Забытая сказка
Дарья Вишневская
В Мильготе каждый мальчишка знает, где стоял дом старого кузнеца, о котором поговаривали, будто он был колдуном. Сейчас дом этот, давно заброшенный и обветшалый, грустно смотрит слепыми окнами на дорогу, и с каждым годом все сильней опутывает крыльцо, окна и стены вьющаяся трава, все беспощадней закрывают бывшую кузницу деревья и кустарники, но долгие годы быть этому дому таинственным и загадочным местом, притягивающим пугливые взгляды горожан.
Кузница стояла в отдалении от Мильгота, и о металле, что в стародавние времена ковал кузнец, до сих пор ходят легенды. Кузнец был нелюдимым полусумасшедшим стариком, и давно ему быть бы сожженным по обвинению в колдовстве, да мастерство выручало его – днем с огнем таких золотых рук не сыщешь.
Он никогда не был женат, семьи не имел, лишь приемная дочь скрашивала его существование. Загадочной была и история ее появления: лет примерно за пятнадцать до своей смерти, как только пошел ему пятый десяток, кузнец зашел в городское правление и грубо попросил выдать документы на двухлетнюю девочку, которую, по его словам, он нашел в лесу и желал бы удочерить. В Мильготе кузнеца побаивались; городской голова удивился проявлению его сердоболия, однако бумаги сотворил.
Жители, впрочем, видели дочь кузнеца намного чаще, чем его самого. В последние годы своей жизни старик сильно хворал, и никакое колдовство не могло ему помочь, поэтому всю работу выполняла Тантра, постепенно превращавшаяся из маленькой, но сильной девочки в бледного худого подростка, затем – в девушку, некрасивую, угловатую и вечно хмурую. Она выходила в город лишь за едой и различными мелочами, без которых никак не обойтись. Вечными спутниками, неотступно бредущими за ней по пятам, были презрение и страх.
Глава 1. Дочь кузнеца
Осенняя заря поднималась над Мильготом. Она раскрасила высь в безумные по своей нежности цвета, точно художник уронил на холст с облачным небом розовую краску. Звезды еще не потухли, им оставалось жить считанные минуты.
Тусклый свет показал все пылинки, вьющиеся меж окном и полом, ветерок раздул шторы, луч медленно пополз от угла к стулу, на котором сидела Тантра, поджав ноги. Ее быстрые руки мелькали у ткани, затянутой в пяльцы. Оторвав взгляд от шитья, Тантра глянула на рассвет, и угол губ ее криво дернулся…
Тантра – худая, всклокоченная девушка, черные волосы которой, должно быть, от рождения не знали расчески. Выражение ее лица редко менялось; случайная улыбка казалась натянутой – в облике ведьмы лишь большие зеленые глаза были живыми. Они точно дышали, только тихо, беспокойно, затравленно…
– Эх, проклятие, снова встреча с этими!.. – пробурчала девушка, поднимаясь со стула и подходя к окну. Ее комната была на втором этаже дома, но даже здесь ветви деревьев ухитрялись закрывать небеса, изрядно портя этим великолепную картину.
«Надо будет отпилить их, что ли…» – лениво и не в первый раз подумала Тантра, обернулась и оглядела свою комнату. Она была невелика, с единственным окном, маленькой дверью и низким потолком. Что касается убранства, то, кроме кровати, стула и ящика под кроватью (все сколочено собственными руками), здесь не было ничего, впрочем, Тантра была неприхотлива.
Она надела темно-зеленое платье и сандалии, а затем вышла. Спускаясь по скрипящей лестнице, Тантра мельком подумала о том, что отец ее спит.
«Как бы не разбудить его… Он что-то приболел… как всегда… опять придется в кузнице самой колдовать…»
В прихожей старого дома помещались камин и стол. Тантра быстро подхватила с него тихо звякнувшие монеты и раскрыла дверь в утро.
Кузнец жил в лесу. Тантра пошла по кривой извилистой тропе.
Ее ноги касались росистой травы; по телу бежала приятная утренняя прохлада. Тантра наслаждалась этим чувством.
В минуты, подобные этой, она забывала о своей сущности ведьмы-изгнанницы, о взаимной ненависти к миру, о вечном страхе – только величественное небо было перед ней, а вековые деревья – свидетели бесчисленных смен поколений – навевали на нее то же, что хрустальный воздух, чуть слышный аромат опадающей листвы, пение птиц и шепот ветра, – безмятежное чувство незыблемости и покоя – того покоя, которого ей так не хватало в жизни.
«Надо же, как рассвет действует на меня… а ведь исчезнет же через полчаса…»
Пройдя в высокие городские ворота, Тантра ощутила, что чистота осталась за спиной, а впереди – жестокий серый мир. Ее настроение резко упало, и она с озлоблением глянула на аккуратные одинаковые дома – в Мильготе люди жили в основном зажиточно. Порядочно. Как и подобает честным катарианцам.
«Гребаные лицемеры!» – с остервенением подумала Тантра. Такие, как я, шрам на холеном лице города! Они презирают, да, презирают! За что – ведь зла я не делаю. Каждый щит, каждый меч стражника скован колдовством моего отца! Потому что не презирать меня – дурной тон… Ах да, Инквизиция. Запрет использовать магию простым людям. Почему, интересно, отец мой – чернокнижник, а дворянин, ничего не смыслящий в силах природы и знающий заклятия из книжек, – светлейший чародей? Так было всегда, они хранят умения от простолюдин… Но почему, разве это справедливо?
Тантра плюнула на мостовую и, кипя злостью, направилась к таверне.
Жители Мильгота уже начали просыпаться, и некоторые с недовольством косились на ведьму. Женщины с корзинами спешили на рынок, по дороге катили повозки, трещали окна и двери, звенели голоса – утренняя тишина растворилась в шуме дня.
Тантра вертела головой по сторонам, но вдруг остановила взгляд на одном из зданий, и равнодушие лица смягчила улыбка – посторонний наблюдатель вряд ли бы заметил всю горькую ее жестокость.
Тантра стояла у беломраморной лестницы, ведущей к дверям храма, и – что удивительно – ни одного стража не было рядом, а значит, ведьма могла подойти и заглянуть в окно.
Что она и сделала, не без опаски ступая по чистой лестнице – давным-давно вопли о том, что Тантра «загрязняет землю своими шагами» развили в ней привычку постоянно следить за сандалиями.
Дверь была заперта, и внутри было пусто, однако Тантра видела статуи всех шестерых катарианских святых, и их суровые посеребренные лица показались ей осуждающими.
– Есть ли хоть один из ваших заветов, который я нарушила? – прошептала Тантра, прижимаясь лбом к стеклу, которое тотчас помутнело от ее дыхания. – Людские законы разве имеют для вас значение? Тогда за что, ответьте, мне такая жизнь?
«Только и делаю, что ною…» недовольно подумала она и отодвинулась от стекла, продолжая касаться его длинными ногтями и вглядываясь в статуи, точно ища поддержки в каменных глазах.
– Эй, ты! Ты что, не знаешь, что тебе запрещено? Живо спускайся!
Тантра вздрогнула и обернулась. Высокий стражник в шлеме, сияющем на солнце, стоял и тупо глядел на нее.
Тантра хмыкнула, а потом и рассмеялась, сама не зная чему. Почему-то на улице в этот миг повисла тишина, и громкий смех пронесся над застывшей толпой одинаковых, безликих людишек – так называла их Тантра.
Продолжая посмеиваться, ведьма спустилась с лестницы, будто бы случайно оставив на ступени вьющийся локон грязи.
– Слышь, ведьма! – воскликнул стражник. – Меня просили передать тебе, чтоб кузнец сковал еще три щита.
– А плата? – Взгляд, брошенный из-под густых бровей, был настолько презрителен, что стражник поморщился.
– Получишь, как сделаешь.
Тантра незаметно вздохнула – это значило еще некоторое время впроголодь, ведь почти всю еду Тантра отдавала больному отцу, делая вид, что сама сыта и весела…
Девушка пошла по дороге, а сердце ее захлебывалось в удушливой тоске. Тантра пыталась было вновь посетовать на судьбу, но теперь что-то внутри воспротивилось. Лишь через несколько часов, уже возвращаясь обратно, Тантра поняла, что даже свою нищенскую, никчемную судьбу ведьмы она не променяла бы на возможность превратиться в живую лицемерную марионетку. А пока ей предстояло пережить еще одну неприятность, мелкую, но роковую.
Когда до таверны остался один переход, Тантра остановилась. Ее зоркие глаза разглядели под стенами богатого дома белоснежную, пушистую, жирную кошку.
– Она не похожа на кошек, которых обычно держат ведьмы… те черные, худые и вообще не кошки, а бродячие коты… А эта… милое, раскормленное создание, не ведавшее в жизни ни единой горести… – Бормоча это под нос, Тантра подошла к кошке и опустилась перед ней на одно колено, поглаживая спину. Кошка довольно замурлыкала.
И тут железная хватка привычных к молоту рук сжала ей горло. Кошка дернулась, сдавленно мяукнула, а Тантра все смотрела на нее, и ее лицо в тот миг было страшно…
Чьи-то пухлые руки оттолкнули Тантру, кто-то всхлипнул под ухом, и через секунду чудом избежавшая удушения кошка была на холеных руках хорошо одетой бабы, а ведьма сидела на камне фундамента, прижимаясь спиной к стене дома и судорожно дыша.
Должно быть, выглядела она в тот миг жутко, потому что баба смотрела на нее с ужасом.
