Наталья Труш

Куда он денется с подводной лодки

Моему другу, моряку-подводнику Игорю Орлову, и его верной по друге Аленке…

Глава 1

Небо, заштопанное на скорую руку серыми нитками кем-то наверху, снова порвалось. Пятый раз за этот долгий день! И мелкий холодный дождь, словно сорвавшийся с тонкой нитки прозрачный стеклярус, стал сеяться сверху нудно и бесконечно. Это не грибной теплый дождик в июле. Это холодная морось в конце сентября. Может, закончится так же, как и начался, – мгновенно. А может, будет идти всю неделю, затапливать темный и мрачный в это время года, и без того мокрый лес, в котором даже в хорошее сухое лето с трудом выживают напоенные влагой болота мелкие белесые грибы.

Ждать, что дождь закончится, значит, до сумерек терять время, а Инге очень хотелось завершить поскорее дела. Она и так была не очень рада, что развела эти огородные страдания, но бросать начатое не умела, даже самое гиблое дело привыкла доводить до конца.

Инга посмотрела в окно. На стекле была видна вечная «радуга» – как на перегретом металле следы побежалости – «бабьей жалости», как говорила подруга Тоня. Но, несмотря на эту стеклянную «радугу», за окном было сумрачно и гнусно. Дождь все так же сыпался, будь он трижды неладен! Инга достала с припечка просохшую старую куртку с капюшоном из выцветшей болоньи цвета линялых семейных трусов, шерстяные носки в веселую полоску и резиновые сапоги, которые были ей безумно велики и болтались на ноге, противно шлепая голенищами.

«Да-а-а… У Тосеньки ножка изячная!» – со смехом подумала в очередной раз Инга про подругу, которая любезно предоставила ей временное пристанище – собственную дачу во мшинских болотах. В крохотной прихожей подхватила ведерко и совок и, зябко передернув плечами, выползла во двор, придерживая ногой, болтающейся в сапоге, скрипучую дверь.

* * *

Если бы еще пять месяцев назад кто-то сказал Инге Валевской, что она будет жить в покосившейся на один бок из-за подгнивших венцов даче, посещать по утрам тесный скворечник в дальнем углу сада, в котором разместились «удобства», и топить по пятницам баню, она бы рассмеялась. Потому что этого даже в страшном сне она представить не могла.

Еще недавно Инга жила припеваючи и, как о такой жизни принято говорить, как сыр в масле каталась. Причем не какой-нибудь простецкий сыр, российский или голландский, а непременно французский «ле фромаж» – бри, рокфор или камамбер. Отец Инги и ее брата Ингмара оставил детям хорошее состояние, поэтому Золушкой Инга не была никогда, удивительно сохранив в папиной роскоши скромность и непритязательность. Рокфор рокфором, но, если жизнь заставляла, могла довольствоваться и кусочком черного хлеба, густо посыпанного крупной серой солью.

И хоть была она той самой принцессой, которая почувствовала под кучей тюфяков крошечную горошину, огромные резиновые сапоги, сваливающиеся с ног, ее не пугали, равно как и испорченный маникюр. Куда страшнее были предательство и последовавшее за ним одиночество. Его она, кстати, выбрала добровольно. Муж Инги, Стас Воронин, просил ее «не делать глупостей». Но Инге от его предательства было так плохо, что она готова была уйти на вокзал с чемоданом. Только бы не видеть его, ставшего в одно мгновение чужим.

* * *

А случилось банальное. Как в плохой «пиесе». Да еще с презабавным современным концом…

Инга вернулась из командировки раньше, чем собиралась. Работа была завершена, а ей оставалось торчать в далеком сибирском городке еще неделю из-за заблаговременно купленных билетов на самолет. Делать ей там было абсолютно нечего. Знакомые – только по службе. У каждого – своя жизнь. Пока была работа, все варились в одном котле, а когда работа закончилась – у всех появились неотложные дела.

Инга на выходные осталась совершен но од на в гостинице, где в ванной комнате шмыгали по полу тараканы. Чтобы скоротать время, Инга отправилась на прогулку по городу. Ноги сами занесли в здание касс «Аэрофлота», и она просто так, без всякой надежды, поинтересовалась у милой девушки, скучающей в окошке, нет ли, случайно, одного билета на ближайший питерский рейс?

