Дмитрий Стародубцев

Семь колодцев

Свободный полет мысли, или Хулиганский роман о невероятных похождениях одного нового русского

Предупреждение автора

Первую распечатку этой книжки я вручил одной знакомой эстетствующей девушке с филологического факультета, скромной владелице несметного количества добродетелей, которая долго меня умоляла дать почитать что-нибудь мое неизданное. Она так меня допекла, что я решил (против своих правил) уступить. Однако, как человек веселый и глубоко порочный, я подсунул этому сущему ангелу не ля-ля-ля и не бла-бла-бла из раннего, а аж «Семь колодцев».

На следующий день она прибежала ко мне с таким видом, будто ее всю ночь насиловали в казарме Таманской дивизии. Вернув мне с брезгливым видом, словно что-то совершенно непотребное, прочитанную за ночь от корки до корки рукопись, она поспешила перечислить длинный список всех моих не только литературных, но и личных качеств. Графоман, извращенец, алкоголик, демагог – оказались самыми беззлобными достоинствами моей неунывающей героической личности.

А я-то и не догадывался!

В заключение своего драматического спича она заявила, что больше не хочет со мной знаться, и потребовала, чтобы я при ней стер из своего мобильника номер ее телефона.

Памятуя об этом случае, я решил дополнить «Семь колодцев» следующим весьма актуальным предупреждением:

Дорогой друг! Эти страницы содержат материалы, которые могут быть неадекватно восприняты, не приемлемы или даже опасны для некоторых категорий граждан.

Продолжая чтение, ты тем самым подтверждаешь свое соответствие следующим требованиям:

1. Я уже давно в теме, чтобы читать книги, ориентированные главным образом на продвинутую аудиторию.

2. Я, как дееспособный гражданин, имею неотъемлемое право обойтись без сопливых – читать то, что сам выбрал, и утверждаю, что страницы подобного рода не содержат оскорбительных или неприемлемых для меня материалов, а также не будут таковыми мной впоследствии истолкованы.

3. Я несу полную ответственность за возможные последствия этого чтения и не собираюсь переносить ее на автора (как девушка, о которой сказано выше).

4. Автор снимает с себя всякую ответственность, если данный материал станет доступным, по моему недосмотру, наивным ангелам, добродетельным личностям, а также ханжам, чистюлям, критиканам и людям впечатлительным, с несформировавшейся или неустойчивой по жизни психикой.

Если вы не согласны хотя бы с одним из вышеперечисленных пунктов, пожалуйста, закройте навсегда эту книгу и читайте мое ля-ля-ля и бла-бла-бла из раннего!

Та милая девушка дулась на меня примерно полгода. Однако вскоре она отказалась от очков, закурила, стала довольно сносно ругаться матом. Что помогло ей так измениться? Прочитанная рукопись, филологический факультет или просто жизненные обстоятельства – не знаю.

Я встретил ее в три часа ночи в модном клубе в сопровождении прирученного блондина из какого-то микроскопического европейского государства. Узнав меня, она вдруг восторженно бросилась мне на грудь.

Мы хряпнули по жгучему Б-52. Блондина тоже угостили, чтобы перестал скулить. Потом повторили.

«Знаешь что, – сказала она с хмельной развязностью, когда настало время прощаться, – я горжусь тем, что первая прочла тогда эту твою гребаную книгу!»

Дм. Ст.

1

Я загорелся желанием сразу, как только ЕЕ увидел. Странно. В ней вроде бы не было ничего примечательного: лет двадцать семь, крашеная, невыразительные черты… В общем, совсем не то. И все же ее формы, а чуть позже все ее движения и повадки и низкий голос с притягательным тембром, показались мне необыкновенно сексуальными. И этот якобы безразличный взгляд, на самом деле цепкий, опытный, ищущий. Он поначалу представился мне уж очень надменным, но одновременно чрезвычайно порочным…

«Похотливая сучка!» – ласково подумал я.

Она была создана не для высоких чувств, а для жаркой любовной схватки. Она вся излучала эту плотскую жажду. Она была сам соблазн. Ее незаурядное сексуальное обаяние было настолько вопиющим, что я даже оглянулся. Но, в отличие от меня, никто из посетителей-мужчин ничего особенного не замечал.

– Что вы хотите? – наконец спросила она требовательным голосом, когда мое присутствие вблизи ее стола слишком затянулось.

– Я много чего хочу, – шутливо начал я, – но не уверен, что вы сможете… вернее, захотите мне помочь…

Она явно не была расположена флиртовать с первым встречным. Весь офис, частью которого она была: кожаные диваны, картины по стенам, основательный дядька-начальник в стеклянном кабинете, компьютеры и импортная канцелярия, в конце концов, строгая бирка на ее груди, – настраивали исключительно на делопроизводство. Но ее глупый вопрос заранее предполагал такой же несуразный ответ, которому я по привычке придал ироничную и пошловатую форму.

Она бросила на меня почти бесчувственный взгляд и отвечала очень громко, настолько громко, что ее слова услышали все, кто в помещении находился.

– Здесь туристическое агентство, молодой человек. Путевку будете брать?

«Удивительно, почему сегодня меня все принимают за какого-то проходимца?» По магазинам я не любил ходить, одевался, как придется, поэтому не все угадывали во мне героя нашего времени, способного запросто купить не только несчастную путевку, но и все это турагентство вместе с кожаными диванами, компьютерами и прелестным персоналом.

– Буду. Собственно, я за этим и пришел.

На шум из стеклянного кабинета выглянул начальник. Дорогой костюм и шелковый галстук с пальмами. Интеллигентный. У него был очень умный вид, как у профессора-математика. Про себя я его почему-то обозвал Мозгоправом.

Она ошиблась. Это был явный непрофессионализм. Она не угадала во мне потенциального клиента, решила, что я случайно сюда забрел, ведь этот офис располагался внутри многолюдного торгового центра, и теперь заметно смутилась.

Она кивнула начальнику: все в порядке, я справлюсь, потом очень мило мне улыбнулась и поспешила указать на стульчик напротив своего стола.

– Меня зовут Вера. Я буду вас обслуживать. (Как же удачно она это сказала!) На самом деле, у нас есть замечательные путевки в Сочи, – и она, качнув тугим бюстом, вытащила из ящика стола и вывалила передо мной пачку буклетов.

– Сочи меня не интересует. – Я кашлянул и покосился на пепельницу.

Мой ответ окончательно заинтриговал ее, она разрешила курить и предложила кофе.

«Послушайте, Вера! Раз вы решили меня обслуживать… Встаньте, повернитесь ко мне задом и предъявите вашу попку. Знаете ли, я очень хочу как следует ее рассмотреть. Мне ужасно интересно, какая у вас попка. Если она плоская и угловатая, я буду страшно разочарован. Мой интерес к вам пропадет, и я, пожалуй, встану и уйду. Но если она той формы, которой я ее уже наделил в своем воображении, ведь в паре с таким потрясающем бюстом должна быть соответствующая попка, держитесь…»

– Послушайте, Вера! – обратился я, отгоняя похабщину, которая крутилась в голове. – Меня интересует что-нибудь эдакое, экзотическое. Может быть, индивидуальный тур куда-нибудь на необитаемый остров.

– Bay! – ляпнула она.

В этом нечаянно соскользнувшем с ее губ возгласе было и удивление, и восхищение, и все-таки недоверие.

– Ведь у вас же написано в рекламе: любые путешествия, насколько хватит вашего воображения?

И я предъявил качественный цветной буклетик, который сегодня утром вытащил из своего почтового ящика. В буклете был вложен купон на пятипроцентную скидку.

Вера сосредоточилась: не разыгрываю ли я.

– Индивидуальные туры очень дорогие…

– Не сомневаюсь…

Она впервые постаралась меня рассмотреть. Я, как мартовский кот, размяк под воздействием магии ее распутных глаз. Блаженствовал в лучах ее неподдельного любопытства.

От ее пристального взгляда наверняка не ускользнули и несколько существенных деталей: краешек тяжелых золотых часов из-под манжеты рубашки, да и сама белоснежная рубашка с темным итальянским галстуком в проеме только что распахнутой куртки.

– Одну секундочку! – Голос ее теперь был совершенно другим: заискивающим, почти томным.

Она кокетливо поднялась и направилась к стеклянному кабинету. Я жадно впился глазами в ее заднюю часть. Как я и предполагал, ее ягодицы были великолепны: тугие, правильной выпуклой формы. Оттопыренная попка полностью соответствовала фигуре, глазам, всей той притягательной сексуальной ауре, которая ее обвивала.

Я облизал губы.

Она вернулась через несколько минут. Видимо, получила от Мозгоправа подробные инструкции.

– Я уточнила: мы располагаем всем необходимым, чтобы вам помочь. Но для того чтобы выбрать наилучший вариант, я хотела бы задать несколько вопросов. Если, конечно, вы не возражаете…

Я не возражал. С чего мне возражать? Я давно мечтал о необитаемом острове. С детства. И вот сейчас, благодаря неожиданно пробудившимся во мне предпринимательским талантам, я был в силах осуществить свою заветную мечту.

– Вы действительно хотите на необитаемый остров или ограничитесь просто островом? Знаете, у нас договор с великолепным пятизвездочным отелем на острове Крит. Если есть желание, вы можете арендовать самый дорогой номер, с индивидуальным бассейном…

– На Крите я уже был. Два раза… – Я скривил губы. – Мне хочется именно на необитаемый остров. Чтобы там никого не было…

– Хорошо, – она постучала пальцами по столу. Вернее, не пальцами, а длинными ногтями, покрытыми темно-вишневым лаком. Клац-клац. – Вы поедете… один?

– Ну что вы… Я и две дамы. Нет, три: Маринку я тоже возьму…

Она поверила.

– Шучу, не пугайтесь!

– Чего мне пугаться? На самом деле, мы обеспечим любую вашу прихоть.

Я вздрогнул. «Любую прихоть! Здорово!» В ее устах подобные словечки воспринимались особенно пикантно.

Я посмотрел ей в лицо, оценил лоб, нос, губы. Оттолкнувшись от подбородка, мой взгляд съехал, как на санках с горы, – на грудь, подпрыгнул на этом олимпийском трамплине и опустился на голые коленки, нарочито выставленные напоказ. Показывать было что.

– Любую прихоть?

В моем вопросе, вернее, интонации был намек. Такой крохотный, крохотный. Но конкретный.

– Да, любую, – запнувшись, подтвердила она.

– А если я хочу поехать с вами?

Теперь это был не только официальный разговор. Я с бесцеремонностью афганского контрабандиста перешагнул хрупкую границу, отделявшую деловую сферу от личной. Дело за пограничниками.

«…Что скажет товарищ Жжуков?»

Я бы не стал утверждать, что мои слова явились для нее уж слишком большой неожиданностью. Я не первый такой и не последний. И все же Вера явно запуталась в своих привычных заготовках, долго подбирала нужные слова.

– Я еду в другую сторону!

Фу, как грубо. Невоспитанная девочка! Так можно и клиента потерять. Пограничники поймали нарушителя, заломили руки и дали прикладом автомата по башке.

«…Я думаю, товарищ Сталин, что враг получит достойный отпор!»

– Я могу вам чем-то помочь?

К столу подошел благожелательный Мозгоправ.

– Вера, прими, пожалуйста, уважаемых клиентов. – Он указал на вошедшую уже немолодую пару.

Она с готовностью устремилась навстречу новым посетителям. Я с сожалением проводил взглядом подвижные половинки попы. Очень сексуальная штучка!

Мозгоправ занял Верино место и инициировал долгий и нудный диалог. Этот мужчина был пластичным, находчивым, дружественным, невероятно покладистым. Он готов был всю свою жизнь посвятить организации моего отдыха. А взамен ему не требовалось почти ничего: он только тогда получает удовлетворение от своей работы, когда его клиенты довольны. В подтверждение он предъявил несколько благодарственных факсов.

Грамотная логичная речь, доказательные доводы. Действительно, мозгоправ. Однако я всегда очень тонко чувствовал людей, и сейчас уловил в его словах и поведении какую-то заученную неискренность. Скорее всего, это игра. Игра убедительная, по Станиславскому, но все же игра. Впрочем, любой бизнес и есть игра. Чем достоверней играешь свою роль, тем больше зарабатываешь…

Мозгоправ всецело меня поддержал. Он и сам давно мечтает о необитаемом острове. Вот это настоящее путешествие!

Вскоре мы обо всем договорились.

2

Они ушли ранним утром. Было часов пять, наверное…

Вот уже две недели Вовочка, его нынешняя подруга Лена – по паспорту еще молодая женщина, когда-то имевшая все: и дом, и мужа, и детей, и работу, а теперь бездомная алкоголичка со спитым и старым лицом, и двое их знакомых: Петя и Жанна – точно такая же бедовая парочка, – жили на даче у Деда. Дом был запущенный, но достаточно большой. Все они, включая хозяина дачи, были последними пропойцами и помышляли только об одном: сначала, как бы выпить, потом, как бы похмелиться. Потом опять, как бы выпить… И так до бесконечности. День за днем.

Деньги давно кончились, но голь на выдумки хитра. «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!»– как любил говорить в минуты вдохновленного просветления Вовочка, пересыпая фразы густым, но не очень выразительным матом, свойственным людям, не обремененным высоким интеллектом. С утра до вечера новоиспеченные «дачники» слонялась по поселку и близлежащим деревням в поисках живительной влаги.

Дед по своей немощности никогда не сопровождал гоп-компанию, лежал на продавленном топчане, укрывшись стеганым одеялом, тяжело кряхтел и терпеливо дожидался возвращения «жильцов».

Ближе к ночи компания появлялась. Всегда вдугаря и всегда с несколькими бутылками водки или трехлитровой банкой белесой, будто смешанной с молоком, самогонки.

Деду достаточно было двух стопок, чтобы брякнуться с копыт, и происходило это всегда одинаково: он внезапно терял сознание. Причем, даже если в этот момент он писал в ведро, которое заменяло ему ночной горшок, он все равно, словно подстреленный, валился замертво на пол и при этом, в большинстве случаев, ведро с грохотом опрокидывалось… Однако проспиртованные насквозь, словно в кунсткамере, гости из города могли продержаться намного дольше немощного старика и, несмотря на происшествие, гуляли обычно еще часа три-четыре. Просто брали Деда за руки, за ноги и враскачку, заливаясь гоготом, швыряли его на топчан.

Праздник жизни продолжался. Пили, слушали сквозь дребезжащие колонки раскуроченного магнитофона Пугачеву и Машу Распутину, играли в карты, громко ругались. Иногда дрались, оставляя друг другу на утро синяки и отшибленные бока, и тут же мирились. Допивались до такого состояния, что все вместе попадали в какой-то диковинный мир измененного сознания, где возникающие иллюзии становились намного ярче и достовернее, чем сама матушка-реальность.

Нередко дело доходило до секса. Поднимались на мансарду, расстилали на полу одеяло и пытались трахаться. Долгие возлияния, конечно, самым печальным образом сказывались на мужских способностях, но благодаря неутомимым на выдумку женщинам иногда что-то получалось. Особенно тогда, когда пользовали извращенные формы совокупления или менялись парами…

В этот день из колоды приключений творец раздал честной компании исключительно козыри. Как только мрачный Вовочка и его обезвоженные собутыльники вышли за калитку дачи, им навстречу попался низкорослый подвыпивший мужичок, бредущий со стороны железнодорожной станции и разговаривающий сам с собой. Было странно в шесть утра в этом захолустье встретить такого удивительного типчика. Мужичок носил перебитый нос и большие наполненные каким-то мистическим страданием глаза. У него в сумке что-то заманчиво позвякивало.

Опытный аферист Вовочка сразу раскрутил этого заморыша на знакомство, тем более что тот и сам жаждал с кем-нибудь пообщаться. Вскоре выяснилось, что у него с собой три бутылки цивильной водки. Вовочка вцепился в него мертвой хваткой: весь заулыбался, стал называть «дружбаном» и «братишкой», застрочил автоматной очередью свежих анекдотов. А уж слушал своего собеседника так внимательно, как не слушал бы нотариуса, который зачитывает ему завещание умершего в Канаде дяди-миллиардера.

Новые знакомые мужичка вели себя весьма дружелюбно и были необычайно веселы, несмотря на весь свой помятый вид и тяжелейший колотун, который их сотрясал. Это не могло не прельстить. Мужичок решил их немного похмелить. Вскоре первая бутылка водки была взахлеб опустошена и с хрустом и чавканьем заедена водянистым соленым огурцом, величиной с кабачок. За первой бутылкой последовала вторая, а затем и третья. Пили водку, как воду: жадно, крупными глотками, будто много дней скитались по пустыне без капли влаги и вдруг встретили среди барханов колодец.

Мужичок с перебитым носом поплыл и разговорился, словно на допросе в НКВД. Тут выяснилось, что у него еще остались бабульки, в смысле деньги, и вся компания вприпрыжку направилась в продмаг.

День задавался серый, грязный, пустопорожний.

У магазина встретили знакомых: такую же синюшную шайку, из местных. Кто-то из них продал чуркам из палатки женские сапоги, и на руках было рублей триста. И пошло, закрутилось…

Уже к восьми утра Вовочка, Лена, Петя и Жанна стояли на полусогнутых и, чтобы немного передохнуть, завалились в гости к тому самому невзрачному мужичку, с которым с утра познакомились. Тот был горожанином, но «разосрался», как он выразился, с женой и с горя решил нажраться, а заодно посетить свой деревенский дом, в котором родился и прожил первую часть жизни. В доме была полуглухая бабка, которая с кудахтаньем выставила на стол подсохшие пироги и пузырь поддельного крепленого вина.

В полдень проснулись. Надавила суровая действительность. Что, блин, делать?! Вновь отправились на охоту. Все, как вурдалаки: с выпученными огненными глазами. Мужичок с перебитым носом был уже «пустой», и его хотели «кинуть», но он, чувствуя, что сам не найдет опохмела и в одиночестве умрет от тоски, жалостливо увязался. Из доброты непомерной временно приняли мужичка в свое сплоченное братство. (Может быть, помогли его «страдающие» глаза?)

Все тряслись, Вовочка еле шел, тяжело дышал, часто останавливался. Наклонялся, едва не теряя сознание от прилива крови к голове, снимал перевязанные веревками бесформенные ботинки, двумя размерами меньше своей ноги, и разминал набухшие пальцы с желтыми скрюченными ногтями. Лена визгливо материлась, подгоняла его сильными пинками, за что однажды заработала крепкую мужскую затрещину.

Часа два ничего не происходило. Все были в отчаянии. Выпить хотелось до одури. Казалось, нет сил больше держаться. Каждый готов был отдать все, что угодно, за полбутылки любой бормоты. Хоть тело продать на органы врачам-убийцам, хоть душу заложить дьяволу.

Но козыри, выпавшие сегодня на долю собутыльников, еще не были до конца скинуты. В соседнем дачном поселке попались хохлы-строители. Одолжить «до завтра» они наотрез отказались. Пришлось прибегнуть к последнему аргументу. Вовочка переложил нож из потайного кармана в рукав и отправился на переговоры:

– Если я не вернусь – считайте меня коммунистом!

Хлопцев было двое, вот уже три месяца они безвылазно работали на одном из садовых участков. Справиться с «одиночеством» им помогал журнальный разворот с обнаженной полногрудой блондинкой, которой украсили внутреннюю стенку двери уличного сортира, а по выходным дешевая местная шлюха Лера. Однако глянцевая блондинка давно приелась, а деревенская красавица вот уже две недели не показывалась. Кто-то сказал, что Леру покалечили заезжие бандиты – те самые, которые под видом ментов шарили по всей округе на тонированной «девятке» и обирали строителей из ближнего зарубежья. Сейчас она в районной больнице и неизвестно, когда появится, и появится ли вообще.

Вовочка отсутствовал почти час. Его ждали с чувством обреченности. Вернулся он радостный, со свежим запахом десертного вина изо рта.

– Я договорился! – сообщил он не без гордости. – Лена, иди отсоси у обоих за сто рублей.

Сто рублей – около трех бутылок местной водки. Полная реабилитация. Праздник с фейерверком!

– Ты что, бля, офонарел?! – оторопела Лена. – Свою бабу продавать?! Пошел к черту, козел! Если хочешь, иди, подставь им свою грязную жопень, пидор гнойный!

Мужичок с перебитым носом расстроился, но остальные, зная Лену не первый день, уловили в ее гротескном поведении фальшь.

– Че ты дергаешься, манда? Матюгальник свой поганый разеваешь! А по зубам?! Ты же знаешь, что я за тебя любого загрызу! – взревел Вовочка, и на его глазах навернулись слезы.

Перепалка продолжалась недолго. Все боялись, что хохлы успеют передумать и похмедрон не свершится.

– Делов-то, взять в рот! – встряла Жанна. – Пять минут работаешь – всю ночь тащишься. Тем более, мальчики молоденькие… Давайте я пойду.

Мужчины пришли в восторг, однако Лена почувствовала, что переиграла и инициатива выскальзывает:

– За тебя они и десяти рублей не заплатят, соска потная… Ладно, я сама…

И она с таким героическим видом двинулась вперед, будто перед ней вражеская амбразура, которую нужно закрыть собственной грудью.

– Сама ты вафлерша обоссанная! – огрызнулась ей вслед Жанна.

Лены не было минут двадцать. Пришла надменная, с блеском в глазах. Подвиг совершен! Отдала Вовочке сто двадцать рублей – больше, чем договорились.

– А за что двадцать? – подозрительно спросил он.

– За то, что глотала…

Вечером хохлы отыскали их у продмага. Завидев недавних «клиентов», Вовочка почувствовал недоброе и опять полез в карман за ножом.

– Мы все уже пропили, денег нет! – выпалил он приближающимся парням.

– Да нет. Мы еще хотим…

Пошли в лесок. Парни немного выпили и повели Лену в кусты. Ставки росли. На этот раз нужно было отрабатывать триста рублей. Лена с прежней решимостью и завидным самообладанием принесла себя в жертву горячим украинским жеребцам. Безразлично, будто ничего не чувствуя, принимала их одного за другим, остальные стояли в пяти шагах и сначала с любопытством прислушивались к возне и вздохам, однако вскоре принялись за водку и теперь уже громко о чем-то спорили, перебивая друг друга.

Лену сменила Жанна (еще двести рублей). Часов в одиннадцать вечера сильно пьяные хохлы чего-то не поделили, схватились друг с другом в жарком кулачном бою и после, помирившись, опухшие, в изодранной одежде похромали восвояси.

Мужичку с перебитым носом тоже захотелось женской ласки – бесплатно. Он давно уже делал Лене недвусмысленные намеки, притирался к ее попе, под шумок хватал за мясистую грудь. Он напомнил присутствующим, что с утра поил всех за свой счет и потратил на угощение все, что имел. Теперь он совершенно официально требовал компенсации. Лена к тому времени едва ворочала языком, онемевшим после тяжелых трудов и заплетающимся из-за выпитого, и все-таки нашла в себе силы подначить своего кавалера:

– Вова, он что, за проститутку меня держит, козлина мелкий?

Вовочка страшно разозлился и крепко поколотил негодяя. Разбил ему лицо, выбил зуб. Крови было много – наверно, Вовочка повредил мужичку его слабый нос.

С незадачливого компаньона стащили почти новые джинсы, бросили несчастного в кусты и отправились «на базу». По дороге купили водки. Несколько бутылок распили в компании расхристанных местных ментов с автоматами. Вовочка окончательно затуманился, и последние метры до дачи Деда его пришлось волочить. Звонкое эхо канонадой разносило по погрузившемуся в сон дачному поселку изощренный московский мат.

3

Они ушли ранним утром. Было часов пять, наверное…

Вовочка очнулся от сильного стука в груди. Испуганно открыл глаза и прислушался к себе. Сердце долбило, словно молотом по наковальне. Вместе с этим стуком по всей груди разливалась ноющая боль.

Он с трудом приподнялся и огляделся: лежит одетый на дедовском продавленном топчане. Ни Лены, ни Пети с Жанной. Да и Деда нет. Только посреди комнаты в луже мочи опрокинутое ведро.

Вовочка прислушался – тихо. Во всем доме пусто.

«Ушли! Без меня, – с тоской подумал он. – Наверное, отправились продавать джинсы… Но где Дед? Он же с нами никогда не ходил? А наверное, его заставили! Только он знает, кому можно предложить шмотки… Но почему же меня не взяли?!»

Вовочка не знал, что его пытались разбудить. Зажимали нос, поливали водой. Наконец, по сигналу Лены, оставили его в покое, быстро собрались, не забыв пихнуть в рюкзак вчерашний трофей – джинсы побитого мужичка, и ушли. А Дед сам навязался. Уж больно не терпелось ему похмелиться. Ведь он вчера набрался так, как никогда раньше.

Головная боль, помойка во рту, тупая резь в боку. И загнанное, из последних сил трепыхающееся сердце.

Весь этот смрадный дух мочи, старых вещей и протухшей пищи, который забивает ноздри.

Вовочке стало невыносимо пусто.

Он попробовал подняться, долго разминал онемевшие ступни. Еле встал, доплелся до двери, но подумал, что не знает, куда ОНИ направились и поэтому их не найти. Да и ноги совсем не ходят.

