с домом. Дом ему был не нужен, потому что у него была красивая квартира в центре Познани, на Лампе, но что поделать, если по-другому не получится. Он долго не думал. Купил весь участок, зарегистрировал деятельность и нанял работников. То, что в начале было для него развлечением, переросло в настоящий бизнес, приносивший большую прибыль.
Он настолько увлекся делом, что решил переселится в дом рядом с автосервисом. Он обустроил свой офис, в котором занимался валютой. Грубинский уже много лет был одной из самых важных фигур на подпольном валютном рынке. Его люди стояли у большинства «Певексов» в городе, обменивая валюту. Каждый день люди, координировавшие работу валютчиков, приезжали к Ричи и отчитывались о прибыли. У Ричи не было проблем с деньгами на покупку очередных автомобилей. Пачки денег привозили из Германии те же люди, перегонявшие автомобили через границу.
Мужчина в джинсовой рубашке обошел вокруг автомобиля, а потом открыл дверцу и сел за руль.
– Можно прокатиться? – спросил он.
– Конечно, можно. Подождите, позову работника, чтобы он поехал с вами.
Он отвернулся и пошел в сторону автомастерской. Над двигателем сломавшегося «Полонеза» работали двое парней.
– Кшисек, возьми ключи от «Гольфа» из ящика, документы тоже там, и поезжай с клиентом, пусть сам посмотрит.
19-летний Кшисек, худой парень, на котором рабочий комбинезон висел, как на огородном пугале, работал в автомастерской с момента, когда Ричи основал компанию. Он вымыл руки и насухо их вытер.
– Хорошо, шеф, уже иду. Куда его отвезти, в Познань или в Плевиску.
– Поезжай в сторону деревни, там меньше милиции. Доедешь до магазина и потом дашь ему вести машину. Только осторожно, чтобы не разбить машину до продажи.
– Спокойно, шеф. Ничего не случится.
Грубинский посмотрел на отъезжающий автомобиль, а потом пошел по небольшому переходу из автомастерской в дом. Он должен был подождать, когда автомобиль вернется, и принять покупателя в своем офисе. Здесь он оформлял сделки, потому что знал, что в таком месте продавец выглядит солиднее, особенно если офис обставлен шикарной мебелью. Именно таким был офис Ричи. В центре стоял большой довоенный стол из темного дуба и кожаное кресло.
На стене висели пейзажи в массивных позолоченных рамах. Сразу можно было определить, что картины написаны настоящим художником, и каждая из них стоит больше, чем маленький «Фиат».
Справа стоял красивый дубовый шкаф с книгами. Это были не книги по механике, а художественная литература.
Напротив, у окна, стояли два кожаных кресла, а между ними солидная скамья. Этот комплект изготовили для него по спецзаказу на частной мебельной фабрике в Сважендзе. Здесь, за чашкой кофе, он оформлял документы на продажу автомобиля.
Он расселся за столом, взял в руки альбом с картинами Войтеха Коссака и стал его листать. На его столе лежали альбомы, а вовсе не автожурналы, как можно было ожидать от владельца автосервиса. Он ждал возвращения покупателя, уверенный, что сегодня «Гольф» будет продан. Если кто-то сам прокатится на немецком автомобиле, а до этого ездил только на польских, он сразу почувствует разницу.
Вскоре он услышал, что автомобиль вернулся. Он выглянул в окно. Кшисек показывал мужчине в джинсовой рубашке вход в дом шефа.
– Попался, – подумал Ричи и улыбнулся, направляясь в сторону двери, чтобы встретить покупателя.
17:43
Лейтенант Теофиль Олькевич стоял на перроне вокзала в Яроцине и курил сигарету. Он думал о том, как это возможно, что на всех вокзалах в Польше, где он бывал, пахнет одинаково. Однажды, когда он поехал в Варшаву, он очень удивился, убедившись в том, что на современном Центральном вокзале пахнет так же, как во Вронках или Ходеже. Такая специфическая смесь разных запахов – немытых тел, испарений из железнодорожных столовых и отходов на железнодорожных путях. И эта вокзальная вонь прилипала к вагонам, заполняла купе, коридоры и туалеты. Тогда Теофиль подумал, что пассажирские вагоны развозят по всей стране польский железнодорожный запах. И он только наш, характерный для Польских железных дорог. Он убедился в этом, когда в середине 70-х поехал на встречу с милиционерами в Восточный Берлин. Там тоже плохо пахло, но совсем по-другому, как-то не по-нашему, по-немецки.