– Случайно есть. Одно место, на сегодняшний рейс, вечерний. – Девушка внимательно посмотрела на Ингу. – Если хотите брать, берите сейчас. Билет только что сдали. Еще не успели купить…

Инга даже не раздумывала. Прикинула по времени – успевает сдать свой билет на рейс, который будет только через неделю, и собрать вещи.

Через час она поймала частника, мчалась в аэропорт, потом летела целую ночь. В призрачном тумане первомайского утра самолет благополучно приземлился в Пулкове. Сонные пассажиры недружно поаплодировали экипажу и авиалайнеру, удачно завершившему полет, потянулись с сумками и чемоданами на выход, не дожидаясь приглашения бортпроводницы.

А еще через час Инга приехала домой. Без звонка. Без предупреждения. Звонить мужу не стала и брату с сыном тоже. Накануне не успела, не до этого было, а потом будить не захотела. Зачем? Пусть мужики поспят…

* * *

«Пусть мужики поспят…» – пронеслось в мозгу у Инги, когда в своей спальне, на широкой супружеской кровати, застеленной красивым шелковым бельем, она обнаружила не одного любимого мужчину, а двух. В первый момент Инга подумала, что Стас спит с Денисом, как это бывало много-много лет назад, когда маленький сын просыпался утром, вылезал из своей кроватки, с закрытыми глазами находил родительскую спальню и забирался под теплый бок Стаса. Инга, приготовив завтрак, приходила будить мужа – и находила двух своих родных мужчин в объятиях друг друга.

Инга попыталась отогнать видение. Денису девятнадцать лет, вот уже год он живет у дяди в Финляндии, учится в университете.

«Стало быть, это не Денис», – подумала Инга, разглядывая незнакомого парня, нежно прикорнувшего на плече мужа. Ему было лет тридцать, может, чуть больше. Зрелый мужчина. Если, конечно, можно так сказать – «мужчина». Да и о собственном муже она теперь не знала, как говорить. Кто он? Мужчина? Женщина? Или вообще «оно»?

Ингу передернуло от омерзения, она уронила на пол ключи, и от металлического звука любовники проснулись.

Стас продрал глаза, увидев в дверях Ингу, уткнулся лицом в подушку, а незнакомый парень поспешно вскочил, обнажив перед дамой свои худосочные телеса. Прикрывая свое сокровище, он нашарил под подушкой трусы, стал наспех одеваться. А Инга не отрывая глаз смотрела на его тощую, с шишками позвонков спину, на которой красовалась цветная татуировка – бабочка. Парень шевелил лопатками, и издалека казалось, что бабочка помахивает крылышками.

Он оделся быстро, хоть и с трудом попал в штанины своих узеньких брюк из какой-то блестящей ткани. Набросил на плечи пеструю рубашку, пронесся мимо Инги, теряя на ходу шлепанцы. Через секунду она услышала, как внизу щелкнула дверь. А еще через минуту за домом взревел двигатель, и автомобиль вынесся на проселочную дорогу.

Стас все это время лежал, уткнувшись носом в подушку. Он, кажется, даже дышать перестал. Когда осмелился взглянуть на жену, ее уже и след простыл. Только ключи от дома остались лежать на полу в спальне.

Выматерившись вполголоса, Стас вылез из-под одеяла, надел белый махровый халат, валявшийся у кровати, допил прямо из горлышка конь як – бутылка с остатками напитка стояла на полу, – подождал две минуты и, когда алкоголь тепло побежал по жилам, отправился к жене.

Он знал, что не будет никаких разборок. Инга не была истеричкой и никогда не устраивала ему допросов с пристрастием, не пыталась узнать тайное. И это было плохо. Потому что разборка в семье могла хоть что-то объяснить, если объяснить что-то в данной ситуации вообще было возможно. А когда женщина молчит, все доводы, словно булыжники, падают в воду, даже волну не нагонят.