Опираясь о стену, поплелся назад. По пути глотнул из заварного чайника заварки. Почувствовал на языке отвратительную кислоту, тут же стошнило, прямо на пол. Вспомнил, что вчера всю ночь сам же бросал в заварник бычки. Этого крепчайшего чифиря, настоянного на вонючих окурках «Примы», и довелось отведать.

Вовочка вернулся на топчан. Целый час лежал без движения, только прислушивался к собственным ощущениям. Тупая боль постепенно захватила всю левую часть груди. То вроде как проходила, то возвращалась и усиливалась.

«Господи! Спаси, помоги, святая Богородица! Все отдам за стакан водки!»

Вовочка знал, как укротить сердце. Он знал, что всего лишь двести граммов излечат его от всех недугов, вернут былую силу и настроение. Он будет бодр, полон свежих идей!

Но, Боже! Как трудна ноша тяжкого похмелья!

Если бы здесь еще кто-нибудь был… Например, Дед. Вдвоем всяко легче мучиться.

Чувство страха усиливалось. Угнетала боль, одиночество, безысходность.

Вовочка свернулся калачиком, словно беззащитный ребенок, и заплакал навзрыд. Никогда еще не было так плохо и телу и душе.

Сердце не отпускало. А потом добавился странный жар в центре груди. И липкий ком в горле.

Впервые за прошедшие развеселые дни вспомнил он о Сашке, Александре Владимировиче. Своем, наверное, единственном настоящем друге. Сашка был новым русским, с которым связывала старая добрая школьная дружба. А еще много всяких удивительных историй.

«Сашка бы помог!» – мелькнуло в голове.

Боль обострилась. Будто сердце сдавили раскаленными щипцами. Вовочка задергался, попытался подняться. Почувствовал, что не в силах даже пошевелиться, и стал звать на помощь. Орал изо всех сил.

Что-то хрустнуло в левой половине груди. Боль сразу ушла, и одновременно теплая волна разлилась внутри. Это было странное ощущение. Почти философское. Невероятное облегчение – испытания закончились, и при этом ясное понимание того, что и жизнь закончилась. Потому что произошло непоправимое. Сердце лопнуло, и горячая кровь разлилась по всему телу.

Внутри все затрепетало, он стал задыхаться. Опять вспыхнула боль. Грозная, всеобъемлющая. Будто тело пронзили тысячи игл.

Сильно затряслись руки.

Пропал голос.

Ужас не отпускал.

Вовочка подумал об умершей недавно матери и об отце. Потом опять вспомнил Сашку, вспомнил его слова, которые тот неоднократно повторял: «Когда ты отбросишь коньки, поскольку жить тебе осталось недолго, наш ты ликеро-водочный, я закачу потрясные похороны. Целый грузовик водки подгоню. И всех твоих друзей-алканавтов приглашу. И будут все пить, сколько душе угодно. Но только тебя там, увы, не будет!..» И Вовочка действительно подумал: «Как жаль, что меня там не будет!»

4

Дело в том… дело в том, что я графоман, как справедливо заметила однажды одна молодая девушка. Я не могу не писать. Зуд в одном месте такой, что хоть волком вой.

Эта книга ни о чем и одновременно обо всем. О моей жизни, о людях, которые встретились на моем пути. Это экспромт, без плана и набросков. Просто пишу, о чем хочется писать, и тем манером, как Бог на душу положит.

Название «Семь колодцев»? Об этом позже…

Много грязи зачерпнуто с самого дна?

Хочешь, читай, а не хочешь – отвали. (Не в обиду!)

Много мата? Опять же смотри предыдущий совет. Это, знаешь, как в военном уставе:

1. Командир всегда прав.

2. Если командир не прав, смотри пункт 1.

Так вот: автор всегда прав, чтобы он ни написал, пусть он даже графоман. И зарубите себе это на носу!

А вообще, что такое графоман? Любая мысль – отражение духовной составляющей человека – и эта мысль, сколь бы банальна она ни была и как бы невежественно ни была сформулирована, хотя бы кому-то непременно покажется свежей, интересной.

Ты, конечно, скажешь, что не графоман, то бишь писатель, это человек, который владеет словом, то есть обучен ясно выражаться, потом еще мастерски заправляет сюжетом, в общем, знает определенные принципы, внутренние механизмы, без которых невозможно компетентно выполнить задачу.

И я с тобой, конечно, где-то соглашусь… Но… Но ведь в наш век всеобщей грамотности таковыми являются практически все. И потом человеку, как высшему биологическому существу, то есть существу относительно совершенному, свойственно быстро самообучаться. А ведь за свою жизнь мы прочитываем сотни книг. Неужели, пролистав даже всего десяток современных детективов, типа «Неистовое безумие», «Кровь и расплата», «Смертельное убийство», мы с вами не поймем, по каким законам они существуют, каким довольно простым набором-конструктором пользуются их авторы, в принципе нахально нас дурача. Я уверен, к примеру, что ты, лично ты, если чуть-чуть поднапряжешься – напишешь более-менее сносную книжку, ну а что не получится – жена-муж подскажет, друг подсоветует, редакторы подрихтуют, издатели подлакируют. И получится на выходе вполне съедобный продукт.

Так что к какому я веду тебя выводу? Дело совсем не в словосочетаниях и не в сюжетных конструкциях. На прилавках сейчас тысячи и тысячи авторов. Во всем мире – миллионы. Шаблоны душат, издательства дурят, зевота решительно грозит стать самой заразной человеческой болезнью. Книги похожи одна на другую, как пирожки у бабы Маши. Впрочем, не будем бабу Машу обижать…

Это я иду, значит, как-то по Афинам. Как раз у них там время свободной торговли на центральных улицах. Ну там маечки всякие, другие шмотки, жратва кустарная, аппаратура китайская. И кругом какие-то негры, азиаты, арабы, турки. Я и говорю своему другу Димке Газину: «Ну, блин, три дня мы с тобой уже в Греции, а ни одного чистокровного грека так и не видели. Кто мне покажет хоть одного настоящего грека, – кричу, – сто долларов дам!» Он мне и говорит: «Вон впереди бабка идет в национальном греческом костюме – она наверняка стопроцентная гречанка. Приготовь мои сто баксов! Только без лажи!» Мы догоняем, значит, эту бабку, собираемся обогнать, чтобы хорошенько рассмотреть, и вдруг она оборачивается и кричит нам в лицо во все горло: «А вот пирожки с мясом и с капустой!» И акцент такой рязанский…

Ну так вот… Мы с тобой приходим к выводу, что мастеров пера так много, что это уже совсем не мастера, а просто такие же люди, как и мы. И никакими особыми знаниями они не обладают. Так? А? Так что же у нас остается?!

МЫСЛЬ! Здесь-то мы и возвращаемся к началу логической цепочки, как бы замыкая ее в бесконечный круг. Важна только мысль – в любом виде, вся ее творческая безграничность, бесцеремонность, откровенность, лживость, пафосность, пусть даже хаос этой мысли, а все остальное – полное фу-фу. Поскольку же каждый человек – существо мыслящее – за редким исключением, конечно, – например, вряд ли можно считать таковым Юрасика из соседнего подъезда, – то графоманов просто не существует в природе – это выдумки издателей, которыми движет одна только нажива – им нужен повод, с помощью которого они отделываются от талантов, чьи работы, возможно, даже гениальны, но не приносят прибыли.

Окончательно подытоживая свои рассуждения, скажу, что графоманом, скорее всего, надо считать человека, который не может не писать, – все прочие тонкости не важны. Возможно, даже это психическая болезнь, которая когда-нибудь будет всерьез изучаться медиками. Так вот именно с этой точки зрения я – графоман.

* * *

Долгое время я шел к некой цели. Я посвятил ей, по сути, всю жизнь. Эта была большая и сложная работа. Кропотливая и часто кажущаяся бесполезной. Наконец я добился результата. И теперь, утвердившись на личном пьедестале всецело исполненного перед самим собой долга, «с чувством глубокого удовлетворения», потому что жизнь моя теперь приобрела некий законченный смысл, с чувством беззаботности, потому что более не вижу перед собой других важных целей, и с гнетущей тоской в груди, потому что собственно все уже, ёпрст, невозвратно позади, я могу полностью отдаться лености, порочной мысли и темпераментности свободного пера, не знающего правил и меры.

Это ли не кайф?!

Истории, которые ты прочтешь в этой книге, перемешаны во времени так, что сложно не запутаться, да еще и связаны с большим количеством разных людей. Но зато объединяет эти сюжеты моя жизнь, моя душа, мои чувства и главное – моя МЫСЛЬ, и в этом я вижу основополагающий смысл написанного.

И еще. Несмотря на то что эти страницы – чистейшая и даже документальная правда, все совпадения имен героев повествования с реальными людьми за редким исключением случайны. Честное слово, никого не хотел обидеть! Я вас всех люблю! Даже мужчин. Аминь!

Короче, если будут вопросы – звоните мне на сотку – я всегда на связи! Или заходите в «Сити-Гриль» на Маяковской – я там два раза в неделю кушаю карпаччо из лосося с укропно-горчичным соусом.

* * *

Стоял я как-то у магазина обоев и раздраженно ждал свою подругу. Не люблю я магазинов! Она – эта совсем юная, блондинистая, очень ухоженная шлюшечка, за которой я имел глупость поприударить, решила в очередной раз обновить гостиную своей съемной квартиры и никак не могла выбрать нужную фактуру и расцветку обоев. Я со скукой наблюдал сквозь витринное стекло магазина, как она, прячась за распахивающиеся рамы с образцами, флиртовала с симпатичными мальчиками-консультантами – с одним, с другим, – возможно, договаривалась с ними не только о покупке обоев… потом расплачивалась у кассы моей кредитной карточкой VISA-gold, вновь возвращалась к мальчикам и опять вела бесконечные «консультации»…

«Шустрая попалась», – подумал я с равнодушным отвращением.

Узбеки у метро нагло жарили свою абракадабру, бестолковая мясная вонь обволокла все вокруг, сбивая с пути истинного множество прохожих.

Солнце зависло над самой головой и плавилось. Асфальт проминался.

Хорошенькие женщины смотрели на меня с неподдельным интересом, но я никогда не умел и до сих пор не умею знакомиться на улице. Мне оставалось лишь ненасытно ловить их таинственные взгляды, глаза в глаза, передавая свои беснующиеся флюиды, и потом с легким сожалением, к которому давно привык, провожать их милые фигурки в бесконечное прощай.

Интересно, почему женщина никогда не подходит первой? Вот было бы здорово! Стоишь себе, балдеешь, а к тебе одна за другой подваливают всевозможные «варианты»… Ах, какие бы открылись возможности! Разве стал бы я тогда терпеть со своим горячим глубоким взглядом, мягкими чувственными губами, настежь распахнутым широким сердцем, щедрым кошельком и замечательным кое-чем еще (по мнению посвященных) эту циничную стервочку, которая считает из-за каких-нибудь…цати лет разницы, что я всего-навсего спонсор – грязный навозный жук, взобравшийся на тонкий прелестный едва тронутый цветок. Я, видите ли, должен быть бесконечно благодарен за одно то, что мне позволили оплатить огромный счет в бутике, сопроводить в модный клуб, представить друзьям. Я уже не говорю о сексе! Кто кому, черт возьми, должен быть благодарен?!

А я любить хочу! И хочу быть любимым!!!

Да ну вас всех со всеми вашими говорящими взглядами, прическами, голыми пупочками, стрингами под белыми, почти прозрачными штанишками, упругими попочками, проступающими сквозь одежду сосочками грудей…

Я отошел от витрины магазина обоев и вновь закурил, скорее по привычке – на жаре курить совсем не хотелось.

Вдруг я обратил внимание на рыжую девочку лет двенадцати в коротком топике и набедренной юбке. Нет, не подумайте ничего плохого – я детьми в этом смысле не интересуюсь, но девочка была уж очень выразительна и противоречиво непосредственна.

Во-первых, в ее руке был красный воздушный шарик.

Ну и что? – скажешь ты. Мало ли в городе девочек с красным шариком в руках, тем более летом?

Согласен. Но я не видел ниточки, за которую она его держала! Шарик будто сам парил рядом с ней, словно был домашним летающим песиком!

Во-вторых, она была невероятна худа, как палка, и очень-очень длиннонога.

В-третьих, у нее на голове пылал целый пожар жгуче-рыжих волос, отчаянно рыжих, а о ее глазах, обрамленных щедрой горстью веснушек, я подумал так: две звездочки, а почему так подумал – ума не приложу.

При всей своей неказистости, угловатости, дистрофичной тонкости ручек и ножек она была заметно крепка, настолько крепка, что мне показалось, что ее не сможет обидеть даже взрослый.

Конечно, она была такая удивительная, смешная в своей подростковой переходности, и все же этого мало… Отчего она вызвала во мне такое острое любопытство?

Рыжая девчонка тем временем в своей детской наивной задумчивости, чуть кривляясь, гримасничая, нарочито мешая прохожим, приблизилась к автобусной остановке и было села в подошедший «Икарус», но в последний момент передумала и осталась стоять у дороги. Воздушный шарик был рядом.

Окончательно заинтригованный, я выбрал место в тени, с которого удобнее всего наблюдать.

Забавная такая!

Внезапно рыжая девчонка резко повернулась и быстрым шагом направилась прямо ко мне. Я сделал вид, что впервые ее вижу.

– Ты что, педофил? – нарочито громко спросила она. – Думаешь, я не вижу, как ты за мной исподтишка наблюдаешь?

– С чего ты взяла, девочка?! – испуганно зашипел я.

Я так удивился, что на мгновение мне показалось, что все это мне только кажется.

У нее был голый плоский живот и маленькая золотая горошина в пупке.

– Да ладно, дядя, не вешай мне лапшу! Вот сейчас как закричу на всю площадь, тогда и посмотрим!

Я почему-то разозлился:

– Ты бы лучше в зеркало посмотрелась! Ты же пугало огородное! Не один педофил тебя не захочет, даже если наверняка будет знать, что останется на свободе!

Девочка примирительно ухмыльнулась и ковырнула пальцем в носу. Я в это время украдкой поискал ниточку от шарика – ее действительно не было. «Наверное, какая-нибудь специальная нить – невидимая», – подумал я.

– Ладно, я шучу! – призналась маленькая проказница. – Вы не обижайтесь!

Я облегченно вздохнул.

– Семь колодцев, – сказала она.

– Что семь колодцев? – переспросил я.

– Так будет называться ваша будущая книга – я так решила. Вы должны немедленно поехать домой и сразу сесть ее писать. Поняли?

– Понял… А ты кто?

Она заглянула мне в глаза каким-то золотистым бесноватым уколом, и я понял, что не получу ответа на свой вопрос. «Сумасшедшая, что ли?» – подумал я.

– Я не сумасшедшая, – тут же парировала она. – Делайте, что я сказала! И бросайте эту… Ничего, кроме разочарования, она вам не принесет! Нате!

С этими словами рыжая девочка протянула мне шарик. Я не видел нитки, но все же ухватился за предполагаемую линию. Девочка отпустила руку, и воздушный шарик броском устремился в небо. Через секунду он ушел в облака.

Она рассмеялась громко, радуясь удачной своей шутке, качнула головой – от ее золотых волос потянуло мятой и лимоном.

Она дружески коснулась моей руки и сказала:

– Прощайте.

В следующее мгновение она вскочила в отходящий автобус и, улыбаясь во весь рот, помахала мне рукой.

5

Сегодняшний день.

Надо сказать, очень омерзительный день. Чужой, бездушный. Я недавно проснулся, а уже темнеет. За окном все покрыто инеем.

Почему я не родился в Рио-де-Жанейро? Парусиновые штаны, солнечные очки, хорошая сигара, утренний грейпфрутовый фреш с нежным омлетом в кафе на залитой щедрым солнцем набережной. У ног плещется ласковый океан с розовыми медузами, пахнет водорослями, а на горизонте белеет парус одинокий. Вечером беззаботный амиго терзает гитару, извлекая чудесные переливы, и душа блаженно тоскует о той любви, которой еще не испытал, но которая обязательно будет, стоит только немного подождать. А карнавал, кастаньеты, весь этот буйный задор, голые груди и знойные бедра похотливых латиноамериканок?..

Не хочется вставать, не хочется вообще двигаться. Зачем? Не хочется ни есть, ни пить, ни что-либо чувствовать. Хочется уйти в небытие и никогда, никогда не возвращаться!

Жаль, что спать до бесконечности невозможно, ибо сон – самая совершенная иллюзия, самый оптимальный и почти безвредный уход от безнадежной действительности. А проснулся – и что? Все сначала? Ты один-одинешенек, дел у тебя никаких, и до тебя никому нет дела. В сердце отчаяние, в голове хаос, а точнее сказать, вакуум. Даже подрочить не хочется, как обычно, потому что с некоторых пор наступила беспросветная сексуальная апатия. Все уже давно атрофировалось, я уже давно стар, хотя еще и молод.

Кто я? Что я? Зачем я продолжаю рефлексировать, когда уже давно все кончено?!

Только курить хочется. И только это заставляет выползти из-под одеяла и немощным стариком, ковыляя, добраться до кухни…

Кофе, сигарета, отлить, кофе, сигарета…

Натянув через голову толстый английский свитер и упаковавшись в многослойную американскую куртку, я выхожу на улицу.

В подъезде сталкиваюсь с молодой женщиной, сильно прихрамывающей на одну ногу.

Когда-то, лет десять назад, она была мечтой всей моей жизни. Юная, красивая, какая-то одухотворенная. Недоступная. Тогда за этим гордым обаянием молодости, за блеском чистых глаз, еще не вкусивших всех зрелищ пошлой жизни, совсем не замечались ее неизгладимые физические недостатки. Хрупкая девушка-хромоножка была для меня сказочной принцессой, воспетой трубадурами. Несбыточной мечтой. Она была желанна. Я испытывал к ней самые теплые, самые нежные чувства, которые только можно представить. Мы встречались в подъезде или у лифта почти каждый день, но я так и не нашел в себе силы с ней заговорить. И она не узнала о моей тайной страсти.

Теперь же она хромая. Толстая хромая женщина-инвалидка. Щекастое лицо, глупая прическа, дешевая одежда с ближайшего вьетнамского рынка. Глаза неживые, тусклые. Огонь угас.

Взгляд скользкий, заинтересованный и несколько угодливый.

Я равнодушен. Лишь воспоминания. Нынче недоступен я…

На улице темно, слякотно. Сладковато. Промозгло. С ходу на меня набрасывается ротвейлер (или еще какой-нибудь терьер, я в этих тварях не разбираюсь). Без поводка и намордника. Хозяйка – ухоженная женщина, экипированная дорого и со вкусом, едва ли обращает внимание на проделки своего питомца.

Собака яростно наступает. Мощные челюсти, холодный презрительный взгляд.

Мне так обидно, будто меня матом обложили.

Я ненавижу эту дорогостоящую тварь со всеми ее родословными. Я готов сам наброситься на этот сгусток мышц и злобы. Вцепиться в глотку. Выколоть пальцами глаза и душить, душить, душить… Как Шариков – кошек.

Я сам сгусток мышц и злобы. Я – Воин, хотя уже и отчаявшийся победить, но еще сохранивший последние остатки мужества. Так что мы с тобой одной крови, маленький кровожадный ублюдок! Не того парня ты цепляешь!

– Другого места не нашли выгуливать? Почему без намордника? – говорю хозяйке пса начальственным тоном. – В следующий раз я пристрелю вашу собаку!

Я вполне серьезен. Да и что мне стоит? Я же теперь совершенный отморозок!

Хозяйка начинает визжать на всю улицу, будто угроза относится непосредственно к ней. Поток ее гнусностей бесконечен. Грязь, оскорбления сыплются одно хлестче другого.

Ненавижу отмороженных баб, глупых, непорядочных. Пусть внезапно разбогатевших, но оставшихся смердящими плебейками. У них не только отсутствует чувство справедливости, но и, как ни странно, чувство самосохранения. Потому что сейчас нет на свете человека опаснее меня!

Я мысленно мощно и протяжно выдыхаю, как каратист, и с внешней невозмутимостью прохожу мимо.

Собака за спиной заливается лаем. Кажется, что вот-вот вцепится в ногу. Ей вторит хозяйка, которая решила, что она победила: враг, поджав хвост, бежит…

6

Алеша возглавлял филиал моей фирмы в Санкт-Петербурге. Этот город я по старинке, а может быть, из-за упрямства и противоречивого отношения к всему происходящему в стране упорно продолжаю называть Ленинградом.

В Москву Алеша приезжал два-три раза в год. Официальным поводом служили важные совещания или срочно затребованный отчет о деятельности филиала. Впрочем, о делах мы говорили мало – для того чтобы составить исчерпывающее впечатление о деятельности ленинградского офиса, вполне хватало телефонной связи и электронной почты.

Как правило, я встречал Алексея на вокзале и вез его в ресторан или к себе домой. Чтобы скорее покончить с делами, он передавал мне тяжелый газетный сверток с деньгами – частью доходов своего подразделения. Деньги периодически возил специальный курьер, но если директор филиала сам ехал в Москву, он из соображений экономии непременно выполнял эту весьма опасную функцию.

– Какие будут вопросы? – серьезным тоном спрашивал Алеша.

– Да нет у меня никаких вопросов. Все и так ясно! – весело отвечал я, небрежно откладывая сверток с деньгами в сторону.

Алексей значительно старше меня, ему почти сорок. Он среднего телосложения, выглядит молодо, интеллигентно. У него добрый одухотворенный взгляд и обезоруживающая улыбка. Благодаря его почти ангельскому лицу и светлому характеру к его имени никак не клеится отчество, да и имя его хочется произносить как-то по-доброму, по-отечески – Алеша.

Он родился в Ленинграде, окончил Ленинградский институт культуры и уехал по распределению в маленький сибирский городок. Поднимать, так сказать, культуру. В этом периферийном таежном городке, где минус сорок – оттепель, я случайно его и обнаружил, в смешном полушубке, зачуханного, словно он прожил здесь всю свою жизнь, не зная размаха и темперамента большой цивилизации, на краю земли, с подлой и жадной стервой по имени Юля. Он ее почему-то любил, даже боготворил, вознес до уровня маленького личного божка и находился всецело в ее черной власти.

Юля, познакомившись со мной, стала усиленно меня охмурять. На глазах у мужа. Муж, казалось, ничего не замечал. В ход пошли лучшие наряды, химические прически и колдовское, как ей думалось, обольщение, которое в моих глазах выглядело жалкими ужимками. Иметь в любовниках московского коммерсанта, тем более роскошного мужчину, было в этих местах, наверное, более чем престижно, но дело не в этом. Однажды я понял, что движет ее неуемной натурой.

Есть такой тип женщин: сначала они всячески преследуют мужчину, могут часами подкарауливать его, изображая безразличие и даже легкую сонливость, но при первой же возможности набрасываются на свою жертву, пытаясь проглотить целиком, даже если потом придется очень долго переваривать. В любом мужчине, если поискать, можно обнаружить слабинку, поэтому заарканить его опытной охотнице не составляет труда. Почти любая женщина по своей природе в совершенстве владеет гипнозом и к тому же обладает волчьим чутьем. Загнанный в угол различными, якобы случайными обстоятельствами, мужчина чаще всего не находит в себе сил сопротивляться и становится заложником этих обстоятельств. А чуть позже, когда у жертвы по отношению к совершившей насилие возникает устойчивая симпатия (стокгольмский синдром), женщина пытается выжать из сложившейся ситуации все до последнего пени. В ход идут любые инструменты интриги и коварства, включая соблазнение, слезы, обиды и прощения, нравоучения, отпущения грехов, упреки, шантаж, угрозы… Следует бесконечная череда вымогательств и повинностей. Обязательства мужчины растут как на дрожжах.

Ступив однажды на тропу войны, такая амазонка всегда идет до конца, добиваясь безусловного подчинения мужчины, его полного превращения в ручное безвольное существо. Самое удивительное, что часто такие женщины выглядят хрупкими безобидными пташками, способными на первый взгляд лишь созидать твое счастье, но никак не наоборот. В конце концов они разоряют твой дом, изгоняют из твоей жизни преданных друзей и бескорыстно любящих женщин, опустошают тебя без остатка…

Жена Алексея вызвалась курировать меня в моих поездках по городу. Когда об этом зашел разговор, я был погружен в свои мысли и нечаянно согласился. Теперь она всегда была рядом, постоянно надоедая мне своим присутствием, своими провинциальными повадками, своей «утонченностью», а главное, своим очевидным, с моей точки зрения, уродством и, прежде всего, огромными навыкате глазами.

Однажды я, изрядно намотавшись, изъявил желание погреться в сауне. Юля увезла меня в тайгу, где на поляне высился новенький спортивный комплекс из стекла и бетона. Я оставил ее в фойе пить кофе, заперся в сауне, быстро разделся, принял душ и прыгнул в бассейн. Наплававшись, я перешел в парилку и улегся на сосновой полке. Внезапно дверь открылась, и в парную ступила она.

Я же заперся?!

Я смутился и невольно прикрыл причинное место рукой. Юля была только в раздельном купальнике, но я понял, что она готова тотчас скинуть и его, стоит мне только намекнуть.

– Можно я тоже погреюсь, вы не против? – спросила она.

– Конечно. – Я натянуто улыбнулся.

