Ольга Смецкая

Маленькая балерина

Что я – усталая игрушка Больших детей...» А. Вертинский, «Маленькая балерина.

Пролог

«Научись умирать, и ты научишься жить», – написано в Тибетской книге Мертвых.

Я не верила в то, что могу сейчас умереть. Мне так хотелось жить! Подгоняемая паникой, я бежала в кромешной тьме по черному лесу. Бежать было трудно.

Я задыхалась. Косые струи дождя больно хлестали по лицу, босые ноги вязли в скользкой траве. Ничего не было видно.

Я не останавливалась. У меня было слишком мало времени и слишком мало шансов на спасение. Сердце выпрыгивало из груди, легкие горели огнем. Но я не сдавалась.

Как вдруг я увидела голубоватое сияние. Оно струилось прямо из-под земли и озаряло окрестности призрачным светом – я словно смотрела на мир сквозь очки ночного видения.

Я сделала отчаянный рывок вперед, но тут же поняла, что бежать дальше некуда. Я заблудилась. У меня не было больше выбора, мне негде было укрыться, негде спрятаться. Силы мои иссякли. Я медленно повернулась.

Яркий луч прорезал темноту – зло приближалось.

Глава 1

Понедельник

Я вышла из здания суда и с наслаждением набрала полные легкие теплого влажного воздуха, напоенного ароматом цветущей сирени. Ночью прокапал ленивый дождик, но теперь ласковое солнышко пробивалось сквозь изумрудную листву и нежно щекотало кожу.

Перепрыгивая через лужи, в которых плескались очумевшие от весны воробьи, я пересекла небольшой сквер, разбитый у стен суда, и устремилась к парковке. Щелкнула пультом сигнализации. Пятилетняя «Рено лагуна», оставшаяся мне в наследство от мужа, с готовностью мигнула фарами… Я только что подала на развод и по этому поводу испытывала чувство невероятной легкости.

Я уже открывала дверцу машины, когда холодные пальцы сомкнулись на моем запястье. Вздрогнув от неожиданности, я повернулась.

– Сбегаешь? – раздраженно спросил меня Кирилл, глядя сквозь темные очки. – Даже поговорить не хочешь?

Я растерялась. Сердце болезненно сжалось. «Что же я наделала?» – мелькнула тоскливая мысль.

– Ну и чего ты добилась? – снова подал голос Кирилл, так и не дождавшись от меня ответа. – Как жить-то теперь будешь?

– Как-нибудь проживу, – прочистив горло, огрызнулась я.

– Послушай… – Он снова схватил меня за руку. Проплывавшая мимо стайка девчонок с интересом уставилась на нас. Потом, видимо, одна из них узнала Кирилла, наклонилась к подружкам и что-то горячо зашептала, указывая на нас пальцем. Девчонки захихикали. Я почувствовала себя неуютно под их оценивающими взглядами.

– Черт! – пробормотал Кирилл, втолкнул меня за руль, захлопнул дверцу, обогнул машину и плюхнулся рядом. – Поехали! – приказал он.

– Куда? – ощетинилась я. – Я никуда с тобой не поеду!

– Вот так, да?

– Так.

– Ну ладно, как знаешь… – с угрозой протянул он. – Ты еще об этом пожалеешь!

С этими словами он, не спеша, с достоинством, вылез из «Рено» и двинулся в сторону своего автомобиля.

Я быстро развернулась и устремилась прочь, давя на газ. Меня переполняло ощущение собственной значимости. Наконец-то я сделала самостоятельный шаг! Впервые в жизни. До этого момента за меня всегда решали другие люди. Сначала родители, потом муж.

Но едва я переступила порог своего нынешнего жилища, как моя эйфория моментально улетучилась.

Вонючая дыра в Капотне – единственное, что я могла себе позволить в моем теперешнем финансовом положении. Просить деньги у Кирилла я не стала бы даже под страхом смертной казни, родители тоже не были мне помощниками в этом деле. Так что пришлось довольствоваться тем, что имела. А имела я как раз на месяц существования в грязной, обшарпанной халупе, давно требующей капитального ремонта.

– У меня одиночка, – хриплым с похмелья голосом сообщила мне хозяйка, когда я позвонила по объявлению о сдаче жилья, на которое наткнулась в газете. Меня привлекла приемлемая цена, поэтому я согласилась сразу же, без предварительного осмотра помещения. Как выяснилось, зря, потому что квартира действительно гораздо больше напоминала тюремную одиночную камеру, чем место, пригодное для проживания.

Отвратительный запах нечистот, казалось, намертво въелся в потрескавшиеся, щелястые стены неопределенного цвета. Потолок в «совмещенном санузле» свисал клочьями и грозился упасть на голову. Ревущие краны оставили ржавые потеки на некогда голубой эмали ванны. Протертый и прожженный линолеум бугрился и пузырился, толстый слой многовековой грязи покрывал плитку на крохотной кухне.

Увидев такую разруху, я впала в шоковое состояние и почти не слышала, что говорила мне полупьяная хозяйка, скалившая щербатый, густо накрашенный рот в неком подобии гостеприимной улыбки.

Двое суток я безостановочно убиралась. Драила, оттирала, мыла, брызгала дезодорантами и освежителями воздуха.

К исходу второго дня квартира приобрела более или менее человеческий вид. По крайней мере я больше не путалась в паутине и не прилипала к полу.

И вот в таком «райском уголке» я решила начать новую жизнь.

Я в отчаянии рухнула на покосившуюся табуретку, сколоченную вручную неведомо кем и неведомо когда. Гвоздь, торчавший из рассохшейся доски, сквозь ткань брюк больно впился в кожу бедра.

Боже правый, что я натворила? Кого наказала?

Я порывисто вскочила, подошла к окну и распахнула створки.

Открывшаяся картина не добавила оптимизма. Три гигантские трубы, окутанные сизым дымом, словно огнедышащие чудовища из ночных кошмаров, навевали мысли о Судном дне и вселенской катастрофе. Готовая декорация для фантастических триллеров.

Откормленный рыжий таракан деловито прошмыгнул мимо, остановился, подумал и устремился прямиком ко мне. Я раздавила его каблуком. Послышался громкий хруст, а я почему-то вспомнила, что таракан может девять дней жить без головы. Читала когда-то об этом в каком-то научном журнале. Помню, это меня потрясло, как и то, что самка таракана способна отложить за год до двух миллионов яиц.

Именно в этот момент я отчетливо поняла, что больше ни секунды не вынесу в этом аду!

Плевать на деньги, уплаченные за месяц вперед. Плевать на гордость, на чувство собственного достоинства…

Я метнулась в комнату, извлекла из разваливающегося шкафа дорожную сумку.

Что делать, поеду к родителям.

Но тут же представила себе, как буду жалко мямлить, объясняя им причину ухода от мужа, представила, какие у них будут при этом лица.

Нет, невозможно… Мать обязательно начнет отчитывать меня за то, что я расстраиваю отца. У него поднимется давление, а завтра ему предстоит делать сложную операцию. Вот такая я неблагодарная, такая эгоистичная… Господи, да я заранее знала каждое ее слово!

Но самое ужасное, что все это была истинная правда.

Родители мои действительно люди чрезвычайно занятые, и я вполне осознавала, что отвлекать их по пустякам – преступление. Хотя, когда у дочери рушится жизнь, разве это пустяк?

Мой отец – профессор медицины, заведующий неврологическим отделением в престижной клинике. Он в буквальном смысле ставит людей на ноги после тяжелейших травм, возвращает им возможность существовать, думать и рассуждать. Мама тоже врач, реаниматолог. Да и брат мой продолжил семейную традицию. Он вирусолог, специалист по редким инфекционным заболеваниям. Последний год он вместе с семьей живет во Франции, куда его пригласили на стажировку в Институт Луи Пастера.

А я вот не оправдала надежд. Причем не оправдала их самим фактом своего рождения. Потому что родители ждали сына. И только сына. Они даже имя мне дали мужское – Александра. Зато, когда спустя два года на свет появился Егор – Георгий-Победоносец – родители возликовали!

Я вздохнула. Горечь давней обиды подступила к горлу, защекотала переносицу и выплеснулась наружу колючими слезами.

Я всхлипнула, вытерла глаза подвернувшейся под руку ночной рубашкой.

Я чувствовала себя одинокой и никому не нужной.

Часом позже я окончательно отчаялась и уже созрела для того, чтобы сдаться на милость победителя. Кирилл, сам того не ведая, в который раз одержал надо мной верх.

Но тут позвонила Фиалка.

– Ну что? Подала заявление? – поинтересовалась она своим неповторимым низким голосом, сводившим с ума миллионы кинозрителей мужского пола.

– Да…

– И когда развод?

– Через месяц, – кисло ответила я.

– Что-то не слышу радости. Похоже, ты не слишком-то счастлива.

– Все просто ужасно… – И меня прорвало.

С тех пор как я ушла от мужа, прошла всего неделя. До сегодняшнего дня я пребывала в приподнятом настроении. Мне казалось, что как только я разорву прочные узы брака, моя жизнь изменится коренным образом. И вот я сделала решительный шаг, а вместо того чтобы взлететь вверх, опустилась еще ниже… Все это я быстро выложила Фиалке.

– А что, твой Шорохов не мог снять тебе приличную квартиру? – резонно заметила подруга.

– Да ты что, я и копейки у него не возьму. Да потом, он и не знает, где я обретаюсь.

– Я всегда говорила, что твой Шорохов – моральный урод! Десять лет – псу под хвост! Ты потратила на него лучшие свои годы, отдала ему молодость, стелилась перед ним, угождала, терпела его хамство…

– Перестань, Дин, – мне вдруг стало обидно за Кирилла, – не такой уж он и плохой. Просто мы с ним не подходим друг другу.

– Это точно. Совершенно не подходите. Да ладно, котик, хватит о нем. Он этого не достоин. Послушай лучше, что я тебе скажу. Драч подарил мне дачу Врублевской.

– Иды? – ахнула я. – Иды Врублевской?

– Ну да. И по этому поводу мне в голову пришла гениальная мысль! Ты там будешь жить!

– Где? – растерялась я.

– В Идином доме. Я завтра в Грецию на съемки улетаю, – затараторила Фиалка, – Драч занят с утра до ночи. Так что в доме никого не будет. Я, правда, там еще не была, времени не хватает, но вроде бы там все сохранилось, как было при жизни Врублевской. Ну что, согласна?

– Ну, не знаю, неудобно как-то…

– Да перед кем, дурья твоя башка? Перед кем тебе неудобно? Передо мной? Я же теперь хозяйка!

Мы договорились с Фиалкой встретиться через два часа и отправиться в поселок «Сосны» – святая святых культурной элиты нашей страны.

Насколько я знала, поселок был основан в конце тридцатых годов прошлого столетия, и проживали там исключительно выдающиеся личности – артисты, художники, композиторы, музыканты, писатели.

И именно там мне предстояло жить. Невероятно!

Я вскочила с места и ринулась на кухню. Дрожащими руками прикурила сигарету. Я буду жить в доме Иды Врублевской! В доме великой и гениальной балерины. Богини танца! Дышать тем же воздухом, что дышала и она. Ступать по тому же полу, касаться тех же вещей!

Снова затренькал мобильный. Я, не глядя, ответила.

– Что случилось, Саша? – услышала я в трубке властный голос матери и закатила глаза. – Мне только что звонила твоя безумная свекровь и поведала совершенно немыслимую историю. Я так понимаю, что у нее просто сезонное обострение. Я права?

– Мам, – простонала я, – я сейчас не хочу говорить на эту тему.

– Ясно, – протянула мать, – значит, это все правда. Ты, очевидно, сошла с ума, дорогая. Вот уж не думала, что паранойя заразна.

– Мам, перестань, пожалуйста. Я все тебе объясню, но не сейчас… Я в выходные заеду и все объясню.

– Фантастика! – продолжала мать, все больше распаляясь. – Столько лет жить в нищете и, когда наконец муж стал прилично зарабатывать, стал знаменитым, когда наладился быт, вот так взять и все разрушить. Вильнуть хвостом и уйти. В никуда, ни с чем… И это в тридцать два года! О чем ты думаешь, Саша? Как ты будешь жить? Кто будет тебя содержать? Ведь сама ты не способна себя прокормить. А мы с отцом уже пожилые люди, сколько нам осталось, никому не ведомо…

– Мам, – перебила я, голову стянуло стальным обручем. – Я же сказала: приеду и все объясню. Я уже большая девочка. Давно выросла.

– А мне кажется, ты так и не вышла из пубертатного периода. По умственному развитию, разумеется.

Пубертатный период – период полового созревания. По моим подсчетам, я его перешагнула лет этак семнадцать назад…

Я промолчала.

– Ладно, – строго заключила мать, – поступай, как знаешь. Но учти, мы с отцом этого не одобряем. В выходные ждем тебя. Да, кстати, – добавила она после небольшой паузы. – Вчера звонил Егор. Твой брат, если ты еще не забыла. Ему продлили контракт на три года, и жалованье значительно повысили. Вот так. Ну все, мне пора. Я на круглосуточном дежурстве.

Я знала, что она не хотела меня обидеть, это были обычные воспитательные меры. Но я обиделась.

Отключила мобильник и сунула его в сумку.

Рим, октябрь 1947 года

Я смирилась с судьбой,

как опавшие листья…

Он называл ее «mia сага». Моя дорогая. Ей нравилось, как это звучит по-итальянски – мягко, распевно, тягуче. Ка-ара.

Ей нравилось в нем все. Черные маслины глаз, непослушные кудри, прямой аристократический нос с тонкими ноздрями, смуглые руки с узкими ладонями. Римский патриций.

Она называла его «mio duca». Мой герцог. Или просто Дюк.

В тот день они допоздна бродили по вымощенным брусчаткой улицам Рима.

Это был ее единственный свободный день за все время гастролей.

Повсюду царила праздничная атмосфера. Война закончилась, после заключения перемирия англоамериканские части покинули, наконец, Рим, и город вздохнул с облегчением. Люди улыбались друг другу, они вновь чувствовали себя счастливыми. Из открытых летних кафе доносилась легкая музыка, звучала разноязычная речь, взрывы хохота.

Как это было не похоже на ее родной город – мрачный, серый, холодный. Как эти люди были не похожи на ее соотечественников, уставших и озлобленных, с печатью страха на лицах.

Здесь все было совершенно по-другому, и это пьянило и возбуждало.

Дюк крепко держал Кару за руку и взахлеб рассказывал о своем любимом Риме. Он неплохо говорил по-русски, воспитавшая его бабушка была родом из России.

Они посетили Собор Святого Петра, замок Святого Ангела, отдохнули в скверике позади Дворца Юстиции и двинулись дальше. Не спеша, добрели до небольшой церквушки.

– Здесь находится музей Душ, – сделав страшные глаза, прошептал Дюк. – Коллекция экспонатов, доказывающая существование привидений. Хочешь посмотреть?

Их встретила маленькая сухонькая монахиня. Неслышно скользя между колоннами по вытертому мраморному полу, она проводила их в крошечную комнатку за готическим алтарем. На доске под потускневшим стеклом располагались артефакты, собранные одним католическим священником по всему миру. Женская шаль с выжженными очертаниями рук. Пожелтевшая Библия, на страницах которой отчетливо просматривалось перекошенное человеческое лицо. Ночной колпак со следами закопченных пальцев.

Монахиня что-то тихо и монотонно бубнила по-итальянски.

– Луиза де Сенешель, – вполголоса переводил Дюк, – умерла в 1873 году. А через несколько месяцев явилась ночью к своему супругу. Стянула с него ночной колпак и несколько раз ущипнула за нос. Так она наказала мужа за то, что он не соблюдал траур.