Инга стояла у окна в большой просторной кухне. Мыслей в голове не было, кроме одной – ее предали. Причем предали так, что даже поплакаться она никому не может. На работе сказать, что застукала мужа в постели с мужиком, – боже упаси! Сказать сыну и брату – тоже нельзя. Просто стыдно. Да и слов подходящих не найти. Слава богу, отец не дожил до этого дня. Вот уж кто бы докопался до всего сам! Да так, что пух и перья полетели бы от ее муженька.

– Инь… – Стас Воронин слегка тронул Ингу за рукав, отчего она брезгливо передернулась. – Инь! Я прошу тебя, выслушай…

Инга была так воспитана, что, если ее о чем-то просили, не могла отказать. Попросил Стас – выслушай, и она вынуждена выслушивать, хоть ее и выворачивает наизнанку от его слов, от его такого родного запаха, внезапно ставшего противным и тошнотворным.

Как она раньше не замечала, что он постоянно ноет?! Не говорит, а именно ноет, и не только в извинениях и объяснениях, но и в простых разговорах. Раньше это казалось Инге милым чудачеством. А сейчас его привычка не разговаривать, а ныть показывала его бабское начало. «Тьфу, черт возьми! – выругалась Инга про себя. – Как я раньше не видела этого?!»

Инга потерла пальцами виски. В голове шумело. Видно, давление… Она почти не слышала, что говорит Стас, улавливала только отдельные фразы:

– Инь, ну пойми ты, я как врач тебе говорю: нормальное это дело, со многими мужиками происходит. Особенно по пьянке…

Стас осмелел, видя, что его выслушивают, и уже аргументированно вливал Инге об особенностях мужской физиологии, о том, что в Древней Греции это было нормально, и что-то еще. В голове у нее стучало: «бла-бла-бла» – так, кажется, говорят ее студенты.

Инга не могла больше этого слышать. Для него это было физиологической особенностью, для нее – предательством. Это разные вещи.

* * *

Стас мучительно подбирал слова. Ну и сокровище ему досталось! Да другая уже давно бы поняла, что произошло недоразумение, что все это не повод, чтобы молчать, как мумия. Да он сейчас для нее в лепешку расшибется, чтобы только загладить вину. Хочешь на Бали? Завтра! Да хоть в Бермудский треугольник! Хочешь новую машину? Не вопрос! Любую!

Фокус был в том, что и Бали, и новую машину, и даже Бермудский треугольник его супруга Инга Валевская могла запросто устроить сама. Один звонок брату в соседнюю Финляндию – и на Бали можно было отправиться на вечное поселение. Впрочем, в Магадан тоже. И это Стас знал хорошо. Будучи мужиком сорока лет от роду, Ингиного пятидесятилетнего брата Ингмара Валевского Стас Воронин боялся как огня. А строгий тесть его еще на свадьбе предупредил серьезно: дочку не обижать! Ей было всего восемнадцать, и брак этот «по любви с залетом» отцу Инги был совсем не нужен. Спасибо, что шею не свернули жениху.

Стас тогда хорошо уяснил, что брак в этой семье – святое. И загулы «налево» были у него сродни вылазкам в тыл врага. Один неверный шаг – и пиши пропало. Тесть бы и разбираться не стал. В начале девяностых он внезапно разбогател, и вместе с достатком в его характере появились новые, неведомые ему самому ранее черты, такие как жесткость, властность. У него всегда было обостренное чувство справедливости. Мог всю зарплату отдать нищему на паперти. Но мог и размазать негодяя, если доводилось с таковым встретиться.

За Ингу со Стаса спрос был особый. Поэтому ни номера своего телефона в чужом мобильном, ни чужого волоска на собственной майке, ни – не приведи господи! – вынужденной консультации у венеролога он допустить не мог.

Потом старший Валевский заболел, рак сжег его за три месяца. Умирая, папаша, кроме денег, бизнеса и движимости-недвижимости в России и Финляндии, передал сыну заботу о семье Инги. Ингмар заменил ей отца во всем. До сих пор при встречах он кивает в сторону мужа и спрашивает, зверски улыбаясь:

– Не обижает?

Остается надеяться, что Инга постесняется рассказывать брату о том, что ее муженек наворотил.