Юля села на ту же полку, коснувшись бедром моей ноги, и украдкой глянула на мое тело.

– Меня можно не стесняться, – сказала она. – Я уже повидала…

Я перевернулся на живот.

– Ой, что-то здесь жарко! – И она скинула лифчик. – Ничего, что я в таком виде?

– Ничего, – буркнул я.

Ее груди были хороши.

Ситуация получалась глупейшая. Только вчера вечером Алеша в баре два часа кряду рассказывал мне о своей жене, как он ее любит, как он ей признателен за все, что она для него сделала, какая она вся такая благородная и возвышенная… И на тебе! Вот они, бабы, во всей своей неприкрытой наготе!

Прошло минут пять. Внезапно я почувствовал прикосновение к своим бедрам.

– У тебя такая нежная кожа! – мечтательно похвалила Юля.

– Не жалуемся…

Ее пальцы, едва касаясь моего тела, скользнули от крестца вниз по ложбинке между ягодиц.

Я почувствовал, что возбуждаюсь. Еще мгновение – и будет поздно. Я поднялся, вышел вон и через минуту вернулся в плавках.

Она минут пять посидела в раздумье и надела лифчик.

«Какого черта, в конце концов! – мелькнула мысль. – Ну и оприходовал бы эту козу, дурак! Страшненькая? Ну и что! Раком поставил бы, да и впиндюрил от души… Все равно через три дня уезжать и никогда больше не увижу ни ее, ни Алексея…»

Я отогнал грязные мысли и постарался снять возникшую напряженность:

– Извини, я вчера перебрал, хочется отдохнуть!

Вообще, интересно, насколько разняться мысли человека и его поступки. Мысли его часто низки и безобразны, но поступки при этом могут быть чисты и благородны….

В следующий раз все произошло за день до моего отъезда. Поздно вечером я сидел один у себя в номере люкс и лениво перебирал телевизионные программы. На одном из местных каналов рекламировали симпатичных и доступных массажисток-фотомоделей. Я засмотрелся на юные похотливые попки.

Раздался телефонный звонок.

– Александр Владимирович? Моя жена не у вас? – послышался голос Алексея.

– А почему она должна быть у меня? – изумился я.

– Она к вам поехала. Сказала, что какие-то документы забыла передать. Вот я и волнуюсь…

– А, понятно. Стало быть, еще не доехала. Как увижу, попрошу, чтобы она тебе перезвонила.

– Спасибо большое, Александр Владимирович!

Юля заявилась часом позже. Она знала, что я не запираю дверь номера, поэтому бесцеремонно проникла внутрь и, не обнаружив меня в гостиной, смело двинулась в спальню. Только ласково постучалась, будто между нами уже была какая-то нежная связь.

Она была одета как проститутка: короткая юбка, черные колготы сеточкой с широкой ажурной резинкой. Полупрозрачная кофточка вздулась полными, сочащимися похотью, грудями.

Она была преисполнена решимости.

Я лежал в кровати с двумя юными девицами. Еще одна наяда весело выпорхнула из уборной в одних колготках.

На столике у кровати стояли початая бутылка знатного коньяка и использованные гостиничные стаканы.

– Александр Владимирович! Что вы тут делаете? – Юля была поражена.

– Я-то? Как что? Я у себя в номере… А что ты тут делаешь?

– Я?.. Документы… вот… хотела…

Когда она ушла, девушки быстро оделись и потребовали, чтобы я немедленно рассчитался. Сто долларов!

– За что сто долларов? Я даже до вас пальцем не дотронулся! Полчаса полежали, коньячку попили…

– Ладно, жмот, – переглянулись фотомодели. – Давай пятьдесят, и мы уходим.

Я было полез в кошелек, но раздумал.

– Знаете что? Я даю вам триста, и оставайтесь на всю ночь!

7

Как только в стране начался капитализм, мне очень захотелось стать «индивидуалом». То есть заняться частной индивидуальной деятельностью. Печь пирожки и продавать у метро, торговать на рынке турецкими тряпками, оказывать какие-нибудь услуги населению – все, что угодно, лишь бы взмахнуть на гребень волны, стать неотъемлемой частью новой благодатной жизни. А потом, заработав первые деньги, замахнуться на что-нибудь и покруче. Например, открыть молодежный центр или вообще зарегистрировать кооператив. Я не мыслил себя обычным инженером. Почему я, дипломированный строитель, работоспособный парень, должен был получать почти в три раза меньше пьяницы и прогульщика Вовочки, работника шиномонтажного цеха автобазы? Да и к черту любую государственную работу! Вон, люди сейчас за день гребут столько, сколько иной профессор и за десять лет не заработает.

Капитализм уже давно начался, а я все еще скитался. Нищий, в стоптанных ботинках, с бесполезной мелочью в кармане.

В те дни я был в полной жопе.

(Нет сомнений, что редактор посчитает своим долгом вычеркнуть это слово, но я ему не позволю. Я был именно там, где указал, и точнее не скажешь. Так что пардон парле франсе!)

Но желание выйти в люди было огромным. Мои амбиции устремлялись к таким вершинам, что знакомые изумленно крутили у виска.

Начал я с того, что выписал газету «Коммерсант» и от корки до корки штудировал приходившие номера. Я уже чувствовал себя частью этого нового волшебного мира. Дело за малым: осталось лишь начать и кончить.

Мать звонила каждый день (я жил отдельно от родителей в маленькой холостяцкой квартирке). Она хотела, чтобы я устроился на «нормальную» работу, пусть даже на девяносто рэ. «Тебе нужен стаж! Сейчас ты тунеядец!» Упреки были бесконечными. Отец ей вторил. Когда я приезжал к родителям, чтобы поесть и стрельнуть очередной трешник, падре смотрел на меня так презрительно, как только он один и умел. Тяжело, уничижительно. «Иди работай!» Он, ветеран Великой Отечественной и заслуженный производственник, уже разочаровался во мне. Он списал меня на свалку истории. Он не мог понять: в кого я такой уродился?

В конце концов, мне стало стыдно. Я слишком близко к сердцу принял слова отца. Теперь я не хотел ни денег просить, ни даже объедать несчастных пенсионеров, и так обалдевших от начавшегося в стране безобразия. В магазинах тогда было шаром покати. Вскоре я перестал навещать родителей.

Мать все время зазывала, страдала. Отец хмурил брови и по субботам фанатично ходил на шумные коммунистические сборища.

Несколько попыток открыть свое дело закончились крахом. После этого неприятности посыпались, словно из рога изобилия.

Появились долги.

Я вынужден был то разгружать вагоны на плодоовощной базе, то спекулировать французским дезодорантом, то толкать дефицитные книги у книжного магазина.

За книги меня один раз загребли в отделение, отняли «товар» и настучали по печени. В КПЗ я провел три дня. Сокамерник, опытный спекулянт со стажем в две ходки, деловито объяснил, что я не «прописался», поэтому «книжная мафия» и сдала меня ментам.

Я был вечно голодный и всегда сексуально неудовлетворенный. Я как сейчас помню эти два мощных животных чувства, которые всегда были при мне.

С горя я все чаще и чаще прятался от действительности в безмятежных пространствах Бахуса. Иногда гулянки длились целыми неделями. Ну знаете, как это бывает по молодости: водка, девочки, всякие безумства, потом пустота в душе и, что не менее важно и даже взаимосвязано, в кармане и глубокая прострация тяжелого похмелья… Но об этом как-нибудь потом…

Однако удача появилась совершенно не из-за того угла, за которым я ее подкарауливал.

Однажды, раздобыв где-то целых двадцать пять рублей, я заехал на автобазу к Вовочке.

В воздухе пыльного помещения почему-то стоял приторный запах рыбьего жира. В конце рабочего дня слесари шиномонтажного цеха были уже мутноватыми. Свои трудовые подвиги они не забывали периодически праздновать, о чем красноречиво свидетельствовала батарея пустых бутылок в углу, прикрытая от глаз главного механика старой газетой. Я знал, что каждое отремонтированное колесо «зилка» или КамАЗа обходится водителю в два, три рубля. А сколько за день можно починить колес?

Впрочем, Вовочка, в отличие от своего напарника Буржуя, был еще вменяем. При своих ста пятидесяти килограммах он мог опустошить несколько бутылок водки и остаться на плаву.

Я принес пива. После того как с ним было покончено, сбегал за водкой. Выпили. Буржуй, чувствуя, что сил осталось только на то, чтобы добраться до дома, поспешил попрощаться: «Меня мама ждет!» Разошлись и халявщики, которых при моем появлении набежало видимо-невидимо.

– Не пора ли нам навестить мистера Азикоффа? – предложил я.

Вовочка нехотя согласился.

Азикофф был старше меня лет на десять, высокого роста и добротного телосложения, но все жизненные силы он давно растратил на бестолковые скитания по стране, на неоправданно рискованные эксперименты с собственной судьбой, на женщин и частые возлияния, поэтому к середине жизни оказался у разбитого корыта: один, без работы, без денег, в скромной коммунальной комнатушке, лишь в компании своих романтических воспоминаний.

И все же он был удивительным типом. Этакий отъявленный интеллигент. Прежде всего, он любил Америку и все американское, за что я и прозвал его мистером Азикоффым (произносится с фальшивым акцентом, как в дешевых постсоветских фильмах). Но при этом он обожал русскую поэзию и в легком подпитии мог наизусть читать огромные куски из поэм известных и забытых авторов. Чем меня и радовал.

Он боготворил Цветаеву.

Вы, идущие мимо меня

К не моим и сомнительным чарам, —

Если б знали вы, сколько огня,

Сколько жизни растрачено даром!

Бывший комсомольский лидер, герой БАМа, последние годы жизни окончательно опустился, много пил, воровал продукты в ближайшем универсаме, ходил по улице в рабочей одежде, чтобы менты не распознали в нем тунеядца, которых тогда отлавливали и привлекали, но при этом не уставал мечтать о крупном шальном заработке.

Он был непорядочным. Врал, мог обворовать друга, крепко подставить. И все же в его компании было как-то забавно. Уж очень он был интересным человеком. Он знал всех, и его знали все. Он был некоронованный король всех пьяниц и тунеядцев своего микрорайона. Такой крестный папа бутылки и стакана.

Азикофф, небритый, с легким водочным амбре, открыл дверь и стремглав зашлепал тапочками обратно в свою комнату, где разговаривал по телефону. Было слышно, что он предлагает кому-то по самой низкой в Москве цене сахар, музыкальные центры и мочевину. «Мочевина» тогда была на слуху, ее предлагали все, но мне так и не довелось узнать, что это за странный продукт…

Мы вошли вслед за Азикоффым и выложили на стол гостинцы: водку, колбасу, лимонад. Новоиспеченный биржевой брокер благосклонно кивнул и поспешил закруглить разговор. На маленьком столике на колесиках появились хлеб и хрустальные рюмочки. Вовочка обиделся: он признавал только граненые стаканы.

Однако Азикоффу звонили без остановки: металл, лес, масло – сотни вагонов и тысячи тонн всякой всячины, и вскоре он выдернул из телефонной розетки шнур: на сегодня хватит.

Я рассказал свежий анекдот:

«Встречаются два брокера. Один предлагает вагон сникерсов, другой – вагон сахара. Они договорились продать друг другу свой товар. И разошлись. Один пошел искать вагон со сникерсами, а другой с сахаром».

Азикофф натянуто улыбнулся. Анекдот был о нем.

Вскоре Вовочка замертво рухнул на диван, и мы с Азикоффым долгое время спокойно и вежливо беседовали. Рюмочки время от времени наполнялись и смачно опрокидывались. Заметив, что Вовочка не способен в ближайшее время прийти в сознание, мой щедрый приятель вынул из холодильника баночку чешского паштета.

– Откуда?!

– Бартером заплатили за сделку. У меня, ёклмн, целый ящик!

– О, тебе удалось что-то продать?

– Две фуры этого паштета… Вернее, я его еще не продал… Я только обещал, что сразу же его продам…

В этом Азикофф был весь: брал все, что плохо лежит, а потом врал, всячески выкручивался, месяцами скрывался.

Я в сомнении почесал затылок. Ведь за это могут и побить. Или вообще убить.

Мы мазали крошечные бутерброды и с блаженством их поглощали. Было действительно очень вкусно. Азикофф, как часто и бывало в подобной обстановке, то и дело окунался в свои трепетные воспоминания.

Далекий холодный Норильск. Воробьи на лету замерзают и безжизненной ледышкой падают с высоты. Люди скользят вдоль окоченевших кварталов, словно тени. Галина, у которой Азикофф приютился. Рано утром он взваливает на спину рюкзак и уходит обивать дерматином двери квартир, а поздно вечером возвращается с полной сумкой продуктов в руке. Галина его встречает. Добрая нежная Галина…

Ночь. На улице минус сорок. Нырнешь в постель к Галине, прижмешься к ней всем телом и греешься как у калорифера. Тепло, хорошо! Чего еще желать?..

Ты проходишь своей дорогою,

И руки твоей я не трогаю,

Но тоска во мне – слишком вечная,

Чтоб была ты мне – первой встречною.

Сегодня о Галине мне слушать неинтересно. Меня больше интересует обивка дверей.

– И много можно на этом заработать? – спросил я.

– До хрена! Можно стать Рокфеллером! Хоть в Америку потом переезжай, ёклмн! Вот смотри. Обить одну дверь стоит двадцать рублей. На одну дверь нужно дерматина на три рубля, еще железной нити и гвоздей на рубль. Остальное – чистоган.

– А сколько за день можно обить дверей?

– Да сколько угодно, хоть двадцать. Полчаса – одна дверь. Главное, дерматин достать и чтобы клиенты были…

Я быстро посчитал:

1 дверь = 20-4 = 16

20 дверей =16x20 = 320

Триста двадцать рублей за день! Сумасшедшие деньги!

– Почему же ты до сих пор не Рокфеллер?

Вопрос закономерный. Азикофф надолго задумался.

– Всему виной тому любовь…

Недурственный отмаз.

– Знаешь, сколько я на Галину просадил? – продолжает он, поймав мой недоверчивый взгляд. – Целое состояние!

Ну что ж, звучит достоверно.

– Мне бы достать, ёклмн, рублей двести, – мечтательно продолжил Азикофф. – Уехал бы к черту в Норильск, к Галине. Вот где раздолье… И во всем городе толком не одной двери не обито!

– Куда так много денег?

– Билет, хороший подарок Галине. Да и дерматина надо рулонов десять. На первое время…

Я уже на крючке. Тем более что пьяный. Мне не дает покоя загадочное слово «дерматин». Я представляю себе рулон этого материала, развертывающийся в сторону голубой дали. Я иду по гладкой дерматиновой дорожке, навстречу своей судьбе, а впереди маячат волшебные образы моего светлого будущего, украшенные пурпуром победных знамен. Там есть место для радостной любви, для воплощения всех сокровенных желаний и даже для благодатной заповедной Америки.

Я тоже хочу в Норильск!

без номера

Если книга мне совсем не нравится, я загибаю угол страницы, на которой остановился.

Вроде обыкновенно, но вместе с тем кощунственно, с глубоким пренебрежением к автору и написанному им.

Правда, сейчас, при капитализме, бумага пошла тоньше волоса, так что загибать приходиться сразу по пять страниц, чтобы потом найти, где читал.

Если книга мне просто не нравится, я использую в виде закладки кусок газеты или туалетной бумаги.

Если книга так себе, я могу заложить страницу карандашом или зажигалкой, то есть предметом, более-менее ценным.

Далее, если книга мне нравится, я ищу красивый календарик или настоящую закладку.

А если книга мне очень нравится, могу вложить между страниц десятирублевую бумажку, стольник или даже тысячерублевку.

Помню, один раз воспользовался стодолларовой купюрой.

Что это была за книга, я не скажу, а то вы вмиг бросите читать мое бессмертное творение и побежите в книжный.

Я никогда не нарушаю вышеприведенных последовательностей и закономерностей.

И происходит все это не умом, не логическим расчетом, а сердцем и духом.

Вы спросите: «Ну а если книга кажется тебе просто отвратительной, омерзительной, прямо-таки до тошноты? Как же тогда? А? Очень интересно!»

Что ж, могу ответить.

Я, дорогие товарищи… как вы сами-то, блин, думаете?., я, мои скорбные друзья, мои ублюдочные рожицы, мои пустотелые, пустоголовые, малодушные уродцы, я бы даже мягко добавил – мои пустозвонные,

ПРОСТО ЕЕ НЕ ЧИТАЮ,

а зашвыриваю куда-нибудь подальше, чтобы наткнуться на нее лет эдак через пять, не раньше, когда мое мировоззрение, мои вкусы и взгляды трансформируются в абсолютно новые психоделические субстанции.

8

В туристическое агентство я позвонил спустя неделю. Как и посоветовал Мозгоправ. Правда, он просил связаться прямо с ним, но я предпочел ограничиться скромным звонком одной из его милых подчиненных.

Я ждал этого разговора, я готовился к нему, я предвкушал его. Перед тем как набрать номер, я целый час ходил из угла в угол и выстраивал фразы, вслух проверяя их благозвучность и оттачивая интонацию.

Вера была не в духе: на заднем плане приглушенный мужской фальцет закатывал форменный скандал. «Я по вашей милости два часа проторчал у гостиницы на чемоданах! – срывался на визг голос. – Я подам на вас в суд! Я напишу заявление в Общество потребителей Москвы, я сообщу в налоговую полицию!» – «При чем тут налоговая полиция? – обиделся кроткий басок Мозгоправа. – Вы же знаете, что мы не виноваты, что мы сделали все возможное…»– «Единственное, что вы сделали, – перебил скандалист, – это по полной программе содрали с меня за путевку, за визу, за медицинскую страховку, за срочность, да еще за трансферт, который в полном объеме не предоставили!»– «Во всех возникших неурядицах виноваты не мы, а наши партнеры – итальянское турагентство», – мягко отбивался директор. «Но это же ваши партнеры, а не мои…»

Вера, выяснив цель моего звонка, сразу меня вспомнила и после короткого замешательства попросила перезвонить позже.

– Здесь клиент скандальный пришел, – объяснила она. – Четвертый раз через нас отдыхает и каждый раз после этого приезжает и дебоширит.

Она говорила со мной неожиданно доверительно, как со старым знакомым.

– Если ему так не нравится, почему он не обратится в другое агентство?

– Так в том-то и дело, что все ему нравится. На самом деле, это у него такой характер. Просто в Риме микроавтобус, который должен был отвести группу в аэропорт, немного задержался. Вы, наверное, догадываетесь, какие там пробки?

– Хорошо, я перезвоню через полчаса, – сказал я и отключился.

Через пять минут мой сотовый телефон призывно запиликал. Это была Вера. На этот раз ей никто не мешал разговаривать. То ли со скандальным мужчиной удалось быстро разделаться, то ли она уединилась в другом помещении.

– Александр Владимирович? Извините, что не смогла с вами разговаривать. Вы в прошлый раз оставили свой телефон, и я решила перезвонить. Ничего? Я слушаю вас…

Ее грудной голос с легкой хрипотцой и едва различимым провинциальным акцентом, вкрадывающимся время от времени в ее достаточно чистый московский говор, звучал весьма заманчиво. Я, запинаясь от волнения, объяснил:

– Я… э-э… по поводу своей поездки, на…мм… необитаемый остров…

Моя идея с островом казалась мне уже совершенно дурацкой.

– Я так и подумала… Ну что ж… На самом деле, с вами хотел поговорить наш директор… Но если вы желаете, я сама вам все расскажу…

– Давайте…

– Мы подыскали подходящий остров. Это в Тихом океане. Знаете Гавайские острова?

Я вспомнил что-то такое про американцев.

– Знаю. Но разве они необитаемые?

– Там есть и абсолютно ненаселенные, полностью дикие острова. Совсем небольшие, но для современных робинзонов вполне подходящие. Их сдают в аренду всем, кто в состоянии платить. Единственное, в чем проблема, очень долго лететь. До Гонолулу двадцать часов, а оттуда еще час на вертолете…

– Меня это не пугает…

– Очень хорошо!

Вера еще минут пять рассказывала обо всех нюансах перелета: техническая остановка в Сиэтле для дозаправки, пересадка в Сан-Франциско… и закончила на душещипательной экологической ноте:

– Некоторые российские туристы убивают редких животных и потом подвергаются уголовному преследованию со стороны местных властей…

– Я еду туда не охотиться, а отдыхать, – успокоил я Веру. – Лучше расскажите, что там получается по деньгам…

– Теперь по деньгам, – подхватила она. – Мы тут прикинули, получается двадцать пять тысяч долларов.

Здесь уже все включено: аренда острова на две недели, перелет, туда и обратно, вертолет… Хижина там уже есть… На всякий случай у вас будет рация… Это вместе с услугами нашего агентства и встречающей стороны…

Сумма меня не смутила.

– А если я все-таки поеду не один?

– Каждый следующий человек – еще пять тысяч…

С моим путешествием все было ясно. Мне это подходило.

– Вера, извините за нескромный вопрос… – На том конце ощутимо напряглись. – В прошлый раз вы мне уже сказали, когда я предложил вам поехать вместе со мной, что вы отправляетесь в другую сторону. И все же мне хотелось бы повторить свой вопрос. Не хотите ли вы составить мне компанию?

Она выдержала тягучую, как настоящий деревенский мед, паузу.

– Но мы же едва знакомы?

– Ну и что? Разве это проблема? Давайте познакомимся поближе. Что вы делаете сегодня вечером?

Вера была занята и сегодня, и завтра, и послезавтра. И вообще у нее очень напряженный график… Нет, она не замужем, но это ничего не значит…

– Вы меня расстроили! – страдальчески сообщил я. – Ну что ж…

Я даже покраснел от огорчения.

– Впрочем, – Вера что-то вспомнила, – в субботу вечером у меня есть несколько свободных часов…

– Отлично!

9

С Вовочкой я познакомился в седьмом классе. Его привели в аудиторию во время урока и сказали, что теперь он будет учиться с нами. Это был неопрятный, очень толстый, но весьма подвижный парень с тяжелыми, как спортивное ядро, кулаками.

На первой же перемене он обыграл в трясучку всех чемпионов школы, даже Паскея и Фому, а потом взялся за мелюзгу, очень быстро наполнив карманы форменного синего пиджака тяжелым лязгом меди. Я тоже лишился своего обеда.

После этого Вовочка выкурил под лестницей папиросу, угостив нескольких своих новых приятелей, а потом в туалете на третьем этаже написал на стене огромными буквами известное нехорошее слово.

И тут я понял: это тот самый Вовочка. Ну ВОВОЧКА! Прототип забавных сюжетов «Ералаша», гроза всех учителей и учеников, а также их родителей. А еще герой знаменитых анекдотов про Вовочку, которые я знал тогда в бесчисленном количестве:

«В школу на урок английского языка приходит проверяющий из РОНО и садится на заднюю парту рядом с Вовочкой. Учительница, недавно начавшая преподавать, очень волнуется, но урок вести надо.

– Я сейчас напишу на доске фразу, – говорит она, – а вы ее переведете на русский.

Пишет. У нее падает мел, она нагибается, поднимает его и дописывает.

– Кто переведет?

Вовочка изо всех сил тянет руку. Учительница боится его вызывать, но делать нечего.

Вовочка:

– Была бы юбка покороче…

– Что?! – возмущается учительница. – Вон из класса!

Вовочка собирает портфель и с размаху отвешивает проверяющему подзатыльник:

– Блядь, не знаешь – не подсказывай!»

Или вот:

«Вовочка приходит в школу на новогодний карнавал в красном костюме, в красной шапке и ботинках, и с лицом, выкрашенным в красный цвет.

Классная руководительница спрашивает его:

– Ты, наверное, нарядился в костюм помидора?

– Нет, я – гнойный нарыв нашей школы, – гордо отвечает Вовочка, выдавливая изо рта сметану».

И еще:

«Учительница литературы дает задание:

– Дети, придумайте стихотворение: начало – ваше, конец из классики.

В классе тишина, один Вовочка тянет руку. Учительница неохотно:

– Ладно, Вовочка, отвечай.

Тот встает и с пафосом декламирует:

– Я любил ее сегодня. Нежно сиськи ей крутя…

– Вовочка, опять?! Марш за директором!

Вовочка уходит, возвращается с директором.

Директор:

– Ну что он опять натворил?

Учительница:

– Я задание дала сочинить стишок: начало ваше, конец из классики.

Директор:

– Вовочка, рассказывай.

Вовочка:

– Я любил ее сегодня. Нежно сиськи ей крутя…

Директор:

– Вовочка, а классика здесь где?

Вовочка:

– То, как зверь, она завоет. То заплачет, как дитя».

А вот:

«Мама укладывает Вовочку спать, красивым голосом поет ему колыбельную. Наконец Вовочка не выдерживает:

– Мама, я понимаю, ты зашибись поешь, но мне бы поспать!»

И вот этот:

«– Иван Петрович! – с нахальной улыбочкой обращается Вовочка к учителю. – Я не могу разобрать, что вы написали в моей тетради.

– Я написал: пиши разборчиво!»

И еще раз:

«Вовочка вернулся домой без своих санок.

– Вы знаете, – объяснил он родителям, – я дал их дедушке с маленьким мальчиком. Малышу так хотелось прокатиться с горки!

