Иван Всеволодович Кошкин

Когда горела броня

Алексей Исаев

Глазами поколения 90-х

Война 1941–1945 гг. остается для нашей страны самым значительным событием новейшей истории. Через нее прошли десятки миллионов наших сограждан, и не было семьи, в которой эта трагедия не оставила бы свой страшный след. В послевоенное время заметки военного корреспондента и написанные при свете лампы из смятой гильзы фронтовые дневники создали целый пласт художественной литературы. Классикой жанра стали книги К. Симонова, Ю. Бондарева, Б. Васильева, В. Курочкина и других писателей-фронтовиков. С ними жили и на них воспитывались целые поколения.

Но за последние двадцать лет мир сильно изменился. Распался Советский Союз, прекратила свое существование Коммунистическая партия. Многие вещи, казавшиеся поколению фронтовиков аксиомами, стали в новое время теоремами. Время, в котором они писали свои книги, ушло в прошлое вместе с цензурой и штампами советской эпохи. Поэтому как туманные намеки, эзопов язык, так и однозначно положительные образы героев произведений того периода кажутся нам сегодня наивными.

Тот, кто не воевал, не может рассказать о войне, опираясь на личные впечатления и вспоминая пережитое на фронте. Однако это не означает, что нашему поколению, чья юность пришлась на начало 90-х, нечего сказать о Великой Отечественной. И сейчас писатель может создать достоверные образы людей того времени, описать события, происходившие шестьдесят с лишним лет назад. Груз личных впечатлений и сложившихся под влиянием своего, часто ограниченного, опыта стереотипов не давит на автора повествования. Человек нашего времени может глубже проникнуть в сущность сражения, которое казалось рядовым участникам страшным, бессмысленным механизмом, перемалывающим как отдельных людей, так и целые дивизии и корпуса. Хаотичные перемещения, изнурительные марши, на которые можно теперь взглянуть сверху, словно со спутника, складываются в сложный, но логически понятный процесс столкновения миллионных армий. Такой подход позволяет создать цельный образ событий, отследить реальное воздействие на противника ударов частей, в которых сражаются главные герои.

Ивану Кошкину удалось создать сюжет, воспроизводящий этот эффект удара в ближайшего противника, который сказывается в десятках километров от описываемых событий. Спасители атакуют, не ведая, чем обернется их наступление. Спасенные этим ударом не подозревают, кому обязаны жизнью.

Еще одной приметой взгляда нового поколения на войну является описание тем, табуированных советской цензурой. Работа тыла, работа Особого отдела, политическая работа, влияние коммунистической идеологии показаны Иваном Кошкиным без казенных штампов и кукишей в кармане с одной стороны и без перестроечного экстаза яростного срывания покровов – с другой. Этот момент, несомненно, стоит отнести к удачам автора, удержавшегося от соблазна сделать художественное произведение оружием политической борьбы. Перед нами портрет или, если угодно, пейзаж, а не агитационный плакат.

Как военный историк должен сразу сказать, что не стоит искать прямых аналогий с документально подтвержденными событиями 1941 года в действиях, описанных в книге 328-й стрелковой дивизии 27-го стрелкового корпуса и батальона танковой дивизии. Более того, Кошкиным сознательно выбраны номера соединений, исключающие любые аналогии с реально действовавшими на описанном направлении войсками. Образы командиров и рядовых созданы автором с пониманием психологии человека 1940-х годов, но без прямых аналогий среди известных исторических личностей. Кошкин просто сознательно поместил созданных им персонажей в центр грохочущей машины вторжения и дал им почувствовать горечь поражения, радость первого маленького триумфа и тепло блеснувшей пока еще слабой надежды.

Год 1941-й остается для России одним из самых тяжелых воспоминаний. «Когда горела броня» – это попытка понять, как командиры и рядовые бойцы 1941 года вынесли тяжесть неизвестности, сохранили уверенность в победе в отступлении, круговороте противоречивых приказов, маршей и не приносящих видимого результата атак.

Алексей Исаев

Светлой памяти моих дедов: Вячеслава Тихоновича Кошкина

и Бориса Михайловича Сон посвящаю

Автор глубоко признателен

А. Исаеву, М. Денисову, К. Федченко,

Д. Козыреву, В. Крестинину, А. Кошкину

за помощь, оказанную

при написании этой книги

Старший лейтенант Петров,

29 августа 1941 года

Эшелон вполз на станцию рано утром. Старший лейтенант Петров, спавший под своей «тридцатьчетверкой», почувствовал, что его трясут за плечо, и как-то сразу проснулся.

– Осторожно, товарищ старший лейтенант, о днище не ударьтесь.

Механик-водитель Осокин, призванный из МТС, выглядел куда младше своих девятнадцати лет. Щуплый, белобрысый, по-юношески нескладный, он, похоже, только в армии начал отъедаться. Ремень, перетягивавший комбинезон, был застегнут на последнюю дырку, да и ту пришлось проковыривать заново.

– Черт, холодно, – Петров, ежась, выполз из-под машины и несколько раз резко взмахнул руками, разгоняя кровь.

– Так август уже, – пожал плечами водитель. – Аккуратней махайте, товарищ старший лейтенант, а то об броню приложитесь.

– Осокин, Осокин, – покачал головой командир. – Ну чего ты такой рассудительный, а? Тебе сколько лет? Девятнадцать? Чего ж ты нас все нянчить норовишь?

– А я, сколько себя помню, кого-то нянчу, – спокойно ответил Осокин. – Нас у мамки с папкой семеро, а я – старший. Давайте, я вам на руки полью.

Эшелон дернулся в последний раз и встал.

– У тебя что, и полотенце есть? – изумился старший лейтенант.

– Полотенце не полотенце, а тряпка чистая. Не рукавом же утираться.

Петров вытер лицо, застегнул комбинезон и посмотрел на небо:

– Вася, ты у нас деревенский, глянь, как, по-твоему, день ясный будет?

– А чего глядеть-то, – хмурый Осокин забрал у старшего лейтенанта тряпку. – До вечера ни облачка, вот увидите.

Командир тоскливо выругался.

– Ну, тогда, Васенька, держись.

– Бомбить будут?

– «Будут» – это не то слово.

Командир посмотрел по сторонам. Станция была забита составами. На соседних путях стояли платформы со станками и каким-то оборудованием, где-то недалеко, судя по командам и мату, разгружали эшелон с боеприпасами.

– Ты, главное, вот что запомни хорошенько. Нашей коробке только прямое попадание страшно.

– А если попадут, то что?

– А ничего. Ты даже почувствовать ничего не успеешь. Главное – не паникуй. Бояться можешь, хоть обделайся, паниковать нельзя. Чуть голову потерял – все, пиши пропало. Ладно, сам увидишь.

– Командиры рот – к командиру батальона!

Команда прокатилась по эшелону, передаваемая хриплыми, заспанными голосами от вагона к вагону. Танкисты выпрыгивали из теплушек и бежали вдоль состава к своим платформам.

– Товарищ старший лейтенант! Сержант Безуглый явился в расположение для безукоризненного несения боевой службы! По дороге мною был замечен красноармеец Симаков в состоянии, порочащем гордое звание советского танкиста, то есть спящим! Предлагаю за недостойное поведение повесить его на пушке.

– Клоуны, где вас черти носят? – рявкнул Петров, чувствуя, как, помимо воли, рот расплывается в улыбке.

Стрелок-радист сержант Александр Безуглый был родом из Москвы и, помимо основных своих обязанностей, гордо нес звание батальонного шута. Он мог безостановочно сыпать анекдотами, остротами, прибаутками и при этом никогда не повторялся. Высоковатый для танкиста, крепкий, спортивный, он великолепно знал радиостанцию, за что и был назначен на танк командира роты.

У Петрова была всего неделя, чтобы познакомиться с экипажем, дивизия переформировывалась в спешке. Часть машин и танкистов прибыли с пополнением, других собрали из разбитых частей. Но ему повезло: что Осокин, что Безуглый, что молчаливый волжанин Симаков оказались людьми надежными и знающими. Когда по дороге на фронт на эшелон налетели «мессеры», водитель и радист, не дожидаясь команды, сняли курсовой пулемет и азартно лупили по ходившим вдоль состава истребителям. Пока командир и башнер снимали спаренный ДТ, немцы улетели. Петров сунулся было выразить благодарность находчивому радисту и осекся – уж больно недобрым было застывшее лицо стрелка. Проводив взглядом уходившие на бреющем «мессеры», Александр сплюнул и молча полез ставить пулемет обратно. В первый месяц войны танкисты, оставшиеся без танков, нередко продолжали драться вместе с пехотой, пока не вышел приказ отправлять их в тыл для формирования новых частей. Петров сам отшагал с какой-то отступавшей дивизией две недели с ДТ на плече, пришлось повоевать пешком и Александру. Оба насмотрелись на картины разгрома и горя, но при этом не сломались, а стали теми битыми, за которых в России с давних пор было принято давать двух, а то и трех небитых.

– Товарищ старший лейтенант, к комбату опоздаете, – заметил Осокин. – Нехорошо последним являться.

– Ладно, смотрите тут, сейчас разгрузка. Готовьтесь, в общем.

Петров спрыгнул с платформы и побежал к голове состава.

– Хорошим галопом идет командир. Я бы даже сказал – карьером, – одобрительно кивнул Безуглый. – Ладно, товарищи танкисты, команду все слышали. Расчехляем нашу бандуру.

Петров все-таки успел. Комбат и комиссар стояли возле третьей платформы, на которой покоился КВ комбата. Командир батальона майор Шелепин совершенно не походил на образцового командира, каким его изображали плакаты и фильм «Трактористы». Маленький, полноватый, с круглым плоским лицом, он был похож, скорее, на доброго детского врача. Тем не менее Петров был уверен, что лучшего командира у него еще не было – майор знал и любил свое дело. Кроме того, он умел работать с людьми. При формировании батальона он лично пересмотрел характеристики своих командиров, поговорил с каждым из них, обошел все машины и побеседовал с танкистами. Уже знакомясь со своей ротой, Петров обнаружил, что в каждом из вновь сформированных экипажей есть один-два успевших повоевать танкиста. Сам Шелепин попал на фронт из 1-го Ульяновского танкового имени Ленина училища, где был преподавателем. До училища комбат служил на Дальнем Востоке и имел орден Красного Знамени за бой у Баин Цагана.

– Старший лейтенант Петров… – начал было с ходу докладывать комроты.

– Вольно, – остановил его комбат. – Иван Сергеевич, времени мало, будем, что называется, без чинов.

Это была еще одна особенность Шелепина – если не надо было торопиться, он всегда обращался к подчиненным по имени-отчеству.

– Иванов и Бурцев задерживаются, – заметил комиссар.

В этот момент подбежал комроты-2 лейтенант Бурцев, почти сразу за ним, придерживая на бегу полевую сумку, явился командир третьей роты Иванов.

– Долго спать изволите, товарищи, – едко заметил комбат. – Ладно, на будущее учтите, здесь не тыл, оборачиваться нужно быстро. В идеале вы должны прибыть еще до того, как я закончу отдавать приказание.

Лейтенанты виновато потупились.

– В общем, положение следующее: дивизия двигается к фронту двумя десятками эшелонов, мы, получается, авангард. Наша задача – проследовать на западную окраину города Н***. Там будем ждать дальнейших приказаний. – Комбат почесал плохо выбритый подбородок. – Но это, так сказать, общая линия. Сейчас нам нужно разгрузиться. Пандуса здесь, естественно, нет, поэтому будем мастерить съезды сами. Слева у нас эшелон, сгружаемся направо. Для изготовления мостков использовать запасные шпалы, бревна и рельсы, местное начальство нам должно помочь. Если не поможет – вон штабеля, разберем сами.

Командиры рот дружно посмотрели на штабеля и кивнули, соглашаясь с тем, что разобрать их – раз плюнуть.

– И вот что, товарищи танкисты. Станцию, судя по всему, бомбят регулярно, вон, до сих пор что-то горит. Сегодня прилетят обязательно, погода способствует. Так что работать нужно быстро, а то устроят нам тут последний день Помпеи, как на картине художника Брюллова.

– Сколько съездов делать, товарищ майор? – спросил Петров.

– У нас двадцать две машины, четырех должно хватить. Михаил Владимирович, – обратился майор к комиссару. – У меня к вам просьба. Найдите начальника станции и притащите его сюда. Воздействуйте своим комиссарским авторитетом. Нам нужен хороший машинист, который сможет подавать состав по платформе к съездам. Этот, боюсь, не справится. Объясните ситуацию. Станки, эвакуирующиеся – это все очень хорошо, но у нас тут двадцать два танка, а танки сейчас на фронте на вес золота. Если я потеряю по его вине хоть одну машину…

– Думаю, не придется, – сказал комиссар. – Если не ошибаюсь, вон начальник, сюда идет.

Пожилой человек в кителе железнодорожника чуть не рысцой подбежал к командирам. На красном лице выделялись серые, мутные от недосыпа глаза, сивые усы были мокрыми от пота.

– Здравствуйте, товарищи. Я начальник станции. Арсеньев моя фамилия, Василий Евдокимович. Мы вас еще ночью ждали…

– Майор Шелепин, – комбат отдал честь, затем крепко пожал черную от въевшегося масла ладонь железнодорожника. – Василий Евдокимович, давайте сразу к делу. Мы, как вы точно подметили, и без того опоздали. Поэтому с разгрузкой надо поспешить. Вы танки прежде разгружали?

– Приходилось, – кивнул начальник станции. – Как-то раз три эшелона у нас разгружались, почитай, дивизия. Правда, до войны дело было.

– Прекрасно, – прервал его майор. – Нам нужны бревна или, лучше, шпалы, и скобы, для того чтобы оборудовать съезды. И люди в помощь.

– Шпалы найдутся, – ответил Василий Евдокимович. – Можете разбирать вон те штабеля. Людей у меня мало, но могу с командиром железнодорожного батальона поговорить, он кого-то пришлет.

– Поговорите, Василий Евдокимович, – понизил голос комбат. – Вас, я вижу, бомбят?

– Каждый день, – помрачнел Арсеньев. – Раньше нас «ястребки» прикрывали, но последние два дня только зенитками отбиваем. Вчера, вон, депо разбомбили, два паровоза, тридцать два вагона подвижного состава…

– Именно поэтому я должен закончить разгрузку как можно скорее. Мы нужны фронту, понимаете? Поэтому, будьте добры, обеспечьте нам лучшую паровозную бригаду. Лучшую.

– У меня плохих нет! – гордо ответил железнодорожник. – Будет вам бригада. Пришлю лучших…

Рев паровоза заглушил его слова. Эшелон со станками дернулся и, набирая скорость, двинулся на восток.

– Одной головной болью меньше, – начальник станции снял фуражку и вытер мокрый лоб. – Двое суток здесь проторчали, грузились. Вы не беспокойтесь, товарищи, спустим вас на землю в лучшем виде. Людей я сейчас пришлю.