– Ерунда какая-то, тебе не кажется? – прыснула Кара.

– Не вздумай кому-нибудь об этом сказать! – шутливо рассердился Дюк. – Римляне свято верят, что эта часть города населена призраками и что за стенами замка Святого Ангела до сих пор маются души Лукреции Борджиа и ее отца.

Церковь постепенно заполнялась прихожанами – близился час вечерней службы.

Они поблагодарили гостеприимную монахиню и вышли на улицу.

Пешком дошли до Трастевере – старинного района Рима на левом берегу Тибра.

Время здесь словно остановилось. Узенькие улочки петляли между заросшими плющом фасадами домов. Окованные железом массивные двери буквально врастали в землю, окна с тяжелыми, в трещинах, ставнями пестрели цветущими растениями в глиняных горшках.

Кара с удовольствием вдыхала запах свежесваренного кофе, которым, казалось, на века пропитались булыжники мостовой.

Прохожие оборачивались ей вслед, тыкали пальцами, хлопали в ладоши. Балетная осанка с головой выдавала ее. В любой другой момент ей это было бы приятно, но сейчас хотелось раствориться в толпе, исчезнуть, чтобы ничто не нарушало удивительной гармонии, образовавшейся в душе.

Они двигались вдоль древней, увитой зеленью, монастырской стены, которую венчала невысокая колоколенка.

– Говорят, что в этом монастыре умерла возлюбленная Рафаэля Форнарина, – с легким акцентом поведал Дюк. – Именно с нее Рафаэль писал свою «Сикстинскую мадонну». Она была дочерью простого булочника, не слишком умной и совсем необразованной. Но Рафаэль любил ее и прославил навечно.

Они поужинали при свете горящих факелов в маленькой траттории, сохранившей свой первозданный вид со времен Средневековья. Ели лазанью и запивали ее терпким, чуть горьковатым, красным вином.

Кара со смехом рассказывала, как отделалась от приставленного к ней «инквизитора» – хмурого человека с никаким, будто стертым ластиком, лицом.

– Наверно, он до сих пор сидит на скамейке у фонтана Треви. Я попросила его подождать, пока выберу себе обувь в соседнем магазинчике.

В тот момент она не хотела думать о том, что ждет ее впереди. Как она будет оправдываться перед человеком без лица, чем обоснует свое странное и неожиданное исчезновение.

Когда они закончили ужин, маленький кругленький официант, по виду – ровесник Трастевере, пригласил их посетить подвал, в котором был оборудован импровизированный музей.

Ведомые официантом, они спустились вниз по скрипучей винтовой лестнице и оказались в мрачном подземелье. Здесь было холодно и пахло затхлостью.

В Средние века в этом подземелье располагалась настоящая тюрьма. Ржавые кривые решетки, торчащие из земляного пола, тяжелые кольца с цепями, вмонтированные в покрытые плесенью стены, орудия пыток, живописно разбросанные по углам, в тусклом свете горящих факелов навевали жуткие мысли.

Кара поежилась. Она снова вспомнила о человеке со стертым лицом, и настроение у нее резко испортилось.

Для туристов и местных жителей этот страшный застенок – всего лишь щекочущий нервы аттракцион. А для нее? Ближайшее будущее?

Рокочущий голос официанта разносился по подземелью. Эхо подхватывало слова и бросало в сводчатые каменные стены. Получалось, будто он говорил в трубу.

– Пожалуйста, пойдем отсюда. – Кара вцепилась в руку Дюка ледяными пальцами.

– Что такое? – встревожился он.

– Мне холодно и страшно.

На шумной улице она сразу почувствовала себя лучше.

По набережной они добрели до пьяцца Бокка-дел-ла-Верита.

– Видишь эти храмы? – спросил Дюк и указал на два небольших здания, квадратное и круглое. – Это храмы Портуна и Геркулеса, они были построены во втором веке до нашей эры и чудом сохранились. А это – церковь Санта Мария-ин-Космедин. Пойдем.

В крытой галерее перед входом в церковь находились знаменитые Бокка-делла-Верита – Уста истины. По преданию, мраморная маска с изображением древнего божества способна была откусить руку солгавшему человеку.

– Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой, – торжественно произнес Дюк, сунув руку в пасть каменному чудовищу. – Смотри, я сказал правду. Теперь твоя очередь.

Он нежно взял ладонь Кары в свою и поцеловал. А потом вложил в отверстие в мраморной маске.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Кара растерялась и поспешно вытащила руку. Она была не готова к такому повороту событий. Они с Дюком познакомились всего три дня назад, на приеме в советском посольстве, устроенном в честь приезда артистов в Италию.

Кара вспомнила, как не хотела идти на этот прием. Она страшно устала после спектакля. Концертное турне, посвященное послевоенному объединению стран с помощью культуры, получилось изнурительно длинным. Они уже посетили Австрию, Польшу, Румынию, Югославию. Италия была последней в гастрольном графике.

Единственное, о чем в тот вечер мечтала Кара, так это добраться до кровати и спать, спать, спать… К тому же она почти не пила спиртного и почти ничего не ела.

Но почему-то пошла. Вера, верная подруга, оперная прима театра, уговорила ее.

– Прости, – пробормотал Дюк. – Это было глупо. Я понимаю, тебе нужно время.

Она кивнула и отвернулась. Уперлась лбом в резную чугунную решетку крытой галереи. Металл охладил пылающую голову.

«Опять решетка», – подумала Кара и восприняла это как знак. Она набралась сил и посмотрела Дюку в глаза.

– Уже поздно, – улыбнулась она. – Пора возвращаться.

Кара замерла у фонтана Тритона, установленного в центре площади. Набрала полную пригоршню воды и жадно хлебнула. Она знала, что пить из фонтанов совершенно безопасно. Вода, поступающая со склонов местных холмов по древним акведукам, построенным еще в античные времена, проходила тройную очистку через угольные, песчаные и травяные фильтры. Римляне всегда ценили себя и свое здоровье.

По пути им попалось еще одно античное сооружение – арка Януса – бога входов и выходов.

«Милый Янус, – взмолилась про себя Кара, – подскажи мне верный выход».

На виа Сицилиа их настиг дождь. Дюк снял пиджак и накинул ей на плечи. Стрелки часов неумолимо приближались к полуночи.

А завтра – концерт.

А еще она выпила вина, чего никогда не позволяла себе накануне спектакля.

А еще она, кажется, влюбилась, и все мысли ее заняты теперь этим, таким чужим, и одновременно таким родным итальянцем.

Глава 2

День тот же

Ровно через два часа я свернула с МКАД на Можайское шоссе, проехала метров двести и припарковалась на обочине. Фиалка, как обычно, опаздывала.

Ярко светило майское солнце. Теплый ветерок шевелил уже успевшую запылиться молодую листву деревьев по обеим сторонам дороги.

Я пребывала в каком-то странном, лихорадочном возбуждении. Почти болезненном.

Немотивированная нервозность – мать так охарактеризовала бы мое состояние. А узнав о том, что я решила уединиться на чужой даче, добавила бы, что у меня налицо все симптомы маниакально-депрессивного психоза, включая соматическую озабоченность, концептуальную дезорганизацию и эмоциональный уход от действительности.

Проползавшие мимо огромные фуры изрыгали клубы вонючих, ядовитых выхлопов. Отвратительный дым пробирался в салон автомобиля, проникал в легкие и с потоком крови распространялся по организму, отравляя каждую его клеточку.

Я закрыла окно, откинулась на спинку кресла и сомкнула веки. Спустя некоторое время запасы кислорода иссякли, и стало нестерпимо жарко. Пришлось снова открыть окно.

Потекли томительные минуты ожидания. В какой-то момент я даже задремала.

Внезапно раздался визг тормозов. Я встрепенулась, оглянулась и увидела маленькую черную «Ауди», нагло вильнувшую из крайнего левого ряда вправо и подрезавшую здоровенный джип. Водитель джипа с перекошенным от ярости лицом высунулся из машины, но, узнав Фиалку, расплылся в счастливой улыбке.

«Ауди» проскользнула перед очередной фурой и застыла перед моим «Рено».

Фиалка распахнула дверь и крикнула:

– Ты что телефон не берешь? Я звоню тебе, звоню…

Черт! Я забыла включить мобильный!

– Поехали быстрее! – Фиалка нажала на газ и рванула с места.

Несмотря на то что Фиалка нацепила свою «маскировку» – черные очки и белую бейсболку, ее узнавали. Показывали пальцами, улыбались, кричали что-то в раскрытые окна.

Я давно привыкла к Динкиной, мягко говоря, нестандартной внешности, но даже меня порой поражала ее дикая, броская красота.

И раньше, когда она не была еще знаменитой киноактрисой, люди на улице, увидев ее, замирали, а потом долго смотрели ей вслед.

Очевидно, в тот день и час, когда Динара Фиалко-ва появилась на свет, Бог, или кто там в небесной канцелярии заведует телесными оболочками, пребывал в отличном расположении духа и щедро ее одарил.

Динка была плодом запретной любви юной казахской студентки и молодого финского архитектора, прибывшего в Ленинград на стажировку. Как только доброжелательные соседки по комнате в общежитии стукнули в соответствующие инстанции о том, что советская девушка, комсомолка, крутит шашни с представителем «загнивающего капитализма», были приняты решительные меры. Финна с труднопроизносимым именем Пиетари Пяйявяринта выслали из страны, а несчастную студентку с позором отчислили из института.

Никого не волновало, что девушка находилась на шестом месяце беременности, что жить ей было негде, а устроиться на приличную работу с выданной в институте характеристикой было невозможно.

Поэтому, когда крошечная девочка появилась на свет, юная мать, заливаясь слезами, написала отказ от ребенка.

Врач-акушер, принимавшая роды, прониклась сочувствием к бедной девушке, поведавшей о своей душевной драме. И взяла ее к себе вместе с новорожденной дочерью. Благо, что жила одна, муж бросил, а своих детей у нее не было. А потом познакомила со своим братом, скромным геологом. Звали его Робертом Фиалковым, чего он ужасно стеснялся. Роберт сразу же влюбился в Динкину мать, и спустя полгода они поженились. А девочка Динара обрела такую странную фамилию. Впрочем, она ей удивительно подходила. Фиалка действительно напоминала цветок. Диковинный и экзотический.

Она взяла все самое лучшее от своих родителей. Высокие скулы, миндалевидный разрез глаз, смуглую кожу и брови вразлет – от матери. Тонкое упругое тело, прямой короткий нос с трепещущими ноздрями, крупный рот и неповторимый фиалковый цвет глаз – от отца. В итоге получился поразительный симбиоз. Ярко выраженный восток, приправленный холодной скандинавской сдержанностью.

Я погрузилась в раздумья и не сразу заметила, что черная «Ауди» мигнула поворотником. Я устремилась следом за Фиалкой.

Узкая лента шоссе, окруженная высокими деревьями, извивалась и искрилась на ослепительном солнце. Казалось, что асфальт мокрый. Обман зрения, как мираж в пустыне.

Неожиданно моя машина попала колесом в яму, подпрыгнула и жалобно задребезжала. На приборной панели вспыхнула ярко-красная лампочка. Я прислушалась. Хотя, что толку мне прислушиваться, я все равно совершенно не разбираюсь в автомобилях.

Мотор работал вроде ровно. Никаких посторонних звуков не слышалось.

– Прости меня, милая, – прошептала я и погладила шероховатую поверхность руля.

Наконец мы въехали на территорию поселка. Широкая подъездная дорога была окружена толстыми стенами высоченных сосен и убегала далеко вперед. Солнечные лучи пронзали густые кроны деревьев и смешными кляксами шлепались на асфальт. Царивший здесь испокон веков покой нарушало громкое щебетание птиц, проникавшее сквозь открытые окна автомобиля.

Вскоре мы достигли цели – огороженной затейливым заборчиком стоянки.

– Приехали? – спросила я, хлопнув дверцей «Рено».

– Теперь понять бы, в какую сторону двигаться, – рассеянно пробормотала Динка, уставившись на таинственный рисунок, начертанный на листке бумаги, – план местности. Она прищурилась и закусила наманикюренный мизинец. Фиалка всегда так делала, когда оказывалась в затруднительном положении. – Так, если я не ошибаюсь, нам туда, – наконец произнесла она, махнув рукой. – Ты же знаешь, у меня топографический кретинизм.

Динка щелкнула пультом сигнализации и решительно направилась в самую чащу леса. Я вытащила из машины сумку с вещами и последовала за ней.

Пьяный хвойный воздух тут же вскружил голову. Воздух был такой вязкий и маслянистый, что шмель, деловито пролетавший мимо, с трудом рассекал его крыльями.

Неужели я буду здесь жить?

– Давай быстрее! – крикнула Фиалка. Оказалось, она уже продвинулась далеко. Ее белая бейсболка мелькала впереди среди прямых стройных стволов.

Я прибавила шаг. Прошлогодние сосновые иглы громко шуршали под ногами.

Неожиданно сосны расступились, и я ахнула от восхищения.

На залитой солнцем поляне высился двухэтажный деревянный дом, выкрашенный в зеленый цвет. Вокруг него буйствовали в цветении кусты махровой сирени. В уютном палисаднике перед крыльцом доживали свой век тюльпаны и нарциссы, уже заметно поникшие. А рядом с ними набухали бутоны роз, пионов, ирисов.

Оглушительное жужжание шмелей и пчел перекрывало все остальные звуки.

Я швырнула сумку на землю, под сиреневый куст, и сунула нос в пушистые прохладные гроздья.

– Да что за черт! – услышала я голос подруги. Фиалка стояла на крыльце дома и мучилась с дверным замком.

– Дай попробую, – бросилась я на помощь.

– Пробуй, – милостиво разрешила Динка и уступила мне место. Она расстегнула молнию объемистого рюкзака из змеиной кожи и извлекла стильный серебряный портсигар. Щелкнула зажигалкой от Картье. Ароматный дым тонкой коричневой сигариллы наполнил пространство.

Я вытащила ключ из замочной скважины, повертела его и вставила снова. Дверь с легким скрипом отворилась.

– Странно! – Фиалка передернула плечами. – Может, я не той стороной ключ вставляла?

Она отшвырнула окурок, ступила внутрь дома, стремительно миновала увитую плющом застекленную веранду и влетела в гостиную.

А я не спешила. Мне хотелось рассмотреть все подробно, до мельчайших деталей. Высокие, от пола до потолка, окна с деревянным переплетом, похожим на листок из школьной тетрадки «в клеточку». Интересно, как такие окна моют? Кресло-качалка. Старинный буфет с потускневшими стеклами. Круглый стол, покрытый кружевной скатертью. Глиняный кувшин с разноцветными тюльпанами.

– Ну где ты там застряла? – позвала Фиалка. Внутри дома было прохладно и пахло как-то по-особенному. Так обычно пахнет в музеях и антикварных лавках.

Я словно оказалась в другой реальности, как Алиса в Зазеркалье. Потрескавшаяся кожаная мебель, громоздкие напольные часы с голым, без стрелок, циферблатом, бархатный абажур с бахромой. Все это окунуло меня в атмосферу далекого и загадочного прошлого.

Над камином висел портрет в массивной резной раме, на котором была изображена хозяйка – Ида Врублевская. Я зачарованно застыла перед ним, как вдруг затренькал Фиалкин мобильник. Я обернулась. Фиалка извлекла телефон из рюкзака, посмотрела на дисплей и досадливо скривилась.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего, – быстро ответила она и тут же улыбнулась. – Котик, не бери в голову. Пойдем лучше кофе выпьем.