Родители умилились доброму поступку сына.

Вскоре раздается звонок. Появляется старик с малышом, возвращает санки и начинает отсчитывать деньги. Вовочка берет деньги, тщательно пересчитывает и вынимает из кармана наручные часы.

– Все в порядке, получите ваши часы».

И самый последний: «Ругаются Вовочка и Машенька.

– Ты сорока! – говорит Вовочка.

– А ты толстожопая обезьяна! – отвечает Машенька.

Вмешивается учительница:

– Машенька, зачем ты так? Вова же про тебя ничего такого не сказал, только назвал тебя сорокой!

– Ага, ничего не сказал! Он ведь про ту сороку, которая этому дала, этому дала и этому дала…»

И вдогонку:

«Почтальон приносит заказное письмо и звонит в дверь. Открывает Вовочка с бутылкой пива в руке, попыхивает здоровенной кубинской сигарой. Повсюду валяются пустые бутылки, девчачьи трусики и колготки, использованные презервативы.

Почтальон в изумлении выдавливает:

– Э-э… мальчик, родители дома?

Вовочка небрежно стряхивает пепел с сигары прямо на ковер.

– А ты сам-то, бля, как думаешь?..»

Все эти уморительные анекдоты были теперь не про абстрактного мальчика-подростка из народного фольклора, а про вот этого колоритного парня с задней парты, который сначала грозил кулачищем Кузе, который осмелился не дать ему списать домашнее задание, потом играл с Яцеком в морской бой, потом читал «Три мушкетера», положив книгу на колени под партой, а затем отпросился в туалет по причине поноса и одновременно запора и вернулся только к концу урока, насквозь пропахнув табаком. Он казался мне живым олицетворением всего хорошего и плохого, смешного и трагикомичного, что было в этих анекдотах, он виделся мне почти знаменитостью, ибо какой советские школьник – черт побери! – не знал, кто такой Вовочка!

С первых же минут Вовочка будто пытался всячески укрепить это мое первое впечатление. Он продавал в школьном туалете по пять – десять копеек черно-белые порнографические фотки, ходил по школе с косметическим зеркальцем, привязанным к ботинку, и рассматривал, что у девчонок и даже у учительниц под юбкой, изо всех сил прогуливал, придумывая в кабинете директора самые невероятные оправдания, хватал кол за колом, ибо чаще всего двойка не в полной мере отражала истинный объем его знаний, водил дружбу с самыми отъявленными негодяями близлежащих окрестностей, которых все боялись до дрожи в коленках.

На пятый день пребывания новичка в нашей школе его поймали в универсаме на краже вина – в его школьном портфеле обнаружили двойное дно. Директор, которого называли Гудвин, приказал собраться всем классам в актовом зале школы, выстроиться по стойке «смирно», как на пионерской линейке, и, окончательно рассвирепев из-за вдруг сломавшегося микрофона (а он любил, чтобы его речи транслировались на все помещения школы), набросился на Вовочку со всей яростью, на какую был способен. Тот лишь низко опустил свою нечесаную репу и виновато мычал в ответ. Директор наорался и успокоился, тем более что заметил, как по щеке неудачливого воришки скользнула крупная слеза раскаяния. Ему понравилась Вовочкина покорность, и на первый раз он его простил.

Парадокс состоял в том, что Вовочку все обожали. И ученики и учителя. Несмотря на имидж последнего разбойника, чему способствовал в основном внешний вид и удивительная способность попадать во всевозможные переделки, он был добродушным, открытым, славным парнем, и его хулиганская физиономия, при виде которой на отдельных отличников нападал столбняк, уже никого не страшила. Надежда, наш классный руководитель, часто про него говорила так: «Ничего страшного, что двойки, зато из него получится хороший рабочий. Мы его вытянем!»

«Мы его вытянем!» – вторили все учителя и втихаря, видимо по общей учительской договоренности, подсовывали ему на государственных контрольных готовые ответы.

Я почему-то Вовочке сразу понравился.

– Слышь, корефан, пойдем гардероб обшманаем? – предложил он однажды.

– Что сделаем? – не понял я.

– Глупый, что ли, совсем? По карманам пошарим. Если обыскать все пальто и куртки, обязательно рубля два наберем! Не дрейфь – не обману, деньги пополам.

– Так ведь это воровство! – изумился я.

– А я думал это воровство! – ухмыльнулся он. – Так пойдешь?

Я покраснел. Отказать лидеру класса (а он им стал в первый же день своего появления) было совсем не просто, но согласиться на его предложение – реальная возможность влипнуть в весьма неприятную историю.

– Там физичка постоянно шьется, поймает! – Я попытался отговорить Вовочку.

– Волков бояться – в лес не ходить! – отвечал он убедительным тоном. – Погнали!

Мы пошли в гардероб. Вовочка показал, как это делается. После минутных поисков он извлек из девчачьего полушубка, висящего на крючке, двадцатикопеечную монету.

– Давай теперь ты! Не дрейфь, не зажопят!

Зажопили. Только я сунул руку в чужой карман, как появилась учительница физики…

Моя репутация в школе была раз и навсегда испорчена…

– Спасибо! – на следующий день сказал мне Вовочка.

– За что? – изумился я.

– За то, что не сдал…

Когда меня схватили на месте преступления, Вовочка спрятался за куртками в дальнем углу гардероба и остался незамеченным. Меня повели к директору и целый урок допрашивали: «Кто тебя надоумил, кто с тобой был?» – «Я сам все придумал, – отвечал я, стыдясь больше не своего проступка, а своих пылающих ушей. – И делал это один!» Я был на хорошем счету, и Гуд вин отказывался верить моим утверждениям. Он злобно угрожал, сладко упрашивал, но так и не смог от меня ничего путного добиться…

– Давай брататься! – предложил Вовочка.

– Как это? – удивился я.

Он объяснил…

Вскоре мы сидели у меня дома, на маленькой кухоньке шириной в два шага и пили яблочное вино. Я первый раз в жизни попробовал алкоголь, и мне, честно говоря, очень понравилось. Особенно то состояние неописуемого блаженства, которое меня тут же охватило.

– Хочешь анекдот расскажу? – предложил он.

Вовочка знал два миллиона анекдотов, правда, половина из них были про зону и уголовный мир.

– Давай! – Я уже чувствовал к этому толстому и сильному парню искренние дружеские чувства и готов был с ним не только шарить по карманам в гардеробе, но и красть вино из универсама.

– Значит, интеллигента в очках в тюрьму посадили. Заходит он в камеру и видит: сидит на койке, скрестив ноги, пахан, весь в наколках…

И Вовочка, жирный, потный, сам с несколькими шрамами на лице и наколками на теле, изобразил этого пахана: уселся по-турецки на полу и принял властную позу. Его лицо перекосила натуральная гримаса матерого преступника. Это выглядело так убедительно, что я разинул рот от удивления.

– «Конфетку хочешь?» – спрашивает пахан. Интеллигент обосрался, не знает, что ответить, – продолжал Вовочка, не уставая гримасничать и менять голос. – Думает, скажу «нет», обидится пахан, скажу «да», мало ли какой здесь подвох. Дрожит от страха… Думал, думал и наконец говорит: «Хочу!»

Никто так здорово не умел рассказывать анекдоты, тем более про зеков. Я, давясь от смеха, с нетерпением ждал развязки.

– «А нету! – заревел Вовочка. – Хе-хе-хе!»

Я схватился за живот и в изнеможении осел на пол…

10

Это было недели через три после того, как я вернулся из армии. Мы с одной девушкой сидели на перевернутой лодке у воды, на Левом берегу и пили прямо из бутылки крепленое вино. Она, всасывая сквозь губы, делала несколько глоточков и передавала вино мне. Я запрокидывал бутылку над открытым ртом и вливал в горло не меньше полстакана дрянного пойла. Потом долго приходил в себя: занюхивал рукавом, глубоко затягивался сигаретой, стараясь перебить подкатывающую тошноту.

Ночь. Светлое звездное небо.

Воды залива тихо шелестели. На другой стороне, над сгорбленной избушкой лодочной станции, мерцала умирающая лампочка. Будто передавала в космос азбукой Морзе сигналы о помощи.

Мы были одни. Я жарко поцеловал ее в губы, бесцеремонно помял груди, жадно пощупал попу, потом грубо задрал ее юбочку, сорвал трусики и сильно вошел. Четвертый раз за этот день.

Трахаться она любила и умела. К тому же она была нимфоманкой. Ей всегда мало. А между ее ножек всегда мокро.

Я быстро вскипел, спешно отпрянул и разрядился на песок. Она с сожалением посмотрела на мой опавший предмет.

Мы познакомились только вчера, но уже сегодня были закадычными друзьями и щедрыми любовниками. Она была опытным и спокойным человеком. В свои семнадцать лет она уже повидала такое, что мне и не снилось, поэтому относилась к жизни с философской скукой, безмятежностью и смирением.

Моя спутница захотела писать и тут же у лодки запросто присела. Трусики ей не пришлось снимать – они, разорванные мной, белели на песке в нескольких шагах. Ударила струя. Ее пузырь был полон, и облегчалась она долго, с заметным удовольствием.

Я наблюдал за ней с легким любопытством.

– Тебе интересно? – спросила она.

– Что?

– Что-что. Смотреть, как я ссу?

– Ну так…

– Подойди. – Журчание из-под нее прекратилось.

Я неохотно слез с лодки и подошел.

Она взяла мою руку, потянула ее вниз, заставив меня присесть, и сунула ее под себя, ладонью вверх. Потом вновь стала писать. Горячая струя ударила по пальцам.

Мы искупались. Голышом. Вылезли на берег. Она дрожала от холода. Я откупорил последнюю бутылку вина. Она выпила, согрелась, и ее язык развязался.

Долгое время у нее был друг. Ему было около пятидесяти. Он трахал ее, когда хотел и как хотел, но зато всегда подкидывал денег. Впрочем, стоял у него плохо. Больше всего он любил смотреть, как она писает на толчке, и при этом подставлять под ее струю свою ладонь. Со временем она так к этому привыкла, что, опустошая мочевой пузырь в одиночестве, ощущала, что ей чего-то недостает. Приучил, гад!

Три часа ночи. Вдруг, как в кинофильме, раздается мощный взрыв, и лодочная станция на другой стороне залива, вместе с огненным облаком, взлетает на воздух. А потом, будто на рапиде, деревянные обломки вперемешку с комьями земли медленно осыпаются в воду. Старой лодочной станции больше нет.

Я не могу поверить своим глазам.

Она с фатальной невозмутимостью смотрит на этот кусочек крутого боевика, случившегося взаправду, и говорит, притворно зевая:

– Скучно, поручик!

11

Азикофф проявил чудеса ловкости. Пока трое угрюмых молодцов боксерского вида в дорогих кожаных куртках поджидали его у первого подъезда, где он жил, Азикофф, воспользовавшись чердачным люком, взобрался на крышу, перешел в другой конец дома и вскоре выскользнул из последнего подъезда, рыбкой нырнув в кусты. Его маневр остался незамеченным.

– Кто такие? – спросил я, когда мы дворами и закоулками поспешали в сторону хозяйственного магазина.

Я не был удивлен: с Азикоффым постоянно что-то такое случалось.

– Владельцы паштета ко мне подослали, – озлобленно отвечал он. – Я тогда, кроме паштета, еще занял у них сто пятьдесят рублей.

Я присвистнул.

– Ни фига! Ну ты даешь!

– Да пошли они… Кому, на хрен, ихний тухлый паштет нужен?!

Он постоянно оглядывался.

Я едва за ним поспевал. Он, высокий детина с пустым рюкзаком на спине, широко и мощно вышагивал, будто дядя Степа из детского стишка, все время срезая путь через газоны и нещадно топча толстым армейским ботинком одуванчики с хрупкими белыми шапками.

– Лысого им по самые гланды! Уеду в Норильск, ёклмн, пусть ищут! Ха-ха! Да, Сашок?

Как влюбленность старо, как любовь забываемо-ново:

Утро в карточный домик, смеясь, превращает наш храм.

О мучительный стыд за вечернее лишнее слово!

О тоска по утрам!

В хозяйственном магазине Азикофф сразу юркнул в дверь с табличкой «служебное помещение». Прошло десять минут. Вскоре он вышел с тяжелой ношей за спиной. Из раздутого рюкзака высовывались заветные дерматиновые рулоны.

Азикофф был моим новым компаньоном. Его идеи – мои деньги. Мои деньги – его идеи. Пятьдесят на пятьдесят. Фифти – фифти. Мы решили быстренько, не отходя от кассы, заработать первый капитал здесь, в ближайшем Подмосковье, а затем купить вдоволь материала и уехать в Норильск, на крупные заработки.

Норильск. Галина. Бордовый дерматин и гвоздики с золотыми шляпками. Сотни, тысячи пока не обитых дверей.

Я поехал к матери и взял у нее пятьдесят рублей. Сказал, что устроился на хорошую работу и мне нужна новая куртка. Эти деньги и пошли на закупку дерматина.

Я провел скрупулезные подсчеты и сделал однозначный вывод: наше предприятие будет процветать. В тот момент меня даже больше заботило, куда я потрачу такую кучу денег. Мечтать здорово. Когда ничего нет за душой, когда ты еще ничего в жизни не видел, когда ты еще не успел вкусить и тысячной доли тех удовольствий и сладчайших пороков, которыми наслаждаются богачи, предаваться мечтаниям так сладостно, так увлекательно! А как потом весома победа!

Неделей позже я встал в четыре утра, как на рыбалку, и поехал на железнодорожную станцию. На перроне уже маячила знакомая долговязая фигура в рабочей одежде песочного цвета.

Мой компаньон был вдохновлен.

Вовочки до сих пор не было. Его мы пригласили поучаствовать в нашем замечательном предприятии на правах наемного рабочего.

Мы подождали полчаса, пропустив несколько электричек, и уехали одни.

Это были Мытищи. Уютный подмосковный городишко. Все, как в Москве, только преобладают пятиэтажки.

Азикоффу дали наколку, что здесь больше половины дверей квартир вообще не обито, и вскоре мы смогли убедиться, что это действительно так. Неведомая азикоффская агентура, как и всегда, оказалась на высоте.

Маленький нюанс: у меня была сломана рука. Несколькими днями раньше, ночью, во дворе собственного дома, я показывал девушкам на уличном турнике «солнышко». Мы были пьяные. Никто не верил, что я вот так вот, запросто, смогу выполнить это сложное гимнастическое упражнение. Особенно девушки. Но я-то знал, что это мне по силам. Я раскрутился на перекладине, что было сил, но вдруг сорвался и кувырком полетел на землю… Могло быть и хуже.

Увидев меня в гипсе, Азикофф позеленел. Это означало, что ему придется корячиться одному. Я вынужден был уступить ему часть своей доли от будущих доходов, и он постепенно успокоился.

Мы разделили обязанности. Я хожу по подъездам, звоню в квартиры, входные двери которых до сих пор не обиты или обивка требует обновления, и от имени несуществующего кооператива «Стрела» предлагаю срочную обивку двери. Азикофф выполняет всю черную работу.

Для начала мой учитель поставил план сделать за день пять дверей. Вскоре я убедился, что это не так-то и просто. Я обошел подъезд за подъездом целую пятиэтажку, но не нашел ни одного желающего. Одни соглашались обновить дверь, но у них не было сейчас денег, другие имели деньги, но не хотели тратить их на такой, по их мнению, пустяк. Два раза меня едва не покусала собака. Особенно трудно было выкручиваться, когда просили предъявить какие-нибудь документы. Большинство попросту отсутствовали или не открывали. Наверное, время было не совсем удачное.

Глухие бабки, алкоголики, сломанные звонки, злобные псы… Я был почти разочарован.

Азикофф сидел на детской скамеечке во дворе дома, довольно нагло водрузив ноги на свой рюкзак, и разгадывал кроссворд. Вскоре он стал совсем скучным и предложил прекратить поиски.

Я разозлился.

С ранних лет я чувствовал, что наделен неким даром убеждения. Люди ко мне прислушивались, и мне не сложно было направить их по тому или иному пути. Комсомол только подтвердил мои таланты. К тому же у меня светлое интеллигентное лицо, проникновенный взгляд. Все это необыкновенно помогало в жизни, расширяло возможности.

Я, наученный горьким опытом, изменил тактику, а вместе с ней и название кооператива. Вместо «Стрелы» я стал представителем частного предприятия «Уют». В первом подъезде соседнего дома я нашел сразу двух клиентов, в следующем – еще трех. Азикофф был ошарашен. Я понял по его реакции, что я проявил чудеса предприимчивости.

Мой дневной план был выполнен, но, окрыленный первыми успехами, я не остановился на достигнутом. В течение следующего часа я сорганизовал еще четыре обивки, и вскоре Азикофф вынужден был меня осадить:

– Хорошо, Сашок, успокойся! Я не смогу один обить столько дверей. У меня, ёклмн, не десять рук!

Закончив с клиентами, я превратился в подмастерье. Неловко, одной рукой, я помогал своему компаньону снять дверь с петель и разложить ее на лестничной площадке. Азикофф мерил, резал, прибивал… Учил меня.

Он работал быстро и умело, можно было предположить, что за свою жизнь он обил бесчисленное количество дверей.

Дело шло споро. Я приноровился работать одной рукой и вскоре ловко натягивал позолоченную нить и вколачивал золоченые гвоздочки с широкими рельефными шляпками.

Наблюдая за тем, как я мучаюсь, не в силах использовать вторую, временно неисправную руку, и удивляясь моему упорству, клиенты сочувствовали, иногда добавляли к обычной плате чаевые. Три. Пять рублей.

Мы были очень довольны.

Однако до меня дошло, что мой лукавый товарищ, рассказывая мне об обивке дверей, несколько преувеличивал. Найти клиентов было не так просто, к тому же на обивку одной двери уходило около часа, плюс нелегальная деятельность, за которую могут привлечь к ответственности. Да и материалов на одну дверь нужно вовсе не на четыре рубля. На все пять, потому что он забыл упомянуть о стекловате.

Впрочем, это меня не смущало. Невооруженным глазом видно, что дело стоящее, кооперативное. Совсем в духе новых времен. Если удасться обить все девять дверей, хозяева и хозяйки которых безвылазно дожидаются по моему указанию прихода «старшего мастера», дневная прибыль на двоих будет равна ста тридцати пяти рублям. Ста тридцати пяти рублям! То есть месячному окладу, который мне предлагали в одном из государственных учреждений.

12

Девятую дверь заканчивали уже к ночи. Хозяйка квартиры, симпатичная женщина лет двадцати пяти, была дома одна, может быть, и жила одна. Мы с Азикоффым все время на нее косились, благо она дефилировала перед нами всего лишь в халатике, который иногда при резком движении взметался, оголяя аппетитные ляжки. Я сподобился на незатейливый комплимент. Ей понравилось.

Пока мы вешали дверь на место, женщина накрыла на кухне стол и выставила бутылку крепленого вина. Мы, переглянувшись, ускорили работу.

Вскоре мы уже сидели за столом и с жадностью поглощали жареную картошку с колбасой, запивая еду вином. Хозяйка смотрела на нас почти нежно и то и дело подкладывала добавки.

Было очевидно: она хочет, чтобы один из нас остался, и я уже догадывался, кто этот счастливый избранник и какая благородная миссия ему предстоит.

Я поплыл. Мне вдруг стало тепло, сладко. Не хотелось уходить в чужую сиротливую темноту. Я желал навсегда остаться в этой сытной квартирке, рядом с хлебосольной и обворожительной хозяйкой. Сквозь тонкую материю халатика я угадывал крепкие покатые плечи и редкой величины и упругости грудь, не защищенную лифчиком и соблазнительную до одурения. Меня влекла эта похотливая грудь с проступающими твердыми сосками и все это основательное тело с ядреными ягодицами.

«Оставайся, – шепнул мне Азикофф на ухо, – она тебя хочет!»

В его глазах мелькнула обычная мужская ехидца.

Я уже подбирал подходящие фразы, чтобы выразить гостеприимной хозяйке признательность за оказанный прием и при этом намекнуть, что при взаимном желании мог бы несколько задержаться, как вдруг вспомнил о заработанных сегодня деньгах, которые мой подельник спрятал в носке. Что-то смущало меня в его поведении, в его желании покинуть эту квартиру одному. Уж не хочет ли он от меня отделаться, слинять с моей честно заработанной долей?

Мы уходили вместе. Владелица обновленной двери стояла в прихожей и сверлила меня каким-то унылым и упрекающим взглядом. Она была расстроена и не скрывала этого. Выходит, зря поила и кормила.

Я ощущал неловкость и торопил Азикоффа: «Опоздаем на электричку!» Он, пошатываясь от усталости и выпитого, никак не мог зашнуровать свои высокие ботинки, и мне пришлось обменяться с хозяйкой парой бессмысленных слов, которые лишь добавили в мизансцену грустной комичности.

На улице я потребовал от Азикоффа, чтобы он немедленно рассчитался. Прежде всего, мне нужно было получить пятьдесят рублей, которые я надеялся завтра же вернуть матери, а потом уже и все остальное. Мой приятель, однако, отказался делиться.

Я готов был наброситься на своего недавнего учителя и в гневе толкнул его в грудь. Азикофф в страхе попятился. Несмотря на свои физические данные, он знал, что связываться со мной нельзя, даже если одна из моих рук скована гипсом. Дрался я в основном ногами, и делал это достаточно хорошо, в чем он имел возможность много раз убедиться, когда мы с ним сражались у винного магазина за место под солнцем.

– Сашок, бля, чего ты дергаешься? – Азикофф оглянулся по сторонам. – Сейчас менты загребут, почки отобьют и все деньги отнимут…

Действительно, по другой стороне улицы крался наряд милиции. Было уже поздно, и два странных парня с тяжелым рюкзаком, о чем-то настойчиво спорящие, могли привлечь их внимание.

– Слушай сюда, ёклмн, – продолжал Азикофф, проводив стражей порядка чутким взглядом. – Отложим эти бабки на Норильск. Завтра еще поработаем… В конце недели купим дерматину, гвоздей, билеты на самолет и тютю, к Галине. У нее трехкомнатная квартира. Тебе выделим отдельную комнату. Понял, бля?

– Я хотел матери должок вернуть!

– Да успеешь еще…

Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? – Чья победа?

Кто побежден?

Всё передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

Была ль любовь?

Азикоффу удалось меня убедить. В его носке деньги будут целее, чем в швейцарском банке. Вот зуб. Дело задумано серьезное, и к нему нужно подходить со всей ответственностью..

Пятью минутами позже, когда мы стояли на автобусной остановке, я горячо сплюнул на асфальт и огорченно произнес:

– Эх, черт! Зря я у этой сучки не остался! Видал, какие груди? Как в порнушке!

– Делов-то? Вернись. Шлюшечка действительно чумовая. Одна жопа чего стоит! И отсасывает небось, как пылесос! А как она на тебя смотрела – мама дорогая!

Азикофф умел, сволочь, подначивать.

– Да чего я к ней пустой, что ли, пойду? Надо хотя бы бутылку взять…

Я умоляющим взглядом посмотрел на своего бережливого компаньона.

– Ладно! – сжалился Азикофф. – Вот тебе червонец. Вычту из твоей доли. Купи у таксистов бутылку водки и действуй…

Я вернулся, был с изумлением встречен и прямо на пороге обласкан. В эту ночь мне досталось все: и упругая грудь, и аппетитные ляжки, и ядреные ягодицы. И вся нерастраченная энергия молодой одинокой самочки…

С тех пор я Азикоффа не видел. Наверное, он улетел в Норильск. Но сквозь тусклые пространства прошедших лет я больше на него не обижаюсь. Надеюсь, что он добрался до своей Галины и привнес в ее существование нежность своих чувств и так необходимый всем нам достаток.

Правда, помнится, кто-то однажды в пивной рассказывал, что его грохнули за должок у винного магазина…

Любовь, любовь! И в судорогах, и в гробе

Насторожусь – прельщусь – смущусь —рванусь.

О, милая! Ни в гробовом сугробе,

Ни в облачном с тобою не прощусь…

13

О чем это я? А, ну вот…

Школьные годы… Кто не вспоминает о них с замиранием сердца? Время самых глубоких переживаний, самых возвышенных чувств и самых искренних поступков.

Восьмой класс. Экзамены позади. Мы идем в прощальный поход. Доезжаем на электричке до Снегирей, а оттуда пешком до Истры.

Вовочка впереди всех с огромным рюкзаком за плечами. Чего он только не взял с собой в дорогу! Сразу за ним двигают налегке трое расхристанных хулиганов. Их сумки несут слабаки, так что им только и остается, что развлекаться. Это Паскей, Фома и Яцек. Все трое, вместе – маленькая, известная всей школе шайка. На их счету немало полноценного шухера, разве что на стенде «Их разыскивает милиция» они пока не висят, так что школа, в лице великого и ужасного Гудвина, счастлива наконец выдать путевку в жизнь троим именитым воспитанникам. Даю голову на отсечение, что у пацанов, несмотря на тщательный обыск, где-то припрятано спиртное.

Сзади плетутся девчонки. Половина из них – писаные красавицы. Особенно за последнее время похорошела Света. Это улыбчивая девушка с красивыми пепельно-золотистыми вьющимися волосами. Здоровый румянец не сходит с ее щек, на губах светлая, приветливая, чуть игривая улыбка. Ее спелые грудки и стройные ножки вот уже какую ночь не дают мне покоя.