– Идите, Василий Евдокимович. А наш комиссар вам поможет. Прошу вас, Михаил Владимирович, – кивнул Шелепин комиссару.

– Это не обязательно, – помрачнел начальник станции. – Сами справимся, или не доверяете?

– Не в доверии дело, – жестко ответил Шелепин. – Просто я должен быть уверен. Не обижайтесь.

– Батальонный комиссар Беляков, – комиссар протянул руку начальнику станции. – Вы, Василий Евдокимович, и впрямь не обижайтесь на него. Юра просто нервничает немного. – Он улыбнулся и энергично встряхнул руку начальника станции.

– Я, кстати, сам на железной дороге начинал, в двадцать шестом. Даже интересно, как все изменилось. Да и звезда, – он хлопнул себя по рукаву, – думаю, будет не лишней.

Железнодорожник коротко кивнул и в сопровождении комиссара зашагал к диспетчерской.

– Дипломат хренов… Ну что, товарищи, – комбат повернулся к командирам рот. – Задача ясна? Тогда за работу. Состав, судя по всему, будут подавать вперед, в хвосте у нас стрелка. Поднимайте экипажи и начинайте таскать шпалы. Съезды делать у первой, шестой, одиннадцатой и шестнадцатой платформ. Да, мой КВ – на третьей. Так что первый спуск сделайте усиленным. И вот еще что. Иван Сергеевич, это ведь твои орлы позавчера на «мессера» охотились?

– Мои, – кивнул старший лейтенант. – Стрелок-радист сержант Безуглый и механик-водитель красноармеец Осокин.

– Дело доброе, – кивнул комбат. – «Хейнкель» так, конечно, не собьешь, но «мессеров» или «лаптежников» попугать можно попробовать. Сбить не собьем, но все веселее как-то. Сколько у нас танков с зенитными пулеметами?

– Два Т-26 в моей роте, – пробасил Иванов.

– Проследите, чтобы у каждого кто-то дежурил. В остальных ротах снять по три курсовых или спаренных пулемета и посадить людей в башни. Танкисты должны чувствовать, что они тут не просто мишени, а могут огрызнуться. Хотя бы формально. Все, выполнять!

Командиры рот бросились к своим платформам.

– Турсунходжиев, Нечитайло, ко мне! – крикнул на ходу Петров.

Батальон был недоукомплектован, поэтому в его роте было всего два взвода. Первым, из трех Т-26, командовал узбек Турсунходжиев. Невысокий, жилистый, он отлично, даже с удобством помещался в своем маленьком танке, устаревшем еще к финской войне. Могучий, широкоплечий Нечитайло командовал двумя «тридцатьчетверками». Петров не успел к ним присмотреться, но знал, что оба всего два месяца, как окончили Казанское танковое училище.

– Магомед, бери своих, и начинайте таскать шпалы вон оттуда! Съезд делаем у одиннадцатой платформы. Петро, пошли своего радиста с пулеметом на башню и тоже присоединяйся. По два человека на шпалу, и смотрите, чтобы никто не надорвался. Без лихости. Там же скобы и костыли свалены, их тоже берите.

– Сколько шпал нужно, товарищ старший лейтенант? – спросил рассудительный Турсунходжиев.

– Штук сто, не меньше.

– Ну, это недолго, – улыбнулся узбек. – Но могли бы сразу всем сказать, товарищ старший лейтенант, а то ваши уже таскают, а мы команды ждем.

– Как таскают? – опешил Петров.

– Да воны уже штуки три притащили, – добавил Нечитайло.

«Безуглый, больше некому, – подумал комроты. – Инициативный, зараза».

– Ладно, выполняйте приказ.

– Есть!

Командиры бегом бросились выполнять, а Петров не спеша пошел к своему танку. У платформы с «тридцатьчетверкой» лежали аккуратно сложенные три шпалы и штук десять железных скоб. В танке кто-то шумно закопошился, и через открытый люк водителя на платформу вывалился увесистый моток проволоки, вслед за ним показалось серьезное лицо Осокина. Увидев командира, механик ловко выскочил из машины и, подняв проволоку, зачем-то предъявил ее Петрову:

– Вот, товарищ старший лейтенант, готовимся к разгрузке. Я так думаю, часть шпал можно проволокой смотать, а не прибивать – быстрее будет.

– Откуда проволока? – резко спросил командир. – Спер где-нибудь?

– Почему спер? – обиделся механик. – В Ореховке, помните, мы стояли? Там подобрал, он рядом с путями лежал. Я подумал – пригодится. Здесь метров двадцать будет.

– Осокин, ты же ее украл, получается! – повторил старший лейтенант.

– Ничего я не крал, – возмутился Осокин. – Она вся ржавая была, вон, смотрите, я ее солярой смазал, так до сих пор еще кое-где осталась. Там она никому не нужная валялась, а у нас в дело пойдет.

– Ладно. Где Безуглый?

– Да вон он, вместе с Симаковым шпалу тащит, – указал механик куда-то за спину командира.

Старший лейтенант обернулся. К платформе, пыхтя, двигались заряжающий с радистом. Подойдя к платформе, они аккуратно опустили брус рядом с другими тремя и только тут заметили командира. Мимо них к штабелям пробежали танкисты Нечитайло.

– Осокин, смени радиста, – скомандовал Петров. – Можете пока перетаскать все это барахло к платформе лейтенанта Турсунходжиева. Сержант Безуглый, давай-ка наверх.

Безуглый пожал плечами и вслед за командиром поднялся к танку, механик и наводчик подняли шпалу и потащили ее к одиннадцатой платформе.

– Тебе кто приказал шпалы таскать? – сквозь зубы спросил комроты.

– Никто, – с некоторым удивлением ответил радист.

– Так какого черта вы это делаете?

– Так все равно же понадобятся, – напрягся Безуглый. – Зачем зря время терять? Мы как брезент сняли, так и начали носить.

– Это ты ребятам приказал?

– Я ничего не приказывал, – угрюмо сказал Александр. – Просто предложил начать, пока вы там совещаетесь.

– А кто тебе сказал, откуда шпалы брать?

– Ближе больше ничего не было. Товарищ командир, разрешите объяснить, – заторопился танкист. – Ну, ясно же, что больше материал взять было неоткуда. Там же, кстати, и рельсы есть, только их втроем не поднять…

– Отставить, сержант.

Петров оказался в затруднительном положении. С одной стороны, радист проявил разумную инициативу, более того, на его месте он сам поступил бы так же. С другой – все это было очевидным самоуправством. А главное…

– Ты покинул танк. Когда я пришел, вас с Симаковым не было. Я приказал вам готовить машину к разгрузке?

– Так точно.

– Других приказов не было. Ты бросил свой пост.

– Я не к бабам ходил, – зло сощурился Александр.

– Если бы к бабам – я бы с тобой не так говорил. В общем, для начала – три наряда. А сейчас снимай свой ДТ и дуй на башню. Приказ комбата – будешь от нас фашистских стервятников отгонять.

– Есть!

Сержант козырнул и полез в танк через люк механика.

– Саша, – окликнул его командир.

– Слушаю, товарищ старший лейтенант, – мрачно отозвался из танка радист.

– Инициатива – это хорошо. Но головой думать тоже нужно. Дисциплину никто не отменял. Понял?

– Есть.

Петров спрыгнул с платформы и присоединился к танкистам, таскавшим шпалы. Черные пропитанные дегтем брусья укладывались двумя аккуратными штабелями. Ряды скреплялись друг с другом костылями, которые загонял кувалдой могучий Нечитайло. Когда оба штабеля выросли до середины платформы, пришла очередь рельсов.

– Товарищ старший лейтенант!

Петров, укладывавший второй сруб, обернулся. Прямо перед ним стоял негр в грязной, замызганной одежде, отдаленно напоминавшей форму бойца Красной Армии.

– Уголь, что ли, грузили? – спросил комроты.

– Так точно! – улыбнулся «негр». – Все разбито, грузим вручную. Старший сержант Воробьев. Направлен вам в помощь.

– Сколько у вас бойцов?

– Двенадцать, товарищ старший лейтенант.

– Вот что, Воробьев. Нам нужны рельсы, шестнадцать штук. Лейтенант Нечитайло тебе покажет, как их укладывать. Нечитайло!

– Шо!

– Бери наводчиков и стрелков-радистов, водителей не трогай, им сейчас танки сводить. По четыре рельса на один скат. Давайте, пока они не налетели.

Рельсы были наклонно уложены на штабеля, затем поперек них настелили шпалы, скрепив скобами. Часть шпал примотали к рельсам проволокой.

– Кончится война – на кондитерскую фабрику пойду работать, – пот прочертил в угольной маске причудливые дорожки, отчего вид у старшего сержанта стал просто сказочный. – Ничего тяжелее конфет таскать не буду. Товарищ старший лейтенант, мы вам нужны еще? А то работы – море, два завода грузим, пути, опять же, чинить нужно.

– Вам отметить что-нибудь надо? – спросил комроты.

– Это ваш комбат нашему лейтенанту пусть отмечает. Мне главное, что мы у вас тут все закончили. Разрешите идти?

– Идите, – кивнул Петров.

– Эй, кочегары, подъем! Нас утро встречает прохладой!

Железнодорожники, завершив работу, попадали, где стояли, и теперь со стонами поднимались на ноги. Тех, кто успел уснуть, будили, не стесняясь в выражениях.

– Третьи сутки на ногах, товарищ старший лейтенант, – словно извиняясь, пояснил Воробьев. – Ну, все, товарищи, довольно этой художественной самодеятельности! Перед танкистами стыдно!

Красноармейцы побрели к голове эшелона.

– Трое суток, – кто-то из танкистов уважительно присвистнул. – Молодцы, чумазые.

Петров отошел в сторону и посмотрел вдоль состава. Еще два съезда были уже готовы, только у шестой платформы продолжали возиться железнодорожники и бойцы первой роты. К платформе подбежал комбат:

– Иванов! Ты что, до вечера тут застрял? Берлин без тебя возьмут!

Обычно вежливый и сдержанный Шелепин разошелся не на шутку. Иванов, похоже, начал оправдываться, отчего комбат совершенно вышел из себя:

– Товарищ лейтенант! Если старший по званию делает вам замечание, извольте отвечать «Есть» и принимать меры к устранению недостатков! А не задницу почесывать! Десять минут вам на окончание работ!

Турсунходжиев подошел к Петрову и, посмотрев на экзекуцию, повернулся к командиру роты:

– Может, поможем, товарищ старший лейтенант?

– Приказа не было. Ничего, ему комбат сейчас так поможет…

Иванов управился за семь минут. Комбат тем временем успел пройти вдоль эшелона и осмотреть все съезды. Сделав пару замечаний Бурцеву и сдержанно похвалив работу роты Петрова, Шелепин вернулся к паровозу. Настроение у майора было хуже некуда. Из трех его ротных командиров один никуда не годился, другой был ни то ни се. Бурцев, наверное, сможет действовать самостоятельно, а вот Иванов… В характеристике лейтенант значился отличником боевой и политической подготовки. Комбат хмыкнул. Если у них такие отличники, то на что похожи остальные? Хотя Бурцев, вон, справляется, кажется. Рассчитывать, похоже, можно только на этого… Петрова. К тому же у него вроде бы даже имеется боевой опыт.

– Юрий Давыдович!

Комбата догоняли комиссар и трое железнодорожников.

– Юрий Давыдович, наша паровозная бригада, Арсеньев прислал.

Комбат оценивающе осмотрел всех троих. Один пацан лет семнадцати, один дядька под пятьдесят. А вот этот, похоже, старший.

– Майор Шелепин, – протянул руку комбат.

– Старший паровозной бригады имени героев КВЖД машинист Трифонов, – невысокий широкоплечий крепыш стиснул ладонь Шелепина.

– Ого, даже орденоносец, – улыбнулся комбат, глядя на помутневший орден Трудового Красного Знамени на тужурке машиниста. – За что, если не секрет?

– За проводку тяжелых составов. Сами методу придумали, сами освоили, потом даже в Москву ездили доклад делать. А вы? Если не секрет, конечно? – Трифонов с ответной усмешкой кивнул на боевое Красное Знамя на груди у Шелепина.

– За бои у Баин Цагана, Халхин-Гол.

Машинист слегка наклонил голову, словно подтверждая что-то, затем повернулся к платформам:

– Легкие сгружать уже приходилось. А вот таких еще не видел. Сколько они весят?

Комиссар предостерегающе поднял бровь.

– Нет, если военная тайна – я понимаю, – покачал головой Трифонов.

– Да ладно, Михаил Владимирович, под мою ответственность, – поморщился комбат. – Средние – 26 тонн. Мой, флагманский, вон на третьей платформе – под пятьдесят.

– Понятно, – машинист, видимо, что-то прикидывал, осматривая эшелон. – Немного неудачно, конечно, все средние в хвосте, ну, ладно. Значит, договоримся так, товарищ майор. Я буду подавать состав вперед. Пока Сева, – он указал на пацана, – не даст сигнал красным флажком, с места не трогайтесь.

– Хорошо. Соответственно, пока мы вам дважды флажком не отмахнем – вы тоже не двигайтесь.

– Ясно. Тогда мы – на паровоз.

Железнодорожники быстрым шагом направились к локомотиву. Шелепин повернулся к комиссару:

– Сборный пункт будет вон там, в автопарке. Михаил Владимирович, поставьте регулировщиков перед поворотом и перед воротами. Машины сразу маскировать брезентом. Надо постараться управиться за час-полтора. Черт, погано, что мы ехали сами по себе! Хоть бы взвод пехоты дали! Командиры рот, ко мне!

В этот раз ротные явились пред светлые очи комбата почти мгновенно. Майор последний раз, в деталях, разъяснил, что от них требуется, указал пункт сбора танков после спуска. При этом Шелепин пристально смотрел на Иванова, который не знал, куда деваться. Покончив с разъяснениями, комбат спросил, есть ли вопросы. Иванов, набравшись смелости, сообщил, что у половины его механиков опыт вождения «тридцатьчетверки» – всего несколько часов. Лейтенант очень хотел бы знать, как ему избежать аварии в такой ситуации. Комбат кивнул и сказал, что вопрос правильный. В случае, если командиры не уверены в опыте водителей, им следует самим занять место за рычагами. Отличникам боевой и политической подготовки не составит труда свести танк на землю. Иванов покраснел.

– Запомните, вы лично наблюдаете за разгрузкой своих танков. Как только танк спущен – даете отмашку флажком в мою сторону. Один раз. Запомнили? И не дай бог, кто-нибудь воткнет машину. Буду рассматривать это как сознательное выведение из строя со всеми вытекающими. Все, приступайте.

Командиры рот бегом бросились к своим платформам.

– Надеюсь, не напортачат, – пробормотал Шелепин.

– Смотри, Юра, накаркаешь, – усмехнулся комиссар. – Послушай старого политработника, майор. Все, что мог, – ты сделал. Теперь просто стой и смотри. Курить хочешь?