Сказать по совести, наворотил по глупости и из любопытства. В мужской компании вели разговоры на эту тему, обсуждали, что да как. Кто-то плевался, но большинство помалкивало, видать, и правда было интересно, как это все происходит, если сегодня многие известные личности даже не скрывают своих наклонностей и пристрастий.

Стас даже не сразу понял, что говорит вслух. Просто увидел вдруг потемневшие глаза жены, сообразил, что уже и так далеко зашел в своих объяснениях, и замолчал.

Инга как будто ждала, что он наконец остановится. Она двинулась на выход и, не посторонись муж, наверное, прошла бы сквозь него. В своей комнате она вытащила из шкафа сумку и стала складывать вещи. Она еще не знала, куда поедет, где будет жить и что ей для этого нужно, поэтому положила в сумку самое необходимое. В конце концов, в свой дом она всегда может попасть. Это сейчас ей нужно уйти и побыть одной, чтобы не видеть Стаса.

Он стоял у нее над душой и стонал, что все глупо, что у других куда худшее случается, что он, в конце концов, любит ее…

На этом месте Инга так посмотрела на мужа, что он замолчал.

Она не оглянулась на него, не сказала ни слова на прощание. Она вообще ни слова не произнесла за тот час, что была дома. Закинула чемодан в багажник машины и выехала за ворота, которые бесшумно за ней закрылись.

На повороте, перед выездом на основную дорогу, Инга остановилась. Надо было решить, куда ехать. Ей хотелось не просто уехать от Стаса, а спрятаться, чтобы он ее не нашел. А в том, что он кинется ее искать, она не сомневалась. И совсем не хотела встреч с ним. Ей вполне хватило сегодняшних объяснений про мужскую физиологию.

Инга достала мобильный телефон.

* * *

На часах было всего семь утра, когда Тосю Кузнецову разбудил звонок. Она взяла телефон и увидела высветившийся номер. Кого другого убила бы, но это была Инга – подруга любимая и дорогая.

– Ингушка, привет! Я заждалась тебя! Сколько еще можно сидеть в твоей Сибири?! Приезжай!

– Я не в Сибири, Тось, я прилетела. – Голос у подруги был усталым и бесцветным. – Я сейчас приеду. Примешь?

– Странный вопрос! Конечно, приезжай. И что значит «примешь»? – Тося хотела было допросить подругу с пристрастием, как она отключилась.

Антонина Кузнецова с удивлением посмотрела на мобильник. Даже хотела перезвонить, но передумала. Если Инга сказала, что едет, значит, скоро будет.

Тося встала, прикрыла постель одеялом и прошлепала в ванную, заглянув по пути в спальню мамы.

– Муль, ты проснулась?

– Как всегда. А тебе что не спится – день-то выходной? – В голосе Софьи Гавриловны Тося уловила тревогу.

– Муль, Инга прилетела из командировки, сейчас к нам заедет. – Тося зевнула. – Вот, разбудила…

– Ингуша! Какая радость! – Софья Гавриловна откинулась на подушки.

* * *

До недавних пор Софью Гавриловну никому не приходило в голову даже в шутку назвать «бабушкой», хоть на самом деле она была трижды прабабушкой: Тосина дочка Лидочка замуж выскочила сразу после школы и наградила семейство тройней. Три писклявые правнучки – это вам не «здрасте – до свидания», это нянчиться надо. Но Софья Гавриловна в няньках сидеть отказалась наотрез. Впрочем, зная бабушкин характер, ее не очень-то и уговаривали.

Всегда подтянутая, с прямой спиной, словно палку проглотила, Софья Гавриловна, несмотря на возраст, была модницей. Она сама изобретала умопомрачительные наряды, какие-то шляпки с париками, юбки с разрезами. Ей все шло, и она шла во всем этом великолепии, как королева. В музей, в театр, на выставку.

Денег на дорогие наряды у Софьи Гавриловны не было, зато фантазии – хоть отбавляй. Присмотрев что-то модное, она легко создавала свой вариант из подручных материалов.

Тося называла мамины выкрутасы «обновками с мексиканским тушканом».

– Ты не права, Тосенька! – поправляла дочь модная мама. – Я настаиваю на том, что это все-таки шанхайский барс!