Замыкаю колонну я в сопровождении старинного друга очкарика Кузи, сына известного дипломата. Проживший большую часть жизни за бугром, в капстранах, Кузя знает толк в английском, хорошей выпивке и запрещенном диссидентстве.

Итак, расклад следующий:

1. Вовочка до остервенения любит Свету. Именно «до остервенения», никаким другим словом и не выразишь его мощные, звериные и пока безответные чувства. Чтобы сделать для нее хоть что-нибудь хорошее, он втайне защищает ее младшего братика.

2. Паскей без ума от Людмилы, может целый урок смотреть на нее сладким маслянистым взглядом. Но на большее не способен.

3. Фома и Яцек вдвоем бегают за белокурой фигуристкой Танюшей – стройной скромницей с романтической родинкой на щеке. Они отводят ее в школу, провожают домой, встречают после тренировки. Слушаются ее во всем. Горе тому, кто посмеет ее обидеть. Как они делят одну любовь на двоих, остается для всех загадкой.

4. Сама Танюша крутая, она уже ездила на соревнования в Италию. Она не в силах отвязаться от двух уличных негодяев, но научилась ловко эксплуатировать их азбучные чувства. На самом деле ей нравится сын дипломата Кузя. Он такой самостоятельный и продвинутый, может часами рассказывать о загранице. У него всегда есть жевачка. А курит он исключительно «Мальборо».

5. Кузя, в свою очередь, тоскует о Танюше и одновременно о Свете. Но боится гнева своих одноклассников и внешне беспристрастен. К тому же относительно женского пола ужасно закомплексован.

6. Людмила поощряет молчаливую влюбчивость хлюпика Антона. Иногда они нежно воркуют на дополнительных занятиях. Если бы Паскей почаще бывал в школе, он, несомненно, это бы заметил.

7. Мне нравятся все: и Танюша, и Людмила, и Света. Но Света особенно. В ванной или в кровати, стоит мне только представить ее у школьной доски, пишущую какие-то формулы, и ту заветную границу, где кончается ее короткая юбочка и начинаются крепкие ляжечки, как я сразу могу выстрелить, даже без помощи рук.

Но я не смею и взглянуть в ее сторону.

Однажды Вовочка привел меня в подвал, где уже были Паскей и Фома. У них было две бутылки «Кавказа». В тот день я был в фаворе: у меня в портфеле лежала пухлая стопка порнографических фоток, которые я сам и напечатал с найденных на остановке негативов. Мы выпили, заговорили о девчонках и решили все вместе подрочить.

– Я буду думать о Свете, – заявил Вовочка.

– А я о Людмиле, – сообщил Паскей.

Фома, естественно, решил представить себе Танюшу.

Я промолчал.

Когда мы уже достали свои корешки и быстро их взбодрили, Вовочка вдруг остановился и подозрительно спросил:

– Сашок, а ты-то на кого дрочишь?

Я испугался. Мне показалось, что он прочитал мои мысли.

Замялся, покраснел.

– Так, на одну девчонку в нашем дворе, – нашелся я. – Вы не знаете…

Вовочка успокоился, опять углубился в свое занятие и вскоре первый дал хлесткой нескончаемой очередью в кирпичную стену…А я продолжал фантазировать о девочке у школьной доски.

8. Света никого не любит. По крайней мере, мне на этот счет ничего не известно. Правда, несколько раз я ловил на себе ее изучающие взгляды…

В этом причудливом лабиринте первых чувств неизбежны и антипатии. Их много. Главная же интрига похода заключается в том, что Фома и Яцек что-то прознали о предпочтениях Кузи и теперь мечтают набить ему морду. Только Вовочка безмятежен. Кто посмеет с ним связаться, может сразу заказывать себе гроб и белые тапочки.

Все знают: этот поход не только веселое приключение, но и проверка сложившихся хитросплетений. Пришло время развязке. Другого момента не будет. Ведь многие после этого похода больше не увидятся. Кто-то остается в школе, а кому-то придется поступать в техникумы и ПТУ. Вовочке, например, уже забронировано место в училище, где учат на автослесаря. Поэтому все необычайно взбудоражены и замысловато переглядываются.

Что из всего этого получится?

Пришли на место, разбили лагерь. Пообедали, погоняли мяч. Стемнело.

Вовочка с Паскеем стали разводить костер, а Надежда приказала всем собирать хворост.

Кузя многозначительно поманил меня кивком, и мы отошли в сторону.

– Хочешь посмотреть, что у меня есть? – заговорщицки спросил он.

– Ну?

Я ожидал увидеть толстую кубинскую сигару или на худой конец пачку «Мальборо», но Кузя задрал на животе свитер, и я увидел у него за поясом необычной формы иностранную бутылку с фирменной закручивающейся пробкой.

– Ух, блин, веселуха!

Я невольно огляделся. Кузя поспешил опустить свитер.

– Шотландское виски. У фазера спиздил из бара! – гордо сообщил он.

– А если узнает?

– Не узнает. Я налью в бутылку чая и поставлю на место. Андестенд?

– А если захочет выпить?

– Не захочет. Он вообще не пьет – у него язва. Он эти бутылки коллекционирует.

Я почесал затылок. Свои две бутылки пива, которые еще минуту назад казались мне бесценным сокровищем, теперь я готов был просто подарить Вовочке.

– Какой план? – поинтересовался я.

– Как какой? Выпить!

– Вдвоем? А может, кого-нибудь угостим?

– Кого? – Кузя насупился. – Этих, что ли?

Он покосился на Вовочку и его друзей.

– Да нет, зачем они нам сдались. Тем более что у них свои расклады. По моим разведданным, у Фомы водка, у Паскея бормота, у Вовочки «Шипр». Надо девчонок угостить. Только тех, кто не заложит.

У Кузи загорелись глаза. Я понял, что он не мог об этом и мечтать.

Мы долго взвешивали кандидатуры. На самом деле мы ничего не обсуждали, а только друг друга морочили. Все было заранее ясно.

– Ладно, пригласим Танюшу и Светку! Переговоры беру на себя, – решительно подытожил я.

Кузя вроде бы обрадовался, но поправил пальцем очки – это свидетельсвовало о том, что он весьма разволновался.

– Чревато! – выдавило он, покусывая губу.

– Да брось! Кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Мой довод показался Кузе достаточно веским.

Костер с треском разгорался. Посыпались искры. Вовочка взял гитару и ударил по струнам.

– «Девять граммов в сердце, постой, погоди. Не везет мне в смерти…»

Класс подхватил…

– А вот еще… – Вовочка заглянул в свой потрепанный блокнот. – «Гоп-стоп, я подошел из-за угла…» Или вот: «Таганка, все ночи, полные огня…»

Языки пламени пожирали густую, как кисель, черноту.

Вскоре Надежда, устав от заунывной тюремной лирики, стала позевывать и вдруг решила прилечь на полчасика. Ее с радостью проводили до палатки и даже поделились одеялами.

– Так, пацаны! – Фома деловито принял на себя командование. – Кто-то должен идти за хворостом. А то костер потухнет.

Он сразу посмотрел на Кузю. Тот аж съежился под его взглядом.

– А с ним пойдет…

И Фома, поискав глазами, остановил взгляд на Антоне, который от перспективы прогулки по ночному лесу едва не расплакался.

– Я пойду! – поднялся я и поймал на себе благодарный взгляд Антона.

Я завел Кузю глубоко в лес, насчитав ровно пятьсот шагов, и остановился на маленькой опушке. Слабый свет фонарика едва высвечивал окружающие крючковатые формы.

– Что-то здесь стрёмно! – огляделся владелец благородного напитка.

– Фигня. Зато сейчас девчонки придут!

– Ты уверен, что они придут?

– Сто пятьдесят пять процентов по Форингейту. Ты встречал хотя бы одного, как ты говоришь, пипла, который отказался бы дринькнуть на халяву шотландского пойла?

– Нет.

– Ну вот и я о том же…

Ждали долго.

Послышался хруст веток. К нам кто-то приближался. Мы затаились.

– Мальчики! – позвал несмелый голос. – Саша!

– Мы здесь!

На поляне показались девушки: Света и Танюша. У меня заколотилось сердце, а Кузя от радости вообще оцепенел.

– Уф, чуть не заблудились! – обрадованно выдохнула Света.

– Ты сказал пройти пятьсот шагов, а мы уже шестьсот прошли! – пожаловалась Танюша. – Думали, что уже не найдем вас!

– Что ж, с нас причитается! Кузя, доставай!

Помимо виски в карманах у Кузи оказались: пластмассовый раскладной стаканчик, лимон и перочинный ножик. Еще шоколадные конфеты. Все предусмотрел, капиталист чертов.

Девчонки сделали по осторожному глоточку. Их щеки сразу загорелись.

14

Сегодняшний день.

Настроение гнусное. Сначала призрак хрупкой девушки-хромоножки из моего далекого прошлого, потом эта безумная собака и ее не менее безумная хозяйка.

Напиться, что ли, с горя?

Нет уж, с меня хватит!

Стемнело окончательно. Грязь под ногами. Ветер хлещет в лицо.

Я выхожу к дороге, которая ведет к метро, и долго плетусь вдоль нее, рассматривая прохожих, попадающихся навстречу. Все они озабочены какими-то мелочами, бегут в своем направлении, едва ли меня замечая.

Мимо остервенело проносятся автомобили, выбившиеся из сил в патологических московских пробках, и свет их фар больно бьет в глаза.

Куда вы все спешите? В чем смысл вашей бесполезной суеты?!

Мне грустно, одиноко, задумчиво. А еще тошно, будто съел червяка, причем какого-нибудь опарыша.

У меня сейчас такое ощущение, что я из какого-то другого мира и что к этим озабоченным людям и к этим автомобилям имею лишь косвенное отношение. Просто два параллельных мира случайно соприкоснулись. Однако все это лишь видимость контакта, иллюзия. Мы ЧУЖИЕ, конечно в космическом понятии этого слова, мы находимся в разных измерениях, и ничто не сможет нас соединить в одной реальности…

Над головой повис мрачный туман с паутиной красных прожилок. Совсем низко. Кажется, мой мирок закован в это угнетающее пространство разбитого асфальта, холодного бетона и свинцового тумана. И ничего другого больше в жизни нет. Будто это декорации сцены, где я играю долгую нудную пьесу, а за их пределами промозглое ничто.

Я поднимаю глаза и вдруг, сквозь дымку, вижу в вышине над самой головой яркий свет. Этот свет завораживает меня, я останавливаюсь и долго смотрю вверх.

Меня нарочито толкает плечом какой-то злой мужик: хрен ли встал на дороге, осел! И проносится мимо. Успевает на двойной «Икарус», который, перегруженный, медленно отползает от остановки. И мужик с откровенным ехидством смотрит на меня через запотевшее стекло задней площадки.

А я продолжаю стоять.

Что это за свет? Светит ли он только мне или его может увидеть каждый?

Внезапно ветер сгоняет в сторону тучное кроваво-черное облако. Декорации моей пьесы разверзаются, и я отчетливо вижу в небе длинный клюв строительного крана и светящийся прожектор, закрепленный на его конце.

Я невесело улыбаюсь своему заблуждению, испытываю что-то похожее на разочарование и двигаюсь дальше…

15

В своем таежном городке Алексей был не последним человеком. Все его знали, уважали, без него не обходилось ни одно мало-мальски значимое событие. Собственно, он сам все эти шумные празднества и режиссировал, будучи по образованию организатором массовых мероприятий. Он был специалистом талантливым, фанатично преданным делу, его отличали ответственность и удивительное бескорыстие.

Несмотря на свои колоссальные связи во властных кабинетах, на которые он прежде всего и пахал, обеспечивая отцам города всенародную любовь и политическую поддержку, он, нередко забывая в порыве творческого экстаза о хлебе насущном, зарабатывал копейки. Жена его пилила, обзывала бомжем, заставляла вести занятия на курсах повышения квалификации, вместо себя готовить еду и выполнять работу по дому. До своего же драгоценного тела допускала лишь тогда, когда он приносил домой деньги или дорогой подарок.

Алексей разрывался между работой и женой. Эти две основы его жизни давно вошли друг с другом в противоречие. В последнее время он ходил потерянный, грустил, мог внезапно забыться, пропустив многое из того, что ему говорил собеседник. По ночам, несмотря на дикую усталость, он читал на кухне древних философов, пытаясь отыскать у Цицерона или Сенеки ответы на свои безрадостные вопросы.

И все же он выглядел энергичным, исполнительным, покладистым. Поэтому я и выбрал именно его для организации разовой, но весьма ответственной пиар-кампании по продвижению моего товара на местный рынок. Были презентации, новости по местному телевидению, броские газетные заголовки, переговоры с администрацией города и бизнес-семинары. Все прошло на ура.

За два часа до моего отъезда в Москву Алеша прибежал ко мне в номер взволнованный и потерянный.

Я сразу все понял.

– Тебя Юля прислала? – спросил я.

– Да, – честно ответил он. – Она хочет, чтобы у меня было будущее. Или…

– Или она тебя бросит?

– Да…

– А как же твои спартакиады и праздничные демонстрации?

Алексей потупился, но вдруг вспыхнул, и глаза его засветились фанатичной уверенностью.

– Она очень хорошая! – жарко заговорил он. – Вы ее совсем не знаете, Александр Владимирович! Она заботится обо мне, как мать не заботилась. Я готов ради нее…

– Понятно! – перебил я. – Хорошо. Я вскоре пришлю сюда своего помощника. Он временно возглавит здешний филиал. Я могу взять тебя на место его заместителя. Назовем это, коммерческий директор. Устраивает?

– Конечно!

– Сколько ты сейчас зарабатываешь?

– Ну, в переводе на валюту, долларов пятьдесят.

– Не густо. Я буду платить тебе пятьсот. Согласен?

Алексей прослезился, долго благодарил, порывался проводить меня в аэропорт, но мне хотелось остаться одному, и я поспешил избавиться от него.

«Наверно, Юля, – думалось мне, – сначала сама хотела устроить мужа в солидную московскую фирму, немного поработав собственным передком. Не получилось. Пришлось наудачу послать его самого…»

Я представил, как Алеша приходит домой и с порога гордо заявляет о том, что теперь он коммерческий директор филиала моей фирмы с окладом аж в пятьсот долларов. Как они радуются, веселятся, даже откупоривают бутылочку, а чуть позже укладывают ребенка спать, и Алексей получает долгожданную и честно заслуженную награду…

Мой новый друг не был материалистом, он постоянно витал в каких-то розовых облаках, но неожиданно обнаружил в себе много новых талантов и быстро заработал для меня приличный капитал. Присланному мною из Москвы менеджеру оставалось только подписывать документы и наблюдать, как пополняется банковский счет.

Однако я уже привык к тому, что, когда все слишком уж хорошо, что-то обязательно случается. Однажды до меня дошли кое-какие слухи.

Я и раньше получал информацию о том, что в дела филиала моей фирмы постоянно вмешивалась жена Алексея. Она старалась везде сопровождать своего мужа, быть в курсе всех дел, особенно финансовых. Несколько раз Алеша просил взять ее на работу, с пеной у рта доказывая мне, какая она способная и как много пользы принесет общему делу. Все это время она ему серьезно помогала, без ее поддержки он ни при каких обстоятельствах не смог бы добиться таких блестящих результатов. Я сухо отказывал.

Потом я узнал, что Алексей все-таки пристроил Юлю. Сначала он сделал ее каким-то внештатным бухгалтером, затем консультантом, далее «главным экспертом». И все за моей спиной. Я начал нервничать.

И вот мне намекнули, что мой московский посланник, менеджер, которого в Москве дожидалась жена и двое детей, периодически встречается с Юлей на арендованной квартире. Это была катастрофа! Я должен был предвидеть! Ведь я успел на себе ощутить всю силу «дьявольского обаяния» Юли.

Что делать?

Я задумал перевести менеджера в другой город и приказал ему вернуться в Москву. Этим опрометчивым шагом я лишь ускорил события…

Все открылось. Вскоре Юля выставила Алексея и стала открыто жить со своим новым любовником. При этом оказалось, что мой филиал по документам принадлежит вовсе не мне, а моему предприимчивому сотруднику и Юле. Я не мог ничего поделать. Не убийц же к ним подсылать?

– Алексей, что ты натворил?!

Телефонная трубка долго молчала. По тысячам километров проводов, разделяющих нас, докатывалось лишь далекое бульканье.

– Они меня обвели вокруг пальца! – Эхо донесло дрожащий голос. – Я хочу покончить с собой!

– Не вздумай, дуралей! Нам еще предстоят великие дела!

Алексей остался без семьи, без жилья, без работы. Он действительно превратился в бомжа. Сердобольная женщина, бывшая его уборщица, приютила несчастного у себя на кухне. Возвращаться на государственную службу не имело никакого смысла: система агонизировала, все пошло прахом. Ему даже не на что было купить билет до Ленинграда.

Ленинград. В этом легендарном городе у меня как раз все только начиналось.

Я пожалел Алешу и вновь взял его на работу, поручив руководить рекламным отделом ленинградского филиала. И он поехал в Ленинград начинать с нуля.

Я помог ему с квартирой, поспешил познакомить с одной миловидной девушкой, дабы он скорее отвлекся от тяжелых мыслей.

Через месяц Алексея прорвало: он наконец прозрел. Потом он часто мне говорил, что все последние годы жил как во сне, а вернувшись в Ленинград, будто пробудился…

Обобрав Алексея дочиста, Юля к тому же затеяла против него какие-то суды. Наглые провинциальные юристы названивали ему в новый кабинет и, угрожая судом, требовали денег. Но больше всего Алеша мучился оттого, что бывшая жена настраивает против него ребенка, учит вымогать у отца деньги и щедрые подарки.

Однажды Юля, узнав от дочери, которая на каникулах гостила у отца, что тот назначен директором ленинградского филиала с окладом в три тысячи долларов и обзавелся трехкомнатной квартирой с видом на набережную Невы, а также иномаркой с личным водителем, взялась за старое. К тому времени уворованный у меня бизнес уже развалился, а любовник сбежал, вернувшись с повинной в Москву к своей жене и детям.

Юля попыталась вновь войти в доверие, часто звонила Алексею, подолгу верещала, обволакивая сознание бывшего мужа душевной теплотой, сексуальной игривостью и прелестью воспоминаний, а потом приехала к нему без приглашения в Ленинград.

Она застала его в обществе новой симпатичной жены с грудным ребенком на руках…

без номера

Страна, то есть миллионы людей пытаются научиться жить красиво и богато.

Есть каждый день красную и черную икру, одеваться в дорогие меха, ездить на удивительных заграничных машинах.

Но ни черта не получается.

Ведь по-настоящему арбайтен круглые сутки, самозабвенно, до одури никто не привык.

Все думали, что стоить лишь победить путчистов да убрать Дзержинского с одноименной площади, и дары капитализма сами посыплются с неба.

Эта святая простота, граничащая с детской наивностью, – главное, что меня всегда поражало в русском человеке времен раннего Ельцина.

Впрочем, кто-то добивается своего.

Кто-то взлетает к вершинам бытия.

Но только этих везунчиков, этих пионеров непаханых капиталистических пространств, этих мозговитых мальчиков с дворянскими лицами и замашками очень мало, они разобщены, и их каждый день уничтожают.

Одного за другим.

Им на смену приходят сметливые бандиты со своим собственным языком и жизненным укладом.

Менты с хохляцким акцентом, деревенской прямотой, беспринципностью и жесткостью самых отъявленных негодяев.

Бесконтрольные и всемогущие, как в прежние времена, спецслужбы.

Чиновники, пока в дешевых костюмах и пока с трясущимися от страха руками.

Новые кланы, которые в будущем будут управлять огромной страной.

У каждого клана своя власть, своя сила, свое мировоззрение…

Но основная масса людей, запутанная противоречивыми лозунгами фальшивых демократов, столь же утопическими, как и прежние коммунистические, собственноручно расправившись со всеми завоеваниями социализма, так и не нашла дорогу к светлому будущему.

Разрушив до основания старый мир, странный, противоестественный, но – и это мое убеждение – совсем не такой плохой, как принято считать, добрый, хлебосольный и сплоченный, эти слепые воинствующие массы так и не построили на обломках «новый мир».

Кругом бардак, предательство, воровство, ужасающая преступность и повальное пьянство.

И коршуны на черных «Мерседесах», скупающие за бесценок страну.

Всеобщий хаос.

Все друг друга ненавидят.

Бури проносятся одна за другой, оставляя после себя трупы и исковерканные судьбы.

Натворив бед, стихия уносит твои последние надежды.

И ты сидишь у разбитого корыта и не знаешь, что тебе делать: напиться или сразу повеситься.

Всю свою энергию ты уже растратил.

Получается, что впустую.

И сил больше нет.

И ничего не добился.

Ты жил во имя великих идей, тебя влекли яркие лозунги.

Ты заботился не только о себе, но и о судьбах всего человечества.

И в одночасье все рухнуло.

Ты беден, несчастен, брошен на произвол судьбы…

16

За окном бушует революция. Народ негодует, а тебе все по барабану: что красные, что белые. Ты вырван из этого исторического общественного процесса. Под воздействием сладкого дурмана ты попадаешь в иное измерение, которое сам же и выдумал. Здесь интереснее, ярче, быстрее. Будто проживаешь за день целую жизнь. Яркую, вдохновенную, остросюжетную. Постепенно тебе начинает казаться, что этот мир более реален, чем тот, за окном. Тем более что тебя окружают настоящие герои нашего времени: цельные натуры, точно выписанные персонажи, очень яркие, эксцентричные. И слова у них правдивые, и чувства самые взаправдашние: ненависть монолитная, любовь самая искренняя.

Мне примерно двадцать три. Мы гуляем уже четвертый день. Я, Вовочка, хозяин квартиры, пожилой пенсионер Александр Иванович по прозвищу Костыль, и еще трое парней. Последние появились вчера. С нами две девушки из Крыма – дальняя родственница Костыля черненькая Гала, со своей светленькой подругой Олей. Они приехали поступать в какой-то институт. Очень симпатичные девицы, особенно Оля, в короткой юбочке, с умопомрачительными бедрами, спортивная, свежая, загорелая. Галу я давно знаю и уже успел один раз утешить, а также обещал по пьянке, после двадцатого разлива, на ней жениться. Но Оля для меня совершенно новый неизведанный объект, и я все время украдкой на нее поглядываю. Пока безрезультатно.

Утро. Похмелье. В воздухе непроветренной комнаты плавает дурь вчерашней оргии. На столе валяются пустые бутылки, тарелки с засохшей закуской и засаленные грязными пальцами хрустальные рюмки. На клеенке мазки крови, в сковородке – гора выкуренных до фильтра окурков.

Девушки закрылись в своей комнате и не подают признаков жизни.

Хозяин квартиры лежит на диване и тихо стонет – вчера бедному пенсионеру слишком часто наливали, к тому же у него больные колени. Рядом, на полу, валяются костыли.

Собутыльники мрачно собираются вокруг стола – помятые, с налитыми кровью глазами и пытаются решить извечный русский вопрос: ту би, ор нот ту би. Однако ни у кого ни копейки и идей никаких.

В ход идет последняя сигарета. Все тяжело молчат. Это красноречивое молчание топором или скорее дамокловым мечом висит над нами.

– Дядя Саша! – наконец говорю я. – Одолжи червонец. Ты меня знаешь – я отдам!

Костыль знает, что я действительно отдам, но вчера под влиянием Вовочки он проявил излишнюю щедрость, и его пенсия растворилась без следа. Он в ужасе, как ему жить целый месяц?!

– Ничего! – успокаиваю я. – Заграница нам поможет!

И он верит, что я действительно ему помогу. Так уже было.

– Нате, бля, подавитесь! – встает со стула один кент с подозрительно солидной кликухой Злодей (наверное, он сам придумал себе такое погонялово, для авторитетности).

Мы удивленно на него смотрим, а он почему-то схватился за палец руки и тянет его изо всех сил. Постепенно до всех доходит…

Пьяному человеку не нужно заканчивать театральное училище, чтобы уметь входить в образ. Он и Станиславского поучит. Взять хотя бы Алика. Этому парню лет тридцать. Он уже сто лет нигде не работает. Он вежливый, обходительный, но иногда взрывается. Он, как и все вокруг, очень любит выпить и ради полного стакана водки готов на все.

Алик в совершенстве владеет наукой перевоплощения. Поэтому за него не нужно беспокоиться. Мы торжественно вручаем ему золотое обручальное кольцо, которое Злодей с горечью стягивает с наслюнявленного пальца, и посылаем к чуркам на рынок. Алика не следует инструктировать, придумывать для него какую-нибудь душещипательную историю. Мы знаем, что он будет самозабвенно врать, изворачиваться, брать на жалость, прямодушно клясться и, в конце концов, получит в руки то, ради чего все представление затеяно: пятьдесят или семьдесят рублей – эквивалент целого ящика водки.

Через час Алик возвращается с победой. С ним тяжелая сумка бутылок и под мышкой огромный арбуз.

– Только за сорок взяли! – виновато сообщает он.