В памяти вдруг всплыло, как однажды, на заре нашей супружеской жизни, Кирилл спросил Динку:

– А почему ты ее так называешь?

– А ты что, не видишь? – хохотнула та в ответ. – Она же вылитая кошка. Кошачья грация, рыжие глаза вразлет, такая же гладкая и пушистая. Но учти, если ее погладить против шерстки, становится дикой и зубки может показать, и коготки выпустить.

Шорохов не учел. Но теперь это не мои проблемы.

Я отмахнулась от непрошеных воспоминаний и посмотрела на подругу. Фиалка изящно изогнулась и двинулась к выходу из комнаты. По пути ей попался ломберный столик, заставленный разномастными и разнокалиберными фарфоровыми балеринами, среди которых затесался древний телефонный аппарат. Фиалка подняла трубку.

– Ну, точно. Не работает, как Драч и предупреждал, – задумчиво изрекла она.

– Да мне и ни к чему телефон, – отозвалась я. Динка взяла в руки одну из фарфоровых фигурок, рассеянно покрутила ее, поставила обратно и посмотрела на меня:

– Может, ты и права.

Кухня была светлой и просторной, с большим окном, выходящим в сиреневые заросли. Фиалка отдернула занавески и распахнула окно. В помещение ворвался солнечный луч, сопровождаемый птичьим гомоном.

– Хорошо здесь, – сказала Динка и шумно втянула ноздрями жаркий воздух.

– Слушай, а твой Игорь не против, чтобы я здесь жила?

– Я ему не говорила, – пожала плечами Фиалка и отвернулась. – Пока дом мой, что хочу, то с ним и делаю.

– Что значит – пока?

Фиалка не ответила, подошла к кухонному шкафу, соструганному из сосны, открыла дверцы. Порылась на полке, достала почти пустую банку растворимого кофе, фарфоровую сахарницу в веселый красный горошек, две такие же чашки.

– Где же чайник? – пробормотала Динка себе под нос. – А, ладно…

Налила воды в стоящий на плите ковшик и зажгла конфорку. Я молча наблюдала за ней. Она выглядела странно. Как будто была не в своей тарелке.

– Дин, что случилось? – тихо спросила я.

– Ты уж извини, котик, тут с продуктами не очень-то, – усмехнулась Фиалка и указала на пустые полки.

Мой вопрос она проигнорировала. Я не стала настаивать, это было бесполезно. Захочет – сама расскажет. В ковшике громко забулькала вода. Я открутила крышку у банки, насыпала кофе в чашки. Фиалка налила кипяток, потом повернулась ко мне:

– Ты тут никому ничего не говори про дом, ладно? – попросила она.

– Хорошо… – растерялась я, гадая про себя, к чему такие тайны. – Но как же…

– Говори, что ты хозяйка, – перебила Фиалка. – Что дом достался тебе после развода с мужем. Кстати, я так рада за тебя. Твой мерзавец муженек мизинца твоего не стоит. Прости за откровенность, но он никогда тебя не любил.

– Да нет, Дин, – вяло парировала я, – ты не права. В глубине души я понимала, что она права. Просто не хотела в это верить. А вот Динка всегда называла вещи своими именами. Во всех обстоятельствах она оставалась сама собой – искренней, справедливой, порой излишне резкой… Если уж она любила кого-то, то всем сердцем, если ненавидела – то всеми фибрами души. Середины для нее не существовало. Меня поражало, как легко уживалась она в мире искусства, в мире масок.

– Конечно, права. – Фиалка со звоном обрушила опустевшую чашку на блюдце. Обручальное кольцо – три крупных изумруда в форме листьев клевера – ярко блеснуло в луче солнца. – Он по определению на любовь не способен. Единственная личность, к которой Шорохов питает нежные чувства, это он сам. И ты меня не переубедишь. Да вообще, мужики – низшие существа. Одноклеточные. У них один орган заменяет все остальные, голову, сердце, душу… Все у них смешалось, как в доме Облонских, и сконцентрировалось в одном месте. Драч тут мне истерику закатил, представляешь? Ультиматум поставил. Сниматься, мол, только в его картинах, никаких любовных и постельных сцен.

Игорь Драч был преуспевающим кинопродюсером, его фильмы всегда пользовались успехом у зрителей. Меня особенно подкупал тот факт, что такого положения вещей Драч добился самостоятельно, без всякой протекции. Вырос он где-то в глубинке, родители его рано умерли, воспитал его дед, не имеющий никакого отношения к искусству. Я мало знала Игоря, но он мне нравился. Не внешне, нет. Внешность у него была совсем неприметная, размытая и блеклая, как акварель. Рядом с блистательной Фиалкой он смотрелся, мягко говоря, бледно. Но в нем чувствовалась какая-то внутренняя сила, скрытый стержень, и это делало его интересным. За Динкой он ухаживал долго и упорно. И сумел ее убедить в том, что лучшего мужа ей не найти. Полгода назад они поженились.

– Нет, – пробормотала вдруг Фиалка, – не могу… Обещала ведь себе, что никому пока говорить не буду, но не могу удержаться…

– Да в чем дело-то? Не томи.

– Я прошла кастинг на роль «девушки Бонда», представляешь? – прошептала Фиалка.

– Да ты что? – так же шепотом отреагировала я. – Того самого, Джеймса Бонда?

– Ага. До сих пор в себя не приду.

– Динка! – завопила я. – Это же здорово! Я тебя поздравляю!

– Благодарю. – Фиалка торжественно склонила голову и расхохоталась. Вскочила с места, подлетела ко мне и порывисто обняла. – Я так счастлива, Шурка, так счастлива… В августе съемки начинаются.

– Постой, – начала я, – а как же твой Драч? Он же тебя не пустит… Ты же только что рассказывала, что он тебе ультиматум поставил…

– Вот поэтому я пока и не хочу, чтобы кто-нибудь знал о том, что дом теперь мой. Мало ли как сложится. Может, я в Голливуде жить буду, а?

Динка хохотнула, махнула рукой, рюкзак перевернулся и рухнул со стула. Все его содержимое вывалилось на пол. Я полезла за Динкиным кошельком, он откатился далеко под стол.

– Знаешь, котик, – сказала вдруг Динка, сидя на полу по-турецки. – Мне кажется, я совершила большую ошибку.

– О чем ты? – спросила я и выпрямилась, забыв о том, что нахожусь под столом. Раздался глухой стук.

– Осторожнее, – рассмеялась Динка и лукаво подмигнула. – Ничего, до свадьбы заживет.

Я вылезла из-под стола.

– Это точно, – вздохнула я. – Если она еще когда-нибудь будет, свадьба-то.

– А и не будет – невелика беда. Я тебе об этом и толкую. Зря я замуж вышла.

– Да брось…

– Точно, точно тебе говорю. Не мое это, не создана я для брака. Да и вообще, хорошее дело браком не назовут. – Динка вытянула ноги в стороны, так что получился почти поперечный шпагат, и подперла подбородок ладонями. – Мне свобода нужна. Помнишь, как у Пушкина? «И друг степей казах».

– У Пушкина был калмык. Друг степей калмык.

– Не важно. Главное, там про свободу. Степь – символ свободы…

– Но он так любит тебя.

– Вот в этом-то как раз и проблема.

Наверно, у меня вытянулось лицо от удивления, так как Динка рассмеялась:

– Да ладно, не бери в голову. Я пошутила.

Она поднялась с пола, натянула бейсболку, очки, закинула рюкзак за спину и двинулась в сторону входной двери. Я пошла следом.

– Мне пора. Ты тут не скучай, – наставляла она меня по пути, – набирайся сил, дыши свежим воздухом. Делать тебе ничего не придется, тут уборщица местная имеется, садовник, это входит в оплату коммунальных услуг. Отдыхай, короче. А я прилечу в воскресенье, приеду сюда, тогда и потолкуем.

Фиалка чмокнула меня в щеку и добавила: – Невздумай хандрить и помни: мужья приходят и уходят, а подруги остаются!

Фиалка подмигнула, погрозила мне пальцем и скрылась за сосновой стеной.

Глава 3

День тот же

Я осталась одна. На самом деле я и не собиралась хандрить. Я была настолько очарована домом, что и думать забыла о собственных проблемах.

Словно я всегда здесь жила.

По широкой деревянной лестнице я поднялась на второй этаж, миновала балюстраду с вычурными резными балясинами и оказалась в темном коридоре.

Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела несколько дверей. Толкнула ближайшую к себе. Она со скрипом отворилась.

Залитая солнцем квадратная комната выглядела прелестно, хотя и скромно.

Это была Идина комната.

Стены, оклеенные обоями нежного персикового цвета, пестрели фотографиями великой балерины в самых известных ее партиях. Одетта-Одиллия из «Лебединого озера», Жизель, Аврора из «Спящей красавицы», Зарема из «Бахчисарайского фонтана»…

Узкая кровать, туалетный столик с высоким зеркалом в деревянной оправе. Мягкое продавленное кресло, журнальный столик с кипой книг… Здесь все было сохранено в том виде, как было при ее жизни. Словно она только что вышла из комнаты.

Я решила, что буду жить именно здесь.

Я подошла к широкому окну, раздвинула тюлевые занавески и распахнула створки. От открывшейся картины у меня захватило дух. Передо мной раскинулся цветущий фруктовый сад, а за ним – извилистая тропинка, ведущая к подножию невысокого холма, усыпанного желтыми одуванчиками. Я представила, как по утрам, едва проснувшись, первым делом буду подбегать к окну, и улыбнулась.

Дверь напротив Идиной спальни вела в крошечную ванную.

Две соседние комнаты не представляли интереса. Видимо, ими практически не пользовались, они были почти пустыми и не выглядели жилыми. В одной стоял старинный диван с высокой прямой спинкой и древний торшер, в другой – пара кресел на деревянных ножках.

Заглянула я и на чердак. Поднялась по хилой узкой лесенке и уткнулась в неприметную дверь с торчащим из замка ржавым ключом.

Я замешкалась на пороге, испытав странное чувство. Как будто за той дверью скрывались все тайны мира, и именно мне предстояло раскрыть их. С замиранием сердца я распахнула дверь. В нос мне ударил запах затхлости, я чихнула и осмотрелась.

Чердак выглядел запущенным и темным. Сквозь крошечное окошко, расположенное под покатой крышей, пробивался скромный луч света. Кружева паутины свисали с потолка, под ногами лежали клочья пыли. По периметру помещения были навалены рваные картонные коробки. Среди них затесался старинный кожаный сундук с навесным замком, мечта любого дизайнера по интерьерам.

Я подергала за замок, для того лишь, чтобы убедиться, что он крепко заперт.

Внезапно внизу раздался стук. Словно кто-то вошел в дом и захлопнул за собой дверь.

Мне стало неуютно… Я бесшумно выскользнула вон и на цыпочках спустилась с лестницы. Ни в гостиной, ни в кухне никого не было. Мне просто послышалось.

Я залпом допила остатки остывшего кофе и, тщательно заперев дверь, отправилась обследовать окрестности. По дорожке, выложенной тротуарной плиткой, обогнула дом и оказалась в тенистом яблоневом саду. Поплутав среди кривых стволов, миновала сад, поднялась на холм и огляделась. Сбегающая вниз тропинка вела к реке. По обе стороны от холма, слева и справа, прятались в густом лесу соседние дома. Я долго бродила вдоль заросшего ивняком берега реки, вдыхая запахи влажного песка и прошлогодней прелой листвы. И когда наткнулась на поваленное дерево, поняла, что устала. Присела на бревно, покрытое робкими слабыми ростками. Течение в маленькой речке было удивительно сильным. Шум струящейся воды перекрывал все остальные звуки, поэтому я не сразу услышала неясное то ли поскуливание, то ли завывание.

Я двинулась вперед, ориентируясь на слух, и застыла от изумления. Под раскидистым кустом бузины прямо на земле сидела маленькая девочка, лет шести. Она как-то странно раскачивалась. Вперед-назад, вперед-назад, и при этом издавала тот самый монотонный стон, который и привлек мое внимание: «М-м-м-м…» Обычно с такого звука начинаются занятия по вокалу.

– Эй, – тихонечко позвала я, боясь испугать ребенка.

Никакой реакции. Девочка продолжала раскачиваться.

– Привет, – сказала я громче и присела на корточки рядом с ней. И растерялась. Вообще-то я не очень умею общаться с детьми.

Я нагнулась и заглянула девочке в лицо. Глаза ее были открыты, но в них плескалась такая пустота, словно девочка ничего перед собой не видела. Она была очень хорошенькой. Каштановые волосы, перехваченные оранжевой резинкой, на висках закручивались в тугие локоны. Тени от длинных ресниц, обрамлявших карие глаза-пуговицы, падали на румяные щечки.

– Это игра такая, да? Хочешь, поиграем вместе? – попыталась я пробиться сквозь плотную стену безразличия к окружающему миру. Но тщетно.

Что же с ней такое?

Внезапно у меня за спиной громко хрустнула ветка, и следом раздался мужской голос:

– Так вот ты где, малыш! А я тебя повсюду ищу…

Я резко вскочила на ноги, так, что на миг закружилась голова. Темноволосый мужчина, одетый, несмотря на жару, в строгий серый костюм, белоснежную рубашку и галстук, стремительно подошел к девочке и поднял ее на руки. Поцеловал в лоб и заправил за ухо каштановый локон. Девочка никак не прореагировала, продолжая равнодушно смотреть в одну точку.

Проходя мимо меня, мужчина вежливо поздоровался, хотя я готова была поклясться, что он меня не заметил.

Дверь оказалась открытой. Странно… Я четко помнила, как запирала ее на два замка. Я нажала на ручку и крикнула сдавленным голосом в образовавшуюся щель:

– Кто здесь?

Дверь тут же распахнулась, и на пороге возникла дородная женщина с мокрой тряпкой в руках.

– Добрый день, – радушно улыбнулась она, поспешно спрятала тряпку за спину, а освободившуюся руку вытерла о фартук. – Вам кого?

– Да, собственно, я теперь здесь живу… – промямлила я в ответ.

– Господи! Ну, конечно! – Женщина махнула тряпкой, и мне в лицо полетели горячие брызги. – Ох, простите, простите. Проходите!

Она посторонилась и пропустила меня в дом.

– А я смотрю, вещички чьи-то лежат. Да я знала, что дом-то продали, но как-то не подумала, что вы так быстро въедете. Ох, нехорошо как получилось, неудобно. Я здесь убираюсь, порядок поддерживаю. Да вы, наверно, заметили. Чисто все, правда?

– Правда, очень чисто, – согласилась я, входя следом за ней на кухню.

– Меня Раиса зовут. Я здесь много-много лет работаю.

Раиса извлекла из настенной полочки пузатый медный чайник и принялась его начищать.

– А я Саша, – представилась я, подумав, что нам с Фиалкой пришлось греть воду для кофе в алюминиевом ковшике. Он так и валялся в раковине.

– А по отчеству? – деловито осведомилась Раиса.

– Да можно просто по имени, – смутилась я.

– Нет, что вы. Так не положено. Вы же хозяйка…

– Просто Саша, без церемоний, – отрезала я.

– Ну, Саша так Саша, – вздохнула Раиса. – Сейчас я вас чаем напою.

– Давайте, я вам помогу, – предложила я.

– Да вы что! Как можно? – возмутилась Раиса. – Сидите и отдыхайте!

Я не стала настаивать и, пока Раиса хлопотала у плиты, украдкой ее разглядывала. На вид ей было около шестидесяти лет, хотя я вполне могла и ошибиться. Крупная, ширококостная, она передвигалась по кухне, слегка припадая на правую ногу. Квадратное, вогнутое лицо, глубоко посаженные небольшие глаза, нос картошкой и тонкая полоска губ. Бледные щеки покрывала сетка апоплексических «звездочек». Сквозь вытравленные «супрой» короткие волосы пробивались отросшие седые корни. У этой женщины вряд ли была сладкая жизнь.