– Убирайся… – только и дернулись жирные губы.
Тантра поднялась, отряхнулась и, прошипев на прощание что-то грубое, удалилась, в глубине души дивясь неожиданной вспышке жестокости.
«Я чувствую, так до таверны и не дойду…» – подумала она, только бы не думать о кошке.
И тут чувство горечи наполнило ее душу, серые стены Мильгота вдруг точно сжались, стискивая сердце холодными коготками, и сам воздух стал удушлив. Чтобы не упасть, Тантра схватилась рукой за одну из этих стен, а грудь будто рвали на куски, такой была боль…
Пришла она в себя через несколько минут, когда холодные руки разжались. Тантра сидела на мостовой, а над нею опасливо возвышался проходящий мимо страж.
– Что с тобой? – спросил он, и жалость в его голосе давила подозрительность.
– Я… да нет… сейчас… – Она неуклюже, держась за стену, встала. Когда она увидела, что своими длинными ногтями оставила следы на штукатурке, ей стало вдруг одиноко.
Тантра подняла лицо к лоскутку неба. Заря уже сошла с него, оно было светло-светло голубым и дивно высоким.
«Что мне делать среди этих проклятых стен? Разве здесь мое место?» – подумалось Тантре. Кажется, ее губы что-то прошептали, потому что страж понимающе усмехнулся.
– Ворожишь, ведьма? Наворожи лучше себе здравие, бледна, как труп! – И посмеиваясь, он отошел.
Губы Тантры перекосила злая усмешка, и на миг ее лицо стало гримасой ведьмы, но потом складка у рта разгладилась. Тогда Тантра, вновь напустив на себя безразличный вид, встала и, добредя до дверей таверны, приоткрыла их.
В этот час там царил полумрак и пахло свежим пивом и хлебом. Воздух был раскрашен солнечными лучами и пылью, за стойкой стоял трактиршик, привычными глазу движениями вытиравший стаканы, три столика были заняты – неизвестные Тантре молодые парни поправляли с утра здоровье и с жаром обсуждали что-то.
Впрочем, нет – вон и один знакомый, сын хозяина трактира, слепой шестнадцатилетний парень, а рядом с ним его друг – хмурый здоровяк.
Тантра, купив хлеба и сыра, хотела было идти домой, как вдруг слепой беспокойно зашевелил головой и спросил друга:
– Кто там, женщина? Я слышу шелест платья.
– Это ведьма, – сказал здоровяк, и в его голосе не было злобы.
– Позови ее…
Но Тантра подошла сама.
– Здравствуй, – сказала она тихо – признаться, ей всегда жалко было этого паренька.
– Здравствуй. Как жизнь?
– Стараниями мильготцев все хуже и хуже. – Тантра села к ним за столик.
– Да, это печально, – вздохнул слепой, – но может быть еще печальней…
Тантра сдвинула брови.
– Угроза?
– Нет, предупреждение… – Слепой вдруг проворно схватил ее руку, подтянул Тантру к себе и прошептал. – Осторожней будь… люди на тебя когти точат… молись, чтоб никто в Инквизицию донос не накатал…
– А кто же тогда, интересно, кузнецом мильготским будет?
– Другого найдут.
– За столько лет не нашли – и теперь не найдут.
– Времена тревожные. Вампиры Грэта и вервольфья стая объединились.
– И что?
– А то, что они предложили колдунам присоединиться к их союзу.
– Откуда ты можешь знать? – изумилась Тантра – то же самое пару дней назад рассказал ей отец, заметив, что только нечистые ведают об этом.
– Они говорят, – слепой кивнул в сторону соседнего столика, – это заезжие инквизиторы. А еще они говорят, что это все добыли пытками из ведьм. И что теперь их будут искать гораздо строже. Так что тебе не сдобровать. Тебе лучше сбежать из Мильгота.
– Куда я сбегу с больным стариком?
Слепой пожал плечами.
– Я не знаю. Но иначе… – он развел руками, – мне жаль тебя, ведьма, – добавил он чуть погодя. – И… знаешь что… если ты решишься бежать, то эта таверна послужит для тебя временным убежищем…
«Все туже и туже затягивается эта петля…»
– Благодарю…
Тантра подхватила узелок с едой и, не сказав больше ни слова, бросилась прочь из таверны, хлопнув дверью.
Пока она дойдет до кузницы, я успею немного рассказать о Катарии и о народе, что с давних времен жил на берегах Великого Ниаса.
На северном берегу, сплошь покрытом лесами, обитали племена бледнолицых, голубоглазых и русоволосых охотников; на южном же – кочевники-скотоводы, главным богатством которых были бесчисленные стада.
За двадцать лет до начала исчисления один из северных вождей смог путем бесчисленных войн объединить под своей властью оба берега, изгнав кочевников в степи, ближе к пустыням. Шесть южных племен согласились войти в состав будущей Империи и осели на земле, остальные же одиннадцать – ушли к югу.
Того северного вождя звали Катарианс, как и столицу Катарии, со времени основания которой и ведется летосчисление…
Бывшие охотники большей частью начали заниматься земледелием, благо плодородные почвы юга позволяли. Смешавшись с оседлыми южанами, они и породили тот народ Катарии, что существует до сих пор.
Катария развивалась медленно, но главным ее счастьем было отсутствие всяческих соседей: на юге пустыни отгораживали ее от мира, на севере – густые, бесконечные леса, на западе – скалистый обрыв без дна, а на востоке – Тиэльские горы. Тысячу и двадцать лет жил народ катарианский в мире, пока на свет не появился первый вампир, сам себя назвавший Первоначальным. Даже сподвижники его не знали, откуда взялась в нем жажда крови и боязнь света. Тогда же родился от связи человеческой женщины и волка первый вервольф, обладавший способностью по своей воле менять облик. Чародеев, умевших бороться с нечистью, прозвали Инквизицией, а простым людям строжайше запретили практиковать магию…
Число нечисти все множилось, однако в Битве у могилы большая часть их была уничтожена, остальные же сбежали далеко на север. Вервольфы начали вести волчий образ жизни, удаляясь от человеческого подобия, а остатки вампирской орды во главе с Первоначальным воздвигли магией замок Сетакор, где и тянут годы бессмертия до сих пор…
А теперь, в конце 2024 года, те вампиры, что появились на свет после свержения Первоначального (вампиром становился не по обряду похороненный самоубийца) объединились с вервольфами в Союз против людей и зовут к себе ведьм…
«Слабые попытки… глупо… люди раздавят их…» – думала Тантра, заходя в кузницу и велением мысли зажигая очаг.
Инструменты, повинуясь ее взгляду, завертелись в работе, а девушка села на скамью и задумалась.
«А ведь я и вправду могла бы попробовать бежать… найти вервольфов… Но отец не выдержит пути через лес».
Монотонный стук молота о наковальню раньше успокаивал Тантру, теперь же она не находила себе места.
«Я могла бы убежать… если б не отец… а, все равно его жизнь кончена. Да и моя… жаль, что ничего не изменишь…»
Чувствуя себя разбитой и уставшей, Тантра ушла из кузницы, не доделав работу до конца.
Глава 2. Оборотень и вампир
В глубине леса есть поляна, которую покрывает высокая трава, имеющая рост в полчеловека. Инквизиторы избегали заходить туда, рассказывая сказки о змеях, – на самом же деле их останавливал страх перед вервольфьим городом.
Нет, они не знали всей правды о норах, уходящих глубоко в землю, но воздух, витающий над лугом, нес в себе черную ночь, сияющую луну, волчий вой и извечную жуть.
В один из серых дней октября пошел дождь, и земля вокруг входа в нору размякла.
– Ненавижу такую погоду, – сказал царь вервольфов Гектор.
В просторной норе было тепло. Посередине пылал очажок, и дым, клубясь, возносился вверх, к шумящему ливню. В норе стоял легкий запах волчьей шерсти.
Гектор-человек был невысокого роста, плотно сбитый и коренастый; смуглая кожа, черные волосы и карие глаза указывали на его южное происхождение. По выражению лица Гектора было видно, что он мало к кому испытывает доверие, – оно было сурово.
Его жена, царица Малия, была, напротив, белокожей, зеленоглазой, рыжеволосой и смешливой двадцатилетней женщиной. Что-то задорное чувствовалось в облике матери двоих волчат. Одного взгляда на ее лицо хватало, чтобы понять: она добра, умна, насмешлива и жизнерадостна.
Двое маленьких близнецов-волченышей резвились в углу норы, изредка повизгивая.
А вот пятый присутствующий не был вервольфом. Его выдавала излишняя бледность кожи, даже скорей ее сероватый цвет, а стоило ему приподнять свои веки с длинными ресницами – и в берлоге появлялся еще один источник света: его большие красные зрачки. Черты лица вампира были, пожалуй, не столь благородны, как у его тонколицых сородичей. Вампир этот будто бы спал, прислонившись спиной к сырой стене и уронив подбородок на грудь, но когда царь вервольфов Гектор расслабился и сам подумал о сне, Грэт спросил с неприкрытой ехидцей в голосе:
– Что-то, друг-вервольф, я гляжу, ведьмы не торопятся присоединяться к нам. Явились от силы человек пять, и почти все ни на что не способны…
– Да куда денутся. – Гектор усмехнулся. – Как заполыхают площади кострами, так взвоют и за милую душу к нам приползут. Подождать чуть-чуть осталось, мои оборотни-шпионы уже несут вести.