Слишком мало за целое золотое кольцо, которое стоит в магазине для новобрачных не меньше ста двадцати рублей. Но это уже никого не волнует, потому что на столе появляются священные сосуды. Уже полдень, и неопохмеленное братство сразу забывает обо всем на свете.

Вовочка хватает бутылку и граненый стакан, но я разъяренным движением останавливаю подлеца, отбираю пустой стакан и со всей силы швыряю на пол. Девчонки, только что покинувшие свое убежище и присоединившиеся к компании, взвизгивают от неожиданности.

– Ты, сволочь пузатая! – гневно говорю я Вовочке. – Сколько раз я тебе объяснял, что мы пьем только по малу, из рюмок…

Первая «штрафная», конечно, Костылю, как хозяину квартиры. Вторая – бывшему владельцу золотого кольца. Злодей опечален – еще не смирился с потерей дорогого предмета, который носил на руке много лет, и к тому же предвкушает крупные неприятности дома. Но горечь утраты и муки похмелья быстро сменяются радостью первого толчка разогретой веселящей крови в голову. И вот он уже в эйфории лопочет что-то невнятное.

Я уже довольно хорошо знаю Алика, поэтому про себя отмечаю, что он наверняка что-то заначил – не меньше двадцатки. Эта информация в скором времени пригодится…

Вечер. Злодей якобы засобирался домой – сдаваться. Его приятель вызвался его проводить. Судя по их перешептываниям и загадочным знакам, которыми они обмениваются, наверняка у них появился «вариант», но они не желают посвящать в него остальных. Хвосты обрубают, суки.

Из мужского населения остались Костыль, Вовочка, Алик и я. Все, кроме меня, в жопу пьяные. Я никогда не напиваюсь до беспамятства, предпочитаю растягивать удовольствие. Когда девчонки отлучаются на кухню, чтобы нажарить картошки, я подбираюсь к Алику, который свернулся калачиком на диване и уютно спит. Я проверяю его карманы – пусто.

Я расстроенно кусаю губы.

Вовочка, который еще мгновение назад храпел прямо за столом, вдруг приподнимает голову. Я понимаю, что он видел, что я делал.

– Проверь в серванте! – говорит он.

– Откуда знаешь?

– Видел, как он возле него крутился…

Мы с Вовочкой, черт побери, всегда заодно. Нас, в натуре, слишком много связывает.

Я отодвигаю стекло серванта и начинаю изучать содержимое старых сервизов. Вовочка с интересом за мной наблюдает. Алик по-прежнему дрыхнет.

Клад сокрыт в пузатом заварном чайнике. Я вытягиваю из него пачку денег и стремительно прячу ее в карман. Спустя пять минут украдкой пересчитываю. Пятьдесят рублей! Ни фига себе!

И что характерно: я не вор. Я лишь наказал вора, который всех нас обманул. Я восстановил, так сказать, справедливость.

Я захожу на кухню и счастливо обнимаю сразу обеих девчонок за плечи.

– Бросайте эту фигню! Прошвырнемся в центр.

И показываю деньги.

Гала и Оля с радостью помогают друг другу избавиться от кухонных фартуков.

Вовочка с нами. Остальные брошены на произвол судьбы.

Москва. Центр. Революция.

Я прошу таксиста остановиться напротив «Детского мира». На площади огромная толпа пытается свергнуть памятник Дзержинскому. Много «революционеров», но большинство – развлекающаяся молодежь, всякие анархисты и бузотеры. Почти все, как и мы, подвыпили.

Я и Вовочка бросаемся к веревкам, которыми опутано железное изваяние, и изо всех сил помогаем разгоряченному люду опрокинуть Дзержинского наземь. Даешь свободу!

И страшно и весело.

Ночь. Уж не помню, как так получилось, но я лежу в постели сразу с Галой и Олей в их комнатке. Из-за двери на фоне тихой музыки доносится скрипучий голос Костыля и бесцеремонный басок Вовочки: оба коротают время за бутылочкой. Гала обозлена: ее лучшая подруга вступила с ней в конкурентную борьбу, но не в силах ничего поделать. Обе, будто соревнуясь, страстно меня ласкают, а я, страшно возбужденный невероятностью происходящего, стараюсь по мере возможности уделять внимание сразу обеим.

Вскоре мы уже совершенно голые. Мой дымящийся от возбуждения барабашка оказывается то в руке Галы, то Оли, словно эстафетная палочка. Обе пьяные, разгоряченные, мокренькие. Их соперничество вот-вот перерастет в открытое противостояние. Мне уже боязно за главный предмет их распри.

– Еще подеритесь здесь! – говорю я барским тоном.

Постепенно мне удается навести порядок и даже перехватить инициативу. Оля мне нравится больше – у нее самые сладкие губы на свете, – и я засандаливаю ей.

Жарко. Пот по спине.

Ах, как хорошо! Какая же она сочная, гостеприимная! С каким нескрываемым торжеством воспринимает она мои беспощадные порывы! А в ее стоне столько мучительного счастья!

Гала вынуждена смириться. Сражение проиграно. Она отворачивается к стенке, накрывает голову одеялом, тяжело дышит, на глаза наворачиваются слезы. Все рухнуло в одночасье. Парень, который столько всего ей наобещал и на которого она возлагала столько светлых надежд, предпочел лучшую подругу. Теперь он достанется ей! Сука эта Ольга, подстилка дешевая! Сикуха, тварь! Ведь договаривались же!

Глупенькая! Фишка в том, что я не достанусь ни тебе, ни твоей подруге – никому! Просто врать, изворачиваться, клясться в вечной любви, обещать девушкам черта лысого и обручальное кольцо на палец в придачу мне не впервой – не убудет! Да и куда мне спешить? Все еще впереди! Я просто трахну Ольгу, потом пойду выпью с Вовочкой водки, потом, если останутся силы, займусь тобой, Гала. А завтра, глядишь, и повторим. После же мы, наверное, расстанемся, и, скорее всего, навсегда…

17

Суббота. Вечер.

Я дождался Веру у метро, подсадил в свой джип и привез в шикарный грузинский ресторан. Нас радушно встретили и усадили за лучший столик, который уже был сервирован красным вином, боржоми и легкими закусками. Администратор называл меня по имени-отчеству.

Вера обескуражена.

– А что взамен? – Она безучастно перелистывает меню с удивительными блюдами и не менее удивительными ценами.

– Взамен? – Я даже расстроился от такой прямизны. – Это в каком смысле?

– Будто не понимаете? Когда мужчина приводит малознакомую женщину в ресторан, тем более такой, м-м, крутой, он, наверное, делает это не просто так? Он, наверное, что-то хочет получить?

Я, стараясь не обнаружить смущения, неторопливо расстилаю салфетку на коленях.

– Вы мне просто понравились… Я не считаю, что, покормив женщину в ресторане, можно требовать от нее компенсации. И запомните: что бы я в дальнейшем для вас ни сделал, вы никогда и ничем не будете мне обязаны.

– Первый раз такое слышу! – подняла брови Вера. – Вы играете в благородного рыцаря?

– А вы не можете предположить, что я и есть благородный рыцарь?..

Мы обменялись задиристыми взглядами.

– Всю жизнь ищу принца на белом коне, а попадаются одни уроды… – Вера опять углубилась в изучение блюд. – Может быть, на этот раз мне повезет? – И она расточительно улыбнулась.

Подошел официант с блокнотом в руках. Вера так и не смогла разобраться в меню, и я помог ей, сделав заказ по своему усмотрению.

Играла «живая» музыка, между столами разгуливали живые курицы. За соседним столиком намазывал черную икру на хлеб мордатый депутат Государственной думы. Рядом с ним поглощала окрошку на кефире то ли жена, то ли любовница. Скорее всего, любовница – уж больно молода была и хороша собой.

Я исподтишка поглядывал на свою новую знакомую. Ее губы, шея, подвижная грудь… Они были такими заманчивыми! Я готов был поклясться, что она наверняка женщина чувственная, пылкая. Не мог же Бог наделить самое соблазнительное существо на свете бездушным сердцем и бесчувственным телом. В каждой линии ее фигуры, в каждом завитке волос, да и во всех ее движениях я находил завуалированные признаки внутренней жажды плотских наслаждений.

Она любит мужчин. Несомненно.

Она замечала мои взгляды. Ей было приятно.

– Мне кажется, вам нужно хорошенько поесть?

– ?

– Вы смотрите на меня таким голодным взглядом!

– Простите. – Я уткнулся в тарелку с салатом.

– Нет, почему же… Просто вы еще не научились скрывать свои чувства. Ваш взгляд слишком откровенен, он будто раздевает…

– О… Верьте, я не хотел… Забылся… Если честно, только не обижайтесь, пожалуйста, вы меня очень-очень возбуждаете…

Вера не смутилась.

– Обижаться не на что. Я уже давно, извините, не девочка. В моем возрасте можно только радоваться тому, что мужчины продолжают обращать на тебя внимание…

Я заерзал.

– И много мужчин обращают на вас внимание?

– Почти все. – Она непринужденно повела плечом. – Вы можете мне не верить, но у меня много поклонников. Значительно больше, чем хотелось бы…

– Так в чем же проблемы?

– А кто сказал, что у меня есть проблемы?

Я прикусил язык…

Весь вечер обменивались впечатлениями, шутками, легкими колкостями. Вера общалась прямолинейно, раскованно, это был ее стиль, который весьма ей шел. Вино разукрасило ее щеки и придало ее словам простоту, а взгляду – игривость.

– Как поживает ваш Мозгоправ? – спросил я между первым и вторым жареным перепелом.

– Мозгоправ?

– Ваш директор. Я так его прозвал.

Вера рассмеялась.

– Мозгоправ, ха-ха! На самом деле ужасно точно подмечено. Кому хочешь мозги вправит…

Тут она осеклась и поспешила сменить тему.

К концу вечера мы перешли на «ты».

Когда сели в машину, я сказал:

– Кстати, я живу совсем недалеко отсюда. У меня большая уютная квартира. Джакузи есть… Хочешь, съездим на экскурсию? На полчасика.

Вера полминутки помолчала.

– А что ты говорил в самом начале?

– Так я ничего не прошу. Только предложил… Без всякой задней мысли…

– Ну, может быть, у тебя была передняя мысль?

Я вздрогнул и удивленно посмотрел на Веру. Она улыбалась, и румянец на щеках подсвечивал ее легкую открытую улыбку.

А вы, оказывается, любите пошлости, сеньора!

– Если серьезно, – она уже не улыбалась, – то мне пора домой. Рано утром надо в аэропорт, провожать группу.

– Сами, что ли, не разберутся? – буркнул я.

– У меня на руках все их документы: паспорта, путевки…

– Ну хочешь, я потом отвезу тебя в аэропорт?

– Потом?

– Ну… после того, как мы выпьем чаю или кофе…

– Мы будем пить чай до утра?

Она издевалась. Я приоткрыл боковое стекло и закурил.

– Не обижайся! – Она прильнула к моему плечу. – Я должна ехать…

Я подвез Веру к ее дому. Жила она черт знает где, я с трудом разобрался по карте. Я бросил машину на проезжей части и вызвался Веру проводить.

– Так как насчет поездки на необитаемый остров? – спросил я.

– Вряд ли…

– Почему?

– На самом деле у меня совершенно нет времени.

– Но хотя бы еще раз встретимся?

– Посмотрим…

Я был разочарован. Вера остановилась и повернулась ко мне.

– Ты такой обидчивый? Никогда не воспринимай слова женщины всерьез. Мне же нужно немного пококетничать… Чтобы не показаться слишком доступной?

И она чмокнула меня в губы. Я прижал ее к себе, довольно сильно, почувствовал ее грудь и бедра и продлил поцелуй.

Мой прибор встал и пружинисто уперся в ее ногу. Она отстранилась.

«Пока!» И убежала.

Я проводил взглядом ее оттопыренную попку и побрел к своей машине.

18

Шотландское виски оказалось таким же вонючим, как Вовочкины промокшие носки у костра, но я все же ухитрился проглотить целый стаканчик. Стало так сла-а-авно!

Мы уже раскованно беседовали, как близкие друзья, не избегая и личных тем.

– Он мне надоел, как геометрия! – говорила Света про Вовочку. – Привязался, Квазимодо! Из-за него меня за километр все обходят! На себя бы сначала посмотрел, прежде чем за мной ухаживать! А пахнет от него, как от козла! Еще и брата мне испортил, теперь целыми днями со шпаной слоняется…

– А мои придурки, Фомин и Яценко, думаешь, мне не надоели? – вторила ей Танюша. – Зачем мне нужны эти бандюги! По ним тюрьма плачет, а я в Италию хочу!

– Плюнь на них! – Захмелевший Кузя положил руку на плечо Танюши. От его забавной застенчивости не осталось и следа. – Я с ними разберусь! Вот увидишь!

– Правда? – Танюша совсем растаяла.

– Конечно! А Италия – не проблема. Я уже был там: Рим, Венеция, привато, резервате Если хочешь, я увезу тебя в этот солнечный рай, май лав. Моего отца собираются в следующем году туда послать…

– Честно?

– Честное пионерское!

Я не ожидал подобного поворота событий. Может быть, втайне о чем-то и мечтал, но вряд ли всерьез надеялся. Думал, выпьем чуток в тесном кругу, расслабимся, поболтаем. Но уже после первых тостов, славивших великое событие, происшедшее в нашей жизни: окончание восьмилетки, пошли такие откровенные разговоры, что мне оставалось только изумляться и пользоваться моментом.

Между нами четырьмя вдруг возникло нечто. Какой-то тайный заговор. Это уже была не просто маленькая гормональная вечеринка на опушке леса. Мы чувствовали себя самыми настоящими заговорщиками, участниками секретной сходки этаких вольных каменщиков, утаивающих свои истинные убеждения и цели от окружающего мира. Это было тревожное и вдохновляющее ощущение.

Не знаю, как это получилось, но вскорости я уже обнимал Свету и наивно тыкался губами в ее щеку.

А совсем осмелевший Кузя радостно и слюняво тискал и целовал Танюшу. Свой фонарик по забывчивости он продолжал держать в руке, и мутный луч витиевато прыгал по сторонам, выхватывая из черноты слайды таинственной лесной чащи.

«Кузя! – донеслись издалека истошные крики. – Кузя, твою мать!»

Я вздрогнул, и моя добыча выскользнула из моих рук.

– Нас хватились! – упавшим голосом констатировал Кузя. – Что делать?

– Да выключи ты свой фонарь! Сейчас свет заметят! – нервно бросил я Кузе.

Он долго тыкал заевшую кнопку и, отчаявшись, ударил фонарик о ствол дерева. Лампочка погасла.

Мы затаились. Девчонки заметно волновались.

«Кузя! Кузя!» – кричали по всему лесу.

Я почувствовал себя защитником и обнял Свету за талию. Меня переполняло воодушевление и подогревало ощущение опасности.

Я должен был действовать. Я готов был на любой подвиг.

– Я пойду на разведку, – сказал я.

Меня пытались удержать, но я был непреклонен. Глотнув для храбрости виски, я отправился навстречу приближающимся голосам.

Под ноги попалось упавшее ветвистое дерево. Я приподнял его и с шумом поволок в сторону лагеря. Через пару минут я нос к носу столкнулся с Вовочкой и Фомой.

– Ты где был?! – подскочил разъяренный Фома.

Вовочка положил тяжелую руку на его плечо:

– Подожди, Фома, не гони!

– Как где? – удивился я. – Вот дерево нашел. На всю ночь хватит.

Фома недоверчиво оглядел мою находку.

– А где этот раздолбай Кузя?

– А черт его знает. Я его сразу же потерял…

Ребята потоптались, закурили.

– Ладно, молодец, тащи к лагерю. – Фома протянул мне сигарету. – На, покуришь потом. А мы этого недоноска очкастого пойдем искать…

Я притащил дерево в лагерь, кинул несколько веток в затухающий костер и бросился назад. По пути встретил заспанную Надежду в окружении веселых и возбужденных одноклассников. Она пыталась руководить поисками.

– Ну-ка, ребята, еще раз все вместе крикнем: «Кузнецов!» На счет три…

Она была почти в истерике.

Тут я понял, что ищут одного лишь Кузю. Отсутствия Светы и Танюши пока никто не заметил.

Соблюдая осторожность, я вернулся на полянку и рассказал друзьям обстановку.

– Я пошел! – сказал Кузя, поправляя пальцем очки.

– Фома злой, как черт! – предупредил я. – Может, не стоит рисковать?

– А другого выхода нет. Чего теперь всю ночь в лесу сидеть?

Я пожал плечами: действительно, он прав.

– Не ходи! – жалостливо всхлипнула Танюша.

Она вдруг оступилась и, наверное, упала бы, если б Света не успела ее поддержать.

Я удивленно заглянул Танюше в лицо. Она была совершенно пьяна.

– Света! – сказал я. – Ты должна отвести Танюшу в лагерь и уложить спать. Чтобы никто ничего не заметил. А мы будем отвлекать…

Мы сердечно попрощались – так, будто нам не суждено было больше увидеться…

Кузя объявился. Надежда его крепко отругала, быстро успокоилась и пошла спать. Вовочка и Фома проводили класснуху взглядом, тут же вцепились в Кузю и поволокли его в темноту, на распаханное поле. Я и десяток ребят последовали за ними.

В кругу возбужденных зрителей Кузю крепко держал сзади за руки Паскей. Все молчаливо одобряли: одноклассник серьезно провинился и должен был понести жестокое, но справедливое наказание.

– Ты где, ё, шлялся, курва очкастая? – орал Фомин ему в лицо.

– Говори, блядь! – вторил Вовочка, нанося Кузе беглые удары по печени.

– Я гулял…

– Не надо пи-пи! А почему пьяный?

Тут приблизился подавленный Яцек, которого раньше здесь не было, и тихо сказал, обращаясь к Фоме:

– Танюша в жопу пьяная… Всю палатку заблевала…

Тот аж подпрыгнул.

– А кто, бляха-муха, Танюшу напоил? – заревел Фома. – Ну все, ты труп! Признавайся, гондон, у тебя с ней чего-нибудь было?

– Не твое дело! – Кузя пошел вразнос.

Мне вдруг стало очень стыдно, что я трусливо стою в стороне, бездеятельно наблюдая, как мучают моего друга.

Хотелось растолкать ребят, выйти на середину и объявить себя виновником всего происшедшего. Но… я поспешил тщательнее спрятаться за спинами зрителей.

Фому трясло от злобы.

– Ах ты тварь! Ну-ка сними стекляшки!

Паскей отпустил Кузю, тот с готовностью снял очки и тут же получил сочный удар в ухо. Он лишь покачнулся, но из-под его свитера вдруг выскользнула бутылка и глухо шлепнулась в борозду.

Паскей вновь схватил Кузю за руки, а Фома поднял бутылку.

– Ни хрена себе! – Он покрутил добычу в руках. – Половина уже отпита…

– Ну-ка дай! – Вовочка протянул руку.

Он сделал несколько внушительных бульков, довольно рыгнул, глубоко втянул носом рукав и вернул бутылку Фоме:

– Самогонка вроде бы… Крепкая, падла!

Фома тоже попробовал (нет, не самогонка – фирма!). За ним последовали Паскей и Яцек. Бутылка оказалась пуста.

– Значит, это ты Танюшу напоил? – опять надвинулся Фома. – Говори, кто еще с вами был?

– Мы одни, больше никого…

– Ну, тогда получай!

Фома с разворота заехал Кузе в челюсть. Виновнику добавили Вовочка и засуетившийся Яцек.

– Палачи! Вам меня не сломить! – Кузя упал, сломал свои очки и теперь, с трудом поднявшись, подслеповато разглядывал обломки. Его подбородок был измазан кровью.

Я не выдержал и решительно шагнул вперед.

– А тебе чего? – удивился Фома. – Тоже хочешь?

– Хватит! – сказал я твердо.

– Чего-о?!

Разъяренный Фома было шагнул ко мне, но на его пути встал Вовочка:

– Не надо – он свой!

Фома тут же охолонул. С Вовочкой даже он не хотел связываться.

– Ладно, пацаны, разошлись. Никто ничего не видел. А тебя, Кузя, еще раз с Танюшей увижу, на клочки порву!

В три часа ночи мы купались в холодной Истре, мелководной речушке с быстрым течением. Ночь была светлая, ласковая. Многие уже видели десятый сон, но кучка самых стойких не хотела успокаиваться.

Играл магнитофон.

Света стояла в одиночестве на берегу. Она, единственная из всех, не решалась заходить в воду. Может быть, забыла взять с собой купальник?

Краем глаза я ни на секунду не упускал ее из виду.

Речку пересекал деревянный мост. Я вбежал на него, подлез под поручень и взобрался на подпорную балку.

– Ты чего, Сашок, разобьешься! Слезай! – закричали одноклассники.

Я посмотрел на Свету. Она не сводила с меня глаз.

Я сильно оттолкнулся и сиганул вниз. Вошел в воду ногами и сильно ударился о галечное дно. Но ничего.

Вынырнул. Огляделся. Девчонки зааплодировали.

У Фомы от зависти аж челюсти свело. Он было двинулся к мосту, но передумал – страшно.

Света сияла.

– Ну-ка разойдись! – зарычал Вовочка.

Он потопал на мост, неловко перелез через поручень, отчего тот затрещал, ступил на балку и примерился.

Все тревожно замолчали. Это уже было целое состязание.

В последний момент Вовочка поскользнулся и неловко оттолкнулся. Крупная туша неуклюже плюхнулась в воду. Взметнулся фонтан брызг.

Получилось невероятно смешно. Все от хохота схватились за животы и попадали на землю.

Вовочка вылез злой. Его взгляд не предвещал ничего хорошего. Он снова пошел на мост, и теперь прыгнул достаточно чисто.

Что ж… Я тоже оказался на мосту, но на этот раз взобрался на поручень и вытянулся во весь рост. Сейчас мне нужно было пролететь до воды на несколько метров больше.

Я с диким криком сиганул в бездну, а перед самой водой поджал ноги. Получилось здорово.

Вышел на берег тяжело дыша.

– Чего, Юрий Гагарин, что ли? – нахмурился Фома. – Тоже мне, герой нашелся!

Света, никого не стесняясь, смотрела на меня родным влюбленным взглядом. Я был на вершине счастья.

Соревноваться со мной больше никто не захотел…

Через полчаса в нескольких шагах от речки, в кустах я крепко обнимал податливо размякшую Свету. Со мной что-то происходило, я весь горел, но одновременно я чувствовал, что и с девушкой что-то происходит. Вся она была какая-то покорная, обессилевшая, будто под гипнозом.

Широкие глаза с влажным искристым блеском…

Прикосновение груди, запах волос…

Я поцеловал Свету в губы. Это был первый настоящий поцелуй в моей жизни.

Наконец-то я понял то, чего раньше никак не мог понять. Почему рыцари из романтичного и жестокого средневековья, всякие там донкихоты, готовы были пожертвовать всем и даже жизнью ради всего лишь одного поцелуя дамы своего сердца. Во дураки! Но теперь я и сам был готов отдать все взамен неописуемого наслаждения.

Поцелуи и сопутствующие им переживания были до меня описаны неоднократно. Наверное, тысячу или миллион раз. Как же быть? Повториться? Размазать сопли по щекам? Пустить одинокую слезу умиления? Вот, блин, мол, так и так… Или выпендриться технической стороной дела, заодно обнаружив знание вопроса? А может быть, удариться в словесную эквилибристику? Но что это даст? Лишь в очередной раз распишусь в собственном бессилии (имеется в виду литературном), что уже и так делаю на протяжении всех этих страниц.

Ах, братишка! Все тлен, пустота! Чапаев и пустота!

Как подобрать те волшебные слова, которые наиболее ярко и точно выразят то, что происходило? Где отыскать те обороты, которые представят мой случай с самой увлекательной, незабываемой точки зрения?

Что сделать, чтобы описать поцелуй лучше всех на свете?

А?!

Не буду и пытаться. Скажу только, что это был пусть недолгий, неумелый, поверхностный, но самый счастливый поцелуй в моей жизни.

Когда мы вернулись на берег Истры, стояла предрассветная немота.

Уже выпала роса, клубилась над водой молочная пенка.

Вдруг вспыхнула зарница и…. чего-то там… бла-бла-бла… разукрасила небо.

Я не мог и представить, что мне когда-нибудь доведется встречать рассвет вместе с этой чудесной девушкой.

Это была сказка.

Вскоре Света поежилась и предложила идти спать. Она первая направилась к своей палатке.

Мне не хотелось спать. Сердце в груди бешено колотилось. Я решил не ложиться и встретить утро на берегу. Для подобного случая у меня было припасено несколько сигарет.

На песчаном пляже, за ивовым кустом, я вдруг обнаружил Вовочку, Фому, Паскея и Яцека. Рядом валялись пустые флакончики «Шипра». Ребята хмуро курили.

– Вот ты и попался! – спокойно сказал Вовочка. – Мы вас тут уже давно поджидаем.

Фома предъявил мне свою знаменитую финку и сделал ей несколько залихватских движений. Паскей с ехидной улыбочкой подбросил в руке короткий ломик. Подлый Яцек, в свою очередь, незаметно отделился от компании и обошел меня сзади.

У меня затряслись ноги. Я не в силах был ничего сказать.