Софья Гавриловна казалась вечной и непотопляемой, ничем не болела и терпеть не могла разговоров про болезни, и вдруг этой весной ее свалил инсульт. Да так, что два месяца после больницы прошло, а она никак не могла прийти в себя. Вот и лежала днями напролет, скучала. Известие о приезде Инги Валевской, которую она по-матерински любила, приняла с восторгом.

Тося варила кофе, когда в дверь позвонили.

– Иду-иду! – прокричала она из кухни, выжидая последние секунды, когда над джезвой поднимется кофейное облачко, быстренько уронила с ложки каплю холодной воды в пену, кинула щепотку соли, выключила газ и поспешила в прихожую.

То, что у Инги стряслось что-то большее, чем просто банальный вираж любимого Стаса по бабам, про который подумала Тося, стало сразу понятно. На Инге не было лица. Тося обняла подругу и почувствовала, как та трясется.

– Что? Ну что ты? – шепотом спросила Тося.

– Потом, Тось! Все потом, не при тете Соне, ладно? – Инга подула себе на лицо, смешно выпятив нижнюю губу, чтоб слезы не текли. Помахала ладошкой, нагнетая воздух. Внимательно посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Быстренько скинула легкую куртку, туфли и на цыпочках прошла в комнату.

– Ингуш, я не сплю, – сообщила Софья Гавриловна, и Инга направилась в ее комнату.

– Как вы, теть Сонь?

– Нормально. Видишь – читаю… – Софья Гавриловна показала Инге глянцевый журнал. – И стыдно сказать, что читаю, – понизила она голос. Потом покосилась на дверь, но Тони там не было, и она продолжила: – Знаете, Инга, в наше время мы о таком даже не слышали. Это я про секс…

– Да… – задумчиво протянула Инга. – Мы в наше время тоже не обо всем в этой области слышали…

– Правда? – Софья Гавриловна оживилась. – Я, конечно, в силу своих лет всю эту премудрость, простите, только в теории теперь могу изучить. А вам… Вам я бы настоятельно рекомендовала. Как ваш Стасик? Не косится еще на сторону? Вот, смотрите, что я тут вычитала: «Групповой секс очень сближает пару, в которой наметилась трещина. И у мужчины и у женщины возникает забытое чувство собственничества, и на время в их постели наступает полная гармония». Во как завернуто! Применяй на практике, и куда он на фиг денется… с подводной лодки?!

– Мама, это тебе Лидка журналец подкинула? – строго спросила Тося, внезапно возникшая в дверном проеме. – Я ей уши пообрываю! Я же дала тебе книгу, как раз на эту тему, что тебя интересует, – мемуары разведчиков времен Великой Отечественной, а ты всякую чушь читаешь!

Софья Гавриловна сложила губки бантиком, отчего морщинки вокруг маленького рта разбежались ровными лучиками, разгладила загнувшийся уголок странички журнала и сказала:

– Мемуары я, Тосенька, всегда прочитать успею. Я, если ты помнишь, историк. Я их столько на своем веку прочитала! Я еще и свои написать смогу. А вот эта наука, – тетя Соня потрясла в воздухе многостраничным ярким журналом, – это для меня открытие. И Лидушку ругать не смей. Она мне просто привезла кучу этой макулатуры. Она так и сказала: «Баб! Мы эту макулатуру выбросить хотели, а ты, может, что вычитаешь». Никакого злого умысла. Так вот… – Софья Гавриловна жестом остановила Тосю, которая хотела ей что-то сказать: – Не возражай! Если бы ты в свое время эту «макулатуру» читала и выводы делала, ты бы не куковала сейчас одна-одинешенька. Петька твой от тебя сбежал, потому что ему скучно стало!

– Мам, да ты-то откуда знаешь, почему Петька сбежал???

– А вот отсюда и знаю! Не было у вас с Петькой нормальной сексуальной жизни, – сказала, как отрезала, Тосина мама. – Сначала всем колхозом в коммуналке ютились, потом в хрущобе, где каждый вздох на три этажа было слышно, а потом, когда уж в нормальную квартиру перебрались, у Петьки твоего начался кризис среднего возраста. И ты ему уже светом в окне не казалась, вот и понесло его этот самый «свет» искать – на юных потянуло.