– Махорка?

– Обижаешь. Папиросы у меня.

– Хорошо живут старые политработники, – майор достал из протянутого портсигара папиросу и вынул из кармана зажигалку.

– Дай посмотреть? – Комиссар перевернул плоскую серебряную вещицу. – «Командиру взвода Шелепину за отличную стрельбу от…» Юрка, ты что, с ума сошел?

– А в чем дело? – спокойно ответил комбат, забирая зажигалку и пряча ее в карман. – Он мне ее вручал за то, что я пятью снарядами пять мишеней выбил.

– Он же враг народа.

– Враг не враг, – комбат глубоко затянулся. – Поди, разберись. У нас вон комдива посадили и начштаба. И комиссара, кстати, тоже. А весной он мне писал – выпустили, извинились, в звании восстановили. А тоже был враг народа.

– Слушай, кончай мне тут контру разводить!

– Молчу, молчу. Всё, они, похоже, готовы.

Комбат вынул флажок из чехла и резко отмахнул вниз. Взревели моторы, механики стали разворачивать танки на месте. Первым управился водитель Т-26 из взвода Иванова. Аккуратно въехав левой гусеницей на съезд, он начал короткими рывками подавать правую. На мгновение показалось, что последняя опорная тележка зависнет в воздухе с другого края, но тут механик дал газ, и танк медленно въехал на импровизированный пандус. Подрабатывая тормозами, водитель осторожно провел машину по спуску. Внизу танк все так же аккуратно развернулся на месте. Командир машины торопливо отмахнул флажком и вместе с заряжающим полез на башню. Т-26 медленно перевалился через пути и направился к месту сбора.

– Хороший водитель, – кивнул комбат.

Водитель Турсунходжиева все делал в точности по наставлениям. Повинуясь взмахам руки своего командира, он в два приема подал танк с платформы, затем очень медленно съехал вниз, развернул танк, чуть проехал вперед и остановился. В башню полез только заряжающий, а Магомед, похоже, решил остаться и присмотреть за своим взводом. Хуже всего дела обстояли у Бурцева. Механик сгружаемой машины, судя по всему, был совсем зеленый. Танк успел дважды заглохнуть на платформе, затем, при попытке развернуться, часть левой гусеницы оказалась в воздухе. Командир машины резко замахал руками над головой, потом подбежал к раскрытому люку механика и, видимо, приказал выметаться, сопроводив свои слова недвусмысленным жестом. Водитель неловко выбрался наружу, и командир нырнул на его место. Осторожно газуя, он свел машину вниз, отогнал в сторону и вылез из танка. Механик понуро подошел к танку, но разбор оказался коротким. Командир рубанул воздух рукой прямо перед носом незадачливого танкиста, сказав что-то, по-видимому, весьма нелицеприятное, и яростно полез на башню.

– Водитель – дрянь, – подытожил Шелепин. – Как подумаю, что с такими в бой идти…

– Зато командир, похоже, ничего, – спокойно заметил комиссар.

– Ну и что, мне его за рычаги сажать?

– Ты чего кипятишься? – Комиссар невозмутимо закурил. – Пойдем в бой с тем, что есть.

– Мне бы хоть месяц – я бы этих гавриков в минимально человеческий облик привел, – в сердцах махнул рукой комбат.

– Нет у нас месяца. У нас даже недели нет, – Беляков глубоко затянулся. – И ты это не хуже меня понимаешь. Так что кончай жаловаться, ненавижу это. Ты коммунист, в конце концов.

– «…и мотор взревел с новой силой», – не удержался майор. – Ты бы лучше не меня, а начштаба нашего воспитывал.

– Его теперь пусть Особый отдел воспитывает, – помрачнел комиссар. – Никогда себе не прощу, что проглядел…

– Ладно, не казнись. Ты его не знал. Так, похоже, первую порцию сгрузили.

С шестнадцатой платформы лихо скатилась ремонтная летучка. На мгновение показалось, что фургон перевернется, но шофер виртуозно развернул машину на пятачке, перевалился через пути по заранее настеленным доскам и укатил к стоянке.

– Напомни мне переговорить с этим лихачом, – заметил комбат и дважды махнул флажком в сторону паровоза.

Трифонов ответил двумя свистками, затем эшелон плавно тронулся и почти сразу остановился, передвинувшись вперед ровно на одну платформу.

– Ас! – восхитился комиссар. – Надо будет ему благодарность куда-нибудь записать.

– Нужна ему твоя благодарность. Ты ему лучше портсигар подари.

– Может, он не курит.

Дверь паровоза открылась, и из нее свесилась маленькая фигурка. Сева резко повел флажком и снова скрылся в кабине. Комбат отмахнул танкистам, и разгрузка продолжилась. В этот раз сплоховал водитель из взвода Турсунходжиева. Т-26 бестолково дергался на платформе, наконец двигатель заглох, и командир машины подбежал к танку, судя по всему, кроя механика на чем свет стоит. Внезапно на платформу вскочил маленький танкист и принялся что-то втолковывать командиру.

– Турсунходжиев, – определил комиссар. – Интересно…

Узбек что-то горячо говорил подчиненному, наставив на того указательный палец, затем решительно отодвинул его в сторону и, опершись животом на лобовой лист, начал объяснять водителю, делая странные движения руками.

– Да он ему показывает, как рычагами отрабатывать, – изумился комбат. – Ай, молодец узбек! Не дергай, говорит.

– Повезло Петрову со взводным, – кивнул комиссар.

Турсунходжиев отошел на край платформы и махнул водителю рукой. Танк снова завелся, чуть развернулся, затем, наконец, завел левую гусеницу на пандус. Командир взвода закивал и перебежал с платформы на наклонный съезд. Танк тем временем взобрался на шпалы обеими гусеницами и тут снова заглох. Взводный успокаивающе кивнул водителю и несколько раз повел руками к себе. Механик в который раз завел машину и теперь уже без приключений съехал вниз, развернулся и встал, поджидая остальных. Маленький узбек тем временем что-то еще раз сказал командиру экипажа. Тот кивнул и вместе с заряжающим забрался в башню.

– Что там произошло, Магомед? – спросил Петров, наблюдавший за развитием ситуации со стороны.

– Водитель – молодой совсем. Заволновался немного, – возмущенно ответил Турсунходжиев. – Плохо, конечно, но нехорошими словами ругаться зачем? Тебе с ним воевать, ты его учи, а кричать не надо! Я ему все объяснил, как делать нужно.

– А что не приказал командиру танк сводить?

– Э-э-э, я же вам говорю, товарищ старший лейтенант. Водитель неплохой, просто нервничает. Если за него делать – он так и будет всего пугаться.

Командир роты восхищенно покачал головой. Магомед не побоялся взять на себя ответственность за возможную аварию ради того, чтобы вдохнуть уверенности в одного из своих бойцов. Петров знал многих, кто в такой ситуации предпочел бы не рисковать и сделал все сам.

– Что-то не так, товарищ старший лейтенант? – встревоженно спросил комвзвода.

– Нет, Магомед, все правильно. Объявляю тебе благодарность за отличную работу с личным составом.

– Служу трудовому народу! – Турсунходжиев вытянулся по стойке «смирно» и вскинул ладонь к танкошлему.

Петров, который сказал о благодарности скорее в шутку, поневоле тоже вытянулся и отдал честь.

– Вольно!

Состав снова дернулся вперед, подавая к разгрузке следующие четыре танка. В этот раз с четвертого пандуса должна была сгружаться вторая «тридцатьчетверка» взвода Нечитайло, и ротный побежал в хвост состава. Двадцатишеститонная машина располагалась на четырехосной тяжелой платформе. Нечитайло уже стоял рядом. Командир и водитель спрыгнули с танка и принялись что-то втолковывать взводному.

– Петро, в чем дело?

– Василь… Лейтенант Пахомов говорит, шо при погрузке заизжалы с торца. Може и зараз тоже так?

– С какого торца? У нас на торце – стрелка, там эшелоны пропускают. А за твоей «тридцатьчетверкой» еще пять танков! Комбат своего «слона» через борт сводить будет, а ты не можешь?

Нечитайло повернулся к Пахомову, тот стоял, опустив голову:

– Пахомов, в чем дело?

– Я не уверен, товарищ старший лейтенант, – тихо сказал танкист.

– Не слышу! – рев «тридцатьчетверки» Иванова, съезжавшей по второму пандусу, заглушал все звуки.

– Я сказал, что я не уверен! – крикнул покрасневший Пахомов, видно было, что слова даются ему нелегко. – Мой водитель даже передачи втыкать нормально не умеет!

– Тогда садись сам, – крикнул в ответ командир роты.

– Я… Нас готовили на БТ-7 и Т-26! – Пахомов, похоже, решил, что терять ему нечего. – Эту машину я не знаю! Я не хочу отвечать!

Танк Иванова ушел за поворот к автопарку.

– А как ты воевать будешь? – в сердцах спросил Петров. – Немцам тоже скажешь, что тебя не готовили?

– Как надо воевать буду, – угрюмо ответил лейтенант. – Средние и тяжелые танки положено сгружать с торцевой платформы. Я под сознательное выведение из строя идти не хочу.

– Понятно, – комроты с трудом сдерживался. – Лейтенант Пахомов, вы отказываетесь выполнить приказ?

– Я не отказываюсь, – Пахомов, похоже, уже понял, в каком положении он оказался.

– Лезьте в танк, оба!

Командир машины и механик переглянулись.

– Что рты раззявили? – чувствуя подступающее бешенство, процедил комроты. – Пахомов – на боеукладку, а ты – на место радиста. Быстро!

– Есть! – Пахомов полез на башню, водитель нырнул в передний люк.

Петров забрался в танк и уселся на место водителя. Ноги привычно легли на педали, и, взявшись за рычаги, старший лейтенант почувствовал, что успокаивается.

Механизированный корпус, в котором он начал службу, получил «тридцатьчетверки» еще весной, так что у танкистов было время познакомиться с новыми танками. Машина шла в войска тяжело. Выходили из строя коробки передач, непривычные дизели требовали ремонта уже через сто часов работы. Но, несмотря ни на что, Петров сразу влюбился в «тридцатьчетверку». Невиданное до сих пор сочетание брони, запаса хода, огневой мощи кружило голову. После стареньких БТ «тридцатьчетверка» казалась чудом. Это было его оружие, его меч. Это была его гордость. Поэтому, выводя 22 июня свой взвод из ангаров под бомбами немецких пикировщиков, он не ощущал страха – только веселую злость, предвкушение боя. Когда махина мехкорпуса разворачивалась для контрудара во фланг танковым дивизиям группы армий «Юг», у молодых командиров не было сомнений в исходе сражения. Главное – доехать до противника, а уж там все решится в лобовой схватке, броня на броню. Что враг может противопоставить такой силе, такому боевому духу? И пока корпус таял в бесплодных попытках догнать немецкие танковые клинья, пока батальоны сгорали в ежедневных слепых атаках, пока неисправные танки замирали по обочинам дорог, Петров, тогда еще лейтенант, скрипя зубами, твердил себе: «Машины ни в чем не виноваты. Мы просто не умеем воевать».

Горькое отрезвление первых недель войны сломало многих. Десятки тысяч бойцов и командиров, потеряв веру в себя, в свою страну, в свою армию, бежали при первом появлении врага, бросали оружие, сдавались в плен. Но другие продолжали драться, снова и снова бросаясь в бой. Уже не надеясь на то, что врага удастся выбить со своей территории, танкисты мехкорпуса продолжали атаковать. Без отставшей пехоты, без артиллерии, теряя танки один за другим, они шли вперед. Рота за ротой, батальон за батальоном, до последней машины били, останавливая немцев, заставляя переходить к обороне. Когда немецкий пехотинец бесстрашно забросил тяжелую плоскую мину на радиатор его «тридцатьчетверки», Петров вылез из медленно разгорающегося танка и застрелил смельчака из нагана. Тогда, уходя в полный рост от горящей машины, лейтенант решил для себя, что, сколько бы ни было отпущено ему военного времени, он научится драться так же спокойно и умело, как эти люди в серых мундирах.

Пахомов вывел его из себя не столько незнанием своей техники, сколько этими словами: «Я не хочу отвечать». Командир обязан принимать решения и нести за них полную ответственность. Если бы лейтенант сказал: «Мы не можем безопасно спустить машину. Прошу вашей помощи», ротный понял бы его и назначил на этот спуск кого-нибудь из опытных водителей. По крайней мере, Пахомов показал бы, что заботится о танке, а не о собственной шкуре. Хуже всего было то, что с этим командиром ему, старшему лейтенанту Петрову, придется скоро идти в бой.

– Смотри внимательно, – бросил комроты водителю. – Ты на чем раньше был?

– На БТ, – водитель нервно сглотнул. – Товарищ старший лейтенант, я ж не отказываюсь. Просто не уверен я.

– Ладно, хватит. Запоминай, как я это делаю.

Оглушительно заревел дизель; лязгая траками, «тридцатьчетверка» осторожно вползла левой гусеницей на один из пандусов. Аккуратно подавая машину вперед, одновременно разворачивая ее, Петров подумал, что, вполне возможно, водителю этот навык просто не успеет пригодиться. Выругавшись, он отогнал эти мысли. Корма повисла в воздухе по четвертый каток, но танк уже стоял обеими гусеницами на пандусах. Еще немного, и он сполз на землю.

– Не глуши двигатель, – бросил комроты механику. – Пахомов, вылезай.

Командир роты и командир танка встали за газующей «тридцатьчетверкой». Из-за рева двигателя говорить приходилось в голос, но зато можно было не беспокоиться, что разговор услышит кто-то со стороны.

– Ты понимаешь, что я должен снять тебя с машины? – спросил Петров, глядя в глаза Пахомову.

Если бы сейчас он увидел на лице лейтенанта облегчение, комроты, не задумываясь, доложил бы об отказе выполнить приказ комбату и комиссару. Но Пахомов побледнел и что-то пробормотал.

– Не слышу!

– Не позорьте, товарищ старший лейтенант! Я не трус. Просто не хочу… Вредителем.

Похоже, это что-то для него значило. Этот маленький лейтенант даже не подумал о том, что, если Петров отстранит его от командования и доложит об отказе выполнять приказание, одним позором он не отделается. Ротный привык доверять своим суждениям. Пахомов не был трусом, но отчаянно боялся обвинения в умышленном выводе машины из строя.

– Хорошо. Первый и последний раз. Тебя как зовут?

– Витькой… В смысле, Виктором.

– Так вот, Витя, там, – старший лейтенант махнул рукой в направлении, которое считал западным, – нас никто не будет спрашивать – что мы умеем, а что нет. Боевую задачу поставят – и все. Или выполнишь, или сдохнешь. Не исключено, что и то, и другое вместе. Все.