– Откуда нам знать, что будет делать Инквизиция? Это ж такие непредсказуемые твари, сам знаешь. Может, они решат не тратить силы на ведьм, а сразу примутся за нас?
– Ты думаешь, они найдут нас здесь?
– Я думаю, что это возможно. Теперь, когда наши народы объединены, нас будут искать с утроенной силой. Нет, нужно настоящее убежище. Такое, куда даже инквизиторы побоятся сунуться. Я говорю о Сетакоре…
– Ну, – Гектор возвел глаза к небу, – ты еще предложи Катарианс завоевать с кучкой волков и вампиров. Как, ответь мне, он может стать нашим? – Он вопросительно глянул на друга.
По тонким губам Грэта бродила загадочная усмешка.
– Еще как может… – прошептал он, – и держу пари, самое позднее, к началу зимы он станет.
– Разъясни толком, – встрепенулась заинтригованная царица Малия, все время прислушивавшаяся к разговору.
– Дошли до меня невеселые слухи относительно короля Вирта. Будто бы не так он заботлив к вампирам, как его отец, и вампиры, привыкшие к уважительному отношению, не так уж им и довольны. Соображаешь?
Гектор мотнул головой.
– Объясняю проще, – терпеливо продолжил Грэт. – Если мы потолкуем с каким-нибудь вампиром, который пользуется уважением в замке… потолкуем, может, и к решению какому придем.
– Короля хочешь свергнуть, что ли? – недоверчиво спросил Гектор. – Ты уж прости мою тупость, просто я управляю лесным народом и в интриги как-то…
– Даже если ты его свергнешь, – печально сказала Малия, – никогда никому не править замком, кроме Вирта.
– Это еще почему? – удивился Грэт, считавший свой план очень удачным.
– Забыл о Первоначальном? Умирая, старик заклял замок так, что королем в нем может быть лишь его кровный потомок. Кровный, я имела в виду – настоящий, зачатый, а не укушенный. А из таких – лишь Вирт. Проще говоря, если только попытается править кто-то другой, вечная тьма над замком рассеется, а это, сам понимаешь, смерть для его обитателей. Или я ничего не смыслю в магии.
Грэт заметно помрачнел – вервольфья царица попала в точку.
– Да и потом, – продолжила она, – так ли ты уверен, что вампиры замка тебя поддержат?
– А вот это другой вопрос, – буркнул Грэт. – Тут тебе не древняя магия, тут дело проще. Кстати, Гектор, – Грэт обернулся к царю, – что там слышно о Графе?
– Я знаю лишь то, что с тех пор, как он ушел, никто его больше в замке не видел. Наверняка он до сих пор в своем уединенном доме… Зачем он тебе?
– Видишь ли, Граф весьма умен, и мне было бы интересно услышать его мнение…
– Но вы с ним даже не знакомы.
– Я уверен, он наслышан обо мне. К тому же, чтоб быть союзниками, вовсе не обязательно быть друзьями.
– Но не мешало бы, – заметил вервольф.
– Это точно, – кивнул Грэт.
Гектор хмыкнул, и поневоле на Грэта нахлынули воспоминания о начале их дружбы…
…Главарь шайки вампиров, тревожащих Катарию третью сотню лет, шел, слегка качаясь, по лесной тропинке. Будь он человеком, давно бы заблудиться здесь Грэту и сгинуть, но глаз его был подобен звериному, уши слышали мельчайший треск веточки на три мили вокруг, а луна… Такой красавицей представлялась она ему, и ее серебристый свет навевал на него воспоминания о ярком свете другой звезды, увидеть которую ему, увы, не суждено было больше в этой жизни. Но Грэт не грустил об ушедшем, и если б вновь ему предложили стать смертным, не задумываясь, он бы ответил «нет», ибо познал уже радость три раза видеть смену столетий.
Этот лес был ему домом, ничуть не худшим его прежнего, могила на далеком кладбище – логовом, но он редко навещал ее, предпочитая переждать день в темной пещере. Многие вампиры слушали Грэта и, не колеблясь, отдали бы за него свои жизни, но этого не требовалось – тот сам мог выпутаться из неприятностей. Свобода…
Сегодня его вампиры охотятся в одиночку, но стоит ему лишь призвать их… Грэт улыбнулся и облизнул клыки – он был сыт, оттого добродушен.
Никогда человеку не разглядеть эту зверино-вампирскую тропку, вьющуюся средь деревьев, Грэту же она казалась широкой дорогой, и он, подумывая уже о спячке, ускорил шаг, но вдруг резко остановился, ибо нюхом ощутил неподалеку вервольфа.
В те времена вампиры Грэта и вервольфы Гектора не то чтоб враждовали, но и отношений не поддерживали, и охотились в разных местах леса, а этот вервольф забрел на вампирскую территорию.
«Что-то в последнее время шибко наглые эти звереныши…» – раздраженно подумал Грэт и тут же засмеялся, потому что из-за камня выскочил маленький волчонок. Примерно в таком возрасте – около полугода – они учатся оборачиваться в человека и обратно. Грэт с усмешкой опустился на одно колено и стал подманивать вервольфенка, точно щенка.
Но не успели бледные пальцы вампира коснуться серебристой шерсти, как что-то сзади треснуло – на веточку в траве где-то сзади наступил тяжелый сапог. В то же мгновение Грэт подскочил, как кошка взобрался на дерево и, прикрытый летней листвой да собственной незаметностью, стал наблюдать за происходящим внизу.
И тотчас его прошиб холодный пот испуга не за свою жизнь, а за чужую. Пусть маленький дурачок останется волчонком, тогда идущий через лес отряд инквизиторов побоится встречи с волком и волчицей, да уйдет подобру-поздорову, но стоит малышу хоть намекнуть на свою принадлежность к роду вервольфьему…
Грэт еле слышно застонал, проклиная собственную глупость. Что стоило ему подхватить волчонка на руки и вместе с ним скрыться в листве? Поздно об этом думать – отряд в десять человек уже шагнул на поляну. Облаченные в черное воины в изумлении остановились перед волчонком, а тот уже прекращал им быть прямо на их глазах – шерсть уходила под кожу, лапы становились маленькими руками и ногами, забавная серебристая мордашка – обычным лицом ребенка.
Старый инквизитор забормотал молитву, а Грэт в отчаянии кусал собственный кулак, не замечая, что кровь уже стекает по его бледной руке.
– Вервольф? – спросил самый младший из инквизиторов, его товарищ кивнул.
– Ну так чего же мы ждем? – спросил другой.
«Даже во мне, вампире, больше жалости, чем в этих людях… – с омерзением подумал Грэт, – пусть им не жаль убить волченыша, но когда перед тобою младенец-человек…»
– Кто возьмет на себя честь прикончить нечистого? – спросил старейший, подходя чуть ближе к сидящему в траве ребенку. Тот ради забавы вновь стал покрываться шерстью, и тогда Грэт не выдержал.
Молнией он соскользнул с ветки как раз в тот миг, когда копье готовилось ударить по вервольфу, и вампир с диким ужасом подумал, что серебряный наконечник оцарапал и его кожу, но нет, обошлось, и вот Грэт, сжимая одной рукой шерсть воющего от боли и страха волчонка, другой уцепился за ветку и, ловко подпрыгнув, оказался на дереве. Если б в тот момент нашлись у инквизиторов серебряные стрелы, жизни Грэта и маленького вервольфьего царевича оборвались бы, но разгильдяйство инквизиции спасло их. Грэта – не в первый раз, надо заметить.
А волчонок уже выл и царапался, а Грэт лишь оттягивал подальше от своих рук его морду, чтоб волчонок не укусил его и не возник парадокс верфольфо-вампира.
Инквизиторы под деревом бесились, а Грэт взбирался все выше и выше. Ему сильно повезло, что, будучи вампиром, он мог летать и лишь ногами перебирал ветки, а руки были заняты волчонком, визг которого уже грозил оглушить.
Инквизиторы поговорили меж собой и вдруг стали резко отступать и вскоре исчезли во тьме ночного леса.
«Понятно, значит, старшие вервольфы близко. Что ж, отдам им это сокровище…» – с невероятным облегчением подумал Грэт и вдруг ясно ощутил, как что-то вонзилось ему меж лопатками, а когда он опустил голову, то увидел, как маленький наконечник обычной стрелы торчит из его груди. Вторая же, вонзившись резко, сбила вампира с ветки, и он полетел вниз, перевернувшись в воздухе и выбросив волчонка в кусты.
А сам Грэт оказался лежащим на земле, и вокруг него с усмешками на лицах толпились инквизиторы. Непереносимая тоска и ненависть заполнили его душу. Грэт попытался шевельнуться, но старик-маг лишь махнул рукой, и невидимая колдовская сеть опутала руки и ноги вампира. Тот мысленно издал зов, призывая своих вампиров, но отлично ведь знал, что они не явятся так скоро.
А инквизитор с серебряным копьем шагнул вперед, поднял свое оружие…
«Все…» – ошеломленно подумал Грэт и крепко зажмурился. Что-то просвистело в воздухе, инквизиторы закричали, а потом послышалось яростное рычание. Грэт открыл глаза.
И увидел, как по меньшей мере двадцать волков-оборотней наступают со всех концов поляны на инквизиторов, как они ловко увертываются от обычного оружия и легко сбивают людей с ног, как самый крупный из верфольфов грызет шею инквизитору и тот даже копье поднять не может. И тогда Грэт понял, кому обязан жизнью.