– Ладно, ма! Что вспоминать-то? Что было – того уж нет. Читай дальше, а мы с Ингушей удалимся посекретничать. Я тебе твой кофе сейчас принесу.

– Кофе по-морскому? – строго спросила Софья Гавриловна.

– Ну а как иначе? Мам, ты спрашиваешь об этом каждое утро!

– Спрашиваю. Для порядка!

Софья Гавриловна пила особый кофе, с солью. Этому ее научил один знакомый «адмирал». Звание морское у него было явно пониже, но тетя Соня называла его не иначе как «мой адмирал». «Адмирал» давно уже отправился в лучший из миров, а память о себе оставил. И всякий раз за утренним кофе Софья Гавриловна, поднося к губам крошечную чашечку и глядя на черно-белое фото в книжном шкафу, непременно поминала своего друга:

– Ну, с новым днем тебя, «мой адмирал»!

* * *

– Рассказывай, что стряслось? – спросила Тоня Ингу, когда они уединились на кухне за закрытой дверью. – Стаська загулял…

Она даже не спросила. Сказала. Как о само собой разумеющемся. Кризис у мужика за сорок – он и в Африке кризис.

– Если бы просто загулял… – Инга помешивала ложечкой кофе, в который забыла положить сахар. – Я даже не знаю, как сказать…

Она не знала, как все выложить подруге. Сначала думала соврать, сказать, что как у всех, ее Стас загулял. Потом решила, что ей самой от этого легче не станет. Надо было озвучить правду, а это она могла сделать только в этом доме.

– Ты только не падай, но Стас изменил мне не с женщиной…

– А с кем? – Антонина уронила тапку с ноги, которую покачивала ритмично на носочке.

– С мужиком! – выдохнула, будто собралась нырнуть в воду, Инга.

Тося присвистнула. Она это умела ловко делать еще с детства.

– Не свисти! Денег не будет, – привычно отреагировала Инга.

– Не беда! Их и так нет, – ответила подруга.

Потом Инга долго и путано рассказывала, как все было, что говорил Стас и как она себя вела.

– Вот и все. Вещи у меня в чемодане, чемодан в машине, а мне надо придумать, где пожить. У тебя не останусь, не проси! – опередила она подругу. – Во-первых, Воронин сюда припрется и тут ныть будет. Во-вторых, мама твоя – женщина очень проницательная, и придется ей все рассказывать. И вообще, хочу побыть одна. Мне знаешь какая мысль в голову пришла…

Мысль попросить у Тоси ключи от их дачи пришла ей в голову, когда она уже подъезжала к дому подруги. То, что там ее никогда не найдет благоверный, – это точно. Дачные поселки на мшинских питерских болотах – это местечко пострашнее Бермудского треугольника. И вообще, там ее никто не знает. И самое главное: домик у Кузнецовых хоть и в садоводстве, но не в общей куче, на отшибе.

Когда Кузнецовы вступали в дачный кооператив, слегка опоздали. И им, последним в списке, отдали неудобья за ручьем у леса – пять участков оказались на отшибе. Вроде и рядом, и в то же время – в стороне.

Участки у всех кривые и кособокие, никто особо-то и не высчитывал шесть соток, поэтому жили «заручьевские» просторно и широко.

– Инь! Да ты там с тоски умрешь! – Тося смотрела на подругу с жалостью. – Нет, мне не жалко – бери к л юч и. Мы в эт ом г од у т уда не по едем – это однозначно. Но как ты там жить будешь?! Там же удобства во дворе! Слава богу, вода в доме есть. А с работой как? Как ты будешь ездить? Это ведь три часа в одну сторону и столько же обратно…

– А я не буду ездить каждый день. Я все решила…

Она и с работой все решила. Давно уже хотела своими материалами, собранными в сибирских экспедициях, заняться, да все руки не доходили. Видимо, пришло время.

– Ты уйдешь из университета? – Тося снова с жалостью посмотрела на подругу.

– Ну, во-первых, уже почти лето, и моей работы там на куриный шаг осталось. Во-вторых… Тонь, ну что мне, денег не хватит, что ли? Ты же знаешь, университет у меня был совсем не для зарабатывания средств на проживание. «Был»… Видишь, я о нем уже в прошедшем времени думаю, – грустно сказала Инга. – И вообще, Тось, не смотри ты на меня как на умирающую. Перевезу свои тетрадки, компьютер у меня есть, займусь наконец наукой.