Он повернулся и пошел к эшелону. В это время состав дернулся и передвинулся еще на одну платформу. За спиной ротного «тридцатьчетверка» заревела и, выпустив клубы вонючего дыма, поползла прочь. Следующим должен был разгружаться его танк, но в Осокине Петров был уверен, как в себя. У пандуса стоял, переминаясь с ноги на ногу, Нечитайло. Проходя мимо своего взводного, старший лейтенант, не останавливаясь, бросил:

– Такие вопросы ты должен решать сам.

Лейтенант не ответил. Его широкое, обычно добродушное лицо было напряжено, сдернув с головы шлемофон, он из-под ладони смотрел куда-то вверх.

– В чем дело…

– Чуете, товарищ старший лейтенант? – перебил его украинец. – Чи гудуть, чи ни? Не зрозумию…

Волнуясь, он всегда переходил на украинский. Старший лейтенант, похолодев, посмотрел в небо. Оно было чистым, но Петров уже услышал его – этот звенящий, на одной ноте гул.

– Воздух! – отчаянно закричал кто-то в голове состава, и тотчас сухо рявкнула зенитка, за ней другая, третья. Высоко в небе, западнее станции вспухли белые клочки разрывов. И между этими клочками на станцию неспешно шли двухмоторные, с широкими крыльями самолеты. Длинные, вровень с кабиной мотогондолы и ноющий, прерывистый звук моторов не оставлял места сомнениям.

– «Хейнкели»! – крикнул старший лейтенант. – Петро! Не стой там! Укройся где-нибудь!

– Воздух! Воздух!

Танкисты метались вдоль эшелона, кто-то нырнул под платформу, словно надеясь, что она защитит от бомбы.

– По машинам! – У Шелепина оказался необычайно сильный для его роста голос. – Продолжать разгрузку! Стрелки! По самолетам – огонь!

«Какой «огонь»? – лихорадочно соображал Петров, карабкаясь на платформу. – Они же на двух тысячах, не меньше!» Но в непрекращающийся лай зениток уже вплелось стрекотание пулеметов – с турелей, просто из люков танкисты лупили в небо. Самолеты были уже почти над станцией. Старший лейтенант рывком вздернул себя на танк. Из башни торчал Безуглый, и, положив ствол ДТ на край открытого люка, не целясь, бил вверх скупыми, короткими очередями.

– Ни хрена никуда не попадем! – сообщил он командиру. – Но так веселее!

– Где Васька? – крикнул комроты, и словно в ответ заработал дизель.

«Воткнет он мне сейчас машину», – лихорадочно пронеслось в голове у Петрова. Оттолкнув Симакова, он протиснулся в танк, с трудом пролез на место радиста и повернулся к водителю. Бледный до синевы Осокин смотрел прямо перед собой в открытый люк.

– Аккуратно, Вася… – начал было Петров.

– Командир, не мешай, – резко ответил водитель.

Лязгнули гусеницы, танк начал разворачиваться. Снаружи грохотали зенитки, на станцию наплывал гул чужих моторов, но Осокин работал четко, как на танкодроме. Он уже въехал на пандус, когда старший лейтенант услышал знакомый вой. В машине стало темнее, и он, не глядя, заорал, стараясь перекричать мотор:

– Не запирать люк! И рты откройте!

В этот момент кто-то словно ударил его по ушам. На мгновение ротному показалось, что из-под него выдернули сиденье и он куда-то проваливается. Снаружи что-то дробно застучало по броне, и тут танк тряхнуло. «Сбросило!» – пронеслась паническая мысль, но машина дернулась вперед. Еще один взрыв, чуть в стороне. Еще. «Тридцатьчетверка» скатилась с пандуса, развернулась, и в этот момент их накрыло второй волной. Двадцатишеститонная машина вздрогнула, двигатель заглох. Осокин, закусив губу, запустил дизель сжатым воздухом и повел машину вдоль состава. Взрывы прекратились.

– Вася, останови машину, – крикнул Петров.

Водитель непонимающе посмотрел на командира.

– Осокин, стой!

Механик быстро кивнул и перевел рычаги в нейтральное положение. В этот момент в танке стало светлее – неугомонный Безуглый открыл люк.

– Командир, одного подшибли! – крикнул он.

Радист и наводчик уже выбрались из танка, и выход прошел легче. Высунувшись по пояс из люка, Петров огляделся. Над станцией поднимались столбы дыма, в стоявшем рядом эшелоне занялось несколько вагонов. Бомбардировщики уходили на запад, один заметно отставал, растягивая за собой сизый шлейф.

– А-а-а, сволочь! – захохотал радист. – Не нравится! Жаль, добить некому.

– Почему некому? – Осокин высунулся из люка механика и внимательно смотрел в небо. – Вот сейчас и добьют. Смотри, командир!

С севера к бомбардировщикам мчались две точки.

– Не пойму, наши или нет? – Безуглый поднял руку козырьком к глазам.

– Наши, «ишачки», – кивнул старший лейтенант. – Где ж вы раньше были!

Теперь уже всем были видны толстые фюзеляжи маленьких, казавшихся игрушечными рядом с тяжелыми бомбардировщиками, самолетиков.

– Ну, сейчас они им дадут жизни, – зло усмехнулся водитель.

Командир промолчал. Слишком часто он видел на Украине, как валились к земле, полыхая, краснозвездные самолеты. Это только с виду бомбардировщик кажется беззащитным, а на деле может огрызнуться из пулеметов так, что мало не покажется. Однако у наших летчиков, похоже, было свое мнение на этот счет. «Хейнкели» собрались теснее, готовясь встретить «ишаки» огнем воздушных стрелков. Истребители, пользуясь преимуществом в высоте, бросились в атаку. У Петрова замерло сердце.

– Что они делают? – Безуглый в сердцах ударил кулаком по броне. – Их же сейчас изрешетят!

В небе послышался треск, словно рвали толстый брезент – заговорили скорострельные пулеметы бомбардировщиков. «Ишаки», не сворачивая, продолжали сближение.

– Им скорости не хватает, – тихо сказал Петров. – Они и так еле догоняют, если начнут вилять – немцы точно уйдут.

Теперь пулеметы трещали непрерывно. Танкисты молча смотрели, как два смельчака шли в самоубийственную атаку. Внезапно под крыльями первого истребителя полыхнуло, и в середину немецкого строя метнулись, растягивая дымный след, четыре огня. Мгновение спустя пламя ударило из-под плоскостей второго «ишачка». Огненные шары вспухли над «Хейнкелями».

– Ух ты! – восхитился Осокин. – Командир, чем это они их?

– Не знаю! – крикнул Петров. – Нет, ты смотри, что делается!

На глазах у всей станции немец вильнул в сторону и врезался в соседа по строю. Один из бомбардировщиков развалился, второй, кувыркаясь, пошел к земле.

– УРРАА!!! – Петров сорвал с головы танкошлем и бешено замахал им над головой.

Кричали все, Безуглый тряс пулеметом и хохотал, обычно невозмутимый Симаков вдруг выбил на крыше моторного отделения какую-то невообразимую чечетку. Строй «Хейнкелей» распался, самолеты со снижением уходили к линии фронта. «Ишаки» снова набрали высоту и атаковали подбитый зенитчиками бомбардировщик. В небе опять раздался треск разрываемого брезента. Немецкий самолет накренился, затем вдруг перевернулся и почти отвесно пошел вниз.

– Троих завалили, надо же, – прошептал старший лейтенант.

За все время боев на Украине он ни разу не видел, чтобы наши истребители вышли из воздушного боя победителями.

– Танк горит! – донесся истошный вопль от хвоста эшелона.

В десяти метрах от четвертого спуска стоял, накренившись влево, Т-26. Над моторным отделением поднимался густой дым. К танку уже бежали люди. Из раскрытого люка вытаскивали водителя. Что-то с ним было не так…

– Ноги… У него ж ног нет, – сдавленно просипел наводчик. – Это что же…

– Симаков, отставить, – рявкнул старший лейтенант.

– Носилки! Санитаров!

Из башни доставали тела командира и наводчика, принесли огнетушители. Пожар удалось погасить, убитых накрыли брезентом, к подбитому танку уже цепляли буксирные тросы. Несмотря на близкие попадания, ни одна бомба не поразила эшелон, и разгрузка продолжалась – с первого и второго пандуса сползли «тридцатьчетверки». КВ, каким-то чудом спущенный на землю до бомбежки, стоял рядом с эшелоном. Шелепин дважды отмахнул с башни флажком, и состав передвинулся еще на одну платформу. Танк Петрова подъехал к машине комбата.

– Ну что, Ваня, как настроение? – невозмутимо осведомился майор.

– Нормально.

– Молодец. Видели, как наши их эрэсами разделали? Я такое на Халхин-Голе наблюдал, но чтобы так, в упор подойти… Соколы, одно слово, жаль, что поздновато их подняли. Значит, настроены по-боевому?

– Как всегда.

– Это хорошо. А то есть тут у нас такие командиры, которых вид смерти приводит в священный ужас и вызывает намокание штанов. Не повезло ребятам, – перескочил он внезапно, – бомба буквально в полутора метрах легла – осколки все в них… Много ли этой жестянке надо? Так, у вас еще три машины для разгрузки остались?

– Так точно.

– Тогда слушайте боевой приказ. Что-то соседний эшелон мне не нравится. Неорганизованно он как-то горит. Люди какие-то заполошно бегают. То ли у них командиров поубивало, то ли сбежали. Сходите, посмотрите, если надо – примите командование и возглавьте борьбу с пожаром. А то у них там, кажется, снаряды – рванут, не дай бог, будем летать по небу, как летчик Чкалов. Задача ясна?

– Да.

– Ну, выполняйте. Комиссар свою бандуру разгрузит – придет на помощь, у него подход к людям правильный. Возьмите с собой кого-нибудь из экипажа.

– Есть! Безуглый – со мной! Осокин, Симаков, ждать меня у машины!

Петров ловко соскочил с башни, рядом тяжело приземлился Безуглый. В руках радист по-прежнему сжимал ДТ.

– А это зачем? – спросил старший лейтенант.

– На всякий случай, – пожал плечами радист. – Вы бы, товарищ старший лейтенант, кстати, тоже наган прихватили. А то он у вас все время в танке болтается.

– Забыл после этих перетаскиваний нацепить обратно. Ладно, хрен с ним.

Они перелезли через пустые платформы, затем обогнули штабели бревен и выбежали к горящему эшелону. Передние четыре вагона дымились, кое-где сквозь доски прорывалось пламя. Возле них бестолково суетились несколько бойцов – одни пытались сбивать огонь шинелями, другие лопатами швыряли песок на тлеющие стенки. За паровозом что-то полыхало, маслянистый, черный дым затягивал пути перед эшелоном.

– А где остальные? – Петров лихорадочно огляделся. – Безуглый, давай в хвост – собирай всех, кто под руку попадется. Я посмотрю, что там горит.

– Товарищ старший лейтенант, – сержант взял пулемет наперевес, – давайте лучше вместе – надежней как-то!

Но комроты уже бежал вдоль состава. Он был в двух вагонах от пожара, когда из дыма перед паровозом появилась группа красноармейцев. Кашляя, растирая слезящиеся глаза, они жадно хватали воздух. Впереди бежал высокий широкоплечий старшина с совершенно черным от копоти лицом. Бойцы, пытавшиеся тушить пожар, бросили работу.

– Тикайте, хлопцы! – хрипло крикнул закопченный здоровяк. – Там не продерешься – битум горит! Надо к хвосту и со станции, пока не поздно.

– Отставить! – заорал Петров. – Прекратить панику!

Он подбежал к людям.

– Где командиры?

– Бомбой убило! – крикнул кто-то из красноармейцев.

– Что, всех сразу?

– Они под платформу полезли, а туда бомба угодила… – рыдающим голосом ответил другой. – Всех троих на куски! Товарищ командир, у нас тут снаряды – сейчас рваться начнут! Тикать надо!

– К-куда тикать? – от бешенства Петров начал заикаться.

В первые недели он видел немало подобных сцен и люто возненавидел эту привычку людей: перед лицом опасности превращаться в стадо. Больше всего злило то, что пока одни, несмотря ни на что, пытались делать дело, другие бросали все и, обезумев от страха, любой ценой старались спасти свою жизнь, с его, старшего лейтенанта Петрова, точки зрения совершенно никчемную. Слишком много хороших ребят сгорело на глазах у комроты-1, и он не находил оправдания трусости. В конце концов, он-то никуда не бегает и не орет! Хотя очень хочется.

– Слушай мою команду! Пожар необходимо потушить! За штабелями – цистерна с водой. Вы двое – бегом к соседнему эшелону! Найдите майора Шелепина, скажите – Петров просит танк, отбуксировать цистерну. Остальные – продолжаем сбивать огонь! Где паровозная команда?

– Сбежали! – злобно ответил старшина. – Чего ждать-то? Там порох, заряды к стапятидесятидвухмиллиметровым! Если пыхнет – все изжаримся, а потом и снаряды рванут. Уходить надо!

– Сейчас собьем замки и начнем выносить заряды и тушить пламя внутри, – не обращая внимания на паникера, обратился к бойцам Петров. – Вы двое – берите ломы…

– Чего его слушать? – заорал здоровяк. – Бегите, пока не поздно.

– Ах ты, сука, – задыхаясь от ярости, старший лейтенант попытался нащупать отсутствующую кобуру.

– А где твой наган-то? – ядовито спросил старшина. – Еще сукой лается!

Он шагнул вперед и вдруг резко, не замахиваясь, ударил танкиста в челюсть. Это было так неожиданно, что тот даже не попытался уклониться. Перед глазами старшего лейтенанта заплясали зеленые огоньки, ноги подкосились, и он упал на колени. Рот наполнился кровью, голова отяжелела. Петров как-то отрешенно подумал, что, пожалуй, до сих пор он таких ударов не получал.

– Бежим! – голоса доносились, как сквозь вату.

Его сбили с ног, перед лицом замелькали сапоги, кто-то наступил на руку, выругался. Петров захрипел и, перевернувшись на живот, попытался подняться. Чьи-то руки поддержали за плечи.

– Товарищ старший лейтенант, – перед глазами расплывалось встревоженное чумазое лицо в сбитой набок пилотке.

Ему помогли сесть. Сбежали не все, у вагонов осталось семеро бойцов. Они окружили танкиста, переминаясь с ноги на ногу, в их глазах ясно читался страх.

– Надо… Надо тушить… – сипло пробормотал Петров. – Надо вернуть… Остальных.

Он посмотрел вслед дезертирам, те уже почти добежали до конца штабеля и вдруг, как по команде, остановились, задние налетели на передних.

– Назад!

Петров, шатаясь, встал на ноги. Из-за спин он не мог видеть, что происходит, но этот властный голос комроты-1 знал хорошо.

Беляков с утра не надел комбинезон, и на серой гимнастерке были прекрасно видны и шпалы в петлицах, и комиссарская звезда на рукаве.