Очень скоро кровавая схватка закончилась. Грэт встал, спокойно вытащил из своего тела две сломанные стрелы и молча глянул на вервольфов. И тогда самый крупный из них подошел к нему, сел и посмотрел на вампира своими желтыми тоскливыми глазами. Прошло мгновение, волк вытянулся, и рядом с Грэтом встал Гектор, царь вервольфов.
Остальные вервольфы тоже приняли человеческий облик. Какая-то женщина с растрепанными рыжими волосами, плача, подхватила лежащего на траве волчонка, и в ее руках он стал человеком. Женщина прижала его к себе и затряслась.
– Что тут случилось? – хрипло спросил Гектор. – Прости, Грэт… разумеется, я узнал тебя… мы забрели на твою территорию, но мой детеныш потерялся. И теперь нашелся. Что случилось?
И Грэт рассказал, а когда закончил, Малия подбежала к нему и замерла. Грэт заметил еще одного ребенка на ее руках, близнеца первого. Женщина хотела кинуться на колени, но Грэт крепко схватил ее за руки и не дал.
– Не надо, царица, – твердо сказал он, – твой муж уплатил мне долг, он спас мою жизнь, когда инквизитор стоял надо мной с копьем. Мы в расчете.
Небо над их головами вдруг потемнело – слетались вампиры на зов господина. Все две сотни с лишком, разумеется, не прилетят, но двадцать высоких бледных мужчин опустились на поляну, сминая траву, и замерли, с изумлением разглядывая…
– Все в порядке, братья, – сказал Грэт, – охота закончилась, возвращайтесь.
– Что случилось?
– Расскажу, только не сейчас. Больше всего на свете я мечтаю вернуться в свою могилу.
– Ну, моя берлога не могила, – вмешался Гектор, – но переждать день ты, спаситель моего сына, всегда там сможешь…
С тех пор все чаще Грэт бывал почетным гостем берлоги Гектора и Малии, и вскоре они стали друзьями не разлей вода. Часто в то лето вампиры охотились на вервольфьей территории, а вервольфы – на вампирской. Решение объединить народы пришло к Грэту и Гектору в начале второй осени их знакомства, благо сами народы были отнюдь не против. Берлога лучше скрывает от солнца, рассуждали вампиры, а вервольфы думали: «Что ж, раз наш повелитель жалует упырей, так ведь и нам они зла не делают». Случались, конечно, стычки, но все реже и реже.
Правда, когда новость об их объединении достигла инквизиторских ушей… Сначала все было незаметно, потом все чаще стали видны в лесах отряды, а уж когда несколько вервольфов не вернулись с охоты, на Гектора страшно было посмотреть, настолько он извелся. Они с Грэтом обсуждали такое положение, и все меньше оно им нравилось. Решение пригласить ведьм в Нечистый союз пришло внезапно, его автором была Малия, которая, сама ведьма, стала оборотнем после укуса. Она рассказала о положении ведьм, о том, что если раньше их умения ценили, а труд почитали, то последнюю тысячу лет, с усилением власти Инквизиции, даже в глазах простого народа они – изгои. И будут рады присоединиться к верфольфам и вампирам, особенно зная, что не сегодня-завтра их ждет костер. Шпионы Гектора понесли эту новость по городам и весям, но мало кто откликнулся – боялись. Лишь потом, ближе к середине осени, когда, как и предсказывал Гектор, площади городов заполыхали кострами, ведьмы стали покидать деревни и города, уходя в северные леса. Но это случилось чуть позже.
А пока Грэт выполз из берлоги и глянул на звезды. А потом снова на вервольфье село. Душою он уже крепко привязался к этому лугу с холмами, и мысль, что скоро придется покинуть его, чуть тревожила его мертвое сердце. Но лишь чуть, ибо не раз за долгую жизнь свою он уже рвал связи с любимым жилищем.
Он знал, в какой стороне замок Графа, и намерен был лететь туда всю ночь. Поднявшись высоко в небо, Грэт сначала злобно выругался – ветер будет в лицо, а потом, уже успокоившись и быстро заскользив по воздуху в полувертикальном положении, Грэт расслабился и стал вспоминать все, что слышал о Графе.
Не случайно именно этот сподвижник Первоначального раньше остальных пришел ему в голову. Во-первых, он очень стар – вторая тысяча лет недавно пошла. Во-вторых, уже много веков не живет он в Черном замке, выстроил дом далеко от него и обитает там один, точно изгнанник, занимаясь магическими науками. А раз он далек от Вирта, значит, разговору мешать никто не будет.
Граф родился в 1005 году(а нынче 2024-й) в одном из торговых городов Севера. Рос сиротой на улицах вместе с сестрой Ванессой и лучшим другом Упырем (замечательная кличка, полученная еще в раннем детстве, когда вампиров не существовало. Непонятно даже, откуда взялась). А с появлением Первоначального вор по прозвищу Граф стал одним из первых его сподвижников, увлек друга и сестру за ним, вместе с Первоначальным потерпел поражение, поселился в Черном замке, пожил там некоторое время, справил свадьбу Ванессы и Упыря, а после удалился на покой. Замечательнейший маг, алхимик, некромант, ученый и философ.
Грэт немало думал о предстоящем разговоре, так и эдак готовя свою речь, но когда после долгих часов полета он увидел под собой небольшой замок, все мысли тут же покинули его голову.
Замок Графа состоял из двух невысоких башенок и пристроенного к ним двухэтажного дома. Рядом блестело озеро, отражающее небо и кажущееся его подобием; посыпанная песком дорожка вела в глубь парка.
Графа вампир нашел сидящим на скамье, когда Грэт подошел, хозяин замка поднял голову и слегка усмехнулся – не похоже было, что гость не зван.
– А, это ты… Здравствуй, сударь Грэт, наслышан я о твоих делах.
«Как это, интересно, коли он живет отшельником?» – подумал Грэт, и Граф снова рассмеялся.
– Неужели ты думаешь, что для меня трудна задача прочесть чужие мысли?
Пока он смеялся, Грэт рассматривал его внешность. Он не казался ни молодым, ни старым. Поседевшие его волосы спускались на плечи, а взгляд оставался настороженным даже во время смеха…
– Тогда ты должен знать, зачем я здесь. – Грэт, не дожидаясь приглашения, уселся на другой край скамьи.
– Я предпочту, чтоб ты сам сказал это мне.
Грэт, сбиваясь, начал рассказ, а когда закончил его, Граф долго молчал.
– Так ты хочешь, – промолвил он наконец, – заручиться моей поддержкой, когда пойдешь воевать с замком?
– Отчасти да. Но не воевать я с замком хочу.
– А что тогда?
– Я слыхал, недолюбливают вампиры своего короля Вирта. – Грэт отвел глаза, в притворном смущении колупая скамью коротким ногтем.
– А ты думал, они станут любить и уважать этого жалкого честолюбивого и похотливого идиота? – сквозь зубы спросил Граф, и Грэт поразился: насколько спокойным был голос его, теперь же каждая нотка пропитана ненавистью.
– Я лично с ним не знаком.
– Пусть вампиры и не любят своего короля… но я вынужден согласиться с царицей вервольфов, выбора-то у них нет. Признаюсь, мой господин Первоначальный погорячился, накладывая свое проклятие. Помнится, он сказал: дотоле быть вашей благодатной тьме над замком, пока правит там мой потомок. То есть либо ищите других сыновей или дочерей Первоначального, а их нет, в этом я уверен, либо ищите прямых потомков Вирта. Их тоже вряд ли найдешь. А уж если станет кто другой на престол, то можешь распрощаться с тьмой и улыбнуться солнцу-смерти.
– Я думал, ты своей магией или мудростью сможешь помочь.
Граф захохотал.
– Никогда моей магии не сравниться с силой того проклятия! Боюсь, улетать тебе придется ни с чем.
Грэт в отчаянии уронил голову на кулаки.
– А пока пережди день в моем замке. Уже скоро рассвет. Займешь комнату для гостей, там замечательный гроб…
Граф лукавил, до рассвета оставался еще час, но когда Грэт устало опустился в гроб и накрылся крышкой, хозяин замка задумался.
А потом он встал, зажег свечу у себя в кабинете и, вытащив пергамент и перо, снова задумался. Через десять минут письмо его к сестре было дописано. Щелчком пальцев призвал Граф свою любимицу – летучую мышь – и пробормотал заклинание, мысленно представляя себе путь до замка и до комнаты Ванессы. Воспоминания Графа стали воспоминаниями летучей мыши, ею вдруг овладело дикое желание добраться до того места, и она, взмахнув перепончатыми крылами, вылетела через открытое окно. Ей предстоял долгий путь навстречу восходу и солнцу, но магия неотвратимо жгла ее, и уже на следующую ночь Ванесса получила весточку от своего брата.
Глава 3. Заговор в замке
Летучая мышь забилась в окно около полуночи. Ванесса тут же вскочила и отодвинула раму, впуская вместе с посланницей и холодный воздух, но из пяти присутствующих вздрогнула лишь одна, ибо остальные четверо не чувствовали холода, они носили его в себе.
Их было пятеро. Ванесса, древнейшая из вампирш, прелестнейшая и умнейшая из них, казалась красивой молодой женщиной, чьи щеки белы, а темно-русые волосы в беспорядке разметаны по плечам. Одета она была в строгое темно-красное платье.
Муж ее, Упырь, был худощав, как все вампиры, бледен, как камни в стенах храма, и красноглаз точно демон, а на лице его застыла вечная угрюмость.