* * *

Она и правда собиралась серьезно поработать, но на запущенной даче Кузнецовых надо было для начала навести порядок, а это оказалось делом нелегким. Софья Гавриловна, будучи дамой модной и экстравагантной, на даче жила как крестьянка. И весь хлам, скопившийся за зиму, весной перевозила за двести километров.

– Какое счастье, что у нас нет машины! – говорила иногда Тося. – Ты представляешь, сколько бы мама могла увезти на машине, если даже в сумке-тележке с колесиками она умудряется за лето перетащить туда гору барахла! На чердаке стоит сундук. Я как-то добралась до него. Думаешь, что там было?

– Что? Золото-алмазы?

– Ага! Лифчики мамины! Штук сто, наверное, атласные «чепчики» времен хрущевской оттепели! Я ей говорю: «Мам! Ну на хрена ты это сюда притащила?» – «Носить буду! Не выкидывать же!» – ответила. Куда носить?!! Сколько надо женщине этого добра??? Не сто же штук!

– Так ты бы выбросила, – посоветовала подруге Инга.

– Да ты что?! Потом скандал будет. Пусть лежат…

Инга забралась на чердак в первый же день. Там было тепло от нагревшейся на солнце крыши. В щели и мутное чердачное окошко пробивались лучи, в которых вихрились миллиарды пылинок. Они щекотали нос так, что Инга расчихалась.

Она нашла тети-Сонин сундук. В нем и правда обнаружился склад атласных старых бюстгальтеров, смешных и стыдливо-уродливых, сшитых в пятидесятых годах на советской фабрике нижнего белья простенько и недорого.

А на самом дне сундука Инга нашла фотоальбомы. Она расположилась в пыльном старом кресле, стоявшем посреди чердака, и открыла первый, сильно потертый, с металлической застежкой на толстенных корочках переплета.

В нем были старые пожелтевшие фотографии. Виды какого-то поселка или маленького городка, видимо на Севере: полузанесенные снегом улицы, скользкие деревянные мостки-ступеньки в горку и с горки, полоска воды с подводной лодкой у причала, бравые веселые моряки.

– Ну-ну! – сказала Инга вслух сама себе. – Это у нас единственная любоФФ тети Сони – моряки!

Тетя Соня любила этот старый анек дот про то, как бабушка поучает внучку: «Любовь в жизни должна быть единственной, внученька! Вот как у меня – моряки!»

* * *

Через три дня на Ингу навалилась жуткая беспросветная тоска. Она наконец поняла, что все случилось с ней, а не в плохом кино. Будто действие успокаивающего укола закончилось.

Она проснулась в тот день с головной болью, с тяжестью в сердце и – самое неприятное – с жалостью. Она жалела себя, сына и, как это ни странно, Стаса Воронина.

Все-таки она его любила, хоть и замуж так скоропостижно вышла назло тому, кто предал ее двадцать лет назад – поверил сплетням и бросил.

А Стас… Инга даже по истечении двух десятков лет в браке испытывала к нему чувства. Впрочем, было от чего. Стас был нежен и ласков, покладист, но где надо – решителен. Он не обделял Ингу вниманием, не заставлял ревновать. Если даже в его жизни были какие-то тайны, сумел сделать так, что Инга никогда о них не догадывалась. А самое главное, она помнила, как он спас ее от одиночества, от детского горя. Он оказался лекарством от первой любви.

Будучи по своей природе правдоискателем – вся в отца! – Инга вдруг явственно ощутила, что это такое – правда, которую иногда лучше не знать. И ведь если бы она докапывалась, если бы, как следователь, связывала ниточки, чтобы вытянуть всю правду! Нет! Правда эта сама упала в ее руки, как плод перезрелый, и что делать с ней теперь, Инга не знала.