– Вот, попробуйте. – Раиса промокнула полотенцем натруженные потрескавшиеся руки с обломанными ногтями и подвинула ко мне плошку с румяными аппетитными пирожками. – Ираида Яновна, покойница, очень уважала мою выпечку.

Поймав мой недоуменный взгляд, она рассмеялась и пояснила:

– Ида – это ж сокращенное от Ираиды. Правда, Ираида Яновна ела, как птичка, – продолжала щебетать Раиса. – Отщипнет кусочек, и все. Фигуру берегла, каждый божий день упражнения свои делала. Да вы кушайте, кушайте. Вы вон тоже худенькая какая, нельзя так. Муж любить не будет.

Раиса моргнула, и ее глаза полыхнули любопытством.

– А вы замужем? – осторожно спросила она.

– Нет, – ответила я и поперхнулась.

– Ну и ладно, и что ж… – Раиса посмотрела на меня с откровенной жалостью и ободряюще улыбнулась. – Не расстраивайтесь, какие ваши годы.

– А я и не расстраиваюсь…

– И правильно. Ну их к черту, этих мужиков. Сплошь пьяницы и бездельники. Мой вон как узнал, что я близнецов родила, да еще двух девок, так сразу и смылся. Ни тебе алиментов, ни помощи никакой. Я одна дочек поднимала, потому и работать сюда пошла. Тут в советские времена и заказы были хорошие, и деньги приличные платили. Тогда государство за всем следило, не то что нынче. Да и рядом мне тут…

Пирожки оказались очень вкусными, а может, я просто проголодалась.

– Вот и хорошо, вот и славно, – приговаривала Раиса, глядя на меня с улыбкой. – Кушайте на здоровье, не стесняйтесь. И что дом теперь пустой стоять не будет, тоже хорошо… Дом ведь, он как живой, ему человеческий дух нужен. Я уж, как могла, сохраняла его… А он, все одно, умирать начал. Ну ничего, ничего… Теперь все в порядке.

Когда за домработницей, наконец, захлопнулась дверь, я вздохнула с облегчением. Она не закрывала рта весь день, и хотя я ее практически не слушала, голос женщины еще долго звучал у меня в ушах.

К тому же все это время я чувствовала себя неловко. У меня никогда не было прислуги, и Раиса с неизменной тряпкой в руках страшно меня смущала. Я не представляла, как следует себя вести в такой ситуации. Вскочить и помогать? Или спокойно взирать на то, как пожилая женщина, согнувшись в три погибели, протирает пол?

Мне вдруг захотелось поговорить с мамой. Я поднялась наверх, вытащила мобильный телефон и обнаружила, что батарейка разрядилась. Сунула руку в боковой карман сумки. Туда, где должно было лежать зарядное устройство. Но его не было. Я вытряхнула содержимое сумки на кровать. Устройства не было. Черт, неужели я забыла его на съемной квартире? А может, оно выпало из сумки в машине? Я решила сходить на стоянку, но потом передумала. В другой раз.

Я вышла на крыльцо. Вечерело, жаркий пряный воздух сгустился до такой степени, что его можно было резать на куски. Оглушительно жужжали шмели. Хотя, нет, это не шмели. Слишком резкий звук. Я прислушалась.

Где-то работала газонокосилка. Я спустилась с крыльца и повернула направо, ориентируясь на монотонный шум. Миновала небольшой пролесок и оказалась на краю лужайки, огороженной аккуратно подстриженным самшитовым кустарником, служившим границей между участками.

Передо мной вырос сказочной красоты дом. Одноэтажный, распластанный по территории буквой «г», он был выложен из серого, стилизованного под средневековый, камня, увенчан черепичной крышей и украшен мозаичными панно. Над всем этим великолепием высилась прелестная башенка с развевающимся флажком. Сооруженная из тротуарных плит полукруглая площадка перед фасадом была уставлена кадками с цветущими растениями.

На противоположной стороне участка пожилой мужчина стриг газон. Он медленно толкал перед собой огромный агрегат, то и дело спотыкаясь. На нем была смешная соломенная шляпа, клетчатая рубашка навыпуск, протертые джинсы и резиновые сапоги.

Запах свежескошенной травы ударил в ноздри, и я вдруг почувствовала себя счастливой. Счастливой и свободной!

В какой-то момент мужчина заметил меня, выключил газонокосилку, приподнял шляпу и поклонился. Я догадалась, что это садовник. Господи! Неужели это все происходит со мной наяву?

Я рассмеялась, махнула ему в ответ рукой и отправилась к себе.

Надо же, к себе! Как быстро привыкаешь к хорошему…

Рим, октябрь 1947 года

Стертый, человек без лица, сидел в кресле. Бледный, с крупными каплями пота на лбу. Из-под туго застегнутого воротничка сорочки сбоку выглядывало темно-бордовое родимое пятно в форме гигантского паука.

Вера, как маятник, слонялась по номеру. Туда-сюда, туда-сюда… Она была в длинном шелковом халате, расшитом драконами. При каждом ее шаге полы халата развевались в разные стороны, а драконы угрожающе шевелили хвостами.

– Где вы были? – холодно спросил Стертый, почесал родимое пятно и просверлил Кару взглядом.

– Я… я заблудилась, – пролепетала она, – вышла из магазина, не нашла вас и испугалась. Решила самостоятельно вернуться в гостиницу. Потом начался дождь, и я пережидала его в кафе.

– Дождь начался в половине двенадцатого ночи, – бесцветным голосом заметил Стертый и добавил: – Ну что ж, я рад, что вы добрались до гостиницы целой и невредимой. – Он надел серую шляпу, слившуюся по цвету с его лицом, и вышел из комнаты.

– Ты с ума сошла? – прошипела Вера, когда за Стертым захлопнулась дверь. – Ты что творишь, а? Что творишь?

– Он сделал мне предложение, – еле слышно прошептала Кара.

– Что? Что он сделал тебе?

Вера рухнула на кровать. Пружины жалобно скрипнули под ее немалым весом.

– Тебе пора худеть, – заметила Кара.

– Повтори, что ты только что сказала.

– Я сказала, что тебе надо похудеть.

– Нет, повтори то, что ты до этого сказала. Про предложение.

– Он хочет, чтобы я стала его женой.

Кара устало опустилась в кресло, она чувствовала себя одинокой и опустошенной.

– Безумие. Ты хоть понимаешь это? – Вера сложила руки на груди и нервно забарабанила пальцами. Огромный бриллиант на безымянном пальце засверкал всеми гранями. – И что ты ему ответила?

– Пока ничего…

– «Пока ничего», – передразнила Вера. – Ты о последствиях-то задумывалась?

– Я не знаю…

– Не знает она… А кто знает? Кто знает? Боже, дай мне сил! – Вера театрально закатила глаза, вскочила с кровати, подошла к Каре вплотную и прошептала ей в ухо: – За связь с иностранцем что бывает, а? А за измену родине?

Кара низко опустила голову.

– Молчишь. А как же театр? Как же Базиль? У вас же свадьба на носу…

– Вера, прошу тебя… – Кара передернула плечами. – Мне и так несладко. Я запуталась…

– Дурочка ты моя. – Вера погладила Кару по влажным от дождя волосам.

– Мне кажется, я влюбилась…

Глава 4

Вторник

Проснулась я в отличном настроении.

Мне почему-то снился Рим. Ощущение от сна было таким реальным, словно я действительно всю ночь бродила по Вечному городу.

Я вскочила и распахнула окно.

Снаружи разгорался солнечный безветренный день. Туманная дымка еще не успела развеяться, и воздух дышал прохладой. Трава под яблонями была усыпана белоснежными лепестками и блестела от влаги, в кронах деревьев громко заливались птицы.

Я вдруг вспомнила, как среди ночи проснулась от тишины. В городе такой звенящей тишины не бывает. По комнате плавали длинные зловещие тени, сплетались в мысли о призраках, привидениях…

Теперь, в ярком свете дня эти мысли показались мне глупыми и беспочвенными.

Я быстро натянула шорты и майку и направилась к туалетному столику. В потускневшем и покрытом пятнами от времени зеркале я не сразу узнала собственное отражение. На миг мне показалось, что на меня смотрит совершенно незнакомая женщина, с гладкой прической, в длинном белом хитоне. Я тряхнула головой, наваждение исчезло.

Кофе я решила выпить на веранде. Пока на плите закипал пузатый медный чайник, я вышла на улицу, скинула шлепанцы и ступила босыми ногами на мокрую от росы траву. Невероятное ощущение от соприкосновения с бархатистой поверхностью породило в моей душе неожиданные ассоциации и заставило тело двигаться само по себе, вопреки логике. Я вдруг осознала, как мои ноги приняли третью позицию, руки взметнулись вверх, спина выпрямилась и напряглась. И – и раз, и – и два… Пируэт, арабеск, па-де-буррэ…

Балетные па посыпались из моего подсознания, как новогодние подарки из мешка Санта-Клауса. Я-то думала, я была уверена, что давно все забыла, что мышцы заросли и закостенели. Тогда откуда эта легкость, это чувство полета, этот восторг?

– Браво! – вдруг услышала я и остолбенела от неожиданности. Я залилась краской и медленно повернулась. Передо мной стояла молодая миниатюрная блондинка в модных солнечных очках и обтягивающем коротком сарафане. В руках она держала блюдо, накрытое бумажной салфеткой. – Потрясающе! Вы танцовщица, да?

– Бывшая… – сглотнув, ответила я.

– Тогда вы в прекрасной форме. Вот, – она протянула мне блюдо, я послушно его приняла, – это вам, по-соседски. Я вон там живу.

Она махнула рукой в сторону сказочного замка, который накануне вечером поразил мое воображение.

– У вас очень красивый дом, – улыбнулась я, справившись с минутным смятением, и пригласила незваную гостью выпить кофе.

Пропустила ее вперед, а сама пошла следом. В какой-то момент я вдруг остро ощутила чей-то пристальный взгляд. Я резко обернулась. Померещилось, или действительно чья-то тень метнулась в кусты?

Мы расположились на веранде.

Пока я разливала по чашкам кофе, раскладывала принесенное соседкой домашнее печенье, моя новая знакомая рассказала о себе. Гала – с ударением на последнем слоге! – оказалась то ли дочкой, то ли внучкой знаменитого советского художника, классика портретного жанра Василия Горелова.

Гала тоже была художницей, не такой известной, как ее великий родственник. Но видимо, достаточно талантливой и востребованной для того, чтобы содержать такой роскошный «шато».

При ближайшем рассмотрении она показалась мне гораздо старше, хотя выглядела безупречно. Эдакая престарелая Барби. Очевидно, в юности она была чудо как хороша. Огромные голубые глаза, крохотный носик, пухлые губки, нежная кожа. Теперь все это уже слегка поувяло, но старательно поддерживалось с помощью «золотых нитей», «ботокса» и силиконовых имплантаций.

Гала немного шепелявила, всего чуть-чуть, и ей, как ни странно, это очень шло.

Она широко улыбнулась, продемонстрировав великолепную работу дантиста. Оттопырив мизинчик, отхлебнула кофе из старинной фарфоровой чашки.

– Ну, так вы придете? – спросила она, вырвав меня из раздумий.

– Простите?

– Я говорю, что в субботу у меня открытие летнего сезона. Вся московская тусовка слетится. Приходите, Сашенька, будет весело.

– Спасибо, но как-то неудобно. Я никого не знаю.

– Ерунда! Все удобно! Я приглашаю. Кстати, приходите сегодня на ужин. Я познакомлю вас с местными аборигенами.

– Хорошо, с удовольствием, – легко согласилась я и посмотрела в окно. За сиреневым кустом мелькнул каштановый хвостик, перехваченный оранжевой резинкой.

– Я вчера бродила по берегу реки и видела странную девочку, – сказала я.

– Какую девочку? – спросила Гала. Фарфоровая чашка в ее руке дрогнула. – Не понимаю, о чем вы?.. Ах, это, наверное, Дашенька… – нервно хохотнула Гала и смахнула выступившую на лбу бисеринку пота. – Она больна, бедняжка. Аутизм.

– Аутизм? – поразилась я. Выросшая в семье медиков, я прекрасно знала, что это значит. Тяжелая аномалия психического развития ребенка, характеризующаяся нарушением контакта с окружающими людьми, активным отстранением от внешнего мира.

– Да, аутизм, – рассеянно повторила Гала и поспешно поднялась с места. Она одернула короткий сарафанчик и заправила за ухо выбившийся локон. – Ну что ж, мне пора. Спасибо за кофе, и непременно жду вас вечером.

Я пересекла гостиную с портретом, размышляя по пути о том, чем вызвана столь неадекватная реакция моей новой знакомой на простой, казалось бы, вопрос, миновала крохотный коридорчик и застыла перед дверью в заветную комнату. Я заглянула туда еще вчера, но так и не рискнула зайти. Теперь же, после утренних балетных экзерсисов, наконец решилась.

Это оказался репетиционный зал. Святая святых. Зеркальные стены, огромное окно, выходящее в сосновый бор, некрашеный дощатый пол и вытянутый по периметру балетный станок.

Я шагнула внутрь. Зеркала, как на ксероксе, размножили мое изображение, и создалось обманчивое впечатление, что помещение заполнилось людьми.

По левую сторону от входа притулился кособокий шкаф, соструганный неумелым плотником. Я потянула за ржавую петельку, служившую ручкой дверцы, и мне на голову посыпались пуанты. Старые, истертые, превратившиеся в лохмотья. И совершенно новые, с твердой негнущейся колодкой.

Я выбрала относительно новую пару и примерила. Туфли оказались мне впору, были размяты, атласные ленточки аккуратно пришиты.

Я встала на пуанты. Господи! Я не делала этого пятнадцать лет! Сначала запрещали врачи, а потом я сама для себя наложила на балет табу.

На меня обрушились давно забытые ощущения. Боль в исковерканных ступнях, хлюпающие кровавые мозоли, дрожащие от перенапряжения мышцы, восторг и счастье!

Мне было шесть лет, когда мама отвела меня в Большой театр на «Щелкунчик». Это было, да и до сих пор остается, самым серьезным потрясением в моей жизни. С тех пор я заболела балетом.

Поначалу мать была категорически против.

– Она искалечит свою жизнь, свое тело, – говорила мама папе по вечерам на кухне, а я, стоя под дверью, подслушивала. – У нее нет будущего. Она никогда не станет Улановой или Врублевской, не тот характер. А что такое – седьмой лебедь в четвертом ряду? Миманс – максимум на что она годится!

Но после того как я испробовала все доступные мне методы – бесконечные слезы, истерики, шантаж, – мать смирилась. Вот так и получилось, что в девять лет я стала ученицей Московского хореографического училища.

Я подошла к балетному станку и провела пальцами по отполированной временем деревянной поверхности. Интересно, кто его так окрестил? Станок… На мой взгляд, гораздо больше подошло бы название «дыба», орудие пыток. И в то же время этот кусок дерева обладал притягательной, почти мистической силой. Словно навеки впитывал в себя частичку души и тела того человека, который хоть раз его коснулся.

Мышечная память меня не подвела. Если бы я попыталась в голове воспроизвести последовательность упражнений балетного тренинга, вряд ли мне это удалось бы.

В какой-то момент я снова почувствовала чей-то пристальный взгляд. В бесчисленных зеркальных отображениях трудно было сориентироваться, но тем не менее я успела заметить бледное детское личико, прильнувшее к оконному стеклу, прежде чем оно исчезло из поля зрения.