Второй вампир, Юлиус, был невысокого роста, но крепко сложен, черноволос, и сквозь красноту его звериных глаз просвечивалась природная синева. На коленях его сидела человеческая девушка, румяная, волосы ее были черны, как крылья ворона, а глаза точно небеса в ясный день. Ее звали Мидой.
А третий вампир, самый юный из бессмертных, лишь недавно начавший считать второе столетие жизни, стоял неподалеку от окна. Он был очень высокого роста, плотный, мускулистый, но с корявыми чертами лицо его почти никогда не пребывало в гневе, им всегда владела задумчивая отрешенность. Его звали Маро, и в замке у него была почетная должность – следить за людьми из подвала, несчастными пленниками, находящимися в скотском состоянии и вынужденными кормить вампиров своей кровью. Но сейчас Маро был со своими друзьями, оставив на время свое хлопотное занятие.
Ванесса распечатала письмо, села рядом с Упырем и стала про себя читать. Упырь положил ей на плечи свои длиннопалые руки и спросил хрипло:
– Что пишет Граф?
– Будто этот парень, Грэт, главарь той шайки вампиров, приходил к нему.
– И что? – оживился Юлиус, до того пребывавший в мрачной задумчивости.
– Сейчас, подожди… Представляешь, он предложил Графу, – Ванесса охнула и быстро зашептала, резко понизив голос, – присоединиться к союзу вампиров и оборотней. И… Грэт догадывался о том, что в замке есть недовольные Виртом. Мы то есть. Но Граф был вынужден отказать Грэту, потому что проклятие Первоначального еще действует.
– Ведь Граф не знает о Марете, – улыбнулась Мида.
– Тихо ты, – обеспокоенно сказал Маро, – я не хочу, чтоб кто-либо узнал, иначе двенадцать лет моего труда пойдут насмарку.
– Мне кажется, – медленно начал Упырь, – что пришло то время, ради которого мы растили Марета. Сколько тревог… сначала наложить на твою матушку, Мида, заклятие, потом подстроить их встречу с королем, да еще и в определенное время. Твоя мать пожертвовала своей честью и жизнью ради нашего плана, вечная память той славной смертной женщине. Потом мы должны были сделать так, чтоб Марета не приняли за полукровку и не уничтожили, потом вырастить не полубезумным скотом, а обычным ребенком, дать ему ум и воспитание, да так, чтоб никто ничего не заподозрил. Все ж ты молодец, Маро, ты был с ним все годы. И вот дорос наконец мальчик до того, что если и не может управлять замком, то хотя бы уже вступил в разум. Время, которое мы столько ждали, пришло, и кровь Первоначального играет не только в жилах Вирта.
– Удачно совпало, – продолжил Юлиус, – что, объединившись, вервольфы и вампиры леса сами предложили нам союз. Может, нечистые станут великими? Для этого нужен надежный оплот – замок, но Вирт никогда не впустит их сюда. Значит, век Вирта-короля закончен. Без малого тысячу лет правил он нами, и разве унаследовал он ум отца своего? Быть может, это передастся через поколение… Пиши, Ванесса, ответ своему брату, расскажи обо всем.
Ванесса взяла пергамент, перо и вопросительно уставилась на Юлиуса. Тот вздрогнул, очнувшись, и начал диктовать:
– «Граф, здравствуй! Надеюсь, ты в добром здравии и расположении духа, о мудрейший из нас. Помнится, в письме ты рассказывал о том, что был вынужден отказать Грэту, повелителю вампиров леса. Но в замке полно недовольных Виртом. Я знаю, что ты скажешь: проклятие Первоначального. Условие было – кровный потомок, и я рад сообщить, что у Первоначального двенадцать лет назад родился внук. Ты знаешь похотливость Вирта. Мать моей служанки, смертная женщина из подвала, согласилась стать матерью будущего короля. Мы наложили на нее особое заклятие, подстроили все… В общем, она родила сына, но, к сожалению, умерла через год. Мы с помощью смотрителя подвала Маро воспитали мальчишку, и он с детства знает, для чего был рожден. Итак, главная преграда устранена. Сообщи об этом Грэту, а так же то, что в ночь с двадцатого на двадцать первое октября мы будем ждать его и царя вервольфов у озера, близ границы с Темной территорией. Нам есть о чем потолковать с ними. Никогда не видевший, но глубоко уважающий тебя Юлиус».
В ту ночь сильно повезло заговорщикам, ибо Граф уговорил Грэта погостить в замке еще некоторое время – добровольный изгнанник выпытывал у вампира последние новости, и это заняло немало времени. Потому-то, когда постучала летучая мышь в окно, Грэт еще сидел в кресле у камина. Но кто знает, как повернулась бы история Катарии, случись все иначе.
Граф прочитал письмо и поднял сияющие глаза на гостя.
– Мне есть что тебе рассказать… чем тебя порадовать. А ты счастливчик, главарь шайки, редкостный ты счастливчик…
Узнав все, Грэт согласился распить с Графом бутыль вина, и все тосты провозглашались за маленького мальчика Марета.
– Как же все-таки мне повезло, – бормотал Грэт, забираясь в гроб и закрывая за собой крышку, ибо рассвет близился. Уже к следующему утру Гектор все узнает…
Ночной воздух приятно ласкал мысли вампира, а настроение у него было просто превосходное. В те минуты стремительного полета Грэт не сомневался в удачности своего плана. Не будь его сердце мертвым, оно давно бы от радости разорвало грудную клетку.
Из последних сил, когда недалеко было до рассвета, Грэт приземлился в селении вервольфов, нашел царскую берлогу и рухнул туда.
Малия испуганно ойкнула, бросилась к нему, но тот уже поднялся со счастливой улыбкой на лице.
– Редко в последнее время видела тебя таким… Ты хочешь сказать!.. – Малия прижала руки ко рту. – Ты хочешь сказать, все получилось?
– Да, моя любезная госпожа. – Грэт отвесил насмешливый поклон.
– А как же проклятие?
– Оказывается, уже давно в замке растет сын Вирта. И, надо полагать, ему достойная смена… коль все получится. А все получится. Кстати, где мой друг? Не терпится сообщить ему радостные вести…
– Твой друг только что вернулся с охоты…
Грэт обернулся и увидел огромного серебристого волка со следами крови на морде. Пока он смотрел, волк медленно обратился в человека.
– Так что за радостные новости я пропустил?
Пришлось заново пересказывать.
– Кстати, – закончил Грэт, – в ночь с двадцатого на двадцать первое они будут ждать нас для разговора около озера на границе с Темной территорией. Я плохо знаю те места.
– Зато я хорошо знаю те места и то озеро. Оно небольшое, но очень глубокое. Кстати, после того, как смертная жена Первоначального родила Вирта, он убил ее и бросил именно в то озерцо…
До двадцатого Грэт занимался лишь насыщением кровью и сном, а потом он призвал к себе всех своих вампиров и рассказал о своей затее. Никто из них, равно как и ни один из вервольфов, не отказался следовать за своим главарем.
И вот настала та ночь. Как только солнце покинуло этот мир, Грэт высунулся из берлоги и взлетел на небольшую высоту. Гектор внизу превращался в волка, а став гигантским хищником, быстро побежал меж деревьями, и Грэту пришлось напрячься, чтоб не отстать – играючи вервольф может делать семьдесят миль в час и в таком темпе способен бежать хоть всю ночь, а если нужно скрыться, то сто в час по меньшей мере. Ибо мускулы у вервольфов куда более развиты, чем у обычных волков, и нельзя их даже сравнивать.
Мерно тянулись минуты, прошел час, наконец шестым чувством Грэт понял, что вот она – вампирская территория. Шкура друга внизу мерцала серебром.
И вервольф резко остановился у озера. Пол-луны отражалось в нем, скопище звезд да черный бархат неба.
«Интересно, что там…» – подумал Грэт, глядя в холодные воды. Несчастная женщина! Жила с холодной тварью, зачала от него сына против своей воли, а когда сын родился, отняли и его, и… Эх, Грэт, такие мысли сделают сердце мягче масла… хотя кто знает, может, все беды наши от того, что не научились думать о чувствах других, будь то хоть смертный, хоть брат-вампир. Или оттого, что мы точно куски льда, навеки затвердевшего в своем бессмертии, или оттого, что, выпивая чужую кровь, мы совершаем действо, противоправное природе? Эх, Грэт, да ты философ…» – Он усмехнулся и тотчас забыл о своих размышлениях, ибо они очень часто тревожили его.
– Скоро они там… – прошипел Гектор, принявший уже человеческий облик.
– Да, чего-то не торопятся, – кивнул Грэт.
– Простите, что заставили вас ждать, – сказал некто, вдруг соткавшись из воздуха, – нам пришлось соврать Вирту, будто захотелось поохотиться в лесу.
Грэт с завистью глядел, как медленно Упырь и Юлиус теряют свою невидимость. Вампирам леса не дано исчезать.
Будущие союзники пытливо уставились друг на друга. Страшные глаза Упыря блеснули недоверием, но он умело его скрыл – в отличие от Гектора, который даже не попытался убрать с лица возникшую на нем враждебность.
Грэт посмотрел на Юлиуса, и отчего-то ему стало спокойнее…
– Мы хотели… поговорить, – осторожно сказал главарь шайки, – Граф…
– Граф рассказал, что вы могли бы помочь нам свергнуть Вирта… я так понял, что в обмен на убежище для ваших народов.