Вовочка отстранил Фому: «Я сам!» и подошел ко мне вплотную. Только я собрался все-таки что-то представить в свое оправдание, как получил сильнейший удар в висок и покатился на траву.

Дрался я нередко, но еще никогда не испытывал на себе столь мощного удара. Будто железной гантелей по башке треснули. Я на мгновение потерял сознание. Придя в себя, я решил не подавать признаков жизни.

– Ты его не убил случайно? – натурально испугался Фома.

Он уже проходил по уголовному делу, и ему не хотелось вляпаться в новое.

Яцек пощупал мой пульс.

– Жив! – радостно сообщил он. – Может, водой плеснуть?

– Пошли дрыхнуть, сам очухается, – махнул содранной рукой Вовочка и первый покосолапил по тропинке, ведущей к лагерю.

Утром Надежда поспешила всех разбудить и отдала распоряжение немедленно сворачиваться. Она уже многое знала о вчерашних происшествиях и была вне себя от ярости. Особенно из-за Кузиных синяков. Мы заторможенно скрутили палатки и поплелись под конвоем Надежды на станцию…

Прикол был потом, когда Кузин папа подарил директору школы Гудвину шотландское виски – лучшую бутылку из своей дипломатической коллекции…

19

По случаю мне удалось достать несколько рулонов черного дерматина, и я принялся обивать двери квартир в подмосковных пятиэтажках. Чтобы освоить азы профессии, мне вполне хватило тех девяти дверей, которые на моих глазах и при моем участии обил скрывшийся в неизвестном направлении мистер Азикофф.

Первые два десятка дверей я, разумеется, запорол (о чем не сразу догадались клиенты), но потом меня прорвало. Несуществующий кооператив «Уют» стал процветать.

Сначала я хотел припахать Вовочку. Обещал ему золотые горы, а вернее, водочные реки, если он, хотя бы по выходным, будет сопровождать меня в моих подмосковных походах. Однако Вовочка остался верен своему дражайшему идолу, которому поклонялся с четвертого класса. Он то пребывал в сильном подпитии и плел несусветную муть, то находился в длительном анабиозе после беспощадной попойки, то его колотило жестокое похмелье, и он был не в состоянии подняться с кровати, не говоря уже о старых знакомых: маленьких зеленых человечках, которые время от времени его навещали.

Черт с ним…

Помогал мне парнишка шестнадцати лет – мой сосед. Он состоял в какой-то уличной банде, проигрался в карты, и ему срочно понадобились башли, то есть деньги. Речь шла о довольно крупной сумме. У подростка было всего два способа: честно заработать или украсть. Со вторым вариантом он был знаком не понаслышке, поэтому склонялся к проторенному пути.

Тем не менее я предложил ему для начала размяться со стамеской и молотком. «Ты ничего не теряешь, украсть всегда успеешь. Заодно научишься за полсекунды любую дверь выставлять. Но только, чур, на квартиры моих заказчиков дружков не наводить!» Он нетерпеливо выслушал мои доводы, будто я читал ему нотацию, и согласился попробовать.

Он много курил, сплевывая после каждой затяжки, – кто-то ему сказал, что таким способом можно избежать рака губы. Так что после нашего ухода весь подъезд оставался загаженным. Я установил сухой закон, платил ему десять рублей в день, и мальчишка меня зауважал, стал беспрекословно подчиняться. На третий день у него засветились глаза. Он, поначалу недоверчиво усмехающийся, стал испытывать искреннее удовольствие от усталости. От того, что порезаны пальцы и нестерпимо чешутся руки из-за стекловаты, которой он набивал двери. От того, что впервые в жизни держит в руках честные, собственным трудом заработанные деньги.

– Рассчитаюсь с пацанами, только они меня и видели! – мечтал он.

– Молодец! Держи краба, – радовался я, протягивая для рукопожатия свою ладонь.

Однако он не успел. День, когда он должен был вернуть карточный долг, неумолимо приближался. Я хотел ему помочь, уже приготовил деньги, но опоздал…

Его повязали прямо в угнанном автомобиле. Он получил три года. Я был на суде…

Я вынужден был сам возиться с тяжелыми входными дверьми, снимать их с петель и возвращать на место. Иногда сердобольные хозяева помогали мне, но чаще приходилось канителиться самому.

Прошел месяц, и мне надоели незамысловатые узоры из золотых нитей, которые я приторачивал к только что обитым дверям. Я стал фантазировать, во мне проснулись художественные таланты, и в результате я добился необычайных успехов. Помимо этого мне удалось найти завод, который производил столь необходимый мне дерматин. Теперь я получал материал за полцены из рук рабочего склада, с которым раз в неделю встречался на платформе заброшенной железнодорожной станции. Любые расцветки и любое количество.

Я работал всего три месяца, без выходных, и положил в карман чистыми пять тысяч рублей. Это было целое состояние. В то время у Горбачева была зарплата девятьсот рублей.

20

Ну вот, мы потихоньку подбираемся к самому главному. Аннушка уже пролила свое масло. Потерпите еще немного, и вы будете с лихвой вознаграждены. Русские, как известно, долго запрягают, зато потом…

Ах, мои уси-пусиньки, что вас ждет впереди! Пальчики оближешь! Какие лакомые сцены! Какие неожиданные повороты, какие судьбоносные события! Ураганы, извержения, землетрясения! Полное безумие!

Я – реактивный бульдозер, разгребающий мусор в твоих засранных мозгах.

Я – твой единственный спаситель.

Я реанимирую твое высохшее сердце, наполню его свежей кровью, заставлю его трепетать, как прежде.

Внимание! Разряд!

Я – чудовище, имя которому Чужой-2.

Я – Бог, которому ты будешь поклоняться, как минимум, ближайшие несколько дней.

Все мои конкуренты отдыхают. Самые смекалистые из них быстренько бросают писать книги и бегут на биржу труда занимать очередь. Потому что все без исключения читаем «Семь колодцев» – настоящий блокбастер, хит хитов, роман века, самое потрясающее произведение, какое когда-либо выносилось на суд читателя!

Так что до поры, мои ненаглядные мордочки, мои голодные глазки, похотливо бегущие по волнам этих строчек, не расслабляйтесь, а то в угол поставлю и лишу сладкого на неделю!

И еще: грузите апельсины бочками!

Итак, даю установку читать дальше! Раз, два, три…

Два года назад мне понадобилась одна редкая книга. Не помню, какая и для чего. Я заехал в крупный книжный магазин, который до потолка был набит разнообразными изданиями, обшарил все, но нужной книги не нашел.

На следующий день я вспомнил о наших бесплатных районных библиотеках и направился в ближайшую, где когда-то, в какой-то прошлой светлой и беззаботной жизни, был записан и охапками брал читать всякие умные книги.

Оставив старичку в гардеробе свое кашемировое пальто, я прошел в зал.

Все по-старому. Те же фикусы с крупными мясистыми листьями, те же гигантские стеллажи, та же гладкая холодная плитка под ногами. И кругом книги, книги, книги. Новые и совсем трухлявые. Нетленка, типа Пушкина и Достоевского, и новомодные книжоночки сегодняшних обладателей больших тиражей и сумасшедших гонораров. Тысячи книг. Ничего не изменилось, разве что подвесной потолок спрятал высокие облезлые своды, да вместо тяжелых коричневых занавесей появились горизонтальные жалюзи. Хотя они сюда явно не шли.

За столом-стойкой – две библиотекарши: одна пожилая, опытная, в очках – совсем серенькая, но неотталкивающей наружности и очень подвижная, другая – бросающаяся в глаза, примерно двадцати лет симпатичная брюнетка с обаятельной улыбкой. Обе сосредоточены на посетителях, внимательны, корректны. Очень быстро и слаженно работают, что довольно странно для этой богадельни.

Среди посетителей у стойки две школьницы-отличницы – вроде бы сестры, с одинаковыми русыми волосами, очень длинными, собранными сзади в лошадиные хвосты. Обе высокие, в штанах, зады худые, с кулачок. У девочек вялая бесцветная кожа и воспаленные глаза. Они целыми днями сидят дома, прочли уже половину этих книжных залежей. Рядом с ними стопки, это они прочитают в ближайшие дни. Они шепотом взахлеб переговариваются, скорее всего обсуждая прочитанное накануне. Шли бы лучше с мальчиками в кино или на дискотеку!

Еще стоит мужичок – книжный червь, в мятой двойке покроя двадцатилетней давности. Наверное, вот такие отвратительные безработные типы, вместо того чтобы делать план издательствам, штудируя книжные лотки и магазинные полки, всю жизнь халявят по библиотекам, мороча голову хорошеньким библиотекаршам. А ведь тем так хочется отдышаться от всей этой книжной пыли где-нибудь в ресторане с мужественным заботливым мужчиной или на переднем сиденье стремительной иномарки, уносящейся в перспективу вечерней иллюминации. Или, может быть, оттянуться в Турции, на пляже с фужером фруктового коктейля в руке.

Замыкает очередь черненький джинсовый парнишка восемнадцати лет с двумя крупными прыщами на лбу и наушниками в ушах. Заметно, что библиотека совершенно не то место, где он рад был бы провести остаток жизни, но какая-то неведомая злая сила заставила его посетить сей скорбный храм тлена и скуки, это кладбище человеческих знаний и мыслей. Он явно из другого мира, где молодость торчком, где реальная тусовка, где есть тема и кто-то все время бегает за пивом. Здесь же он брезгливо озирается, тяжело вздыхает и нетерпеливо переступает с ноги на ногу. «Гадство, скорее бы покончить и вырваться на волю!» – написано в его глазах, полных безнадеги.

Я из вежливости любезно скользнул взглядом по лицу старой библиотекарши и тут же невольно уставился на молодую. Чистый покатый лоб, правильный нос, идеальный овал подбородка. Черные шелковистые волосы с естественным каштановым отливом зачесаны назад и прихвачены пучком. Очень интересные глаза: выразительные, чуть ироничные. В общем, притягательное лицо, от которого трудно оторваться.

Меня охватила внутренняя сладкая щекотка. Как-то все внутри собралось, напружинилось, возрадовалось.

– Здравствуйте! Я хочу записаться, – сообщил я таким тоном, будто принес счастливую весть о крупном спонсорском взносе.

Старая библиотекарша даже не подняла глаз, зато понравившаяся мне девушка бросила короткий служебный взгляд, однако не лишенный женского смысла.

– Мы очень рады! – И указала рукой в конец очереди.

Я в черных лаковых ботинках, безупречных черных брюках и тонкой черной кофте с элегантным воротом на трех пуговичках. Я крепкий, подтянутый, с приятным мужественным лицом и проницательным взглядом. Еще стальные часы «Картье» на запястье и тонкий сладковатый аромат хорошей туалетной воды. В руках черный кожаный портфель на бронзовых пряжках. В нем помимо прочего документы и две десятитысячных пачки долларов (на текущие расходы).

Школьницы оформили книги и, сдержанно щебеча, упорхнули. Тип в мятой двойке, оказавшийся каким-то поэтом федерального значения (я как в воду глядел насчет безработного), пытался понтоваться, морочить библиотекаршам голову, но они его, видимо, знали, быстро приструнили и послали далеко-далеко… в конец зала на самостоятельные поиски понадобившейся ему книги.

Настала очередь парня с плейером и прыщами на лбу. Он был косноязычным и с трудом подбирал слова.

– У вас есть это… типа… как его… «Витязь в тигровой шубе»?

Библиотекарши растерянно переглянулись и, не выдержав, прыснули. Я тоже коротко хохотнул. Парень понял, что сказал что-то не то и обиженно набычился.

– Может быть, «Витязь в тигровой шкуре»? – переспросила моя брюнетка.

– А, да, точно…

Парню объяснили, где найти нужную книгу. Он с отчаянием в глазах посмотрел на бесконечные ряды стеллажей, сначала чуть было не ушел, но все-таки собрал остатки воли и поплелся на поиски.

Я сказал, что мне нужно. Брюнетка внимательно выслушала. Куда-то пошла и вернулась с книгой, которую я искал.

– Эта?

– Так точно! Можно ее купить?

Обе библиотекарши замерли в недоумении.

– Как это купить? Это библиотека! – недовольно сказала старая в очках. – Идите в магазин.

– Я понимаю, что библиотека. Но мне эта книга нужна насовсем. А в магазинах я уже был…

Я с надеждой посмотрел на милую владелицу хорошего носика и вынул из портфеля кошелек. Под руку попалась рублевая купюра самого высокого достоинства.

– Извините, но это невозможно. Уберите деньги.

Она была спокойна, ее голос был мягким, с приятным тембром. Красивая улыбка не сходила с ее губ, и я заметил ровные жемчужные зубы.

Над верхней губой и на скулах поблескивал легкий бесцветный пушок.

Я виновато спрятал кошелек.

– Но что же мне делать?

– Вы пока возьмите эту книгу и продолжайте поиски, – посоветовала моя милая библиотекарша. – Постойте! Я знаю один специализированный магазин, там по этой тематике два отдела.

И она немедленно потянулась за справочником, нашла нужную страницу и набрала номер телефона. Ей ответили, она быстро узнала все, что нужно, и сердечно поблагодарила. Потом написала что-то на бумажке и протянула мне.

– Можете прямо сейчас туда ехать и приобрести вашу книгу.

– Спасибо! У вас великолепный сервис!

Мне не хотелось уходить, но меня уже беспардонно теснили те, кто пристроился за моей спиной. Я даже как-то огорчился, что все закончено и милая брюнетка уже переключилась на следующего посетителя.

И вот в этой застенчивой растерянности, в этой ноющей вдохновленности, в этой сладкой тревоге, вызванной губами, глазами, носиком, пушком над губой, весь в сомнениях и угрызениях, я недовольно попятился, вышел в вестибюль и рассеянно протянул старому гардеробщику номерок. Он выдал мне пальто, я машинально сунул ему чаевые.

– Это еще зачем? – отдернул он руку, будто я протянул ему дозу героина.

Я опомнился. Но впрочем, все равно.

– Берите, берите…

Он несмело взял деньги, испуганно поблагодарил…

21

Обивка дверей многому меня научила. Я получил первый опыт сравнительно несложного и, главное, честного перемещения дензнаков из чужих карманов в свои.

Глядя с изумлением на кучу денег: пять тысяч рублей, сумму, за которую мои родители должны были вкалывать несколько лет с утра до вечера, – я думал о том счастливом времени, которое вдруг настало и к которому я поспел в самый раз. Ведь я уже получил хорошее образование, отслужил в армии, молод, полон сил и высоких устремлений. Готов к труду и обороне!

Тогда я сделал три потрясающих умозаключения, которые впоследствии изменили всю мою жизнь:

1. Товар или услуга должны стоить ровно столько, сколько за них готовы платить. Не больше, но и не меньше.

2. Самый эффективный способ приобретения новых клиентов – честное, качественное выполнение своей работы.

3. Самый лучший вид вранья – правда.

Сейчас, конечно, это звучит банально, по-детски. Но тогда, когда никто совершенно ничего не понимал и все, живя предрассудками и старыми догмами, ежедневно совершали безумное количество глупостей, эти три простых правила звучали почти революционно. Они оказались в высшей степени доходными.

Вооружившись новыми тезисами, я бросился в самое пекло «зарождающихся капиталистических отношений». Но прежде я поспешил навестить родителей и высыпал на пол из трех увесистых сумок кучу вещей и подарков, которые приобрел на знаменитом Рижском рынке. Часть шмоток я купил себе, часть матери и отцу. Я ожидал триумфа или, по меньшей мере, слез счастливого умиления на родных морщинистых лицах. Ведь сын оказался не таким лодырем и тунеядцем, как они представляли.

– Что это? Откуда ты это взял? На какие деньги? – испугалась мать. – Ты это не украл?

Я сделал обиженную рожу. На тебе! Вкалывал, вкалывал…

Отец оказался еще более категоричен.

– Убирай это все! Нам ничего не надо!

Как же так? Я постарался объяснить родителям, что я честно трудился, что каждую копейку заработал собственными руками. Бесполезно…

Потом я понял, что они просто были не в состоянии так быстро осознать происшедшие перемены. Они элементарно ревновали свой героический труд и свои скромные, но честные доходы к моему нахальному и не совсем законному шабашничеству.

Они прожили длинную тяжелую жизнь, где была голодная война и нелегкий послевоенный труд. Постепенно страна поднялась из руин, появилась возможность есть досыта, хоть как-то одеваться, ходить в кинотеатр, иногда посещать ресторан или даже ездить на курорт. И все же год они копили на ковер, два года на новый холодильник, три – на чешскую стенку и по-прежнему ненавидели капитализм, поскольку были приучены к этой ненависти с детства. Они свято верили пусть не в светлое будущее, но в торжество и незыблемость социалистической системы.

Но все в одночасье рухнуло. Старые идеалы, которым была посвящена вся жизнь, были объявлены утопическими, даже вредоносными. Все внезапно перевернулось с ног на голову. Сын-бездельник, который ни во что не верит, ничего еще в жизни не видел и думает только о женской дырке да о бутылке, всего за несколько месяцев заработал на какой-то пустячной работе целое состояние. Где же справедливость?

Родители отвергли мои дары и мою сыновнюю любовь и были твердо убеждены, что поступили правильно. Наверное, они думали, как и большинство советских людей в те дни, что времена нового нэпа быстро пройдут и все вернется на круги своя. А те, кто слишком зарвался, подвергнутся справедливым репрессиям, и их нетрудовые доходы будут, естественно, конфискованы. И их идейные вдохновители предстанут перед судом истории…

Двери обивать больше не хотелось. Во-первых, рабочего, который поставлял мне дерматин, арестовали (слава богу, что он ничего обо мне не знал). Во-вторых, имея на руках начальный капитал, я больше не хотел заниматься мелочевкой, тем более вкалывать круглые сутки, как последний батрак.

Натянув новенькие джинсы-варенки, которые купил за двести пятьдесят рублей у знакомого барыги, я, едва ли не впервые в жизни, направился в «Долину», завшивелый полукриминальный ресторан недалеко от моего дома. Должен был еще подъехать Вовочка и несколько моих друзей, которых я собирался крепко угостить…

Напились мы тогда здорово. В приступе щедрости я засовывал в лифчик симпатичной официантке однодолларовые банкноты, от чего она, с одной стороны, ужасно смущалась, но, с другой – все время старалась держаться поблизости. Потом приперлась какая-то банда, и была драка – событие совершенно рядовое для тех лет, – из которой я, как обычно, вышел, словно сухим из воды. Спасибо Вовочке. Но дело не в этом…

В ожидании товарищей я занял свободный столик, заказал водки, всяких закусок и разговорился с парнем, который угощал шампанским худую плоскую стеснительную девушку с болезненными чертами лица.

– Почем джинсы оторвал? – спросил он меня.

Я сказал.

– О, брат, да тебя кинули!

– Почему?!

– Такие джинсы стоят не больше полтинника. А сварить ты бы смог их и сам. Дело-то плевое. Получается, что ты переплатил почти двести рублей…

И парень подробно объяснил мне, как в домашних условиях «варить» джинсы, чтобы получить модные белесые потертости…

– Неужели все так просто?

– А ты как думал?..

Прошел месяц. У меня дома развернулось целое производство джинсовых брюк. Очень сложно было добиться настоящего «импортного» качества, но я старался изо всех сил. Мне помогали несколько моих трудолюбивых помощников. Раз в неделю приезжали два мрачных кавказца и по оптовой цене забирали весь товар.

Еще через месяц я уже хозяйничал в прачечной, которую арендовал для собственных нужд. Оформился при каком-то молодежном центре. Ушлые ребята – «афганцы» – привозили самодельные джинсы с пришитыми заграничными лейблами мешками. Я их загружал в мощные и вместительные агрегаты прачечной и «стирал». Через несколько дней ребята возвращались и закидывали мешки с подготовленным товаром в багажники своих «жигулят», честно платя за каждое изделие по пятьдесят рублей. Они говорили, что я «варю» джинсы лучше всех в Москве. Я возгордился.

А тут в стране как раз начался бум этой «варенки». Все до единого хотели ходить в псевдопотертых джинсах и готовы были отдать за них любые деньги.

Я богател на глазах. Купил дубленку, видеомагнитофон, импортный телевизор, а вскоре в комиссионном магазине приобрел свою давнишнюю мечту – легковой автомобиль.

«Афганцы» – справные парни в «протертых» джинсовых костюмах – наведывались почти ежедневно. Вскоре главный из них – Игорек, – энергичный парнишка-каратист с лучистой обезоруживающей улыбкой, предложил мне работать на него или, по крайней мере, серьезно снизить цену.

Я отказался.

– Смотри, как бы не пришлось пожалеть! – полушутя предупредил Игорек, солнечно улыбаясь.

– Пути Господни неисповедимы, – философски отвечал я, закрывая за ним тяжелую железную дверь.

«Афганцы» перестали со мной работать, а вскоре объявились их главные конкуренты – «студенты» и предложили мне весьма выгодную сделку…

Я нанял человек десять. Вкалывали они посменно круглые сутки и получали по пятьдесят рублей в день. О вредных парах никто и не думал – я платил сумасшедшие деньги.

В то время полгорода было завалено именно моей продукцией.

Об «афганцах» я и забыл…

Когда мною было изготовлено свыше тридцати тысяч джинсовых брюк, кто-то ночью поджег прачечную. Сгорело товара на триста тысяч рублей и все дефицитные химикаты. Хорошо еще, что рабочие успели разбежаться.

В пять утра я стоял посреди пепелища, вдыхая нестерпимую аммиачную вонь, и задумчиво ковырял ботинком в куче пепла…

На следующий день у моего подъезда меня поджидали двое. Агрессии в их высоких крепких фигурах было хоть отбавляй. Я узнал «афганцев».

– Игорек просил напомнить, что ты ему должен сто тысяч деревянных. Ему, конечно, жалко, что у тебя все так случилось. Но сам понимаешь, кого ебет чужое горе? Он дает тебе два дня, чтобы ты полностью рассчитался. Ну, максимум неделю, с учетом твоих неприятностей…

Я не знал, что и сказать. Невиданная наглость!

– Я ничего Игорьку не должен! С чего он взял?

– Он тебе переплатил. Вы договорились по тридцать за одни джинсы, а он рассчитывался по пятьдесят. Теперь он хочет, чтобы ты вернул ему разницу.

– Мы не договаривались по тридцать. Он только предложил, да и то – потом, но я сразу отказался. Цапля свидетель!

– Знаешь, это уже не наши проблемы. Иди и сам с Игорьком разговаривай…

Ребята держали руки в карманах, будто готовились в любую секунду извлечь неведомое мне оружие, и глядели во все стороны. Я заметил черную «шестерку» с тонированными стеклами и заляпанными номерами, которая поджидала их на углу дома.

– Это уже рэкет!

– Понимай, как знаешь. Нам-то что? Главное деньги отслюнявь!

– У меня нет ничего, все сгорело! Я еще «студентам» триста штук должен остался…

– Сказки не рассказывай! По нашим подсчетам, ты заработал около миллиона.

Я нервно рассмеялся.

– Ну, пусть не миллион, – согласился мой собеседник, – с учетом «студентов» и всяких издержек, половину от этого. Пятьсот тысяч. Так почему бы тебе не поделиться с нами? По-братски! Ведь мы были твоими друзьями, помогли тебе организовать дело, достали химикаты?

Я все понял.

– Ладно, я подумаю…

– Подумай, но только очень крепко…

И парень, не привлекая внимания, показал мне то, что лежало у него в кармане. Это был пистолет…

без номера

Я ругаюсь матом.

Часто.

Про себя и вслух.

Иногда, в сильном эмоциональном порыве, я думаю матом, плотно пересыпая отрезки мыслей почти хрестоматийным набором нецензурщины.

Мне стыдно, но я ничего не могу с собой поделать.

Я родился в своей стране, которая без мата не ступила ни одного шага, я люблю ее и собираюсь здесь умереть.

Я впитал в себя с молоком матери все хорошее и все плохое, что присуще моему отечеству.

Нашему великому народу.

Потом я понял… даже не понял, а почувствовал, что к месту вставленное матерное слово как никогда усиливает мысль, которую ты высказываешь людям, придает ей необходимую эмоциональную окраску, делает ее насыщеннее, ядренее.

Нецензурное слово, особенно три-четыре самых распространенных, напоминают знаки препинания.

И не просто знаки препинания, а знаки, усиленные особым акцентом, знаки, отображающие длину необходимой паузы – как в нотной грамоте, – знаки, абсолютно точно регулирующие эмоциональную нагрузку.

Особенно они хороши в устной речи.

Ведь в самом деле не скажешь же в конце своего взрывного монолога: «Три восклицательных знака»?

Или на полуслове: «Три запятых»?

А еще каждое из этих трех-четырех слов можно произносить по-разному.

Десятками интонаций.

А потом все многочисленные производные от этих слов.

Или синтез «нормальных» слов с нецензурными.

Вот маленький пример:

Председатель на партийном собрании: «Прекратить смех!»

Он же, чуть позже: «Что за смехуёчки?!»

Почувствовали разницу?

Слышите, как зазвучало?

Как заискрилось слово?

(В моей карманной записной книжке десятки примеров, но чувство меры не позволяет мне продолжить.)

Знаете, однажды в Риме мне пришла одна, наверное, банальная, но для меня вполне неожиданная мысль: русский мат и жестикуляция итальянцев – абсолютно тождественные вещи.