Глава 5

День тот же

На выложенной плиткой площадке был установлен стол из ротанга. Вокруг него расставлены плетеные стулья с уютными мягкими подушками.

За столом расположились четверо. Три женщины, включая Галу, и мужчина.

– Сашенька! Наконец-то! Я боялась, что вы не придете. – Гала порывисто поднялась со своего места и направилась ко мне. Присутствующие, не скрывая любопытства, уставились на меня.

Цепкими ухоженными пальчиками Гала ухватила меня за руку и потащила к свободному стулу.

Она словно сошла со страниц гламурного журнала. Идеально уложенные волосы, идеальный макияж, идеально округлая грудь в вырезе прозрачного кружевного топа. Обтягивающая джинсовая юбочка и изящные босоножки из золотистых ремешков на бесконечных шпильках заставили меня почувствовать себя неуютно в простенькой майке и мятых льняных брюках.

– Прошу любить и жаловать, – торжественно произнесла Гала, до боли стиснув мои пальцы. – Наша новая соседка Сашенька. Сашенька прелестно танцует. Она бывшая балерина. – Гала хихикнула и захлопала в ладоши.

Я жалко улыбнулась в ответ, горько сожалея о том, что поддалась на уговоры и согласилась прийти. Под пристальными взглядами присутствующих я ощущала себя подопытной лягушкой, распластанной на столе для препарирования.

Я плюхнулась на стул рядом с экстравагантной рыжеволосой дамой, одетой в черную шифоновую блузку, черные бриджи и высокие, до колен, «казаки».

– Нора Покорная, галеристка, – низким прокуренным голосом представилась она и тряхнула прямой «римской» челкой. – К сожалению, я не имею чести проживать здесь, поэтому не могу причислить себя к вашим соседям, но бываю тут достаточно часто. Расслабьтесь, – шепнула Нора и протянула мне бокал с белым вином, – на самом деле здесь все предельно просто и демократично. – Она подмигнула мне и дотронулась своим бокалом до моего.

Раздался мелодичный звон, и я с облегчением глотнула вина.

– А это наша Лизонька Беккер, – указала мне Гала на болезненного вида худосочную девицу с землисто-серым цветом лица, тусклыми пегими волосами и длинным унылым носом.

Несмотря на душный вечер, девушка зябко куталась в растянутый бесформенный свитер. Она ничего не пила и не ела и постоянно нервно оглядывалась.

Гала положила мне в тарелку кучку гигантских королевских креветок, приправленных веточкой укропа.

– Угощайтесь, очень вкусно, – пропела она и нежно провела ладонью по щеке сидящего рядом с ней мужчины. – Арсюша сам на мангале жарил.

На вид мужчине было около сорока лет, у него были редкие русые волосы и простое, без затей, лицо. Только глаза в набрякших веках, холодные и цепкие, выдавали в нем человека неординарного.

– Поздравляю с приобретением дома, – произнес он хриплым голосом. – Вы будете жить одна?

– Пока да, – промямлила я и закашлялась.

– Не страшно? – спросил он и улыбнулся. Лучше бы он этого не делал! У меня мороз по коже прошел от его улыбки.

– Титус, не пугай девушку, – натужно рассмеялась Гала и бросила быстрый взгляд на Арсения. – Не слушайте его, Сашенька.

– Нет, правда, – продолжил Арсений, не обращая внимания на Галу, – здешние места давно обрели нехорошую славу. Вас разве не предупреждали?

– Нет, – выдавила я.

– Арсик, перестань, – всерьез рассердилась Гала, – что ты такое говоришь?

– Я шучу, – пояснил Арсений, но глаза его остались абсолютно серьезными.

– Титусу повсюду мерещатся призраки. Арсений – магистр оккультных наук, – сообщила Гала и положила ладони ему на плечи. Он недовольно поморщился и отстранился. – Кстати, мы регулярно проводим сеансы спиритизма. Бывает ужасно весело!

Худосочная Лиза при этих словах странно дернулась, налила в стакан минеральной воды и залпом выпила. У нее были удивительной красоты руки – гибкие трепетные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, узкие запястья в голубоватых прожилках вен. Словно эти восхитительные руки были совершенно от другого тела.

Неожиданно за Лизиной спиной выросла давешняя домработница Раиса с тарелкой, накрытой фарфоровой крышкой. Раиса едва заметно кивнула мне и водрузила тарелку на стол. Гала нахмурилась и поджала губы.

– Вы можете идти, Рая, – полоснула она ледяной улыбкой и с вызовом посмотрела на женщину.

Та нехорошо усмехнулась и поспешно поковыляла прочь, грузно припадая на правую ногу.

– Чем она тебе не угодила? – насмешливо поинтересовалась Нора, хрустнув гигантской креветкой.

– Не люблю ее, – Гала передернула плечиками, – болтливая слишком. Все шныряет по поселку, вынюхивает, выслеживает. А потом сплетни распускает.

– Так уволь ее, – резонно хмыкнула Нора.

Лиза тем временем сняла фарфоровую крышку с тарелки и ковырнула вилкой бесформенную серо-бурую массу, напоминавшую по виду вареную капусту. Да и запах, повисший над столом, красноречиво свидетельствовал о том же – о вареной капусте.

Арсений разлил по бокалам вино, плеснул в свой стакан неразбавленного виски и откинулся на спинку стула. По его незатейливому лицу блуждала загадочная ухмылка, цепкий взгляд перескакивал с Норы на меня, и обратно.

– Ну как там Венеция? Все плавает старушка? – спросил он наконец, взболтал в стакане виски и залпом выпил.

– Венеция – шикарна, как всегда, а вот биеннале – тоска смертная, – прищурилась Нора Покорная и облизнула полные блестящие губы.

– Нора только вчера прилетела с Венецианской биеннале, – пояснила Гала. Сказано это было для меня, так как остальные были явно в курсе.

Покорная выудила из кармана мятую пачку скучной пролетарской «Явы», чиркнула спичкой и с наслаждением затянулась.

– Фу, Норка, – поморщилась Гала, – как ты можешь курить такую гадость?

– Привычка свыше нам дана, замена счастию она, – процитировала Нора и выпустила кольца вонючего дыма. – Я не большой ценитель современного искусства. Все эти инсталляции с расчлененными коровами в формалине, видеоролики с плясками на трупах, с детальным показом работы патологоанатомов – не для меня. Мне по душе старая добрая средневековая живопись. Голландцы, итальянские мастера… Перуджино, Боттичелли, Караваджо… Вот вы, Саша, любите Караваджо?

– Конечно, любит, – ответила за меня Гала и метнула в Нору сердитый взгляд, – как можно не любить Караваджо? Но насчет актуального искусства ты, дорогая, не права. Просто оно непривычно для подавляющего большинства непросвещенной публики.

– Это я-то непросвещенная публика? – расхохоталась Нора. – Я в шоке! Да я на этом, так называемом искусстве, собаку съела!

– Девочки, не ссорьтесь, – лениво протянул Арсений и снова наполнил свой стакан. – Все знают – каждому свое.

– Уф, ну и жара, – пропела Гала, обмахиваясь салфеткой. – Интересно, сколько сейчас градусов?

– Тихо! – воскликнул Арсений, подняв вверх руку.

Все замолчали и с недоумением воззрились на него. Наступившую тишину нарушал оглушительный стрекот сверчков.

– Двадцать семь, – спустя минуту изрек Арсений. – Сейчас двадцать семь градусов.

– И как ты это определил? – насмешливо спросила Нора. – Пальцем в небо ткнул?

– Температуру воздуха можно узнать по сверчкам, – многозначительно изрек Арсений и допил свой виски.

– Каким образом? – удивилась я.

– Нужно посчитать количество стрекотаний в минуту, разделить на два, затем прибавить девять и снова разделить на два. Сверчки прострекотали девяносто раз…

Все снова замолчали. Мне даже показалось, что я услышала скрип от трения мозговых извилин друг о друга. Все присутствующие усиленно подсчитывали…

– Кстати, Нора, а где твой друг? – встрял Арсений в массовый математический экзерсис.

– Его не будет, – быстро перебила его Гала и покосилась в сторону Лизы.

Только тут я обратила внимание, что на столе стоял еще один прибор. Почему-то я вдруг остро почувствовала собственное одиночество.

Что я здесь делаю? Среди этих чужих людей, с их чужими проблемами, восхитительными руками, цепкими взглядами, биеннале и недомолвками?

– Спасибо большое, – проговорила я, борясь с подступившим к горлу комом, – но я, пожалуй, пойду.

– Господи, почему? – обиженно встрепенулась Гала. – Ведь еще только начало девятого.

– Наверно, комары замучили, – неожиданно звонко подала голос Лиза, впервые за весь вечер. – Меня так они уже просто загрызли.

– Да уж, – согласился Арсений и хлопнул себя по щеке. На щеке остался кровавый след. – Комары нынче звери.

– Так пойдемте скорее в дом, – засуетилась Гала. Она подхватила недопитую бутылку с вином, несколько опустевших бокалов, и, покачивая идеальными бедрами, устремилась к стеклянным раздвижным дверям. Следом отправились и Лиза с Арсением.

– Покурим? – предложила я Норе и достала пачку «Вог». Протянула ей сигарету, но она отказалась.

– Разве балерины курят? – усмехнулась Нора и полезла в карман за своей пролетарской «Явой».

– Балерины – нет. Но мой роман с танцем давно закончился.

– Что же так?

– Не совместимая с балетом травма позвоночника. В выпускном классе хореографического училища мой партнер не удержал меня во время поддержки. Я очень неудачно упала и повредила несколько позвонков.

– Сочувствую, – пробормотала Нора и внимательно на меня посмотрела.

А я вдруг вспомнила душную больничную палату, запах боли и лекарств и рыдающую у моей постели Фиалку. Словно это ее жизнь тогда закончилась, а не моя.

В Нориных янтарных глазах полыхало страстное любопытство: кто я, откуда, замужем ли, где взяла средства на приобретение дачи Врублевской?

Я уже внутренне подготовилась к граду вопросов, но вместо этого Нора заметила:

– А вы сохранили хорошую форму. У вас прелестная фигура.

Я с благодарностью улыбнулась.

– А чем вы сейчас занимаетесь? – все-таки не удержалась Нора.

– Плыву по течению.

– Тоже неплохо.

Уставшее палить рыжее солнце удобно разлеглось на сосновых кронах, в воздухе плавал аромат распустившихся в глиняных вазонах роз, терпко пахла свежескошенная трава. День угасал.

И вдруг зазвучала музыка. Волшебная, мучительно прекрасная…

– Это Лиза, – прошептала Покорная, – она гениальная пианистка.

Теперь я поняла, зачем серой безликой мышке такие восхитительные руки. Послушные этим рукам клавиши стонали и рыдали. Кажется, это была «Лунная соната».

– У Галины очень красивый дом, – заметила я, когда смолк последний аккорд.

– Не вздумайте так ее называть! – со смехом воскликнула Нора.

– Почему? – удивилась я.

– «Галина бланка, буль-буль, буль-буль…» – фальшиво пропела Покорная. – Помните такую рекламу?

Я глупо кивнула и допила вино. В голове отчаянно зашумело.

– «Галина» по-испански значит «курица». И по-итальянски, кажется, тоже.

– Правда?

– Согласитесь, это обидно.

– Да уж… Но Гала, на мой взгляд, тоже несколько… Претенциозно, что ли.

– Ну, она художница. Сальвадор Дали, знаете ли, его любимая супруга…

– Да ведь в действительности жену Дали звали Еленой. Елена Дьяконова. А «гала» в переводе с французского – праздник.

– Так она и есть женщина-праздник, разве не так? – подмигнула Нора желтым глазом. – А на самом деле Галка пережила страшную трагедию. Несколько лет назад ее муж и семнадцатилетний сын погибли в горах. Катались на лыжах, и их накрыло снежной лавиной. Галка тогда еле выкарабкалась из мрака. Год выла, не переставая, пока Лиза не познакомила ее с Арсением Титусом.

– Что, исцеление любовью?

– Да нет, не в этом дело. Титус, кстати, это его настоящая фамилия, обладает уникальными экстрасенсорными способностями. В один из вечеров он устроил спиритический сеанс, во время которого Галка пообщалась с покойным сыном Васенькой. И Вася сказал, что не нужно больше плакать, что ему там хорошо, что он, наконец, счастлив, а материны слезы мучают его. И Галке стало гораздо легче.

– И вы серьезно в это верите? – спросила я.

– Да, – кивнула она. – Было еще кое-что… Перед той поездкой в горы Вася где-то в доме потерял свой амулет – кулон в виде знака Зодиака на золотой цепочке. Искал-искал, да так и не нашел. После похорон мы с Галкой перевернули весь дом вверх дном, но тоже безрезультатно. Кулон как в воду канул. И вот, представьте себе, дух, или что там это было на самом деле, сообщил точное место, где искать. Оказалось, цепочка соскользнула с компьютерного стола и попала прямиком в дисковод. Дисковод закрылся, проглотив цепочку с кулоном. Вот такая мистическая история.

– Невероятно, – пробормотала я и почувствовала, как кожа покрылась ледяными мурашками. – Этот ваш Титус просто гений…

– Или дьявол во плоти, – нехорошо усмехнулась Нора и закурила очередную сигарету.

На миг повисла тревожная тишина, и тут же, словно в подтверждение Нориных слов, отчаянно застрекотали кузнечики, какая-то птица испуганно вскрикнула и взмыла в закатное небо, беспокойно взмахнув крыльями.

В центре огромной гостиной, занимавшей практически целое крыло дома, высился странной формы камин. Сложен он был из необработанного камня и напоминал скалу с гротом, в котором, несмотря на жару, колыхались языки пламени.

Камин делил помещение на две половины, в одной из которых находилась столовая с примыкающей к ней современной кухней. На длинном овальном столе стояли старинные серебряные канделябры с зажженными свечами. Стулья, окружавшие стол, поражали воображение гофрированными спинками, похожими на распахнутые веера.

– Огонь – символ торжества света и жизни над смертью и мраком, символ очищения и обновления, – раздался шепот за моей спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Арсений Титус, не мигая, смотрел мне в глаза.

– Вы напугали меня. Я не слышала, как вы подошли, – сказала я, поежившись. Беспомощно огляделась в поисках Норы, но та как сквозь землю провалилась. Хотя только что была рядом.

– Нора пошла в свою комнату, у нее кончились сигареты, – сообщил Арсений, каким-то непостижимым образом проникший в мои мысли.

Мне вдруг стало невыносимо душно.

– Простите, мне нужно выйти, – пробормотала я и попыталась обогнуть нависшего надо мной Титуса. Он не шелохнулся. Опираясь одной рукой о шероховатую поверхность декоративной скалы, он продолжал гипнотизировать меня взглядом.

Я почувствовала легкое головокружение, шагнула назад и врезалась в стол.

– Берегите себя, – усмехнулся Титус и посторонился.

Я поспешно выскользнула из столовой.

Гала с Лизой расположились на низком полукруглом диване с другой стороны камина и вполголоса о чем-то беседовали. На бледных Лизиных щеках полыхали яркие красные пятна. Или это отсвет от языков пламени отражался на ее лице? Заметив меня, они разом замолчали.

– Сашенька! – воскликнула Гала. – Где же вы? Мы вас потеряли. Идите скорее к нам. – Она нетерпеливо похлопала ладонью по бархатистой обивке дивана. – Садитесь, наливайте себе что хотите.

На стеклянном столике громоздились полупустые бокалы, батарея бутылок с разнообразными напитками и неизменные подсвечники с горящими свечами.