– А-а-а! Чего его слушать! Бей! – заорал знакомый голос.

Эти люди, минуту назад бывшие бойцами Красной Армии, уже совершили преступление. Сознавая, что назад пути нет, они из стада превратились в стаю. Старший лейтенант с ужасом смотрел, как спины качнулись вперед. Дезертиры заревели, распаляя себя, и тут грохнул выстрел, затем другой.

– Убил! – завопил кто-то в толпе.

– Трусов и паникеров буду расстреливать на месте! – надсаживаясь, прокричал комиссар.

Убитый им старшина дернулся последний раз и затих, из-под головы натекало красным. Глядя в белые от животного ужаса глаза остальных, комиссар увидел, что опоздал. Эти люди перешли грань, за которой их было уже не дозваться. Беляков понял, что сейчас его разорвут и, сдерживая подступающую панику, приготовился применить оставшиеся пять патронов с пользой.

Пулеметная очередь выбила пыль между ним и дезертирами. Безуглый, забравшись на штабель, пристроил пулемет на бревно. Сверху вся сцена была перед ним как на ладони.

– Товарищ батальонный комиссар! – голос сержанта звенел то ли от напряжения, то ли от больного какого-то веселья. – Разрешите приступить к расстрелу паникеров! Я эту контру тут с одной очереди положу!

– Отставить, товарищ сержант! – металлически выговаривая каждое слово, ответил Беляков.

– А чего отставлять, – Безуглый уже завелся. – Согласно приказу…

– Я сказал: «отставить», – обернувшись, рявкнул комиссар. – Это мне решать, а не тебе.

Беляков шагнул к дезертирам – те попятились в ужасе. Стиснув зубы, он взял себя в руки. Эти люди изменили присяге, бросили свой пост, могли убить его, и больше всего ему хотелось сейчас скомандовать радисту: «Огонь». Он имел на это право. Комиссар медленно убрал наган в кобуру.

– На сегодня хватит, – тихо сказал он. – Безуглый, приведи наших машинистов и подгони танк – отбуксировать цистерну. Доложите начальнику станции – пусть пришлет пожарных, что бы там у него ни горело. А вы… Возвращайтесь к работе, огонь дальше пропустить нельзя.

Бойцы переглянулись, затем повернулись и побежали к горящим вагонам. Комиссар посмотрел на человека, спасшего ему жизнь.

– Товарищ сержант, вам что, дважды повторять нужно?

Танкист неловко соскочил со штабеля, лицо его было белым.

– Товарищ батальонный комиссар, разрешите? – его прорвало. – Вам нельзя с ними оставаться, эта сволочь…

– Что, колотит? – участливо спросил Беляков. – Ничего, сейчас полегчает. Идите, я уж тут как-нибудь сам разберусь.

– Товарищ батальонный комиссар…

– Исполнять!

– Есть!

Радист повернулся и, пошатываясь, пошел прочь, сделав несколько шагов, он тяжело побежал. Комиссар посмотрел ему вслед, потер подбородок и пошел туда, где два десятка бойцов пытались потушить пожар. Подойдя, он увидел, что дело плохо. Два первых вагона, несмотря на отчаянные усилия красноармейцев, разгорались. Едва в одном месте удавалось сбить огонь песком или шинелью, в другом по доскам ползли языки пламени.

– Не выходит ни хрена, – хрипло сказал красноармеец в разорванной гимнастерке. – Водой нужно. Воды мало.

Это был один из тех бойцов, что остался с Петровым. В словах его не было паники, просто угрюмая констатация факта.

– Отставить, товарищ боец, – ответил Беляков, принимая ведро с водой от подбежавшего красноармейца и выплескивая ее на обуглившиеся доски. – Если бы ничего не делали, он бы уже давно взорвался.

– Он так и так взорвется, – сказал красноармеец, сбивая огонь шинелью. – Надо двери открыть и картузы выбрасывать.

– Если откроем – туда воздух пойдет, что в твою топку. Да все, дождались уже.

Между штабелем и эшелоном к ним полз Т-26 с цистерной на прицепе. Обгоняя танк, к пожару бежали несколько красноармейцев-железнодорожников во главе с лейтенантом и паровозная бригада имени героев КВЖД.

– Товарищ Беляков, зачем понадобились? – Трифонов казался совершенно спокойным, словно и не двигал десять минут назад состав под бомбами.

– Такое дело, нужно отцепить четыре передних вагона и оттащить по-быстрому в какой-нибудь тупик, а лучше в поле.

– А потом?

– А потом драпать с паровоза как можно быстрее – в вагонах артиллерийский порох.

– Товарищ батальонный комиссар, разрешите? – вмешался лейтенант-железнодорожник. – Боеприпасы бросать нельзя! Это военное имущество! Мы танкистам не подчиняемся…

– Хватит! – рявкнул Беляков. – Товарищ Трифонов, приступайте! Под мою ответственность!

Трифонов переглянулся со стариком, кивнул и хлопнул по плечу младшего машиниста:

– Севка, танкистов доразгружаешь сам. Попросишь у них кого-нибудь в кочегары себе. Там два раза подвинуть осталось. Пойдем, дядя Фаддей.

– Пойдем, Вася. Эх, совсем нашу команду растащили, сперва Сему ранило, теперь… – он махнул рукой. – Там пути-то впереди целы?

– Целы, целы, – закивал один из красноармейцев. – Только битум горит – все в дыму.

– Ну и ладно, эта ветка как раз на заводскую, там пустырь хороший.

Оба повернулись и бегом бросились к паровозу. Сева молча полез между вагонами. «Овечка» стояла под парами, так что как только машинист и кочегар исчезли в кабине, раздался свисток и состав вздрогнул. Горящие вагоны отцепились, и паровоз с пылающим грузом ушел в дым. Бойцы молча смотрели вслед. Комиссар повернулся к лейтенанту:

– Желаете письменный приказ, товарищ лейтенант? Правда, задним числом, но уж извините…

Не дожидаясь ответа, он вытащил из планшета блокнот и карандаш. Быстро набросав несколько строк, Беляков размашисто расписался и протянул листок железнодорожнику. Тот сложил листок вдвое и, не читая, сунул в карман. Комиссар повернулся к Севе:

– Товарищ машинист, батальон ждет. Возвращайтесь к работе.

– Мне кочегар нужен.

Сева словно повзрослел лет на пять – перед комиссаром стоял мужчина.

– Будет вам кочегар, товарищ…

– Кривков.

– Товарищ Кривков. Я пять лет на железке проработал, в том числе и кочегаром. Идите, я догоню.

Машинист товарищ Всеволод Кривков в последний раз посмотрел туда, где скрылся паровоз с его бригадой, и ушел к своему составу. Беляков посмотрел на людей из эшелона и железнодорожников.

– Товарищ лейтенант, принимайте эшелон. Насколько я понял, командиры погибли. Разберитесь, чье это хозяйство, ну да не мне вас учить.

– Но, товарищ батальонный комиссар… – лейтенант, похоже, был далеко не рад свалившемуся на него «богатству».

– Давайте, давайте, – нетерпеливо кивнул Беляков. – Мне, извините, некогда. Мы, видите ли, на войну идем. Так что с этим добром разбирайтесь сами.

– А убитый, там, – лейтенант мотнул головой назад.

– Ах этот. Это был паникер. Пытался подбить бойцов на дезертирство. В соответствии с требованиями дисциплинарного устава я применил оружие для восстановления порядка.

Лейтенант побледнел.

– Вы его…

– Я его расстрелял. Можете доложить в прокуратуру, если она тут у вас есть. Моя фамилия вам известна. А теперь, если вы позволите, мы поедем. Петров!

Комиссар и комроты забрались на моторное отделение. Беляков дважды стукнул кулаком по гулкой броне, крикнул: «Поехали!», и танк, обдав всех синим дымом, развернулся через пути и пополз обратно. Петров сидел, привалившись к башне, и осторожно трогал челюсть. Челюсть болела нестерпимо, но вроде бы осталась цела, хотя рот открывался мучительно. Хуже всего было то, что два зуба навсегда покинули свои законные места. Он осторожно помотал головой и тихо зашипел. Беляков покосился на старшего лейтенанта, посмотрел на ремень, где должна была быть кобура. Покачав головой, комиссар принялся счищать с рукава грязь и копоть. Танк выехал из-за штабеля и двинулся обходить эшелон с хвоста. Беляков дернул Петрова за рукав, и оба соскочили с машины. Старший лейтенант сунулся было лезть через платформу, но комиссар прихватил его за ремень. По лицу Белякова комроты-1 понял, что разговор предстоит неприятный. Беляков достал портсигар, раскрыл и предложил старшему лейтенанту. Петров вежливо отказался. Комиссар кивнул и, встряхнув коробок, достал спичку, но закуривать почему-то не стал.

– Я тут у этого… – он запнулся, но старший лейтенант как-то сразу понял, о ком речь. – Документы посмотрел. Представь себе – комсомолец. Чего-то там даже организатором был. Вот живет такой человек, и все у него в порядке. Взносы платит, на политзанятиях выступает, конспектирует. А потом приходит время, и оказывается, что человечек наш – гнида последняя, но все это время успешно свою сущность скрывал. А?

Петров промолчал.

– Я чего злюсь-то: ни одного немца еще не убил, а уже своего шлепнул. Хотя какой он, к черту, свой. Ладно, прелюдию закончил, теперь к делу. Я вот чего интересуюсь, товарищ старший лейтенант: где ваше личное оружие?

– В танке осталось, – пробормотал Петров.

– В та-а-анке, – передразнил Беляков. – А, между прочим, товарищ старший лейтенант, скота этого должен был ты застрелить, как только он рот раскрыл. Он ведь раскрыл? А ты вместо этого сам по зубам схлопотал. Такие проявления нужно в зародыше давить. Если бы не Безуглый… Вырази, кстати, ему благодарность от моего имени. От тебя не ожидал, Петров. Ты понял меня?

– Понял, товарищ батальонный комиссар.

– Надеюсь. Ладно, пошли. Буду вспоминать, как там уголь в топку кидать положено. И папиросу возьми, теперь можно.

Петров взял папиросу, и комиссар наконец закурил. Затем одним рывком вздернул себя на платформу и побежал вдоль состава. На вопросительный оклик комбата Беляков махнул рукой в сторону паровоза. Шелепин кивнул и приготовил флажок. Петров подошел к своему танку. Экипаж стоял у люка механика и курил. Осокин сидел на броне рядом со своим люком, рядом, на крыле, лежал ДТ. Увидев командира, танкисты подобрались. Безуглый, схватив пулемет, полез в танк, впопыхах приложился обо что-то внутри, выматерился.

– Товарищ сержант, – позвал старший лейтенант. Говорить тоже было больно.

Внутри залязгало, из амбразуры курсового пулемета вылез ствол ДТ и со щелчком встал в шаровую установку.

– Комиссар тебе выражает персональную благодарность.

– Служу трудовому народу, – мрачно донеслось из машины.

– Я там пойду, послежу за разгрузкой, – он вздохнул. – Сержант Безуглый остается за старшего. Раз уж ты такой инициативный и предусмотрительный.

– Есть, – Безуглый высунулся из люка и молча протянул командиру кобуру с наганом.

– При первой возможности сплавлю тебя на командирские курсы, – мстительно сказал Петров, пристегивая оружие.

– А ротный дело говорит, – вдумчиво заметил Симаков, когда старший лейтенант отошел подальше. – Характер у тебя, Сашка, въедливый, шило, опять же, в заднице… Прямая дорога в командиры.

– Да какой из него командир, – снисходительно ответил растянувшийся на крыше моторного отделения водитель. – Ему в цирке выступать. Клоуном.

– Разговорчики, – неожиданно рыкнул сержант.

– Ты чего, Сашка? – возмутился наводчик. – Я чуть махорку не рассыпал.

– Оба в танк, быстро, – скомандовал Безуглый. – Васька, проверь аккумуляторы, чтобы в следующий раз воздухом не запускать.

– Дорвался, – проворчал Осокин, вползая на свое место.

Остаток разгрузки прошел без приключений. Сева подавал состав точно, как его наставник. Наконец последний танк съехал с платформы и ушел в сторону автобазы. Комиссар сполоснул лицо из ведра с мутной водой. Натянул гимнастерку и, пожав, как равному, руку юного машиниста, спустился с паровоза.

– Ну и какого черта ты на паровоз полез? – ворчливо встретил Белякова комбат. – Молодость решил вспомнить? Кого другого не мог послать уголь кидать?

– Уголь в топку, между прочим, тоже надо уметь бросать, – спокойно ответил комиссар. – И потом, почему «вспомнить»? Не такой уж я старый. На кой я тебе тут нужен был?

– Воодушевлять и контролировать, – объяснил комбат. – А вдруг я какой-нибудь акт саботажа совершу?

– Да ну тебя, – отмахнулся Беляков. – Ты однообразен, ей-богу.

– Ладно, ладно. Поехали, а то батальон уже почти весь на сборном пункте. Та-а-ак, а это кто еще?

Между путями по направлению к танкам ехал мотоциклист.

– Командир, – определил Шелепин, – что-то у меня нехорошие предчувствия. Или это по поводу твоих методов наведения дисциплины и прочих самоуправств, или это офицер связи. Даже не знаю, что хуже.

Мотоцикл остановился рядом с КВ – и машина и человек были белыми от пыли. Младший лейтенант, как теперь было видно по едва различимым кубарям, снял мотоциклетные очки, посмотрел на танкистов усталыми, воспаленными глазами и хрипло спросил:

– Товарищ майор, это 112-я танковая дивизия?

– Э-э-э, – протянул Шелепин. – А не могли бы представиться, товарищ младший лейтенант?

– Младший лейтенант Кузнецов, делегат связи Полевой службы штаба 27-го стрелкового корпуса. У меня пакет для командира батальона 112-й танковой майора Шелепина.

– Я Шелепин, – ответил комбат, расстегивая комбинезон.

Достав командирское удостоверение, он протянул его лейтенанту. Тот некоторое время смотрел на книжку мутными глазами, затем кивнул, и, достав из полевой сумки пакет, протянул его майору. И пакет, и держащая его рука мелко дрожали.

– Что с вами? – спросил комбат, ломая печать.

– Ничего, товарищ майор. Трое суток на ногах – немного устал.

Шелепин пробежал глазами листок бумаги и заметно помрачнел.

– Читай, – он сунул листок комиссару и повернулся к связному. – Давайте, товарищ младший лейтенант, я распишусь и отпущу вас. На вашем месте я бы по возвращении попросился поспать хотя бы часа четыре. А то так за рулем уснете.

– Есть попросить поспать… Разрешения, – невпопад ответил лейтенант и, вытащив из сумки журнал, подал его комбату.

Шелепин покачал головой, сам раскрыл журнал на нужной странице и, достав химический карандаш, расписался. Делегат уже спал, свесив голову на грудь, мотоцикл вместе с хозяином опасно накренился. Майор, покачав головой, тряхнул младшего лейтенанта за плечо.