Грэт кивнул.
– Ты все правильно понял…
– Меня зовут Юлиус, это Упырь.
– Гектор… Грэт… – протянул вампир, учтиво кланяясь. Юлиус и Упырь с насмешкой переглянулись, но Грэта это не смутило.
– Я хочу знать кое-что… сколько в замке заговорщиков?
– Около десятка.
Грэт фыркнул.
– Теперь я понял, зачем вам понадобилась помощь извне. А что, если остальные вампиры… покажут зубы?
– Этого не будет, поверь. Они все злы на Вирта, но знают, что зависят от него. Если дать им понять, кто хозяин Сетакора… Об этом вам не стоит беспокоиться.
– Так что же мы должны будем сделать? – рявкнул Гектор, которого злило то, что в переговорах принимает участие лишь Грэт, к тому же в глубине души оборотень побаивался этих чужих, благородных вампиров, совсем не похожих на его лесных друзей.
– Твои вервольфы, царь, должны будут постоять у ворот замка, дабы не возникло у вампиров Сетакора искушение что-либо выкинуть… Знаю, мрази эти непредсказуемы…
Гектор усмехнулся сам себе. Грэт стоял, нахмурив брови, и поглаживал рукой тонкоствольную молодую березу, которая из-за близости к вампирскому аду не выросла и вполовину положенного.
«А живи она рядом с людским поселением – смертные выпили бы из нее весь сок и срубили бы ради бересты…» – машинально подумал Грэт; его охватило вдруг беспокойство.
«Кто мне эти вампиры, чтоб я им верил? Говорят, что нет угрозы бунта… и в то же время им нужны верфольфы? Быть может, предосторожность, но…»
– Признайтесь, что вы что-то скрываете! – вырвалось у Грэта раньше, чем он обдумал, в чем же упрекать собратьев своих будет.
Упырь и Юлиус снова переглянулись, и Грэт увидел, как дернулась щека Упыря.
– Чего скрывать? – с презрительной неохотой осведомился сподвижник Первоначального.
– Видишь ли, Грэт, – Юлиус вздохнул, – времена будут нелегкие. Нечисть Катарии набирает силу – и смертные чувствуют это. А значит, нам нужно держаться вместе, чтобы не быть уничтоженными Инквизицией.
– Вы в Сетакоре, в своей ледяной цитадели, почти что неуязвимы! Какое вам дело до нас? Вы уж простите недоверие, но первый раз на моей памяти вы такие сердечные.
– Дело не в том, что мы сердечные! А в нашей собственной выгоде! – воскликнул Упырь, и его хриплый голос сорвался. – Сетакор, как ты правильно сказал, почти что неуязвим. А ты подумай о том, что людям однажды надоест терпеть на катарианской земле наш Черный замок! И быть может, скоро настанут не лучшие времена для нечистого рода!
– Да и какая разница, – подхватил Юлиус, – почему… Это более приемлемо… Для нас всех… – добавил он спокойнее.
«Тут он прав», – подумал Грэт и оглянулся на Гектора. Царь вервольфов пожал плечами.
– Я думаю, что мы не зря сюда притащились, – сказал он.
Несмотря на то что смутные подозрения и вечное ожидание подвоха все еще терзали Грэта, поразмыслив, он кивнул.
Наутро все вервольфы и вампиры спали либо прощались с насиженным местом – впереди был пусть и недолгий, но далекий путь.
И когда луна поднялась над Катарией и Грэт высунул нос из берлоги, он увидел огромное количество волков. Вампиры поднимались над землею, и Грэт присоединился к ним, поглядывая сверху вниз на подрагивающий серый ковер. Жаль, не было на их пути деревень, иначе ждала бы их жителей незабываемая ночь…
Эта ночь была сумрачна. Где-то внизу ухали филины, выли волки, шептались верхушки деревьев под прохладным ветерком. А для вампира это была симфония тоски.
Грэт несся впереди всех, изредка поглядывая вниз, на вервольфов. С необычайной грустью он вдруг подумал о том, как давно не видел он света. Три столетия прошли мимо Грэта и осели в глухих глубинах его памяти, ничем не затревожив мертвое сердце. Воспоминания прежней, смертной жизни теперь казались настолько далеки… Грэт порой сомневался, а с ним ли было это все?
«Я понял, что приобрел бессмертие, но какую цену за него заплатил, я не пойму никогда», – подумал Грэт и глянул на свои руки. Разве это руки сына лесника, пусть даже и стал он потом гениальным вором? Неужели когда-то эта бледная кожа, сквозь которую видны жилы, была загорелой? Неужели эта холодная тьма стала ему родной?
– Прочь размышления, – с некоторой злостью выкрикнул Грэт, но ветер не донес его слов до остальных, поэтому они и не поняли их смысла и не спросили своего главаря о нем.
А вскоре на фоне седеющего неба он увидел башни Сетакора…
Обычно спокойный Юлиус этой ночью не скрывал своей радости. Ему не было причин ненавидеть Вирта, но он был привязан к Упырю и Ванессе, а те презирали сына Первоначального. К чему это все? Да зачем думать? Вирт – чудовище, и справедливо избавить замок от него… в конце концов, как приятно ощущать, что дело, в которое вложено столько времени и сил, идет к завершению…
Мида сидела у него на коленях и грела руки, держа их у камина. Юлиус обнял ее и поцеловал ледяными губами.
– Мы разделим вечность.
Мида улыбнулась. В десятилетнем возрасте отнята она была у матери, тогда же стала служанкой этого сурового вампира… но шесть лет назад смогла растопить эту суровость.
Упырь ходил по комнате туда-сюда, пытаясь скрыть свое волнение, и в царящей здесь тишине было слышно, как скрипит деревянный пол под его сапогами.
Путаные тени носились по стене, временами проясняясь. Вот Ванесса встала с кресла и подошла к мужу – ее тонкий профиль упал рядом с его, костлявым и кривым.
– Я пойду к себе. Не думаю, что мое участие понадобится, – спокойно сказала вампирша, ее голос был как всегда шелестящ. Какой-то ноткой он напомнил Юлиусу давным-давно слышанный плеск Ниаса о песчаный берег.
– Ступай, дорогая. – Упырь поцеловал ее в лоб, и две тени на стене распались.
– Миду забери, – окликнул Ванессу Юлиус.
Вампирша обернулась и устало, как показалось Юлиусу, посмотрела на человеческую девушку.
– Идем… – прошептала Ванесса, поднимая свои строгие глаза к каменному потолку замка.
Мида соскользнула с колен Юлиуса и тревожно глянула на него – вампир улыбнулся. Успокоившись, девушка последовала вслед за Ванессой…
Через полчаса в комнату пришел Маро, ухитрившийся спрятать Марета за пазухой. Впрочем, увидев мальчишку, Юлиус подумал, что, в общем, и немудрено – он был худ и очень мал для своих двенадцати.
«Человеческие детеныши плохо растут без света…»
Узкое лицо Марета не выражало ни тревоги, ни заинтересованности в своей судьбе – оно было безразличным.
– Тебе что, все равно, что с тобой будет? – спросил Юлиус под треск камина, призванного согреть ребенка.
– Я буду королем. – Марет глянул на него и улыбнулся. Его глаза были светло-светло зеленые, как две ледышки.
Кто-то постучал в окно.
– Это я, Грэт, – голос его звучал глухо, – мои вампиры и вервольфы Гектора ждут только вас.
– Подожди, Грэт, мы сразу отправимся в спальню Вирта, чтоб прикончить его.
Грэт кивнул.
Вампиры выплыли в ночной воздух и заскользили, точно по невидимому мосту, к самой вершине Главной башни.
Под ногой Грэта лопнуло стекло, и осколки ворвались в комнату. Жена Вирта пронзительно завизжала.
– Ты что себе позволяешь, выродок? – злобно спросил Вирт влетевшего Упыря.
Упырь медленно отошел от окна к стене.
– Запомни, один из самых преданных слуг твоего отца – не выродок, и не тебе, ничтожество, говорить со мной. Взгляни, мой господин, в вечную тьму, что ты видишь там? Уж не вервольфы ли идут снимать с тебя корону?
Вирт замер. Хоть в душе его и происходила, наверное, тяжкая борьба, лицо осталось бесстрастным.
– Будьте вы прокляты. Не продержится долго замок… – прошептал он и хотел выпрыгнуть в окно, но путь ему преградил Юлиус.
Тогда Вирт, взревев точно зверь, толкнул Юлиуса, и тот, ударившись виском о подоконник, потерял сознание. Вирт же перепрыгнул через его тело и исчез в темноте.
Упырь кинулся за ним.
Шум… голова раскалывается… кто-то тянет за рукав. Юлиус разлепил глаза и увидел перед собой вечно спокойное лицо Ванессы:
– Он забрал Миду… Упыря и остальных отвлекли другие…
Юлиус подскочил и через выбитое окно увидел, как Вирт бежит по крыше, вековая черепица трещит под его ногами, а за собой он тащит упирающуюся Миду – быть может, он рассчитывал пить ее кровь, когда покинет замок.
Собственная мертвая кровь вскипела в Юлиусе, и он из окна прыгнул на крышу и бросился следом за Виртом.
А вокруг царила суматоха. Верфольфы выли, точно тоскующие волки, вампирши визжали, Грэт внизу что-то кричал…
Юлиус не мог видеть, что с другой стороны замка наперерез Вирту летят несколько вампиров, он мог и хотел видеть лишь самого короля и девушку, которую он тащил.