Я плюхнулась в объятия дивана, и мягкие подушки с готовностью поглотили мое тело.

Стены были увешаны работами классика Горелова. В основном это были портреты, но попадались среди них и пейзажи. Горелов был настоящим мастером. Люди, изображенные на его картинах, выглядели живыми, дышащими, абсолютно реальными.

Гала была уже изрядно пьяна. Глаза ее неестественно блестели, линия рта расплылась и утратила былую четкость.

– Мой покойный муж сам спроектировал этот дом, – сообщила она мне, тряхнув белокурыми волосами. – Он так им гордился… – Гала всхлипнула, подбородок ее мелко задрожал.

Титус неожиданно возник за ее спиной.

– Ну-ну, – нежно произнес он и погладил ее по голове. – Сколько раз тебе повторять: рождение – не начало, смерть – не конец…

– Все нормально, – пискнула Гала, и крупные, словно игрушечные, слезы покатились по ее щекам.

– Ты же знаешь, – монотонным голосом продолжил Арсений, гладя Галу по голове, – сожаление о прошлом является прямой агрессией по отношению ко времени и ведет к непредсказуемым последствиям.

Появилась Нора со стаканом воды и упаковкой бумажных носовых платков.

– Я правда в порядке. – Гала шмыгнула носом и залпом выпила воду. Потом схватила бумажный платок и судорожно принялась оттирать со стеклянной столешницы несуществующее пятно.

Я поднялась и вышла на улицу. Стемнело. В антрацитовом небе висела громадная луна и заливала окрестности призрачным сиянием. Я повернулась и посмотрела на дом Врублевской, черневший на фоне освещенной лужайки.

В окне нашей с Идой спальни мелькнул яркий луч света. Мелькнул и исчез.

А может, мне это просто показалось?

Глава 6

Среда

На рассвете меня разбудил звон бьющегося стекла. Что это?

Я подскочила и с трудом разлепила отекшие веки. 4.45 утра. Значит, я спала часа два от силы.

Потом долго не могла заснуть. Металась в постели, ворочалась с боку на бок, с беспокойством прислушивалась к странным звукам, издаваемым старым домом. В условиях сельской тишины всевозможные скрипы, вздохи, шорохи казались преувеличенными.

Я села в кровати, тело отозвалось тупой болью. Вот она, расплата за вчерашние балетные экзерсисы. Вспомнились детские ощущения, когда после первого урока «Основ классического танца» у меня не болели только уши и зубы.

Где-то внизу громко хрустнула ветка, словно кто-то на нее наступил. И тут же оглушительно залаяла собака. Господи, да что там происходит? Переборов накативший озноб, я подкралась к окну, завернулась в занавеску и выглянула наружу.

Все вокруг было покрыто расплывчатой серой пеленой. Солнце только-только начало всходить. Я так долго вглядывалась в зловещую черноту леса, застывшую у горизонта, что у меня заломило глаза. Но я ничего не увидела. Вернулась в постель, укрылась одеялом с головой и спустя некоторое время погрузилась в тревожный поверхностный сон.

Вниз я спустилась, когда солнце поднялось уже высоко, а часы показывали без четверти одиннадцать. На полу, рядом с ломберным столиком, валялись осколки фарфоровой балерины. Как получилось, что она вдруг упала?

Выпив кофе, я направилась в репетиционную комнату. Вчера я дала себе твердое слово во что бы то ни стало каждый день делать «станок». Но я чувствовала себя настолько разбитой, что решила прежде прогуляться.

Снаружи все дышало покоем и безмятежностью. Жужжали шмели, заливались птицы. Мирно стрекотала газонокосилка, которую катил пожилой садовник. Рядом с ним семенила девочка Даша. Он ей что-то увлеченно рассказывал, а заметив меня, приподнял в знак приветствия неизменную соломенную шляпу. Я махнула рукой в ответ, миновала яблоневый сад, поднялась на усеянный одуванчиками живописный холм и устремилась вниз, к реке.

Меня не оставляли мысли о странных людях, населявших поселок «Сосны».

Маленькая больная девочка, многозначительный медиум, неуравновешенная художница, закомплексованная пианистка…

Что там говорил Арсений Титус по поводу дурной славы здешних мест? Надо бы расспросить Раису. Впрочем, к чему мне это? Вот приедет Фиалка и пусть сама разбирается со своими новыми соседями и их тайнами. Мне вполне хватает собственных проблем.

Чем больше проходило времени, тем больше я убеждалась в правильности своего решения. Я не хотела возвращения в тот ад, в который превратилась моя внешне вполне благополучная жизнь.

С тех пор как несколько лет назад Кирилл волею случая оказался на вершине телевизионной славы, он стал невыносим. Из каких-то неведомых глубин его души вдруг полезли отвратительные ростки хамства. Взошли на плодородной почве и теперь цвели пышным цветом. Фиалка утверждала, что он всегда был таким. Просто почему-то у меня на глазах были шоры, и я этого не замечала. Пусть так, со стороны виднее. Но теперь шоры спали, и вся неприглядная правда выползла наружу.

Краска бросилась мне в лицо, стоило вспомнить нашу последнюю ссору. Накануне Кирилл не ночевал дома. Не позвонил, не предупредил. Я очень нервничала, не сомкнула глаз. Звонила ему на мобильный, но тот был отключен. Кирилл заявился утром как ни в чем не бывало.

– Где ты был? – спросила я.

– Ты же умная женщина. Придумай сама, – ответил муж и усмехнулся.

– Где ты был? – повторила я.

– Ты что, тупая? – заорал он. – Не слышала, что я сказал? Идиотка! Дура безмозглая! Вместо того чтобы покормить любимого мужа, лезешь со своими дебильными вопросами!

– Кирилл, успокойся и возьми себя в руки.

– Рот закрой! Кто ты такая, вообще? Никчемная неудачница, которая ничего не может в этой жизни. Не может и не умеет. И существуешь ты только благодаря мне, – он ткнул себя пальцем в грудь, – мне, знаменитому Кириллу Шорохову. Ясно?

– Как тебе не стыдно!

– Мне? Мне должно быть стыдно? Ну все, ты меня достала, с меня хватит!

Он схватил мою чашку с недопитым кофе, швырнул ее об стену и выскочил из квартиры, хлопнув дверью.

У реки царила сказочная, умиротворяющая красота. Воздух дышал свежестью и был напоен смесью неповторимых ароматов – беззаботности и неспешной радости. Вековые ивы печально клонили ветви к воде. Длинные и тонкие листья отливали в солнечных бликах изумрудным светом и весело плясали в бурно текущем потоке.

Земля у реки была застелена ковром из незнакомых мне растений. Глянцевые и округлые листья пестрели белыми звездочками соцветий и плотно устилали берег. Я скинула шлепки и ступила на цветочный ковер. Он оказался прохладным и пружинил под ногами.

Неожиданно взгляд мой уперся в покрытую битумом толстую трубу, перекинутую через реку наподобие моста. Один ее округлый конец впивался в землю на одном берегу, другой – на противоположном. Поверхность вокруг них была небрежно залита вспучившимся бетоном. Нелепое сооружение настолько выделялось из общей идиллической картинки, что поразило меня до глубины души.

Я решила перейти на другой берег, сунула снова ноги в шлепанцы и с опаской ступила на скользкую битумную поверхность. Дойдя до середины необычного моста, споткнулась о торчавший из трубы ржавый прут и с трудом сохранила равновесие. Я посмотрела вниз. Видимо, в этом месте река обмельчала, потому что сквозь бурлящий поток проглядывали здоровенные валуны. У меня закружилась голова, когда я представила себе, что запросто могла раскроить себе череп, свалившись вниз. Я поспешно устремилась вперед.

Ступив на твердую землю, почувствовала себя увереннее и улеглась на спину в высокой прибрежной траве. Было прохладно, от влажного песка и палой листвы тянуло горьким пряным духом.

Сильное течение реки с плеском проносилось мимо, в сплетенных ветвях проглядывало голубое небо, и я с удивлением осознала, что мне хорошо одной. Хорошо и спокойно. И что мне никто не нужен.

– Зачем ты это делаешь? – раздался вдруг где-то рядом мужской голос. Он звучал устало и раздраженно. – Ведь это глупо.

– Мне так легче… – еле слышно прошелестело в ответ, и я узнала Лизу. Несомненно, это произнесла она.

Я резко поднялась и отряхнула прилипшие травинки.

– Я тебя предупреждаю: мне это не нравится, – сказал мужчина. – Если ты будешь продолжать…

Он так и не закончил фразу, так как внезапно около меня возник забавный французский бульдог и залился хриплым лаем. Мощный, обтекаемый, как пуля, с черной лоснящейся шерстью. Он замолчал и замер, склонив массивную квадратную голову набок.

– Пафнутий, ко мне! – крикнул мужчина. Бульдог хрюкнул, но не двинулся с места. Припал на передние лапы и, высунув длинный розовый язык, улыбнулся.

– Пафнутий! – снова крикнул мужчина.

– Он здесь, – отозвалась я.

На тропинке за деревьями показался силуэт. Солнце било мне прямо в глаза, поэтому я так и не поняла, кто передо мной.

– А, это вы, Саша, – нервно засмеялась Лиза, шагнувшая из-за спины мужчины. Она повернулась к нему. – Это Александра, наша новая соседка. Она теперь живет в Идином доме.

– Шорохова Александра, – представилась я.

– Очень приятно, Олег Монахов, – мужчина протянул руку. – Мы, кстати, уже встречались.

Вот тут я его узнала. Это был отец девочки, больной аутизмом. Даши, кажется.

Пафнутий подтащил здоровенное бревно, уложил мне его на ногу и радостно тявкнул.

– Фу, Паф, отстань. – Олег взял палку и отбросил ее в сторону. Пес метнулся за ней. – Вы его не бойтесь. Пафнутий – добрейшей души человек.

– А я не боюсь. Я вообще люблю собак.

– Извините нас, Саша, – Лиза скрестила руки на груди и нетерпеливо передернула острыми плечами, – но нам пора…

Пальцы ее непроизвольно сжались в кулаки, так, что даже костяшки побелели.

Психологи назвали такой жест «замком». Он свидетельствует об эмоциональном напряжении и внутренней скованности человека. Когда-то давно я ради интереса изучала кинесику – язык тела по-научному – и с удивлением узнала, что 65 процентов информации люди передают друг другу без слов: жестами, мимикой, позами.

– Пожалуйста, пожалуйста… – я подняла ладони вверх, – я, собственно, тоже уже собиралась домой.

Монахов окинул меня внимательным взглядом и улыбнулся. Лиза опустила голову и стала похожа на маленькую старушку. Рядом с ней высокий, атлетически сложенный Монахов казался гигантом.

Неужели их связывают романтические отношения? Впрочем, если у Монахова есть дочь, значит, имеется и жена…

– Послушайте, – не удержалась я, – а что это за странный мост?

– Это не мост, – ответила Лиза и быстро посмотрела на Монахова. Мне почему-то показалось, что он побледнел. – Это газовая труба. По ней газ поступает в поселок.

– Ясно, – пробормотала я. – Ну, я пошла…

Я взобралась на трубу, пересекла по ней речку и побрела вдоль берега к одуванчиковому холму. Было очень жарко, воздух накалился и буквально плавился на глазах.

Я свернула немного правее, в густой пролесок, чтобы избежать прямых лучей палящего солнца, и очень скоро поняла, что заблудилась. Одуванчиковый холм исчез из поля видимости, речка осталась где-то позади. Я шла довольно долго и в конце концов оказалась на небольшой поляне, со всех сторон окруженной высокими деревьями. В центре поляны высился трухлявый пень, неподалеку от него из земли торчала ржавая железяка. Я уселась на пень и огляделась. Все вокруг выглядело совершенно одинаково, как в заколдованном лесу, и я не представляла, в какую сторону мне надо двигаться.

– Здравствуйте, – раздалось вдруг за моей спиной.

Я вздрогнула и резко вскочила. Обернулась. В нескольких метрах от меня стоял садовник в низко надвинутой на лоб соломенной шляпе и улыбался. В руках он держал лопату и ведро. Откуда он взялся? Я была готова поклясться, что секунду назад поляна была абсолютно пустой.

– Я заблудилась, – прочистив горло, выдавила я. – Как мне выйти к домам?

Садовник приблизился, и я с изумлением увидела, что он довольно молодой. Лет тридцати пяти от силы, приблизительно мой ровесник. У него было странное лицо. Серое, как непропеченный блин, усыпанное веснушками и следами от юношеских прыщей. Длинные пушистые ресницы вокруг круглых тусклых глаз. Пухлый, влажный рот. Олигофрения в стадии дебильности, – прозвучал у меня в голове мамин голос.

Садовник поднял лопату. Я отчего-то испугалась, что он ударит меня, инстинктивно шагнула назад и больно ударилась ногой о пень.

– Туда, – сказал он и махнул рукой.

– Спасибо, – нервно хмыкнула я и рванула в указанном направлении.

– Постойте, – окликнул меня садовник. Я остановилась.

– Вот, – он протянул мне небольшой бумажный сверток, – вы обронили.

– Я?

– Ну да, сегодня утром… А вы это… Здорово танцуете…

Он все так же улыбался, и я, несмотря на жару, почувствовала озноб. Значит, он подсматривает в чужие окна своими тусклыми глазами?

– Спасибо, – пробормотала я.

Я не стала говорить ему, что вижу этот сверток впервые, и бегом устремилась прочь.

Глава 7

День тот же

Идин дом оказался совсем рядом. Я вышла из леса и очутилась у подножия одуванчикового холма. Видимо, просто бродила по кругу.

В доме было прохладно, приятно пахло нагретым деревом. Я распахнула окна на веранде и устроилась в кресле-качалке. На столе стояла ваза со свежесрезанными тюльпанами. Видимо, Раиса была и уже ушла. И хорошо, что я с ней не столкнулась.

Я развернула сверток, какой-то загадочный предмет вывалился из него на пол. От падения он раскололся на несколько частей. Я собрала куски, и они сложились в некое подобие человеческой фигурки, слепленной из воска.

«Я не свечки зажигаю, я душу и сердце твои зажигаю навсегда.

Как этот воск горит и тает, так гори и тай сердце и душа твоя ко мне навсегда.

Не имей покоя ни днем, ни ночью, ни в радости, ни в горе, ни в труде, ни в гулянье.

Заклинаю я тебя всеми силами неба и земли.

Заклинаю я тебя всеми силами духов злобы».

Эта галиматья была написана на бумаге, в которую была завернута фигурка. Красные чернила ровные, четкие буквы, почерк почти каллиграфический, явно женский. На обратной стороне листка тем же почерком было начертано: «Завернуть магическую куклу в заклинание, носить ровно семь дней, не снимая, в чулке левой ноги, и по окончании этого времени, утром, не сходя с постели, заклинание сжечь и разбросать пепел, а магическую куклу хранить вечно».

– Господи, что за бред! – пробормотала я и почувствовала, как неприятный холодок пополз по спине.

Я поспешно сложила куски воска в бумагу, тщательно завернула и засунула в ящик буфета.

Останки фарфоровой балерины покоились на том же самом месте, где я их утром обнаружила. Под прессом ночных страхов я так и не рискнула к ним притронуться. На кухне тоже не прослеживалось присутствия кого-то постороннего. Получалось, что Раиса не приходила.

Тогда кто же поставил в вазу свежие цветы?

«Наверняка они стоят со вчерашнего дня», – успокаивала я сама себя по пути в репетиционный зал.