– Есть! – встряхнулся тот.

– Езжайте-ка обратно, товарищ Кузнецов, – мягко сказал майор. – И по дороге не останавливайтесь, а то уснете.

Младший лейтенант молча кивнул, с третьей попытки завел мотоцикл и укатил.

– Ну что, прочитал? – сквозь зубы спросил Шелепин.

– Прочитал, – кивнул комиссар.

– Черт знает что, – в сердцах махнул рукой комбат. – Вместо того чтобы бить всем кулаком, будем давать щелбаны батальонами.

– Я тебя не понимаю, – покачал головой Беляков. – Ты мне в эшелоне все уши прожужжал: «надо атаковать, надо наступать». Вот тебе наступление – и ты опять недоволен. Ты жаловался, что нас высадили без пехоты и артиллерии? Вот тебе и пехота, и артиллерия – целая дивизия. Чего тебе еще надо?

– Ты что, не понял? – зло сказал майор. – Дивизию растащат по батальонам поддерживать пехоту!

– И что в этом плохого-то? – удивился комиссар.

– А то, – майор махнул рукой. – Ладно, вечно забываю, что ты политработник.

– Ну-ка, ну-ка, – напрягся Беляков. – И что такого в том, что я – политработник?

– Ладно, Миша, забыли, – комбат застегнул комбинезон и собрался было лезть на танк, но комиссар придержал его за плечо.

– Товарищ майор, вы не могли бы задержаться, – в голосе комиссара проскочили нехорошие нотки, и Шелепин резко повернулся. – Так что ты там вечно забываешь насчет политработников?

– Что с тобой такое, Михаил? – удивился комбат.

Комиссар, не мигая, смотрел ему в глаза. Майор выдержал взгляд. Беляков вздохнул и похлопал Шелепина по плечу:

– Извини, сорвался. Но ты меня иногда беспокоишь.

– Чем же? – улыбнулся комбат.

– Во-первых, – Беляков посмотрел в сторону. – Я не всегда буду твоим комиссаром. Мало ли что. Меня могут перевести, могут убить, в конце концов. У тебя что на уме, то и на языке, постарайся сдерживаться, пожалуйста. Слово не воробей.

– Ладно, ладно, ты мне это уже говорил, – засмеялся Шелепин.

– И еще раз скажу. Но не это главное. – Комиссар помолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли подбирая слова. – Я знаю тебя три года, ты очень хороший и грамотный командир. Но, видишь ли… – он запнулся.

– Ну, договаривай, – посерьезнел комбат.

– Понимаешь, ты как-то… Всегда в оппозиции. Сколько помню, ты всегда гнешь свою линию. Нет, это, в общем, нормально, что у тебя есть свое мнение. Только понимаешь, оно почему-то всегда идет вразрез с мнением большинства, и командования тоже. Тебе сколько лет? Тридцать шесть. А все еще майор. Другие в этом возрасте уже дивизиями командуют.

– Да и ты, Миша, что-то в батальонных комиссарах засиделся, – насмешливо ответил Шелепин.

– Подожди, дай договорить, – комиссар, похоже, наконец собрался с мыслями. – Я твою прямоту очень уважаю, но иногда мне кажется, что ты ею просто упиваешься. В ущерб делу, кстати. Пойми, это проще всего – резать правду-матку. А вот просто взять и без разговоров, спокойно, грамотно исполнить приказ…

– Я что, когда-то не исполнял приказы? – тихо спросил Шелепин.

– Нет, я не о том, – досадливо поморщился Беляков. – Видишь ли… Вот сейчас, к примеру, ты недоволен тем, что нас распределяют по дивизиям. Нет, вполне возможно, ты прав. В конце концов, тактику танковых войск ты знаешь лучше меня. Но я тебя очень прошу, не показывай этого нашим ребятам. Пойми, им и без того страшно и мутно. Война пока не в нашу пользу идет, у многих первый бой. Если при этом ты еще с кислой рожей дашь им понять, что они выполняют неправильный… С твоей точки зрения неправильный приказ… Ты понимаешь, какое у них будет настроение?

– Постой, – попытался вставить слово майор.

– Нет уж, дай договорить, – резко оборвал товарища комиссар. – Может быть, мы уже сегодня пойдем в бой. Может, уже к вечеру большинство из нас погибнет. И я хочу, чтобы наши мальчишки были уверены, что они дерутся не напрасно. Что это не ошибка. Ты понял меня? Не могу как следует выразить.

– Ничего, я тебя понял, – комбат задумчиво потер подбородок. – Черт, никогда об этом не думал. Ладно, обещаю, кислой морды делать не буду. А теперь, если ты не возражаешь, давай закончим политинформацию, а то как бы наше хозяйство без нас там не учудило чего. Я Петрова поставил, он, конечно, парень толковый…

Не договорив, он подпрыгнул, вскарабкался на гусеничную полку и полез на башню. Махнув из люка комиссару, он крикнул вниз: «Поехали», и КВ, натужно взревев дизелем, пополз в сторону автопарка. Комиссар подбежал к своей «тридцатьчетверке», с разбега вскочил на лобовую броню, ухватившись за пушку и перекинув ноги внутрь, уселся на краю башни. Машина зарычала и, лязгая траками, пошла вслед за танком комбата.

Автопарк представлял собой заасфальтированную площадку, окруженную высоким деревянным забором. За забором располагались гаражи, ремонтные мастерские, столовая. У ворот стоял танкист с карабином, еще один с биноклем ходил по крыше двухэтажного кирпичного дома. Похоже, что большая часть машин была передана в армию по мобилизации; у одной из стенок стояли рядком два фургона-полуторки с надписью «Хлеб», автобус на той же базе с наполовину разобранным мотором и совершенно разукомплектованная черная «эмка». Закрытые брезентом танки выстроились в два ряда посередине двора. «Летучка» ремонтников, словно опасаясь попасть под гусеницы боевых машин, встала в самом углу, возле низкого здания с выцветшим плакатом: «Слава шоферам-передовикам». Под плакатом располагался стенд с колонкой фамилий, видимо, тех самых передовиков. Сами ремонтники ковырялись в моторах двух Т-26.

Пятидесятитонная туша КВ вползла во двор, домолачивая остатки разломанного танками дорожного покрытия. Почему-то от этого сочетания доски почета неизвестных ему шоферов-ударников и разжеванного в куски асфальта комиссару стало особенно тоскливо. Еще два месяца назад в этих гаражах стояли грузовики, фургоны, диспетчеры отправляли машины на стройки, заводы. В столовой обедали водители, рабочие, служащие. Здесь работали люди, здесь кипела жизнь. Теперь автопарк опустел, машины разобраны в воинские части, шоферы в армии, кто-то, возможно, уже погиб. А их двор со старательно нанесенной белой краской разметкой разбит гусеницами, и его придется укладывать заново. Подумалось даже, что, возможно, следовало встать где-нибудь на улице, чтобы не портить людям хозяйство. Беляков невесело усмехнулся – о чем он думает? Уже сегодня, возможно, батальон пойдет в бой, а он горюет о разбитом асфальте. Комиссар немедленно отогнал эту мысль – война не оправдывает бесхозяйственность. Убежденный коммунист, он даже наедине с собой старался соблюдать партийную дисциплину, считая невозможным и неприличным воспитывать в людях верность советской власти, если сам не готов быть верным ей до конца. Ехидный и циничный Шелепин нередко посмеивался над такой убежденностью, не зная, как глубоко ранят друга его острые замечания. «Ты, Миша, не человек, а лом. Прямой, несгибаемый, железный и тупой», – любил поддеть комиссара комбат еще в то время, когда оба работали в училище. В глубине души комиссар считал эти слова не только вредными, но и несправедливыми – с людьми он ладил гораздо лучше, чем желчный Шелепин, не стеснявшийся в лоб высказать человеку все, что о нем думает. Тем не менее Беляков не мог не признать, что майор, несмотря на скверный нрав, имеет много друзей, в то время как он сумел сойтись характером только с Шелепиным.

Комиссару хотелось думать, что люди, привыкшие к компромиссам, просто чувствуют себя неуютно с человеком, который жестко спрашивает и с себя, и с окружающих. Но временами, когда Беляков засиживался до поздней ночи в своем кабинете в училище, ему начинало казаться, что окружающим просто не по себе от его привычки делить все на «черное» и «белое», не признавая оттенков. Может быть, именно по этой причине от него ушла Аля. Несмотря на его мольбы, на просьбы хотя бы объяснить почему – просто собрала немногие свои вещи и уехала из военного городка. Беляков, знал, что у нее никого не было, она и сейчас жила с матерью в Кашире. Он даже приезжал к ним, но Аля смотрела, как чужая, и это было так тяжело, что никакого разговора не получилось…

«Тридцатьчетверка» встала, и задумавшийся было комиссар качнулся вперед, едва не приложившись лбом о край люка. Сдержав ругательства, Беляков решил, что, пожалуй, пора надевать танкошлем.

– Мишка, не спать! – крикнул комбат, спрыгивая с танка. – Утро еще, а он уже носом клюет! Давай сюда, тут наши орлы какое-то собрание устроили. Пойдем, послушаем.

Беляков уже и сам видел, что чуть не половина батальона собралась у «тридцатьчетверки» Петрова. Башня танка была чуть развернута, и комроты-1 стоял на крыле, держась за выглядывающую из-под брезента пушку. Судя по резким движениям свободной руки, старший лейтенант что-то объяснял танкистам. Водитель Белякова заглушил дизель, и до комиссара донеслось:

– Главное – не стоять. Встали – все, считайте себя покойниками, – маневрировать нужно. Просто чтобы прицел им сбить. Если ты, как кабан, вперед прешь на одной передаче – только задачу им облегчаешь. Дальше – обзор из машины хреновый, так что из люка иногда нужно выглядывать. Лучше рискнуть, чем вслепую лезть неизвестно куда…

Комиссар спрыгнул на землю и быстрым шагом направился к собравшимся. Петров, похоже, делился с новичками боевым опытом. В принципе, комроты-1 был парень надежный, Беляков даже собирался предложить ему вступить в партию, но, увлекшись, человек может легко наговорить лишнего. Комбат уже стоял позади танкистов, но старший лейтенант ничего не замечал, а остальные слушали так внимательно, что просто не обратили внимания на подошедших.

– Если в вас попали – не паникуйте. Запаниковали – тоже, можно сказать, готовы. Сперва проверьте – горит машина или нет…

Беляков шагнул было вперед, собираясь пресечь эти паникерские разговоры, но Шелепин оглянулся и, подмигнув, махнул рукой, словно говоря: «Ну дай ему еще повыступать».

– Если не горит – попробуйте завести. Не вышло со стартера – попытайтесь сжатым воздухом. Исправный танк бросать нельзя – это преступление. Если машина все-таки загорелась – покидайте ее быстро, но, опять же, без паники: без головы выпрыгивать – зацепитесь за что-нибудь, повиснете и изжаритесь ни за понюх табаку. Есть возможность – снимите пулеметы, чтобы было с чем продолжить бой.

Комбат еще раз обернулся и с усмешкой кивнул в сторону выступающего: вот, мол, человек дело говорит, а ты его оборвать хотел. Беляков наклонил голову, признавая, что был неправ. Петров говорил спокойно и деловито, комиссар поневоле начал сравнивать его слова с собственным опытом, приобретенным на финской войне.

– Товарищ преподаватель, разрешите вопрос? – подняв руку, громко сказал Шелепин.

Петров осекся, танкисты дружно, как по команде, повернулись к майору. У всех был какой-то виноватый вид, кто-то тихо выматерился. Первым опомнился Петров. Оттопырив нижнюю губу, он выпятил живот и важно кивнул:

– Спрашивайте, курсант Шелепин!

– Товарищ преподаватель, какие меры следует принимать при бомбардировке противником походной колонны с воздуха? Ну, кроме, конечно, «не паниковать».

– Хороший вопрос, товарищ курсант, – не меняя выражения лица, значительно кивнул Петров.

В толпе послышались смешки.

– Во-первых, следует уяснить, что, как и в случае с артиллерийским обстрелом, основное – это маневр. Как показала практика, для того чтобы уничтожить или повредить танк, нужно либо прямое попадание, либо положить бомбу очень близко…

Смех смолк – последствия от одной такой положенной близко бомбы они видели час назад. Петров перестал кривляться и сделался серьезен.

– На Украине нас бомбили несколько раз – пикировщики и один раз – истребители. У «мессеров» бомбочки маленькие, они идут на малой высоте и бросают их по одной. В нас не попали ни разу. Вот «певун» – другой разговор. Он падает почти отвесно, – старший лейтенант показал ладонью, как атакует пикировщик. – В нижней точке отцепляет бомбу. Бомба тяжелая, килограмм 200. Точность у них очень высокая. Так что если бомбят «певуны», нужно смотреть в оба. Как только бомба отделилась – нужно на полной скорости резко сворачивать в сторону. Если прямо идти – могут попасть. Если бросили машину в сторону – все, он промахнулся.

Петров помолчал.

– У нас в батальоне нашлись два деятеля… Когда началась бомбежка – остановили машины, выскочили и полезли под них. Прятаться, – он криво ухмыльнулся. – В один танк попали… Днище и борта в землю вбило, остальное вокруг раскидало. А с другим еще смешнее вышло. Бомба прямо перед машиной легла, и все осколки под днище пошли. Танк хоть бы хны, а экипаж – в мясо.

– А если не под танк, а в сторону отбежать? – спросил кто-то из танкистов.

– Можно и в сторону… – громко сказал комиссар.

Танкисты снова обернулись назад.

– Только такой хитроумный маневр будет расцениваться как дезертирство, – комиссар говорил спокойно, четко выговаривая каждое слово. – Со всеми вытекающими.

Наступила гробовая тишина.

– Объявлена Отечественная война, товарищи, и вместо того чтобы прикидывать, как бы так похитрее и понадежнее покинуть свой танк, вам бы подумать, как будете на нем драться. Товарищ Петров вам рассказывает, как нужно действовать в бою, чтобы выполнить боевую задачу… – голос Белякова потяжелел. – Но, похоже, не в коня корм. Кое-кто уже думает, как бы в сторону отбежать.