Напрягая всю силу своих вампирских мышц, Юлиус почти догнал Вирта, ему оставалось до него каких-то четыре локтя, когда король поднял голову, заметив наконец Юлиуса. Злобная усмешка поплыла на его тонких губах, в тот же миг он демонстративно разжал руки, толкнул Миду, и девушка, не удержавшись, покатилась по черепице вниз.
Руки Юлиуса зачерпнули пустоту, на мгновение он закрыл глаза, потом вновь глянул вниз, где, распластавшись на черной траве, лежала, раскинув руки, маленькая белая фигурка. Сознание Юлиуса точно рухнуло следом.
Не говоря ни слова, с ледяным спокойствием Юлиус шагнул к ухмыляющемуся Вирту и вонзил меч ему в сердце, прекрасно понимая, что вреда не принесет, затем вытащил и вновь вонзил.
Вирт, опустив голову, смотрел на появляющиеся в его груди раны.
– Ты глуп, молодой вампир, – пробормотал он наконец.
– Да уж, ты умнее, – неприязненно сказал Грэт, появляясь из-за башни, – но теперь не будет простора твоему уму. Я так полагаю, его изгонят? – обратился он к Упырю, тот, пожав плечами, неуверенно кивнул.
– Глуп и ты, выродок из леса, – равнодушно сказал Вирт, – вы все боитесь света, а без меня, как завещал отец, он настанет.
– Первоначальный был отцом не только тебе, но и всем нам. А разве ты не был дураком, когда двенадцать лет назад посещал смертную женщину из подвала, а? Ты ведь не рассчитывал оставить следы своего пребывания… однако оставил. Ты был дураком, когда понадеялся, что, если предашь всех, никто не предаст тебя, – заметил Маро, – все тебя предали. А мальчишка, который родился от твоей связи… он ведь кровный внук Первоначального. Понимаешь, ваше величество?
И тут впервые в глазах Вирта появился страх, ибо понял он, что уже не нужен вампирскому роду. На мгновение он замер, а потом вдруг резко вытащил из кармана перчатку, взял что-то, сверкнувшее в свете луны, и вздрогнул. Серебряный ножичек порезал ему руку, мертвая кровь запеклась на ране, а через секунду Вирт рухнул на крышу, и глаза его остекленели.
Юлиус вновь глянул вниз, закусив губы. Потом, не в силах больше сдерживать себя, бросился с крыши. Ветер разметал его плащ, и приземлился вампир на все четыре конечности, точно кошка.
Мида была мертва, да и немудрено – девушка упала с высоты около десяти этажей в пересчете на человеческую систему счисления.
Юлиус сел рядом и протянул ладонь, робко касаясь лица и закрывшихся глаз, нежно стер струйку крови, текущую изо рта, и, поднявшись, глянул на Миду сверху вниз. Она лежала, раскинув руки, одна была неестественно вывернута. Черной копной легли на лицо волосы. Красивое темно-бордовое платье роскошно и небрежно щекотал скользящий у земли ветерок, а шнурок на корсете ослаб, открывая глубокую впадинку между белоснежными грудями. Юлиус закусил губы так, что кровь медленно окрасила его клыки. Он почти ощущал, как эта кровь ледяными каплями замораживает ему сердце и крохотные льдинки рвут на части мертвую плоть.
Рядом приземлился Маро и положил руку на плечо друга. Тот долго и молча стоял над телом, наконец поднял его на руки и взвился в воздух.
– Стой, ты куда? – воскликнул Маро, но Юлиус уже был в небесах, и черная точка мгновенно исчезла из виду.
Юлиус вернулся через час, уже без тела. Ближе к человеческому рассвету (ибо в вампирском замке вечно темно) он уже был со всеми в зале.
Зал тот был высотой в два этажа. Обильно украшала лепнина его серые стены, черные кресла и диваны стояли по всему залу, столики, канделябры со свечами, а в углу – бутыли с вином. Здесь проводили большую часть своего времени вампиры, читая либо беседуя друг с другом. Проголодавшись, шли они в подвал, где людей выращивали точно скот, если же вампир скучал, он мог идти наверх, в свою комнату, спать либо бродить по замку и окрестностям. Жизнь здесь текла мирно и размеренно… до свержения Вирта, а сейчас зал превратился в гудящий улей.
Вампиры судорожно переговаривались друг с другом, ибо первый раз за тысячу лет был у них повод к волнению.
Но когда на верхнем балконе показался Юлиус, все замолчали – от него вампиры ждали ответа.
Он стоял рядом с креслом, в котором сжался Марет, а вокруг замерли Упырь, Маро и Грэт.
Долгое время толпа бессмертных молчала. Напряжение висело в воздухе, точно дрожащая струна.
– Мы ждем объяснений, – спокойно сказал старый вампир.
Упырь положил руку на плечо Марета.
– Вы видите перед собой кровного внука Первоначального.
В зале тотчас поднялся гул – вампиры зашептались друг с другом.
Упырь воскликнул, перекрывая шум:
– Вы спросите, откуда он? Все просто… Вы знаете, каков… был Вирт. Этот ребенок был рожден человеческой женщиной из подвала.
– А почему смотритель не убил его, как и положено?
– Смотритель заодно с заговорщиками, – сказал Маро.
– И теперь я спрашиваю вас, согласны ли вы быть в подчинении у Марета?
– А разве у нас есть выбор! – вскричала вампирша. – Если ты лжешь, то тьма рассеется…
Юлиус не желал больше слышать споров. Он развернулся и убежал из зала.
Глава 4. Первый совет
Тянулись дни. Уж снег покрыл плотным ковром поля катарийских крестьян, превратил деревья в носителей белых шалей, заставил не один десяток одиноких путников, ругаясь, искать себе пристанище в деревнях, где теплый огонь отгонял призраков снежного леса.
Не миновал первый снег конца ноября и замок. Там он припорошил деревья в парке, дорожки, сделал ледяным озеро и даже могилу Первоначального покрыл белой колюче-холодной шапкой.
Морозы в северной части Катарии начинались в ноябре и продолжались примерно до конца февраля, а там уж природа помягчеет.
И когда завывающий ветер гонял снежинки по воздуху, юный король вампиров и его свита предпочитали сидеть в теплой комнате Юлиуса, где день и ночь горел камин. Вампирам, естественно, не нужен был огонь, но о короле, который пока что был человеком, такого не сказать.
И вот двадцать девятого ноября все они были там. Марет, Юлиус, Упырь, Маро, Ванесса, Гектор и Грэт.
Король был на своем троне, Юлиус, Упырь и Ванесса – на диване, Маро стоял у окна, по давней привычке, Гектор в угловом кресле, Грэт развалился и почти лежал в своем кресле. На его губах мелькала улыбка, временами – искренняя.
Глядя на манеры друга, царь вервольфов невольно вспоминал смертных повес, страстью которых были женщины, вино и карты; но это сходство не портило Грэта, а напротив, придавало ему по-юношески озорной вид.
– Как идут дела у ведьм?
– Из-за стужи им трудно добраться к нам, но как-то добираются, – зевая, сообщил Гектор, – мои вервольфы диву даются, а соглядатаи докладывают, что людям, видать, тоже холодно, оттого и палят костры на площадях… Бегут ведьмы от мучительной смерти, – добавил он через мгновение уже серьезно.
– Я бы на вашем месте не о ведьмах думал, – буркнул Маро.
– А о чем же? – вскинул брови Юлиус.
– Людям ведь вряд ли понравилось, что нечистые начинают объединяться, – подхватил Упырь.
– И что они могут нам сделать?
– А ты сама-то подумай… да если б они захотели, от замка бы камня на камне не осталось. Да, многих бы они здесь положили, но это стоит того, чтоб нас уничтожить. Приди сюда хотя бы тысяч пять воинов, вооруженных серебром, и куда мы денемся, дорогая?
– Типун тебе на язык! – высокомерно воскликнула Ванесса, медленно сползая с его колен. – Накаркаешь еще!
Упырь усмехнулся и лениво притянул ее обратно.
Грэт встал и подошел к окну. Опершись о подоконник, он тоскливо глянул в снежную тьму. Нет ничего тоскливей, чем безлунная ночь и зловещий заснеженный лес.
– Временами я скучаю по той берлоге, Тор, – произнес он.
– Я тоже, – признался Гектор, – но согласись…
Он вдруг замолчал и прислушался. Сквозь рев вьюги отчетливо послышался волчий вой.
– Твой гонец несет известия, – заметил Грэт.
Гектор сорвался с места и выскочил в дверь. Через минуту его взволнованный голос был слышен под окнами.
– Ну что там? Что? – Зуб на зуб не попадал.
– Подожди, мой царь, – отвечал ему приглушенно вервольф, – дай обогреться, а вести я принес недобрые.
Обычному человеку трудно было бы услышать разговор у подножия башни, находясь на ее вершине, но из пяти присутствующих четверым это было легко, ибо к бессмертию они получили еще и чуткие уши.
Прошло несколько томительных минут, наконец Гектор вошел, а следом за ним – весь продрогший, в снегу, мужчина небольшого роста и неопределенного возраста. Он хмуро кивнул присутствующим и сел прямо на пол перед камином. Вода с его тающей одежды стала стекать по полу, но дыхание постепенно выравнивалось.
– Так что за недобрые вести ты несешь? – нетерпеливо спросил Гектор.