В заветном шкафчике с пуантами очень кстати отыскались несколько комплектов лосин и трико. Я переоделась, заколола волосы на макушке и посмотрела на свои бесконечные отражения в зеркалах. В этом странном множестве было нечто мистическое. Словно распахивались мифические двери в параллельные миры прошлого и будущего. Я с трудом поборола искушение подойти к зеркалу вплотную и попытаться разглядеть, что там, вдали, за спиной крошечной фигуры в черном.

Спустя сорок минут тренировки я буквально падала с одеревеневших ног. Пот тек по лицу, мышцы разрывались от боли. Влажная кожа чесалась под плотной синтетической тканью трико, которая, казалось, навечно прилипла к телу. В попытке унять бешеный ритм сердца я рухнула на пол. Ныла спина, как раз в том самом месте, на которое пришлась травма. Я закрыла глаза и расслабилась. Кажется, даже задремала, потому что, когда очнулась, не сразу поняла, где нахожусь. Усилием воли я приняла вертикальное положение.

У распахнутого окна, не шелохнувшись, стояла девочка Даша и, не мигая, смотрела на меня.

– Привет, – хрипло произнесла я. – Тебе нравится балет?

Естественно, ответа я не дождалась. Даша никак не прореагировала. Я нагнулась, развязала атласные тесемки и стянула пуанты.

Девочка продолжала смотреть на меня. Я не знала, как поступить. Наверное, уйти из зала, оставив ее одну, было бы неправильно.

– Давай знакомиться, – улыбнулась я и подошла к окну. Взяла в руки маленькую горячую ладошку. – Меня зовут Саша.

Даша моргнула и отвернулась.

– Послушай, малыш. – Я погладила девочку по голове. Волосы ее на ощупь были мягкими и шелковистыми. – Пойдем, я отведу тебя домой. Твоя мама наверняка волнуется и ищет тебя.

Даша внезапно дернулась, как от пощечины, вырвала ладошку из моей руки и убежала прочь. Я вздохнула, закрыла окно и на ватных ногах побрела наверх. Какое страшное испытание для родителей – больной ребенок…

Скинув с себя липкое трико, я приняла душ. Натянула чистое белье и спустилась на первый этаж. Путь мой пролегал через гостиную, и я в который раз залюбовалась портретом Врублевской. Было в нем что-то завораживающее.

Я пригляделась. В правом нижнем углу читалась четкая подпись – В. Горелов.

«Надо же», – удивилась я.

Работы Горелова по обыкновению были выполнены в лучших традициях соцреализма, но здесь он, что называется, наступил на горло собственной песне. Идин портрет никак не вписывался в каноны жанра.

Художник изобразил Врублевскую в образе коварной Одиллии из «Лебединого озера». Она застыла, насмешливо глядя перед собой и взметнув вверх точеные руки. На ее губах играла загадочная улыбка, за спиной раскинулся берег то ли реки, то ли озера, тяжелые тучи заволокли небо. Черный бархат лифа оттенял ослепительную белизну кожи и подчеркивал хрупкую тонкость талии, в платиновых волосах всеми цветами радуги переливалась алмазная диадема.

Одиллия Врублевской, погибель принца Зигфрида и миллионов мужчин, была прекрасна.

Массивная старинная рама с готическим привкусом добавляла портрету очарования.

Мне почему-то вспомнилась мистическая история, связанная с «балетом балетов», как его называют критики.

В те давние времена, когда Петр Ильич Чайковский приступил к написанию «Лебединого озера», в далекой Баварии существовали и реальное лебединое озеро, и Лебединый замок – Нойшванштайн. То были владения баварского короля Людвига II, утонченного ценителя искусств, особенно музыки. Он избрал лебедя символом своей жизни, и, как выяснилось впоследствии, смерти тоже. Романтический король утонул в Лебедином озере неподалеку от Лебединого замка.

Чайковского потрясла история несчастного Людвига. Он думал, что косвенно виноват в гибели баварского короля. Ведь балет, в котором умирали все герои, увидел свет задолго до смерти Людвига.

– Он безумно любил ее.

Я чуть не подскочила от голоса за спиной и резко повернулась. В двух шагах от меня стояла Раиса с совком, полным фарфоровых осколков. Я и не подозревала, что она в доме.

– О чем вы? – спросила я.

– Он любил ее всю жизнь, – повторила Раиса, не отрывая глаз от портрета.

Я перевела взгляд, и на миг мне показалось, что Одиллия подмигнула мне.

– Вы ведь знаете, что Идочка сидела в лагере?

– Да, конечно.

– Говорят, что это Горелов написал донос, – горячо прошептала Раиса. – Отомстил за то, что она отвергла его. Мне Идочка по секрету рассказывала, что когда-то собиралась за него замуж, но потом встретила другого человека. И Горелов вот отомстил.

– Странная, право, любовь…

– Ох, – вздохнула домработница, – он так мучился, бедняга, так мучился… Месяцами из запоев не выходил. Все рисовал ее, рисовал. У него весь дом был забит ее портретами. Горелов даже женился, думал, что это поможет ему Врублевскую забыть.

– И что, помогло?

– Куда там! Еще хуже стало. Однажды он собрал все Идины портреты и сжег. А после застрелился.

– Боже, какие страсти.

– Вот именно. Чуть свой дом не спалил. А потом… – Я так и не узнала, что было потом, потому что Раиса махнула рукой с совком, и фарфоровые осколки со звоном разлетелись по комнате. – Ох, ты, Господи, любимая Идочкина статуэтка…

Она кинулась их собирать, и я принялась ей помогать.

– Послушайте, Раиса, я не разбивала эту балерину.

– Да, ладно, что уж там, ничего страшного, – проворчала пожилая женщина и шмыгнула носом.

– Поверьте мне, я действительно не делала этого.

– Да? – Раиса оторвала от пола глаза и недоверчиво уставилась на меня. – Тогда кто же?

– Сама не понимаю. Посреди ночи внезапно раздался грохот, а утром я обнаружила осколки.

Раиса вдруг побледнела и схватилась за сердце.

– Это она… Она шалит… – пробормотала домработница и мелко перекрестилась.

– Кто? – затаив дыхание, спросила я. Мне почему-то передалась ее нервозность.

– Ида…

– Прекратите нести чушь! Врублевская давно умерла! – строго сказала я, а сама почувствовала, как предательская струйка пота потекла по спине.

– Я уже сколько раз замечала, – словно не слыша меня, продолжила Раиса. – Дом-то запертый стоял, а вещи не на своих местах. Кто их переставил? То чашка на столе, то скатерть съехала, то ящик вон выдвинут. Я же из ума еще не выжила, помню прекрасно, куда что кладу, в каком виде все оставляю. Я вам, Саша, больше скажу…

Внезапно гостиная наполнилась глухим звоном – старинные напольные часы с массивным маятником провозгласили начало нового часа.

– Фу ты, Господи! – вздрогнула Раиса. – Часы эти проклятые. То работают, то не работают. Не поймешь их…

– Саша! Сашенька, вы дома? – раздался деликатный стук, и на пороге гостиной возникла Гала с лучезарной улыбкой на лице.

Раису как ветром сдуло. Интересно, что у них с Галой произошло?

– Добрый день, – вежливо поздоровалась я.

– Как здорово, что я вас застала. Ненавижу одиночество. Нора укатила в свою галерею, Арсений – по делам, Лиза с утра пораньше в город отправилась. Все меня бросили! – Она обиженно выпятила пухлую нижнюю губу и плюхнулась в потрескавшееся кожаное кресло. – Фу, жарко! – Гостья осмотрелась, потом вскочила, стремительно метнулась к Идиному портрету и прищурилась: – Это что же, никак Горелов? – визгливо воскликнула она, но тут же опомнилась. – Совсем на него не похоже. Да и рама уж больно уродливая. Он подобный кич терпеть не мог.

«Странно, – подумала я, – неужели Гала никогда раньше не бывала у Врублевской в доме?» Получается так. По крайней мере, в тот день, когда мы с ней познакомились, она дальше веранды не заходила.

– Ах, какие прелестные статуэтки! – Гала повертела в руках одну из балеринок. – О! Копенгаген, три волны. Недешевая безделушка… Что вы собираетесь со всем этим делать? Себе оставите или будете продавать?

– Еще не решила.

– Ну, конечно, конечно… Вы чем-то на нее похожи. На Врублевскую, я имею в виду. Вы ее родственница?

– Я? – удивленно переспросила я. – Нет. А разве у нее были родственники?

– Господи, откуда я знаю? – Гала поспешно отвернулась и пожала плечами. – В любом случае, если надумаете продавать, я с удовольствием куплю. И портрет, кстати, тоже.

– Хорошо, – рассеянно ответила я, а сама все пыталась вспомнить, что же из сказанного Галой резануло мне слух. Лиза! Гала сказала, что Лиза с утра уехала в Москву. – Кстати, я сегодня около полудня видела Лизу здесь, в поселке.

– Правда? – встрепенулась Гала. – Где?

– Встретила ее на реке. Они гуляли с Монаховым, кажется, и его собакой.

– С Монаховым? Вот идиотка! – сквозь зубы процедила Гала, но я ее услышала. – Простите, это я не вам.

– Понятно, что не мне, – развеселилась я. – А что, этот Монахов – монстр какой-нибудь?

– Нет, ну почему сразу монстр? Просто довольно неприятный тип. Знаете, из этих, новых русских. Он, конечно, неглупый, образованный. Владелец издательского дома «Третий Рим». Толстые глянцевые журналы, «Теленеделя», красочные проспекты и путеводители – все это его. Но сам он для этого палец о палец не ударил. Все получил на блюдечке с золотой каемочкой.

– И где же такое раздают? Адресок не подкинете?

– Жениться надо уметь. Грамотно и по расчету. Ух ты! – Гала посмотрела на свои изящные часики в платиновом корпусе, усыпанном бриллиантами. – Времени-то уже – четвертый час! А мне еще творить надо. У меня через месяц персональная выставка в Доме художника.

– Мне бы очень хотелось взглянуть на ваши работы.

– Так в чем проблема? Приходите и смотрите, – улыбнулась Гала. – Кстати, вечером у нас шашлык. Не забудьте!

Не успела Гала скрыться из вида, как из кухни высунулась Раиса.

– Ушла? Ну, слава богу! Зря вы, Саша, ее привечаете…

– Почему? – ощетинилась я.

– Порчу какую-нибудь наведет, не приведи Господи, – поджала губы Раиса. – От нее и этого ее колдуна можно ожидать чего угодно.

– Да к чему ей это?

– Зависть. – Раиса сложила руки под могучей грудью и многозначительно кивнула головой. – Вы молодая, красивая. У вас вся жизнь впереди. А у нее?

– Ну, зачем вы так говорите, Рая?

– Говорю, что знаю, – упрямо заявила домработница. – Не зря ведь Идочка, покойница, на порог эту бесстыдницу не пускала.

– Просто клубок целующихся змей какой-то, – резюмировала я.

– Ну почему? – обиделась Раиса, и глаза ее полыхнули недобрым огнем. – Я ведь только про Галину… А Елизавету, бедняжку, очень даже жалею.

– А ее стоит пожалеть?

– Ну а как же? С ее-то болячками. У нее аллергия какая-то невиданная. Это ж какое наказание Божье – всю жизнь одну вареную капусту кушать!

– Слушайте, тут у вас прямо богадельня. Все поголовно больны.

– Это кто ж еще?

– Да вон садовник, например. У него явно проблемы с психикой.

– Ах, Славик. Он с рождения такой. Но он славный мальчик, добрый, мухи не обидит. А руки золотые, да и в технике разбирается, почище любого здорового. Все починит, все наладит. Две радости у него в жизни – мастерить да ремонтировать.

Я подумала, что надо будет его попросить открыть сундук на чердаке.

– Я тут на чердак заглянула, – как бы невзначай начала я, – так там такой кавардак…

– Ираида Яновна не разрешала мне туда ходить, – быстро откликнулась Раиса. – Ох, заболталась я тут с вами, а у меня еще столько дел!

Глава 8

День тот же

После ухода домработницы я планировала поподробнее исследовать чердак, но уснула прямо в гостиной на диване, и мне приснился странный сон. Я видела себя маленькой девочкой, танцующей на сцене Большого театра. Зрительный зал был пуст, и только в проходе между креслами, не шелохнувшись, стояли двое – женщина и ребенок.

Проснувшись, я поняла, что это были Ида Врублевская и Даша.

Я тщательно заперла входную дверь и спустилась с крыльца. Меня окутала липкая жара. Раскаленный воздух слоями стелился по земле, и создавалось ощущение, будто окружающий мир потерял резкость. Так бывает, когда обычную фотографию сильно увеличивают, и изображение приобретает расплывчатый вид, словно составленный из множества точек.

Запах сирени одурманивал, белые гроздья на фоне розового закатного неба смотрелись как фотообои. Я отломила ветку с пышной белоснежной кистью, как вдруг что-то мокрое и холодное ткнулось мне в ногу. Я инстинктивно дернулась, но тут же рассмеялась. Бульдог Пафнутий преданно смотрел мне в глаза.

– Ты откуда здесь, малыш? – спросила я, присела на корточки и погладила пса по морщинистому лбу. Паф подпрыгнул и лизнул меня в нос.

– Паф, отстань! – раздался рядом тихий голос. – Добрый вечер, Саша…

– Добрый, – пробормотала я и быстро поднялась с колен. Ветка сирени выскользнула из моих рук и упала на землю.

Олег Монахов стоял на выложенной гравием тропинке и откровенно разглядывал меня. На сей раз он был в дорогом, в меру помятом, льняном костюме песочного цвета. Узел галстука расслаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, руки в карманах брюк. Темные волосы растрепались и кольцами падали на лоб. Красивый мужик, ничего не скажешь.

Мне стало неуютно под его оценивающим взглядом. Я словно увидела себя со стороны и пожалела, что нацепила шорты и майку. Не накрасилась, не причесалась… Против воли я почувствовала, что покраснела. Подняла ветку и принялась ею обмахиваться.

– А вы знаете, что белая сирень с древних времен символизирует одиночество? Ее вообще считают роковым кустарником, не используют для украшения дома и никогда не дарят больному. Считается, что тогда он точно не выздоровеет, – зловещим, как мне показалось, тоном произнес Монахов.

– К чему это вы? – насторожилась я.

– Да ладно, забудьте. Глупость сморозил. – Он вздохнул и виновато развел руками.

– Нет, правда, зачем вы это сказали?

– Просто вспомнилось. Моя жена страстно увлекалась всякой такой чушью. Гороскопами, гаданиями, символами… Про сирень, кстати, из кельтского гороскопа друидов, – улыбнулся Монахов и шагнул ближе.

До меня донесся запах его одеколона.

– А сейчас ваша жена больше этим не увлекается? – зачем-то спросила я.

– Вера умерла… – сухо ответил Олег и отвернулся.

– Простите, я не знала.

– Ничего.

– Она болела? – снова кто-то потянул меня за язык. Я подумала, может быть, у Даши это наследственность?

– Несчастный случай… Так вот, по поводу белой сирени… Вера постоянно уговаривала Врублевскую спилить этот куст. Они с Ираидой Яновной очень дружили, несмотря на разницу в возрасте.

– Странно… А я слышала, что Врублевская ни с кем не общалась, жила очень замкнуто.

– Правильно, так оно и было. Ни с кем. Только с Верой…

Он замолчал, повисла неловкая пауза.

Большая черная бабочка опустилась на белую гроздь. Кажется, она называется «траурница». Я перевела взгляд на Монахова. Он тоже во все глаза смотрел на бабочку.

Пафнутий, лежавший у ног хозяина, неожиданно вскочил и истошно залаял. Шерсть на холке поднялась дыбом.