Танкисты молчали. Комиссар обвел взглядом собравшихся и вздохнул:

– Я, понимаю, вам страшно, но…

Он вдруг понял, что ему нечего сказать этим молодым ребятам. Комиссар давным-давно приучил себя побеждать страх. Еще в тридцать втором, когда молодой красноармеец Беляков гонялся за басмачами по Туркестану, он осознал одну простую вещь: страх убивает раньше, чем пули или сабли бандитов. Однажды пограничный патруль попал в засаду в ущелье. Его товарищ, увидев впереди всадников в полосатых халатах, повернул коня и попытался спастись бегством, но путь назад был отрезан, и Беляков, услышав крики и выстрелы позади, понял, что обратной дороги нет. Басмачи остановились, не доезжая тридцати шагов, их винтовки лежали поперек седел. Один из них выехал вперед и, улыбаясь во весь рот, что-то прокричал по-узбекски, затем повернулся к остальным и провел ребром ладони по горлу. Бандиты расхохотались, они были почти дружелюбны – этот русский был в их руках, он не станет сопротивляться и позволит связать себя, как барана. А Беляков неожиданно почувствовал странное облегчение. Бежать было некуда, и от этого голова стала ясной, а руки – легкими. Ему даже не пришлось, как обычно, подавлять страх – тот просто умер, исчез. Беляков положил руку на рукоять шашки… Если бы он попытался отстреливаться, его изрешетили бы пулями на месте. Но когда он тронул рысью с места, басмачи просто тупо смотрели, как русский разгоняет коня. Его бешеный крик вспугнул лошадей, а пограничник уже подлетал с занесенной для удара шашкой. По камням запрыгала голова в белой папахе, один из бандитов тонко завизжал, глядя на обрубок на месте правой руки. Беляков вертелся среди них, хлеща шашкой на все стороны. «Дэвана!» – закричал кто-то, и басмачи бросились врассыпную, спасаясь от одержимого русского. Он на скаку срубил еще одного и диким галопом ушел по ущелью. Утром пограничный отряд был на месте схватки. Керим, боец из местных, долго ходил между камней, читая одному ему видимые следы, затем подошел к командиру и молча показал ему три пальца. Изуродованное тело второго пограничника нашли дальше по ущелью. В тот день Беляков убил свой страх.

Через семь лет, уже на другой границе, в заснеженных финских лесах, он убил его снова. Когда белофинны рассекли колонну на лесной дороге и принялись забрасывать танки бутылками с горючей смесью, батальонный комиссар Беляков развернул свою машину и точными выстрелами отогнал их прочь. Он готов был убивать страх снова и снова, и каждый раз это давалось все легче и легче, но Беляков уже давно понял, что не может требовать того же от других. Люди боялись, и с этим ничего нельзя было поделать. Его задачей, как комиссара, было помочь им преодолеть страх, однако как это сделать сейчас – он не знал. Человек хочет жить – это естественно, это в его природе. Как заставить его забыть об этом, как повести вперед, под бомбы, навстречу смерти!.. Комиссар глубоко вздохнул – он должен хотя бы попытаться объяснить это своим танкистам…

– Значит, так, товарищи, – Шелепин безжалостно нарушил сосредоточенность Белякова, похоже, даже не заметив этого. – Получен приказ выдвигаться к линии фронта для поддержки контрудара наших войск. Мы переходим в распоряжение командира 27-го стрелкового корпуса, наш батальон будет действовать отдельно от дивизии…

С некоторой завистью комиссар отметил, с каким вниманием танкисты слушают майора.

– Хочу отметить, – комбат говорил с непривычной серьезностью и какой-то обычно не свойственной ему силой в голосе, – что нами получен приказ на наступление. На наступление, товарищи! Не собираюсь обещать вам, что мы решим исход войны и прямо отсюда погоним врага на запад, но сколько-то своей земли назад отберем, – он внимательно посмотрел на своих подчиненных. – Если, конечно, будем думать о том, как нанести врагу поражение, а не о том, как бы сберечь любой ценой свою драгоценную шкуру.

Комбат выпрямился во весь свой небольшой рост. Сейчас этот невысокий полноватый командир казался почти величественным.

– Я не ожидаю от вас, что вы все, как один, станете Героями Советского Союза, но трусости в своем батальоне не потерплю! – Его голос смягчился. – Кое-кого из вас я сам учил. Так вот, надеюсь, что вы меня не опозорите. Засим комсомольское собрание разрешите считать закрытым, резолюцию пусть каждый для себя сформулирует сам. Экипажам – готовить танки к маршу, командирам рот – остаться. И вытащите кто-нибудь Евграфыча из этой консервной банки, – он указал на Т-26, в котором копались ремонтники. – Он мне нужен.

Танкисты бегом бросились к машинам, Петров, Иванов и Бурцев подошли к комбату. Шелепин достал из офицерской сумки карту-двухкилометровку и развернул ее на лобовой броне ближайшей «тридцатьчетверки».

– Итак, устроим небольшое тактическое занятие. Нам нужно прибыть из Н*** вот сюда, к населенному пункту с незамысловатым названием Сосновка. В принципе, дорог две. Можно двигаться по шоссе, можно пройти немного на юг и идти по проселку. Какую дорогу выбрали бы вы? Петров, тебя это не касается, по глазам вижу, ответ знаешь. Лейтенант Бурцев?

– По шоссе, товарищ майор, – четко ответил лейтенант.

Он достал из своей сумки остро отточенный карандаш, снял с него самодельный, из плексигласа колпачок и, несколько рисуясь, отчертил по линейке предполагаемый путь движения колонны.

– Понятно, – кивнул комбат. – А почему?

– Так здесь же короче, – удивленно ответил лейтенант. – Да и шоссе, опять же…

– Ясненько, – Шелепин повернулся к комроты-3: – А что нам скажет товарищ Иванов?

– Я бы двигался по проселку, – ответил отличник боевой и политической подготовки.

– Объясните, – резко сказал майор.

Иванов вспыхнул, но потом наклонил голову и ткнул пальцем в карту.

– Нам придется пересекать реку Белую. Вот здесь. У моста грузоподъемность – 12 тонн. Средние и тяжелые танки не пройдут. С другой стороны, на проселке будет брод. Дно – песчано-каменистое, танки должны пройти. Ну и еще… – он неуверенно оглянулся на комиссара. – По шоссе наверняка движутся беженцы и, вообще, оно должно быть забито…

– Оценка «отлично», – улыбнулся Шелепин, и Иванов просиял в ответ. – Вам, товарищ Бурцев, работать над собой. Петров, выдели взвод в головную походную заставу. Я бы рекомендовал узбека, Турсунходжиев, кажется, его фамилия. Похоже – парень толковый. Так, а вот и наш папа пожаловал.

К комбату подошел высокий худой командир лет тридцати пяти в неимоверно засаленном расстегнутом комбинезоне и почти коричневой от пятен масла пилотке. Судя по петлицам, он, несмотря на возраст, имел звание «техник-лейтенант». Семен Евграфович Рогов вышел в командиры из сверхсрочников, и продвижением своим был обязан не столько серьезной теоретической подготовке, сколько доскональному знанию вверенной ему техники. В батальон он пришел вместе с Шелепиным и Беляковым из училища, где в его ведении находились фактически все учебные машины, и в разговорах с комбатом пользовался известной свободой.

– Евграфыч, вы чего там в машинах ковыряетесь? Неисправности?

– Да не сказать…

Рогов вытер руки тряпкой. Поскольку тряпка была еще грязнее, чем его руки, процедура эта особого смысла не имела и была, похоже, чисто символической.

– Эта коробочка аж с тридцать четвертого. Ясное дело, присмотра требует, тем более что в училище ее наши «своей великой родины сыны» погоняли изрядно.

– Ты не увиливай, – поморщился комбат. – Машина боеготова?

– Ну… – пожал плечами техник. – Относительно. Если уж ее в Ульяновске наши орлы за пять лет не доломали, то немцы и подавно ничего не сделают. Не беспокойтесь, до боя доедет, просто я так, на всякий случай…

– Понятно, – кивнул Шелепин. – Ладно, свободен. И шоферу своему скажи, чтобы больше не лихачил. Мне ваша «антилопа гну» еще понадобится.

Рогов расслабленно приложил руку к пилотке и, повернувшись, вразвалочку зашагал к своим ремонтникам.

– Кабы не золотые твои руки, Семен, насиделся бы ты у меня на гауптвахте, – пробормотал майор.

Быстро уточнив с командирами рот порядок движения, назначив пункт сбора отставших, майор отпустил их готовить роты к маршу и задумчиво сложил карту. Комиссар стоял рядом, облокотившись спиной и локтями о крыло.

– Шелепин, ты зарываешь талант в землю, – задумчиво заметил Беляков. – Из тебя вышел бы великолепный политработник. Ты так проникновенно говорил – прямо как в кино «Александр Невский».

– Ну, на Невского я рожей не вышел, – сказал комбат, убирая карту в планшет. – Да и зачем мне у тебя хлеб отбивать? Ты на своем месте – я на своем. Идиллия.

– Да что-то не уверен я, что на своем… – вздохнул комиссар. – Вот сейчас – я им не нашел что сказать, а ты сумел подобрать слова.

– Ты тоже подобрал, – комбат застегнул под подбородком ремень танкошлема.

– Я их запугивать начал.

– Не мели ерунды, – резко оборвал друга майор. – Ты сказал то, что должен был сказать комиссар. И почаще им это говори. Хватит, наигрались в социалистическую ответственность – скоро до Москвы добежим. Будет еще время для добрых комиссаров, когда мы немцев обратно погоним. А сейчас комиссар должен быть сильный, злой и убежденный, вроде тебя. И не сомневайся, танкисты тебя уважают, – он усмехнулся. – Некоторые даже говорить стараются, как ты, не замечал? Походку копируют.

– Что, серьезно? – неуверенно усмехнулся Беляков.

– Нет, в шутку, – огрызнулся Шелепин. – Слушай, кончай тут отражать на лице сложную гамму переживаний. Делаешь свое дело, и делай. И вообще, шел бы ты, комбинезон надел да экипаж свой проверил. Через пять минут выступаем.

Комбат стоял в люке и смотрел на часы. Минутная стрелка приближалась к двенадцати. Двадцать секунд… Пятнадцать… Пять… Майор поднял флажок и резко махнул вниз, крикнув:

– Заводи!

Оглушительный рев дизелей «тридцатьчетверок» заглушил тарахтение слабеньких бензиновых моторов легких танков. Т-26 лейтенанта Турсунходжиева первым тронулся к воротам, за ним уже разворачивались две другие машины его взвода. Получивший свою первую боевую задачу батальон двинулся к линии фронта.

Лейтенант Волков,

июнь – август 1941 года

В темноте все дома казались мрачными и заброшенными. Приказ о соблюдении светомаскировки выполнялся неукоснительно, и к вокзалу 2-й маршевый батальон 124-го учебного полка шел, ориентируясь в основном по табличкам с названиями улиц, которые комбат, капитан Светляков, время от времени освещал фонариком. Всякий раз выяснялось, что батальон опять свернул не туда, и бойцы начинали наперебой советовать, как лучше добраться до станции. Батальон формировался в основном из жителей города – добровольцев и мобилизованных, так что недостатка в советчиках не ощущалось. Хуже было то, что советы давались зачастую прямо противоположные. Кончалось тем, что капитан рявкал на спорщиков и принимал решение единолично, только для того, чтобы через десять минут снова остановиться, решая, как двигаться дальше – по Стахановской или через Героев Царицына. Лейтенант Волков наблюдал этот балаган с нескрываемым неодобрением. Его вторая рота шла в полном порядке, никто не покидал строй и не лез обсуждать дорогу к вокзалу. Но это никоим образом не отменяло того, что батальон, похоже, заблудился. Волков чиркнул спичкой и посмотрел на часы: было полвторого ночи. Эшелон должен отправиться через полтора часа. Без них он, конечно, не уйдет, но опоздание могло привести к тому, что их отъезд задержат на несколько часов, а то и на сутки. Расписание движения эшелонов было очень плотным, дорога работала с перегрузкой, и выбившиеся из графика составы зачастую просто отгонялись в тупики ожидать своей очереди проскочить в какое-нибудь «окно». Такая задержка могла быть расценена как саботаж – со всеми вытекающими…

Лейтенант вздохнул. Батальон вышел из лагеря раньше остальных, имея задачу забрать со склада патронные двуколки. Однако на складе подозрительно сонный начальник караула сообщил, что двуколки еще с вечера отогнали на вокзал. Полк известить, конечно, забыли или не посчитали нужным. Светляков долго матерился, а потом принял роковое решение – срезать путь по окраине, через район частной застройки. Роты втянулись в лабиринт узких улочек и немедленно потеряли ориентировку. Даже в мирное время фонари здесь горели через один на четверти улиц, а сейчас темень опустилась и вовсе непроглядная. Небо затянуло тучами еще днем, не было видно ни луны, ни звезд. Комроты-2 предложил было комбату вывести, пока не поздно, батальон обратно к складам и обойти город, как и предполагалось сделать с самого начала. Но капитану, похоже, вожжа попала под хвост. Не слушая возражений, он повел людей по темным улочкам.

Отношения у Волкова и Светлякова не сложились с самого начала. Лейтенант не знал, что послужило тому причиной, но комбат невзлюбил его сразу. Возможно, дело было в медали «За отвагу», которая красовалась на груди у ротного. Лейтенант получил ее за то, что сутки пролежал на снегу среди надолбов в январе 40-го. Его батальон, атаковавший белофинский дот, откатился назад, едва противник открыл огонь. Никто и не заметил, как командир одного из взводов упал, раненный в бедро. Волков очнулся от холода – галифе смерзлись от натекшей крови. Лейтенант подполз к убитому бойцу и штыком срезал с того шинель, чтобы обмотать раненую ногу, затем проверил винтовку и пистолет. Больше всего он боялся того, что финны возьмут его живым. К вечеру похолодало, и Волков почувствовал, что скоро замерзнет насмерть. Пробираться к своим было бесполезно – прежде чем начать атаку, батальон полночи преодолевал широкую полосу вырубленного перед дотом леса. С раненой ногой, ослабевший от потери крови, он не прополз бы по засекам и ста метров. Только отчаянием и временным помешательством, вызванным потерей крови, можно объяснить то, что Волков пополз в сторону дота. Главный бункер прикрывался несколькими бетонированными пулеметными гнездами, и он рассудил, что если захватить одно из них, у него, по крайней мере, будет укрытие от ветра. К тому времени, когда лейтенант добрался до первого бетонного колпака, он уже едва двигался. Отдышавшись, Волков сунул в амбразуру гранату и, откатившись, стал ждать взрыва. Взрыва не последовало, более того, финны почему-то на гранату никак не отреагировали. Полежав немного в снегу, лейтенант обполз бункер и убедился, что тот пуст – броневая дверь была открыта настежь. Недолго думая, Волков забрался внутрь, закрыл дверь и принялся осматриваться. Финны оставили позицию. Лейтенант прикрыл амбразуру бронезаслонкой и провалился в забытье. Очнулся он уже в госпитале. Оказалось, что после неудачной атаки командование подтянуло тяжелую гаубицу, которая с десяти выстрелов разбила главный дот, после чего уцелевшие белофинны в полном порядке покинули укрепление. Разведка обнаружила это только ночью. Получалось, что лейтенант Волков, будучи раненным, в одиночку захватил пулеметное гнездо. Чтобы как-то затушевать тот неприятный факт, что полк в течение четырнадцати часов топтался перед покинутым дотом, комдив представил Волкова к медали.