В течение последнего часа он прошел яроцинский вокзал вдоль и поперек раз пятьдесят. Обыскал столовую и зал ожиданий, был у кассы и на перронах. Проверил туалет на вокзале, подземные переходы и все скамейки, на которых сидели пассажиры. Однако того, кого он искал, нигде не было.
Когда почти два часа назад он понял, что молоток, который он отобрал у парня в туалете в баре, мог быть орудием убийства, он чуть не потерял сознание.
Все указывало на то, что убийца был в его руках, а он его отпустил, отобрав лишь молоток. К счастью, он запомнил, как тот выглядит. Отсюда решение Бродяка, чтобы Теофиль поехал с патрульными сначала в бар, а потом поискал его в городе.
Сейчас он был единственным человеком, который мог его опознать. Сначала он удивился словам Бродяка, когда тот сказал, что в такой толпе трудно будет найти преступника. В конце концов он дал точное описание. Длинные волосы, козлиная бородка, фланелевая клетчатая рубашка, выпущенная поверх джинсов, военные ботинки. Однако когда он с патрульными начал объезд по городу, он вскоре убедился, что похожих парней достаточно много, он насчитал человек тридцать. Когда они подъезжали ближе, оказывалось, что они ни на кого не похожи, и ни один из них не похож на нужного им человека. В баре он не застал ни одного из тех молодых людей, которые были там в то же время, что и он. А вот трое местных, смотревших в окно, сидели по-прежнему, погруженные в свои мысли. Пришли новые молодые посетители, которые громко смеялись и пытались перекричать друг друга. Их было так много, что он едва протиснулся к барной стойке. Он подозвал бармена, но тот не запомнил длинноволосого парня в клетчатой рубашке. Разочарованный милиционер заказал пиво, быстро опорожнил кружку и пошел к ожидавшей его на рынке машине.
Он приказал водителю отвезти его на вокзал. Он был уверен, что тот, кого он встретил в баре, захочет покинуть Яроцин, если он еще этого не сделал.
Пассажирский поезд из Острова-Великопольского, о прибытии которого сообщил шепелявый женский голос, появился на перроне. Олькевич стоял у киоска Рух и смотрел на всех, кто ожидал, когда поезд остановится, чтобы пройти в вагоны.
Пассажиров было много, в основном обычные люди, жители Яроцина и окрестностей, не имеющие ничего общего с фестивальной публикой. Лишь изредка встречались странно одетые люди. Интенсивное движение на станции начнется ночью и утром до полудня, когда закончится фестиваль, и все участники хлынут к поездам. Тогда в сторону Познани и в обратном направлении отправятся дополнительные поезда, чтобы отвезти по домам гостей фестиваля.
Тогда появится шанс найти преступника, хоть это будет очень трудно сделать, задумался Теофиль. Когда он подумал о том, что хватит бродить по вокзалу и Яроцину, он даже обрадовался, потому что чувствовал усталость, проведя целый день на ногах. С другой стороны, он представил себе, что будет завтра, а точнее ночью и утром, которые он должен провести на вокзале, пытаясь найти преступника. Тогда он разозлился на самого себя за то, что он настолько невезучий, что оказался в туалете в то же время, что и этот придурок. Если бы ему не приспичило, он не отобрал бы молоток, и не было бы всей этой суеты. Конечно, он не подумал о том, что сегодня они могли бы искать убийцу двух человек, а не одного, и что его появление спасло жизнь парню, на которого напали с молотком. Он думал о том, что в конце концов убийцу как-нибудь поймали бы, и все обошлось бы без его участия. Он мог бы спокойно сегодня выпить, а ранним утром был бы уже в Познани. Но из-за этого молотка Бродяк приказал начать поиски. К тому же из воеводского комиссариата сегодня должен приехать художник, с которым Теофиль должен нарисовать портрет. Но была одна проблема. Олькевич уже не помнил, как выглядел парень. Только в общих чертах, ведь он его не рассмотрел как следует. Другое дело, если бы он встретил его на улице или на перроне. Тогда он наверняка узнал бы его, но нарисовать портрет вряд ли получится.