– Слушай, мой царь, – отрывисто произнес соглядатай-вервольф. – Видел я много в городах… отряды инквизиторов стекаются к столице… те, которые молодые, – солдаты, а старики остаются искать ведьм… Недобрый знак, согласитесь. Я отправился следом, в столицу, в светлейший город Катарианс… И вот что я слышал, с риском жизни пробравшись во дворец… о мой царь…
– Так что же ты слышал? – сдвинул брови Юлиус.
– Я отвечаю лишь своему господарю, – уклончиво заметил оборотень и обернулся к Гектору, – хотят они, царь, собраться в Катариансе… и оттуда прямо идти на замок. Числом будет их десять тысяч, чтоб быть уверенными. Дальше я не слышал – меня застукала служанка. Мне пришлось задушить ее, чтоб не поднимать шум, но дальше было оставаться опасно, ибо она успела что-то пискнуть, и инквизиторы в тронном зале насторожились. Едва я смог убежать из столицы, пошел снег. Я думал, я сдохну, как последняя собака, или утону в Великом, но жутко холодном Ниасе и не донесу тебе весть.
– Прямо идти на замок? Ты не ослышался? – переспросил Грэт.
– Мой слух остер, о друг-вампир, – почтительно сказал вервольф. – Я уверен, то и было сказано.
– Верно сказали Маро и Упырь, потревожили беду, – процедил сквозь зубы Юлиус, – решать надо, что делать будем?
– Если их будет десять тысяч, то пусть лучше мои вервольфы убегут в Далекий север, – вырвалось у Гектора.
Грэт усмехнулся.
– Вообще-то это вариант, – грустно сказал он.
– Покинуть замок? Вот так оборвать тысячелетнюю связь с этим местом, которое создал для нас еще Король-отец? – Ноздри Упыря затрепетали от гнева.
– Да пошутил я, – буркнул Гектор, отводя глаза, – я бы никогда не простил себе малодушия. Но решать, что делать, все ж надо. Если вы не хотите уходить из замка, то нужно противопоставить людской силе силу нашу.
– Зря ты, брат, заговорил о силе, – возразил Грэт, – ее-то у нас, пожалуй, недостаточно. Пусть все ведьмы, вервольфы и вампиры даже соберутся, нас вместе будет, ну… – он помедлил, – ну, тысячи три, согласись. А их десять.
– И далеко не все воины, есть ведь и маги среди них. – Маро поморщился, точно от зубной боли. – Ты говоришь: противостоять… но разве у нас есть что-то, чего нет у них? Пусть даже вампиры и не чувствуют боли, но стоит лишь царапнуть нас серебрянным кинжалом, как небеса померкнут.
– Я не о силе речь веду, – мягко возразил Грэт, – признаться, на меня произвел впечатление Граф… я так думаю, решая судьбу замка, да и всей нечисти, мы не должны забывать о нем.
– Да, – кивнул Упырь, – Графу стоит послать весть. Пусть гонцом будет тот, кто не боится света.
– Гектор, – сказал Юлиус.
– Я вам что, гончая?
– Но из вервольфов ты бегаешь быстрей всех. – Грэт отлично знал, чем воздействовать на друга.
Гектор нахмурился, но после минуты колебаний пробормотал:
– Хорошо.
Серебристый волк пустился в долгий путь, но через четыре дня, третьего декабря, он вернулся.
Гектор зашел молча, в обличье волка прошествовал к камину, лег и тихо заскулил, глядя на огонь. Его шерсть сплошь была покрыта изморозью, а лапы отморожены так, что, если прикоснуться к ним, казалось, будто под пальцами ледышка.
Грэт бросился к нему.
– Кто тут маг? – не попросил, а потребовал вампир. – Сделайте что-нибудь с его лапами!
Вошедший следом Граф выглядел не лучше, но в отличие от Гектора он не мог чувствовать холода.
Граф опустился на одно колено возле волка и прошептал заклинание. Гектор заскулил от боли, и с его лап почти кипятком полилась на пол вода.
Ванесса подошла и обняла своего брата.
– Как ты? Мы не виделись сотню с лишним лет… – тихо спросила она.
– Все так же, сестричка, – хрипло ответил Граф, – Гектор рассказал мне, что случилось здесь. Я много думал.
– И? – Юлиус приподнялся с кресла.
– Боюсь, моя и без того небезупречная память слишком полна, – виновато сказал Граф, – но я должен еще поразмыслить… а это, я полагаю, король? – Он подошел к Марету и, не раздумывая, встал на колени.
Мальчик смутился, еще бы!
– Встань, – тихо попросил он.
– Удивительно ты похож на Первоначального… в тебе течет его кровь. – Граф поднял руку и коснулся волос Марета. – Да, сходство несомненно…
– Я тоже об этом думал, – заметил Упырь, – этот мальчик станет копией своего предка, когда подрастет. Уж никто не усомнится в его праве носить корону!
– Так, значит, Граф, ты не смог ничего придумать… – разочарованно протянул Маро.
– Увы… но быть может, когда я снова в родных стенах, озарение посетит меня. Как давно и как недавно магией лепил я этот камин! – По лицу Графа скользнула тень воспоминания, на миг затуманившая его взор. – Бывало, соревновались мы с Первоначальным в искусстве… помнишь, Упырь?
– Как же не помнить, – отозвался его друг детства, – не в обиду тебе будет сказано, но у него получалось намного лучше…
– Я был горд, – сокрушенно покачал головой Граф.
Юлиус злился. Вместо того чтоб решать судьбу замка, эти двое старейших предавались воспоминаниям. Даже ему, трехсотлетнему, не почувствовать всей пыли, радости и горя, что за десять веков оседает в памяти.
– Надо собрать совет нечисти, – еле слышно напомнил Юлиус.
– Со времен Первоначального это будет первый такой совет, – заметил Граф, – так и наречем его Первым.
«И чую я, не последним он будет, – подумал Грэт, – неприятности к тебе, лесной король, липнут как к падали стервятники… Убежать? Убежать я всегда успею».
В зал вампиры леса зашли все до единого, по старой привычке повинуюсь зову Грэта. А зал битком был набит вампирами замка, вервольфами, принявшими человеческий облик, да несколькими ведьмами. Все они стояли и молча слушали разговор, происходящий наверху, за большим круглым столом, где сидели Марет, Юлиус, Упырь, Граф, Маро, Грэт и Гектор.
– Значит, мы не будем уходить? – в сотый раз переспросил Грэт, которому какой-то частью души этот путь был ближе.
– Нет, – терпеливо ответил Упырь, – хотя вервольфы и вампиры леса могут уйти, мы остаемся. Сетакор был выстроен для нас, и мы его не покинем.
– Быть может, магией можно добиться большего, чем силой? – с надеждой спросил Гектор, глядя на Графа. Молодому оборотню казалось, что пред ним величайший из мудрецов, и он не был не прав.
– Мне нужно подумать, переворошить в памяти мои знания. Посидите пока молча…
Потянулись минуты, самые томительные в жизни Грэта. Вскоре минут тех стало настолько много, что они сбились в часы.
Вампир многому научился, кроме одного – долго ждать. Он уж весь извелся, издергался, стул под ним скрипел, когда он разворачивался и вертелся. Наконец Грэт просто положил подбородок на стол и прикрыл глаза.
Остальные вампиры были погружены в спокойное терпеливое ожидание. Гектор же и Марет, будучи почти людьми, страдали ничуть не меньше Грэта.
Прошло, вероятно, часа два, пока Граф не поднял голову и не осведомился ровным голосом:
– Какой нынче год?
– Две тысячи двадцать четвертый идет к концу.
– Двадцать четыре отнять семь… семнадцать. Да, семнадцать лет, он еще так юн, – задумчиво произнес Граф.
– О чем ты, дружище? – удивился Упырь.
– Слышал ли ты хоть раз о волевых магах?
– Само слово слышал, но о смысле не задумывался.
– Позволь объяснить. Волевая магия – высшая форма колдовского искусства. Это сложно понять, даже я сам не до конца осознаю… в общем, коль ты волевой маг, то достаточно тебе напрячь силу воли, даже не произнося заклинания, как твое повеление будет исполнено. Когда Великий Тиэлец создал людей, он каждому дал по крупице магического дара. Но неразумно использовали его люди. И тогда отобрал он у всех их магию, оставив ее лишь каждому пятому. Вот почему прирожденных магов так мало. А дары остальных он сохранил. Подсчитай, сколько за тысячелетие рождается людей без магии и что будет, если собрать отобранные у них дары в один и наделить ими одного человека. Вот волевой маг. Таково было решение Тиэльца, и не нам с ним спорить. В начале нового тысячелетия, точнее, в седьмой год, появляется на свет такой маг. А коли ныне у нас двадцать четвертый, то маг этот еще жив и даже юн. И быть может, не знает о своем даре.
– Это замечательно, конечно, – осторожно заметил Гектор, – но чем это поможет нам?
– Слушай дальше, царь вервольфов. Есть два условия получения и сохранения волевой магии. Первое, я уже сказал – родиться пятого августа седьмого года. А второе – если направит владетель дара его на себе подобных, то сильная боль, равная боли пытаемого, пронзит его тело. Проще говоря, маг не должен убивать людей, иначе ему передастся их мука. Понимаете, господа вампиры, понимаешь, король Марет? Если мы найдем человека, рожденного 5 августа 2007 года, того самого волевого мага, и уговорим его присоединиться к нам… соображаете, сила какого масштаба будет на нашей стороне? Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.
|