У Светлякова медали не было, и «Отвагу» комроты-2 он, похоже, считал личным оскорблением. Несмотря на то что объективно вторая рота в ходе обучения была одной из первых по всем показателям, капитан неоднократно в рапортах командиру полка указывал, что Волков плохо готовит бойцов. После четвертого или пятого рапорта комполка приехал на стрельбище и понаблюдал за тем, как рота уверенно выбивает нормативы. Ничего не сказав, командир полка уехал обратно, а вечером жестоко накрутил Светлякову хвост. Волков, естественно, при этом не присутствовал, но уполномоченный 3-го Управления лейтенант Архипов со смехом рассказывал, как интересно менялся цвет лица комбата во время разноса.

Надо сказать, что с уполномоченным лейтенант поддерживал некое подобие дружбы. Несмотря на свою должность, Архипов был человек, в общем-то, незлой. Однако, как и положено хорошей ищейке, нюх и хватка у него были выдающиеся, в чем Волков вскоре убедился при весьма неприятных обстоятельствах. Значительную часть полка составляли не служившие в армии мужики лет под тридцать. На пятую ночь несколько человек выбрались из расположения и отправились пешком в город. В три часа ночи лейтенанта поднял один из караульных. Следуя за бойцом, комроты-2 подошел к забору, шедшему по периметру учебного лагеря. У забора Волков застал весьма неприглядную картину: шестеро бойцов переминались с ноги на ногу под дулами винтовок часовых. Вдоль забора размеренно ходил Архипов. Увидев лейтенанта, уполномоченный нехорошо обрадовался.

– Здравия желаю, – вскинул руку к пилотке Волков и покосился на задержанных.

– Здравствуйте, товарищ лейтенант. Ваши орлы? – Архипов кивнул на бойцов у забора.

– Не уверен, – честно признался комроты-2. – Я их еще не всех запомнил.

– Ну, они утверждают, что из второй роты. – Старший лейтенант почесал подбородок и как-то жестко посмотрел на собеседника. – Так что делать будем, товарищ лейтенант?

– Как что? – удивился Волков. – Под арест…

– Арестом тут не отделаешься, – уполномоченный посмотрел на восток, где небо потихоньку начало светлеть. – Это, вообще-то, оставление части в военное время. Давайте-ка отойдем, товарищ лейтенант, надо поговорить.

Они отошли шагов на двадцать, задержанные провожали командиров тревожными взглядами.

– Значит, так, – Архипов достал из кармана мятую пачку папирос, вынул одну и закурил. – По-хорошему, я должен их арестовать и сообщить о ЧП по команде. В этом случае твоих субчиков скорее всего ждет трибунал.

– И что? – Волков похолодел.

– А ничего, – старший лейтенант глубоко затянулся. – Поскольку они первые попались, думаю, получат на всю катушку. Чтобы другим неповадно было.

Ротный резко развернулся и почти бегом бросился к красноармейцам.

– Вы… – вздохнув, он взял себя в руки. – Вы какого черта в город поперлись?

Бойцы молча переглянулись. Самый здоровый, ражий мужик ростом под метр девяносто, с темными от въевшегося масла руками, гулко пробормотал:

– Мы, товарищ лейтенант, это… Тут, ну, заводской поселок… Он отсюда в двух километрах будет, – он замолчал, словно стесняясь, затем махнул рукой. – В общем… К женам мы ходили. Что такого-то?

– К женам? – Волков не знал, плакать ему или смеяться. – Я вам скажу, «что такого-то»! Вам трибунал светит!

Отвернувшись от ошалевших бойцов, он вернулся к уполномоченному.

– Ну, ты все слышал? – спросил комроты-2.

– Слышал, слышал. А теперь давай посмотрим на это дело вот с какой стороны, – Архипов метким щелчком отправил окурок в ящик с песком. – Тут у нас три учебных батальона, две тысячи триста двадцать пять человек. Большинство – из города. Чуть не половина – женатые. Понимаешь, куда я клоню?

– Я за них поручусь, – внезапно сказал Волков.

– Что? – не понял старший лейтенант.

– Я за них поручусь, – повторил ротный.

– Тогда уж за всю роту, – усмехнулся Архипов. – Ладно, давай попробуем, может сработает воспитательная сила коллектива.

Они подошли к задержанным.

– Значит, так, товарищи несостоявшиеся дезертиры, – жестко сказал старший лейтенант. – По-хорошему, трибунал по вас плачет, но ваш ротный решил взять вас на поруки. В случае повторения подобных инцидентов под трибунал пойдет он. Понятно?

– Есть! – крикнул за всех рослый рабочий.

– Разойтись! – скомандовал старший лейтенант.

Бойцы бегом бросились к своему бараку, Архипов повернулся к Волкову:

– Я не шучу, имей в виду.

– Есть, – мрачно ответил лейтенант. – Я понимаю.

Больше из второй роты никто не бегал, правда, в течение недели несколько человек ночью упали с верхних коек и наставили на лице синяков. Так, по крайней мере, изложил это ротному боец Шумов, тот самый здоровяк-рабочий, что попался тогда уполномоченному. Второе столкновение у Волкова с Архиповым состоялось буквально через несколько дней. По результатам первой недели лейтенант назначил временно исполняющих обязанности командиров отделений и взводов. Командиром первого взвода стал Андрей Васильевич Берестов, невысокий человек лет сорока с удивительно спокойным, мужественным лицом и абсолютно седой головой. До мобилизации он работал бухгалтером на торфозаготовках. Берестов сразу показал себя умелым бойцом – он отлично стрелял, умело метал гранаты и для своего роста и возраста был необыкновенно силен и вынослив. На вопрос лейтенанта, где он приобрел такой опыт, Андрей Васильевич сдержанно ответил, что воевал в Гражданскую. Волков составил рапорт и передал его по команде. Буквально через час его прямо с плаца вызвал к себе Архипов. Предчувствуя нехорошее, комроты чуть не бегом явился к уполномоченному и осторожно постучал в дверь кабинета.

– Войдите, – голос старшего лейтенанта был до тошноты уставным.

Волков вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Архипов сидел за столом, перед ним лежала стопка бумаг. Уполномоченный встал из-за стола, обошел лейтенанта и запер дверь на ключ. Затем он вернулся за стол и, положив подбородок на сцепленные ладони, некоторое время смотрел на несколько ошарашенного этими маневрами Волкова. Наконец, кивнул:

– Бери стул, садись, в ногах, как говорится, правды нет.

Лейтенант пододвинул стул и сел напротив Архипова. С минуту командиры молча пялились друг на друга, наконец Архипов вздохнул и артистично спросил:

– Сашка, ты меня в гроб вогнать хочешь?

– Не понял, – честно ответил комроты-2.

– Твой рапорт? – риторически спросил уполномоченный, снимая верхний лист в стопке. – Твой. По подписи вижу. В этом рапорте ты докладываешь Светлякову, что временно исполняющих ты выбрал и на первый взвод просишь утвердить Берестова Андрея Васильевича. Так?

– Все верно, – кивнул Волков. – Ты чего так издалека заходишь-то?

– Сейчас-сейчас, – Архипов открыл ящик стола, вынул из него папку и толкнул по столу Волкову. – На, ознакомься.

Папка содержала в себе характеристику на Андрея Васильевича Берестова. На штамп лейтенант смотреть не стал, справедливо рассудив, что чем меньше знаешь, тем лучше спишь, и перешел прямо к тексту. Архипов закурил. Через пять минут Волков оторвался от папки и уставился на старшего лейтенанта.

– Твое мнение? – спросил уполномоченный.

Мнение лейтенанта было непечатным.

– Согласен, – кивнул Архипов. – Так что ты собираешься с этим делать?

– Слушай, ты мне объясни, – заволновался лейтенант, – как он вообще оказался у нас? В смысле в Советском Союзе?

– Ты невнимательно читал, – старший лейтенант погасил окурок, достал из пачки еще одну папиросу, но закуривать не стал. – Вернулся в двадцать седьмом по амнистии. Никаких художеств за ним не числилось, так что оснований отказать не было. После проверки приехал сюда и с 29-го работал на торфозаготовках. Характеризуется положительно. Даже награжден почетной грамотой за отвагу на пожаре. Но это все так, лирика. – Он перегнулся через стол и посмотрел прямо в глаза Волкову. – Вопрос в том, что ты поставил во главе взвода бывшего белогвардейского офицера.

Волков тоскливо выругался:

– Слушай, откуда мне было знать? Раз он так хорошо замаскировался…

– Ни хрена он не маскировался, – в сердцах ответил уполномоченный. – Если бы он что-то скрыл, а выяснилось это здесь, я бы его, не сомневайся, тут же под стражу… Самое смешное, что он и не думал скрываться. «Были ли в Белой армии?» – честно пишет: «Был»! Как его в военкомате прохлопали, я не знаю, но теперь это наше сокровище. Я его даже по происхождению не могу вычистить – с 38-го никаких препятствий нет.

– А чего ты кипятишься-то? – Волков уже успокоился. – Он что, шпион, по-твоему?

– Если шпион – то какой-то очень секретный. Двенадцать лет шпионил, как тут у нас торф добывают. Да ну, – Архипов махнул рукой. – Никакой он не шпион, просто… В общем, перепиши рапорт, замени его кем-нибудь и дело с концом.

Волков глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть, и быстро сказал:

– Не могу.

– В каком смысле? – озадаченно посмотрел старший лейтенант.

– В самом прямом, – ответил Волков. – Никаких препятствий я не вижу. В армию его призвали?

– Он доброволец.

– Тем более. Винтовку ему дали? Патроны дали? Форму? Вася, ты не понимаешь, он уже присягу принес, он боец Красной Армии. Так почему я не могу назначить хорошего бойца младшим командиром? Из-за происхождения?

– Ты не понимаешь, – тихо сказал Архипов. – Вот вы на фронте. Представь, что все это время Берестов скрывал свою сущность. А тут такая возможность – он берет и сдается в плен. Случаи такие известны. Да что там в плен, пусть даже он просто без вести пропадает. Ты понимаешь, чем это пахнет для тебя – ты его поставил взводным, и для меня – я тебя не остановил? Или ты и его на поруки берешь?

– А если беру? – так же тихо ответил Волков.

– Я тебе не позволю, – жестко сказал старший лейтенант.

– Тогда, пожалуйста, вычеркни его из рапорта своей властью, – пожал плечами лейтенант.

– Ясно, – Архипов чиркнул спичкой, сломал и в сердцах бросил коробок на стол. – На принцип, значит, идешь.

Волков встал и прошелся по комнате, снова сел. Архипов молча, как до этого папку, толкнул к нему спички и папиросы. Лейтенант закурил и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

– Вася, ты только не кипятись и постарайся меня понять. Я рассуждаю так: если Берестову дали оружие – значит, его происхождение сейчас не имеет значения. Я, если хочешь знать, на стрельбище десятки раз к нему спиной поворачивался. Если не имеет значения, то я имею полное право поставить его командиром взвода, тем более что выбирать мне особо не из кого. У меня полроты, если хочешь знать, вообще в армии не были! – Он глубоко затянулся. – Если он враг или на подозрении, то изволь у меня его из роты забрать, потому что с подозрительными я воевать не хочу. Мало ли, может, он и впрямь мне пулю в спину пустит. А доверять, но проверять… Этого я не умею. У меня там и без того забот полон рот будет, без Берестова.

– Я тебя, в общем-то, понимаю. – Архипов успокоился и тоже закурил. – Но и ты меня понять постарайся. Думаешь, мне самому все это нравится? Мне и с комполка нашим хлопот хватает…

– А что Сенченко? – насторожился Волков.

Архипов глубоко вздохнул.

– Ладно, чего уж теперь. Комполка наш в 1937-м сел как троцкистско-бухаринский, что ли, террорист. Год назад его выпустили, восстановили, вот он тут у нас и командует. А мне, когда сюда направляли, строго-настрого наказали за товарищем Сенченко приглядывать. Я, кстати, такие же вопросы задавал: почему, мол, если он подозрительный, ему такое дело доверили. И сказали мне, Сашка, что не моего ума это дело.

– Ну а ты? – Волков чувствовал, что на него вываливают то, без чего он прекрасно мог бы обойтись, но идти на попятную было поздно.

– А я, как прибыл, пришел к нему и честно его предупредил, что, мол, Иван Егорович, так и так, должен я за вами смотреть да кому надо докладывать. Так что уж, будьте добры, будьте в моем присутствии посдержанней. – Архипов выпустил струю дыма и посмотрел сквозь нее на обалдевшего лейтенанта: – Что смотришь? Я так тоже не могу – за спиной на человека стучать.

Оба замолчали. В комнате плавал табачный дым, на стене тикали вечно уходившие вперед часы с кукушкой.

– Ладно… – Архипов убрал в стол папку и папиросы и, подойдя, к окну, распахнул его настежь. – Накурили мы тут с тобой… Значит, такое дело, как всегда – под твою ответственность. Комбату твоему ничего говорить не будем, потому что он дурак, а Ивану Егоровичу я сам скажу. Знаешь, – уполномоченный повернулся и посмотрел на лейтенанта, – может, меня за это наконец погонят к чертовой матери из Управления. Надоело, не мое это. Пусть кубик снимают, на фронт отправляют, я только рад буду. И дело-то вроде нужное, но не мое. В общем, свободен.

– Есть!

Волков вскочил, отдал честь и, по-уставному повернувшись, чеканя шаг пошел к двери. Взявшись за ручку, он вдруг захихикал.

– Ты чего? – удивился старший лейтенант.

– Да понимаешь, – ротного прорвало, и он с трудом мог говорить. – Я его… Спрашиваю – где, мол, так научились… А он мне… «В Гражданскую».

– Мда-а-а, с юмором дяденька, – Архипов покачал головой, хохотнул, потом вдруг лицо его сделалось серьезным. – А воевать они умели, мне отец рассказывал.

Сейчас Берестов, как всегда собранный, аккуратный, шел рядом со своим взводом. Волков не знал, как уполномоченный и комполка ухитрились провести ему звание, но треугольники на петлицах бывшего белогвардейца свидетельствовали, что он теперь является старшим сержантом РККА. Вообще, комроты-2 считал, что Андрей Васильевич без труда смог бы командовать и ротой, если не батальоном, но мнение это держал при себе. Во всяком случае, во взводе себя Берестов поставил с первой минуты так, что его приказы исполнялись беспрекословно. Кроме того, первый взвод отличался какой-то особенной выправкой, а форма и амуниция у всех всегда была в полном порядке. Поневоле Волков начал присматриваться к методам старшего сержанта, но ничего особенного не заметил. В конце концов, он вызвал того на откровенный разговор. Оба отошли на середину плаца, чтобы поговорить без помех, и лейтенант, помявшись, спросил взводного, как тому удалось добиться, чтобы его приказы выполнялись беспрекословно. Надо отдать должное, Берестов, в отличие от комроты, был абсолютно спокоен.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.