И вот еще.

У меня большой опыт работы с людьми.

И я не мыслю этот опыт без нецензурщины.

Мат, примененный к месту, в соответствующей ситуации, оказывает на русских людей невероятное воздействие.

Они так к нему привыкли, что без него палец о палец не ударят.

Его ничто не может заменить.

Чего не выдумывай и какие американские книжки об управлении людьми не читай!

Мат хорош и в письменной речи. Опять же из-за недостатка знаков препинания.

Русский мат – это концентрация чувств, эмоций, колоритное, адекватное отражение наболевшего, самое выразительное средство общения на свете.

Это русское, свое, родное.

Когда я слышу русский мат где-нибудь на другом конце света, я с нежностью вспоминаю о родине.

Смысл матерных слов для культурного человека отвратителен, хотя произносим мы их, часто – машинально, не подразумевая суть, чувствуя лишь экспрессивную силу сказанного.

Поэтому-то они и сильны.

Такой силой не обладает ни одно слово из «литературной речи».

Вот вам самое простое доказательство.

Вы слышали, как ругаются матом русские писатели?

А я слышал, и первый раз не поверил собственным ушам.

Вот это отборщина, скажу я вам!

Русский мат во многих случаях – это не отсутствие способности человека говорить разнообразно, выразительно, убедительно – как часто хотят представить дело, а сугубо национальный, дополнительный и очень мощный инструмент устной и письменной речи.

В конце концов:

Это язык клоаки.

Улицы, любого двора, каждой квартиры.

Это язык элитных особняков и закрытых клубов.

И это всегда был язык Кремля.

Это язык Пушкина, если хотите.

Всяк, пуншу осушив бокал,

Лег с блядью молодою

И на постели откачал

Горячею елдою.А. Пушкин

Он звучит на всех площадях мира, и его без перевода понимают все до единого.

Это в некотором роде наше национальное достояние.

Русский мат – это такая якобы нелегальная и вроде бы запрещенная кем-то вещь, без которой, поверьте, оскудел или вовсе омертвел бы русский язык.

22

Примерно через неделю после посещения в компании Веры грузинского ресторана мне захотелось выпить.

Была пятница, я возвращался с работы. На дорогах была обычная гнусность последнего рабочего дня недели: весь центр Москвы превратился в одну сплошную пробку. Этакое месиво из затравленно рычащих машин, управляемых одуревшими водителями, готовыми после нескольких тяжелейших часов, проведенных в пробке, на любой отчаянный шаг. Гаишники, по обыкновению, попрятались. Я рвался вон из этого зловонного мегаполиса, где, казалось, сам воздух пропитан ненасытной жаждой наживы и взаимной лютой ненавистью. Выезжал на встречную полосу, проскакивал на красный сигнал светофора…

Отвратительно было на душе, да и неприятностей, которые сыпались на меня со всех сторон, с лихвой хватило бы на десятерых бравых новых русских. Я еще подумал о том, что надо наконец нанять охрану, а то добром это все не кончится. Ведь я дожил до того, что с опаской входил в собственный подъезд, настороженно косился на темные углы, готов был в любую секунду вступить в схватку с поджидающим меня наемным убийцей. По телевизору каждый день показывали трупы бизнесменов, расстрелянных киллерами у подъезда или у дверей собственной квартиры. Рыдающие жены, напуганные маленькие дети, в одночасье лишившиеся отца. Я смотрел по всем телевизионным каналам эти жуткие репортажи и радовался, что у меня нет семьи и некому будет горевать, если со мной что-нибудь случится.

В спортивный клуб, который я посещал два-три раза в неделю, ехать не хотелось. Не то настроение. Да и не прорваться.

Я не стал, как обычно, оставлять свой джип у подъезда, на небольшой охраняемой стоянке, а отогнал его в подземный гараж, где у меня было собственное место. И позвонил Вовочке.

Вовочка еще ни разу не был в моей новой квартире. С ней я возился, по меньшей мере, три года, три года выпало из моей светлой и единственной жизни, и под конец уже ничего не хотелось. Довольно долго я искал подходящий вариант, перезнакомившись с половиной московских риэлтеров, затем оформлял сделки купли-продажи, далее собирал при помощи своих помощников тонны документов. Помимо прочего мне потребовалось разрешение на объединение шести квартир, а еще разрешение на перепланировку, которое удалось сделать только благодаря звонку из мэрии. Потом еще полтора года я занимался ремонтом и покупкой мебели.

Последнее время мы с Вовочкой общались нечасто, примерно раз в полгода. Я был все время занят, выпивал редко, к тому же у меня появилось в последние годы много новых друзей, совершенно иной категории. А Вовочка давно бросил работу и целыми днями трескал с дружками ханку. То и дело попадал в милицию, где ему регулярно отбивали почки и все время пытались завербовать. Однажды он отсутствовал в моем поле зрения целый год – с его слов, жил в глухой деревне у родни (наверное, прятался от кредиторов), пил чистейший самогон и дрался у сельского клуба на осиновых колах деревня на деревню. Причем в этих стычках выступал наемным бойцом: кто больше нальет, за тех и сражается. Он знал, что я переехал на новую хату, и при случае всегда старался напроситься в гости. Но я пригласил его сюда в первый раз.

Он робко вошел, прикрыл за собой тяжелую бронированную дверь, обшитую красным деревом, и с любопытством огляделся.

– Вот это да! Прямо дворец шейха!

И действительно, он оказался внутри просторных хором, зашитых в зеленый мрамор. Колонны с капителью, статуи, лепнина, китайские вазы в человеческий рост, персидские ковры, изящная мебель. Мягкий зеленоватый свет и удивительная тишина. Впрочем, еле слышно играла музыка, что-то из классики.

С его стоптанных ботинок грязь стекала прямо на холеный глянец плитки. Заметив это, он побелел от ужаса и вскочил на коврик у порога.

– Ничего страшного, – сказал я, – раздевайся, проходи.

Он снял ботинки, оставив их на коврике, скинул тонкую замызганную курточку и, не смея претендовать на вешалку и на место в шкафу, бросил ее поверх ботинок. Правильно решил. Не могу же я эту заразу повесить в шкаф, рядом со своими великолепными шмотками.

Я критически оглядел старого друга. Он был одет по-приколу, в какие-то бесформенные обноски, и к тому же ужасно вонял. Под мышками зияли окружности от выступившего пота. Я с трудом преодолел отвращение.

– Ну ты прямо бомжара настоящий!

– Что поделать! – Вовочка виновато пожал плечами. – Жизнь тяжелая…

– Подожди-ка!

Я сходил в ванную комнату, взял первый попавшийся флакон туалетной воды, вернулся и густо побрызгал своего гостя. Он заблагоухал сладкими ароматами, повел носом и изобразил на лице почти неземное блаженство:

– Райский запах!

– Теперь проходи!

Я показывал ему квартиру, а он, не переставая, охал и ахал. Такое ему доводилось видеть только в кино. Прихожая сама собой переходит в огромную гостиную с домашним кинотеатром, картинами, диванами, столиками и букетами живых цветов. Зимний сад в пальмах, где журчат фонтанчики. Столовая, заставленная почти музейной мебелью…

Мы поднялись по лестнице на второй уровень, и его глазам открылась спальная комната с размашистой кроватью и зеркалом на потолке. Тут же ванная комната и в ней джакузи, напоминающая маленький бассейн. Дальше по коридору тренажерный зал, набитый оборудованием.

Вовочка был в шоке.

– Ё! Обосраться – не встать! – только и выдавил он.

Мы вернулись в гостиную. Прежде чем предложить другу располагаться, как дома, я прикрыл диван старой простыней, которую нашел в кладовке. Он тут же со смехом вспомнил, как в седьмом классе нас возили в музей-усадьбу Ясная Поляна, где все стулья и диваны были обернуты светло-серыми чехлами. Я тоже вспомнил об этой поездке, и мы немного похохмили.

Вскоре на журнальном столике появился французский коньяк пятилетней выдержки в пузатой матовой бутылке, дольки лимона на блюдечке и тонкие бутерброды с сыром и ветчиной, нарезанные специальной машинкой.

– Ну, за школьную дружбу! – сказал я, поднимая бокал.

– За дружбу, бля! – согласился Вовочка.

Мы выпили: я – в два-три глотка, нежно смакуя, мой гость – залпом и скривившись.

– Ну как?

– Ох… охерительно!

– Слушай, что у тебя со словарным запасом? Из зоопарка, что ли? Давай в моей квартире не выражаться. Будем учиться великому и могучему! Ну, так как коньячок?

Вовочка задумался.

– М-м, о… охренительно!

– Опять ты за свое!

– Ни фига: хрен – литературное слово!

– Да, но не в этом значении…

Сначала Вовочка стеснялся, продолжая глазеть по сторонам, но вскоре освоился, и вот уже мы взахлеб вспоминаем доброе старое время и, прежде всего, школку.

– А помнишь, как тогда в походе? – смеялся я. – Когда ты мне морду набил?

– Конечно, помню! Из-за Светки…

– Признайся, теперь-то уж все равно. Ты ее любил тогда? Или просто перед ребятами выпендривался?

– Конечно, любил! Бля буду! – В подтверждение своих слов Вовочка с силой стукнул себя в грудь кулаком. – Еще как любил! Не веришь?

– Верю!..

– Недавно я ее встретил на улице, – вспомнил Вовочка. – Толстая какая-то, мордатая, с двумя детьми…

– Подожди-ка секундочку…

Я поднялся и вышел из гостиной. Через несколько минут вернулся и протянул Вовочке гитару. Простую советскую гитару ленинградского производства. На грифе метки, оставленные ножом, и еще на самом видном месте несколько черных пятен от затушенных о лакированное дерево сигарет.

Вовочка подскочил.

– Откуда!!!

Он узнал свою старую «балалайку», как когда-то мы ее называли, ту самую, на которой выучился играть, которая была рядом с ним многие годы и которую он брал в школьный поход, приуроченный к окончанию восьмого класса.

Я хитро улыбнулся.

– Я давно хотел тебе ее отдать. Где-то полгода назад я заехал на старую квартиру, чтобы забрать последние шмотки. В подъезде встретил Рыбу…

Рыба был нашим корешом-одногодком, этаким хитропопым ростовщиком с рыбьими бесцветными глазами, которому вечно были все должны. И не только ребята нашего двора, но и всего микрорайона. Он назначал дикие проценты, но зато почти никогда не отказывал. Конечно, если предоставлялся надежный залог. У этого Рыбы Вовочка постоянно кредитовался, оставляя ему в залог то паспорт, то военный билет, то какие-нибудь ценные вещи.

– Рыба пожаловался на тебя, что ты не отдаешь старые долги, прячешься от него. Что у него до сих пор лежит твой паспорт, какие-то меховые шапки, гитара… Я спросил, сколько ты ему должен, и тут же за тебя рассчитался. Он принес все твои вещи. Так что получи и распишись. Это тебе подарок от меня…

– Здорово! Спасибо!

– Не за что!

Вовочка жадно вцепился в гитару, привычными движениями быстро ее настроил и с жаром ударил по струнам.

– «И по трупам убитым, как по тряпкам ненужным, разрядив карабины, три чекиста прошли…»

Я стал подвывать Вовочке – все песни, его в основном блатного репертуара, я знал наизусть…

Разлили, вздрогнули. Другая песня:

– «Постой, погоди, не стучите колеса. Кондуктор, нажми на тормоза. Меня засосала опасная трясина, и жизнь моя глупая игра…»

Была уже ночь, и, казалось, нужно было заканчивать со всем этим, но нашей пьянке было еще далеко до кульминации. В ход пошла свежая бутылка коньяка. На этот раз армянского. По сложившейся традиции, я не позволил Вовочке сразу напиться, плескал ему по чуть-чуть и между тостами делал внушительные паузы. Только один раз мой друг воспользовался моментом, когда я вышел, и смачно глотнул коньяка прямо из бутылки. Но и это ему не помогло – известному чемпиону по-прежнему требовался, по меньшей мере, литр крепкого пойла, чтобы дойти до нужной кондиции. Что ж, он покорно подчинялся заведенным мной порядком.

Разговор зашел о женщинах. Я как раз был уже в той самой стадии, когда одного собеседника, тем более своего пола, уже мало, когда хочется, помимо бурного веселья, чего-то запретного, возбуждающего. В общем, настоящего отрыва.

– Может, по девочкам? – предложил я.

– Есть ли смысл среди ночи заморачиваться, – скривился Вовочка. – Так хорошо сидим!

– Зачем? Да с тобой никуда и не пустят. Пригласим их сюда!

Я сходил за ноутбуком и подключился к Интернету. На одном из порносайтов предлагались девушки легкого поведения. Тратить время на изучение фотографий красоток не хотелось, я поспешил переписать телефоны. Через несколько минут я уже разговаривал с каким-то диспетчером, обладающим сексуальным женским голоском.

– Да, двух девушек, – попросил я, – желательно помоложе… Мне все равно, блондинки или брюнетки, лишь бы симпатичные были… Сколько, говорите, стоит в час?.. Тогда на всю ночь…

Через час к нашей теплой компании присоединились две скромницы лет двадцати. Обе были вроде ничего, но на меня не произвели особого впечатления. Девчонки были ошарашены видом квартиры, в которую попали, и первое время молчали, затравленно озираясь.

Появилась водка, вино.

Вовочка раскраснелся, завелся, зашустрил, подливая жрицам любви рюмку за рюмкой. Их глаза быстро посоловели, они освоились и в два голоса стали рассказывать нам какую-то жуткую историю про ментов, про «субботники», про то, как их подругу кавказцы насиловали три дня во все дыры, а потом остригли наголо и выкинули на улицу. Вовочка тоже не переставая и часто невпопад патефонил.

Все это тупоумное общение сильно отличалось от тех представлений, которые я имел о веселом застолье и теплой компании. Мне вдруг стало как-то совсем тоскливо.

Прошел час. Все было дерьмово. Я был почти взбешен. О моем настроении никто не догадывался, мои собутыльники продолжали со скоростью турбонадува опустошать мои дорогие напитки и гнать гнилой базар.

Я почему-то вспомнил о Вере – сотруднице туристического агентства. Как хорошо было бы, если бы сейчас рядом были не эти шалавы из потустороннего мира подлых сутенеров, алчных ментов и садистов-извращенцев, а эта соблазнительная кошечка с цепким, опытным, ищущим взглядом! Ее сочные груди, превосходная попка! Достанься мне сейчас все это богатство, с каким бы толком я им распорядился…

Три часа ночи. Я уже испытывал отвращение и к этим двум проституткам, и к самому Вовочке. Все трое были увлечены щедрой гулянкой, а меня – по идее главного виновника торжества – почти не замечали. Такой жесткий гнор, как любила говорить одна моя знакомая. В смысле наглое игнорирование.

«Ну я вам сейчас покажу, твари!» – решил я.

– Все, девочки, хорошего понемножку! – Я убрал со стола недопитые бутылки и запер их в баре. – Теперь баиньки…

– О'кей, – безропотно согласились «дамы», – кто с кем?

– Расклад на сегодня такой, – поспешил сообщить я. – Мой старый друг (я указал на Вовочку) только что откинулся с зоны и соответственно давно не спал с женщинами. Я решил оказать ему содействие. Так что сегодня вы обе спите с ним одним.

– Как?! А ты?

– Я? Я из другой оперы. Понимаете, у меня невеста, любовь и все такое… Так что без меня. Извиняйте! Пардон, парле франсе!

Девушки впервые посмотрели на Вовочку не как на веселого собутыльника, а как на мужчину, к тому же мужчину, с которым придется переспать. Их напудренные мордочки заметно потускнели, они были в высшей степени растеряны. Я поспешил на всякий случай предупредить:

– Я уплатил по двойному тарифу! Так что давайте без шуток! И обслужите парня по первому классу. На самом деле он настоящий отморозок, если что, церемониться не будет…

Делать нечего. Девушки подчинились.

Вовочка порхал от счастья. Он смотрел на меня благодарным преданным взглядом. Еще бы! Ведь сегодня ему предстояло переспать не с какой-нибудь старой пьяной бродяжкой, у которой отвисшее вымя и огромная целюлитная задница, а с двумя юными смазливыми шлюшками, обладательницами крепеньких грудяшек и маленьких твердых задков. Крашеные губки, белые зубки… Кайф! Просто Вова-чума!

Я отвел своих гостей в комнату для прислуги, все показал им, как и чего, и запер дверь на ключ. А сам, не раздеваясь, улегся в гостиной, прикрывшись пледом. Уже утром, сквозь сон я слышал, как в душе, смежном с комнатой прислуги, долго шумела вода. Шумела и шумела, твою мать! Девушки, наверное, никак не могли отмыться, после того, как их возлюбил после продолжительного воздержания великий и ужасный Вовочка.

23

Проститутки, весьма разобиженные, поспешили ретироваться. Выполз Вовочка. В жутких трусах-парашютах с безобразным, болтающимся на уровне паха животом, покрытым венозной паутиной. Взлохмаченный, небритый, с землистым лицом и налитыми кровью, заплывшими, гноящимися глазами. В натуре, зомби.

– Ну как дела, Казанова?

– Все тип-топ, Сашок!

Несмотря на бодрый ответ, Вовочка был крайне подавлен, будто не он насиловал всю ночь двух молоденьких симпотных шлюшек, а они его. Впрочем, я знал, в чем причина этого утреннего недомогания.

– На, похмелись. – Я плеснул в коньячный бокал немного водки.

Его сотрясал такой зверский колотун, будто ему в задницу вставили 220 v, да и оставили для профилактики.

– Ой, с-с-спасибо!

Он дрожащими руками ухватил бокал и выпил, мучительно, постукивая стеклом о зубы (или зубами о стекло?). Едва не отрыгнул выпитое, корчась в ужасных судорогах. Боролся, боролся, а водка по-прежнему стояла у горла. Спас вчерашний подсохший бутерброд.

Когда водка наконец провалилась в глубины желудка и сознания, ломка почти сразу прошла, Вовочка воодушевленно крякнул и удивленно меня спросил:

– А ты?

– Еще чего! Я не похмеляюсь!

Несколько лет назад, после одной новогодней истории в Египте, я дал себе слово больше никогда в жизни не похмеляться и с тех пор стоически держался, как бы иной раз не хотелось поправить здоровье. Однако сегодня мне было почему-то все по хрену. Хотелось забыться, отгородиться ото всех проблем и неприятностей, мысли о которых само собой лезли в голову. Да и башка трещала, как спелый арбуз.

– А, была не была!

Я нацедил себе на донышко коньяка и мелкими глоточками выпил. Закусил лимончиком.

– Ну вот это другое дело! – обрадовался Вовочка.

Он по-домашнему плюхнулся на диван и потянулся за мои сигаретами.

– Простыня! – предупредил я.

– О, ёксель-моксель, извини! – Вовочка поспешил расправить под собой импровизированный чехол.

Я позвонил домработнице, которая вела все мое хозяйство: готовила еду, стирала одежду и убиралась в комнатах, – и попросил ее сегодня не приходить. И вообще, я потом позвоню и скажу, когда прийти. Она разволновалась: не хотят ли ее уволить, но я поспешил ее успокоить.

Часов до трех мы накачивались водкой и коньяком. Слушали музыку, смотрели на DVD последние голливудские блокбастеры.

Случайно зашел разговор об интересных путешествиях, и я рассказал Вовочке о своей мечте: пожить на необитаемом острове.

– Одному, наверное, скучно будет, – пожал плечами мой собутыльник. – Не с кем выпить.

– Да я не пить туда еду! – возмутился я. – У тебя одно на уме, алкаш чертов… Ну, хочешь, я тебя с собой возьму?

– Не-а, чего я там забыл? Мне и здесь хорошо. Ты лучше телку какую-нибудь возьми!

И тут я вспомнил о Вере.

– О, идея!

Я схватил сотовый телефон и набрал номер Вериного офиса. Трубку взяла ОНА.

– Привет!

– Здравствуйте! Вы по поводу поездки?

Вера была официально холодна.

– Нет, я по личному вопросу. У тебя есть для меня минуточка?

Она замялась.

– Ну разве что минуточка.

Я напряженно подбирал слова.

– Я хотел… хотел еще раз у тебя узнать, полетишь ли ты со мной на Гавайи?

– Ну, я же уже сказала… – Она было со мной почти резкой.

Разговор не клеился. Я обиделся и уже готов был сухо попрощаться. Она, видимо, почувствовала перемену в моем настроении и сбавила тон…

– Подожди секундочку…

Перешла на «ты». Уже неплохо… Через пять минут она вновь взяла трубку.

– Извини, тут миллион дел…

– Слушай, приезжай ко мне прямо сейчас, – вдруг предложил я. – А? Посидим, отдохнем, выпьем…

– Чего, не с кем выпить? – съязвила она.

Я понял, что она разгадала по голосу мое не совсем адекватное состояние.

– Нет, при чем здесь это? Просто я очень хочу тебя увидеть!

Она тяжело замолчала.

– Подожди, пожалуйста…

Ее опять что-то отвлекло.

– Послушай, на самом деле, у меня работа, – вернулась она на связь, – меня не отпустят. Перезвони мне завтра. Кстати, на следующей неделе надо будет уже платить за поездку…

– С оплатой нет проблем… – Я сунул в рот сигарету, а Вовочка услужливо щелкнул зажигалкой. Я пыхнул густым табачным дымом. – Вера, я действительно должен прямо сейчас тебя увидеть… Это вопрос жизни и смерти… Поверь, все будет здорово… Тебе нечего опасаться, если это тебя волнует…

Мы разговаривали очень долго. Я просил, умолял, шутил, обещал, намекал, объяснялся в чувствах, что-то выдумывал и даже декламировал стихи…

– Остапа понесло! – ухмыльнулся Вовочка, под шумок опрокидывая одну за другой рюмашки с водкой.

– Ладно, попробую у шефа отпроситься, – вдруг сказала Вера.

– Есс!!! – Я сделал соответствующий жест рукой.

Я прождал не меньше получаса. Уже хотел отключиться. Вдруг трубка зашуршала и знакомый мне грудной голос устало сказал:

– Он разрешил уйти пораньше. Только мне надо прежде кое-что доделать…

До приезда Веры было достаточно времени, и я решил разыграть маленькую комедию. Мы с Вовочкой быстро собрались и вышли на улицу. Сначала заскочили в парикмахерскую, где моего друга коротко и модно постригли: а-ля член организованной преступной группировки. Потом пять минут на такси, и мы уже были в модном магазине одежды для толстяков. Я одел Вовочку с ног до головы: джинсы, вельветовая рубашка, классная кожаная куртка, крутые ботинки, не говоря уже о всяких мелочах… Целую штуку зеленых на все про все угрохал. Старые Вовочкины вещи я попросил продавца выкинуть, и он брезгливо сложил их в пластиковый мешок и куда-то унес.

В подземном переходе я приобрел у нагловатого подростка с серьгой в ухе толстую золоту цепь и швейцарские часы «Ролликс». За все отдал двадцать долларов.

– Это чего, настоящие? – Новоиспеченный денди изумленно примерял сверкающие побрекушки.

– Дурак, что ль? Настоящие ролликсы тысяч десять тянут. Конечно, подделка! Зато какая!

Теперь Вовочка был упакован по полной программе и со своей перекошенной рожей и огромными кулачищами напоминал то ли не вылезающего из разборок криминального бычару, то ли бывшего бойца спецназа, нанявшегося на работу в солидную охранную фирму.

– Будешь моим телохранителем! – сказал я Вовочке.

– Это как?

– Я дам тебе свой парабеллум. Будем отстреливаться…

И я подробно объяснил Вовочке, что ему надо делать.

Вера подъехала в условленное место на частнике. Я помог ей выйти из машины и щедро расплатился с водителем. Потом познакомил с Вовочкой:

– Это один из моих телохранителей…

Вовочка постарался всем своим лицом подтвердить мои слова: сузил глаза, грозно напряг скулы. Потом стал сосредоточенно оглядываться по сторонам – наверное, насмотрелся боевиков по телевизору. Секундой позже он властным жестом оттолкнул в сторону нерасторопного пешехода. Тот испугался и припустил.

Обновка сработала, Вера поверила…

Вскоре мы были у меня дома, сидели за огромным круглым столом, накрытым розовой скатертью, а Вовочка в переднике моей домохозяйки, с белоснежной салфеткой на руке подавал нам эксклюзивные блюда на фарфоровых тарелках, которые часом раньше я заказал с доставкой в ближайшем ресторане, и неуклюже подливал напитки. По комнате сонно плавали медовые звуки скрипок.

Вера с удовольствием поглощала утку по-пекински, маленькими глотками отпивала сливовое вино. Молча слушала меня и все время настороженно косилась на Вовочку. Тот же с упоением играл отведенную ему роль. Когда Вера отошла в туалет, я плеснул другу водки. Он стремительно выпил, довольно крякнул и поблагодарил.

– Нельзя ли от него избавиться? – шепотом спросила Вера, когда Вовочка отвернулся. – Мне страшно!

– Извини, но это невозможно. – Я развел руками. – Впрочем… Вова, спасибо. Теперь мы справимся сами. Можешь идти отдыхать.

Вовочка отложил тарелки, глупо поклонился и удалился в комнату прислуги.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.