– Тихо, Паф! Успокойся! – строго приказал Монахов, но бульдог продолжал надрываться. – Да что это с тобой?

«Траурница» взмахнула крыльями и улетела. Пес затих, виновато покосился на Монахова, а потом пулей метнулся в кусты.

– Не знаю, что на него нашло… – озадаченно произнес Олег и провел ладонью по волосам. – Может, приснилось что-нибудь. Как думаете, собакам снятся сны?

– Понятия не имею, – ответила я и двинулась в сторону. – Вообще-то мне пора, меня ждут…

– Постойте. – Монахов ухватил меня за локоть.

Я остановилась и вопросительно посмотрела на него.

– Я просто хотел… – Он тряхнул головой.

– Что?

– Да нет, – усмехнулся он. – Пожалуй, ничего…

– Ну, ладно тогда, я пошла…

Я вырвала руку, развернулась и оказалась лицом к лицу с Лизой, которая одновременно со мной шагнула из-за куста сирени. Рядом с ней плелся Пафнутий.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровалась я.

Лиза не ответила на мое приветствие. Она, не отрываясь, сверлила взглядом Монахова. В ее глазах плескались отчаяние и боль, на впалых щеках полыхали лихорадочные пятна.

Монахов досадливо поморщился и стремительно пошел прочь. Лиза рванула за ним.

А я, отгоняя непрошеные мысли, побрела к дому Галы.

По случаю небывалой жары стол накрыли в гостиной. В помещении было прохладно – с тихим урчанием работал кондиционер.

– А где Лиза? – воскликнула Гала, разливавшая по бокалам красное вино. – Я же ее за вами послала. Вы что, разминулись?

– Видимо, – пробормотала я, сама не знаю почему, скрыв правду.

– Ну и ладно, – рассмеялась хозяйка. – Придет, никуда не денется… Арсюша! – без перехода закричала она. – У нас гости. – И, протягивая мне бокал, сообщила: – Кстати, завтра четверг, к тому же – полнолуние, а у нас по четвергам традиционно спиритические сеансы. Многие знают об этом и специально приезжают из Москвы. Хотите принять участие?

– Может быть, – с улыбкой ответила я. Любого человека, словно магнитом, тянет ко всему непознанному, потустороннему. Я не была исключением. И хотя, по большому счету, не верила в мистику, в глубине души испытывала священный трепет перед необъяснимыми явлениями природы.

– Пойдемте, – Гала подхватила меня под руку, – я вам покажу мои работы.

Мы миновали гостиную и оказались в похожей на бонбоньерку полукруглой комнате. От обилия бантиков и розочек на обивке мягкой мебели у меня зарябило в глазах. Стены были обтянуты ситцем веселой расцветки, на паркетном полу нежился пушистый ковер с ярким цветочным орнаментом. Огромный плазменный телевизор с плоским экраном настолько выбивался из обстановки, что выглядел каким-то инопланетным чудовищем.

Но больше всего меня поразили картины. Они, будто оклады для икон, были щедро украшены блестками и позолотой. Гламурные барышни, изображенные преимущественно на фоне океанского прибоя, напоминали знаменитых голливудских кинозвезд 30—40-х годов.

– Да, да, – хихикнула Гала. – Вы правильно догадались. Это и есть мои работы.

– Очень красиво и… оригинально, – сглотнув, выдавила я.

– Обожаю эту комнату. – Гала плюхнулась на пестрый «рюшечный» диван. – Когда мне грустно, я прихожу сюда, и у меня сразу повышается настроение.

Она схватила пульт от телевизора и щелкнула кнопкой. На экране возникла чья-то темноволосая голова, усыпанная перхотью. Бодрый голос за кадром расписывал волшебные качества нового лечебного шампуня. Гала убрала звук.

– Задушили рекламой, – пробормотала она себе под нос.

Я снова перевела изумленный взгляд на картины. Окруженная искусственным жемчугом Марлен Дитрих улыбалась кроваво-красным ртом, а в ее тонких пальцах с маникюром из бисера дымилась сигарета в янтарном мундштуке. Мундштук был сделан из настоящего янтаря.

– Вот вы где запрятались? Наслаждаетесь бессмертным? – раздался внезапно низкий хрипловатый голос.

Я обернулась. На пороге стояла Нора Покорная.

– Что ты так долго? – захлопала Гала накрашенными ресницами.

– Дороги забиты. Все в такую жару стремятся вон из города. Представьте себе, нынешняя температура бьет все рекорды. Такого не было за всю столетнюю историю наблюдения за погодой. Это я только что по радио слышала. Кстати, сегодня продала две твои работы, очень удачно, между прочим…

Неожиданно Нора замолчала и вперилась в экран телевизора.

– Ну-ка, ну-ка. Включи звук… – Нора присела на диван рядом с Галой.

За несколько дней, проведенных в поселке, я совершенно отбилась от реальной жизни. А реальность заключалась в том, что каждый вечер в прямом эфире шло скандальное ток-шоу «Без масок» с Кириллом Шороховым. То есть с моим мужем.

Ток-шоу, сделавшее его знаменитым.

– Ох, какой мужик! Какой мужик! Я в шоке! – простонала Нора.

Я в замешательстве направилась к выходу.

– Слушайте, Саша, а вы не в курсе, он женат? – окликнула меня Гала и многозначительно подняла брови. Почему она спросила об этом именно меня?

– Н-нет, – пробормотала я, а сама подумала, какова была бы их реакция, скажи я правду. Кирилл всегда усиленно скрывал факт наличия у него жены, мотивируя тем, что он, факт то есть, может повредить его популярности. Я никогда с ним не спорила.

– А может, он «голубец»? – хмыкнула Нора.

– Что? – не поняла я.

– Ну, в смысле, нетрадиционной сексуальной ориентации…

– Точно, наверно, так и есть! «Голубец»! Наконец-то слово для него найдено! – нервно рассмеялась я.

Мне вдруг захотелось побыть одной, привести чувства в порядок. Невольное, хоть и косвенное, соприкосновение с моей недавней прошлой жизнью выбило меня из колеи.

– Я, пожалуй, пойду. Налью себе что-нибудь выпить, – пробормотала я, забыв о том, что у меня в руках бокал с вином.

– Подождите, Саша, посмотрите же, как Шорохов хорош. Он что, вам не нравится?

– Почему, нравится – сдавленно проговорила я и с тоской посмотрела в сторону выхода.

Кирилл Шорохов действительно был хорош. Густые темно-русые волосы подстрижены по последней моде, велюровый пиджак шоколадного цвета подчеркивает ширину плеч и узость бедер. Ежедневные посещения спортзала не прошли даром. Стильные очки без оправы придавали его лицу весомую загадочность. Я-то знала, что на самом деле у него стопроцентное зрение.

Мне стало душно. Но я не подозревала, какой сюрприз ждет меня впереди.

– Где ты ходишь, голуба моя? – прохрипел до боли знакомый баритон, едва мы с Норой переступили порог гостиной.

«Не может быть, не может быть…» – раскаленным молотом застучало у меня в мозгу.

– Ох, Господи, прости, дорогой! – захохотала Нора и устремилась вперед.

В кресле перед камином развалился Денис Шмаков – звезда телесериалов и театральных подмостков. «Сердцеед Казанова», наш отечественный ответ Шварценеггеру, Сталлоне и Брюсу Уиллису, вместе взятым..

– Саша, идите скорее сюда, я вас познакомлю. На деревянных ногах я приблизилась.

– Вот, это Денис Шмаков, – торжественно произнесла Нора.

Мы с Денисом в полнейшем изумлении уставились друг на друга.

– Да, да, тот самый Шмаков, – по-своему истолковав мое молчание, добавила Нора.

– Да мы сто лет знакомы! – загоготал Денис, порывисто вскочил с места и сгреб меня в охапку. – Алекс! Вот так встреча!

Меня обдало запахом из прошлого – смесью лимона и бергамота, смесью разочарований и утраченных иллюзий…

Шмаков оторвал меня от пола и чмокнул в щеку. А я и забыла, какой он высокий и сильный…

Весь вечер Шмаков балагурил, травил анекдоты, рассказывал театральные байки.

Гала и Нора с обожанием внимали ему. Глаза их возбужденно блестели, смех казался преувеличенно громким.

Лиза так и не пришла. Ее тарелка с неизменной вареной капустой, накрытая фарфоровой крышкой, осталась нетронутой.

Покончив с шашлыком, Шмаков уселся за рояль и запел хорошо поставленным хрипловатым голосом:

– «Сердце красавицы склонно к измене и к перемене, как ветер мая…»

Надо же! Те же байки, те же арии… Как будто не прошла уйма лет.

Денис был по-прежнему красив. Но в его внешности появилось нечто инфернальное, делающее его похожим на американского актера Джонни Деппа. Темные блестящие волосы. Очень прямые. Черные глаза. Такие черные, что сливались по цвету со зрачками. Впалые щеки, волевой подбородок, твердый, четко очерченный рот…

Вероятно, с возрастом в нем заговорила цыганская кровь. Прабабка Шмакова была таборной цыганкой.

Я подумала о превратностях судьбы, настойчиво толкающей меня в ту же самую реку, из которой я однажды с трудом выбралась, поднялась и вышла на улицу.

Сумерки сгустились до молочной белизны. С бледного неба ухмылялся призрачный лунный диск, расположившийся по соседству с тающим солнцем. Ждал своего часа.

Я пристроилась на плетеном, мокром от вечерней росы, кресле. Закурила…

Из дома неслись бравурные звуки музыки, оглушительные взрывы хохота.

Я выбросила окурок, откинулась на спинку и прикрыла глаза.

Перед мысленным взором всплыли картинки пятнадцатилетней давности.

После травмы, полученной в училище, я три месяца провалялась в ЦИТО. А выйдя из больницы, впала в глубочайшую депрессию.

Наступило лето. Мои одноклассники, сдавшие выпускные экзамены, разлетелись по стране. Фиалку зачислили в труппу Большого театра, кто-то распределился в Мариинку, кто-то – в Пермский Государственный…

Они были счастливы, у них все было впереди. А у меня…

Моя мама тогда растерялась. По-моему, впервые в жизни. Ведь у нее всегда все было расписано, разложено по полочкам заранее.

Но тут вмешалась судьба. Сын ректора ГИТИСа, напившись в хлам, вылетел из седла своего мотоцикла и раскроил череп. Мой отец вернул парня с того света и преисполненный благодарности ректор предложил мне и моим родителям любой факультет – на выбор.

Я, конечно, мечтала о сцене. Актерский, режиссерский факультет – мне было все равно. Лишь бы творческий. Но врачи категорически запретили мне любые физические нагрузки, а какой актерский курс может обойтись без уроков танца и сценического движения?

Вот так я стала студенткой театроведческого факультета, тихого, спокойного и… смертельно скучного.

Я с трудом отсиживала положенные лекции и неслась на свое излюбленное место – заветную скамеечку в знаменитом «гитисовском» скверике, расположенном напротив входа в институт. Устраивалась на спинке, свесив ноги на сиденье. Было ужасно неудобно, но почему-то там все сидели именно так.

Я ждала, когда появятся «небожители» – студенты творческих мастерских. Они гурьбой вываливались из дверей после занятий по актерскому мастерству. Я остро им завидовала и с жадностью вслушивалась в обсуждение сыгранных на уроке отрывков и этюдов.

Однажды поздней осенью один из «небожителей» подсел ко мне.

– Что одна мерзнешь, голуба моя? – спросил он и подмигнул.

Глава 9

День тот же

– О, если б ты всегда была со мной,

Улыбчиво-благая, настоящая,

На звезды я бы мог ступить ногой,

И солнце б целовал в уста горящие… – вторгся в мои воспоминания сегодняшний Шмаков, потеснив Шмакова из прошлого.

Я открыла глаза. Оказалось, что уже совсем стемнело, и торжествующая луна победно пялится с угольного неба.

Денис протянул мне бокал вина, придвинул поближе садовое кресло и плюхнулся в него.

– Ох, прав старик Гумилев, – вздохнул он. – Если б ты была со мной, голуба моя, все было бы по-другому…

– Ты что, стал бы тогда президентом Соединенных Штатов? – усмехнулась я.

– Ну, зачем ты так, Алекс? – с укоризной произнес Шмаков. В его голосе прозвучали трагические нотки. – Просто я был бы тогда счастливым.

– Ты неисправим! – окончательно развеселилась я. – Прибереги лучше свой пафос для сцены.

– Ох, какая ты стала! – восхитился Денис. – Колючая, злая. Такой ты мне даже больше нравишься…

– Я польщена.

Ему не удалось застать меня врасплох. Я справилась с собой, и была чрезвычайно рада этому обстоятельству.

– Расскажи, как ты жила все эти годы? – предпочел Шмаков сменить тему.

– Шикарно! – Я допила вино и поставила опустевший бокал на землю.

– Ну, это понятно, – протянул Денис. – Роскошный дом в роскошном месте. Я не об этом.

Он повернулся и вплотную приблизился ко мне так, что я почувствовала на своей коже его дыхание. Ночь была полна звуков – шороха ветвей, шелеста листьев, далекой соловьиной трели. На миг мне показалось, что возвращение в прошлое вполне реально. Обманчивые чары мгновения опутали меня, я закрыла глаза и обвила его шею руками. Ощутила прикосновение его губ…

Но… Ничего не произошло. В моей душе ничего не шевельнулось. Я резко отстранилась. Пустой бокал опрокинулся и с грохотом покатился по тротуарной плитке.

– Что случилось? – нежно прошептал Шмаков и вдруг хлопнул себя по лбу. – Ах, Господи! Я понял. Ты наверняка замужем.

– Не угадал, – устало сказала я и порывисто поднялась с кресла. – Просто ты опоздал, Шмаков. На пятнадцать лет.

Я шагнула в сторону, но он догнал меня и схватил за руку.

– Послушай, Алекс. Это же смешно. Ведь ты любила меня! А для настоящей любви время не преграда, – с надрывом произнес он и тряхнул головой. Угольно-черная прядь упала ему на глаза.

– Что же делать, если обманула

Та мечта, как всякая мечта,

И что жизнь безжалостно стегнула

Грубою веревкою кнута? – парировала я цитатой из Блока и вырвала руку. Не все ему одному поражать воображение высокой поэзией.

Шмаков озадаченно замолчал, но тут же снова кинулся в атаку.

– Вот видишь, любила все-таки! – торжествующе воскликнул он. – Так почему бы нам не попробовать сначала?

– Пока, Шмаков. Приятно было увидеть тебя снова.

– Но… – начал он.

– Дэн! – раздался от дверей дома Норин голос. – Ты куда подевался?

– Я здесь, голуба моя! – отозвался Шмаков.

– У тебя мобильный разрывается.

– Бегу! – крикнул он. – Алекс, прошу тебя, не уходи, я сейчас вернусь.

Я неопределенно пожала плечами в ответ. Давнишняя обида всколыхнулась в груди.

Мы с Денисом встречались около двух лет. Причем «встречались» – слишком мягко сказано. Мы практически не расставались. Я, например, не сомневалась в том, что в один прекрасный день для нас сыграют марш Мендельсона.

Правда, мои родители вовсе не разделяли моего оптимизма. Они, напротив, были уверены в том, что Денис преследовал исключительно корыстные цели и что, кроме московской прописки и квартиры в престижном центре, ему от меня ничего не было нужно. Отчасти в этом имелась доля истины, так как Денис родом с Урала и жить ему после окончания института действительно было негде. Но меня этот факт ничуть не волновал. Поэтому реальность, обрушившаяся на меня одним холодным февральским вечером, оказалась сродни Тунгусскому метеориту. По размеру воронки, оставшейся в моем сердце.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.