Она понимала только одно: ее благополучная семейная жизнь рухнула в одну минуту. Она даже винила себя в том, что не позвонила заранее. Пусть бы была у Стаса его тайная жизнь. Может, и не жизнь, а так, эпизод, как он сам ей сказал. Но она бы не знала об этом и смогла бы, как и прежде, жить в семье, заботиться о нем, о том, чтобы у него были свежие носки и рубашки и необходимая литература для диссертации, которой Стас занимался, блинчики по воскресеньям и соль Мертвого моря для ванны. Инга все делала для него с душой. Просто по-другому не представляла себя в семье.

И вот все это рухнуло в одно мгновение. И впереди еще были объяснения с сыном и братом, и она совершенно не представляла, что делать. Сказать в лоб тому и другому правду? Денис отвернется от отца, а брат… Ингмар нрава сурового, как отец. И вправду ведь «закопать» может бывшего мужа.

Стоп! Муж еще не бывший, во всяком случае по документам. А вот с разводом он потеряет многое. Сам хоть и не последний человек в своем деле – Воронин был очень хорошим пластическим хирургом и прекрасно зарабатывал, – но загородный дом принадлежал по праву наследования Инге и Денису. Стало быть, Стасу придется уходить чуть ли не на улицу.

Инга на мгновение забыла о том, что пока не ему, а ей пришлось уйти из отцовского дома, и не по своей прихоти, а потому, что муж ее оказался слишком любопытным и слишком современным. Ей было жалко не себя, а Стаса. Она вдруг всей кожей ощутила, как все плохо. Другой жизни – без семьи – она себе не представляла. Жизни с ним после увиденного она не представляла тоже. И хоть разорвись! Думать о том, что она что-то новое и добротное построит в свои тридцать семь, – смешно. Да и не хотелось ей. Стас был родным. И это было то главное, что по прошествии трех дней буквально парализовало Ингу. Это было как смерть любимого человека. Только, умри он по-настоящему, ей, наверное, было бы гораздо легче.

Хандра навалилась на Ингу такая, что не радовало нежное майское солнышко. Она потеряла всякий интерес к жизни. Механически вставала с утра, потому что уставала лежать без сна с открытыми глазами. Механически варила кофе и выползала на крылечко. Сидела на прогревшихся некрашеных ступеньках дома, по которым блуждали солнечные зайчики, пила, не чувствуя вкуса любимого напитка, шевелила босыми пальцами ног и думала, как прожить еще один пустой день своей жизни.

Она знала, что должно пройти время. Трудно сказать – сколько. Когда умер отец, она залечивала душу года три. Сейчас умерла любовь. Вернее, не любовь, а семья, что было для нее синонимом любви. И сколько ей придется залечивать раны, она не знала, но догадывалась, что долго. Ей хотелось только одного – чтобы дни поскорее пробегали, отдаляя от нее тот день, в который все это случилось. А время, как назло, текло медленно. Так всегда бывает.

* * *

Еще через две недели своего затворничества на даче Кузнецовых Инга стала проявлять интерес к себе. Внимательно разглядывала свое отражение в зеркале и сама себе не нравилась. Волосы потускнели, глаза потухли. «Женщина под сорок», хотя ей ее возраста никто никогда не давал.

И не из-за отражения в зеркале, а скорее из-за выработанной с годами привычки она решила встряхнуться и посетить парикмахера и косметолога. Да, еще надо было забрать из дома Митрофана – лысого кота, которому без нее наверняка очень одиноко. Стас недолюбливал «ненормального», по его мнению, Митю, который родился без шерсти, криволапого, с усами, закрученными в крошечные штопоры. А Инга, наоборот, души в нем не чаяла.

Когда Денис год назад объявил родителям, что уезжает к дяде в Финляндию, учиться в университете, у Инги будто кусок сердца отрезали. Она понимала, что это когда-то произойдет, но не думала, что так скоро.

С отъездом сына Инга второй раз в жизни ощутила сиротство. Стас, как мог, утешал ее, говорил прописные истины о том, что дети вырастают и уходят, и это нормально. Для Инги дом без Дениса опустел. Будто воздух выкачали. Этот вакуум надо было как-то заполнить.

Митяя она привезла с выставки. Он был смешной и жалкий. Кот стоял на дрожащих лапах посреди кухни, как инопланетянин, прилетевший на Землю. У него были огромные глаза, усы-спирали и редкие детские волоски вместо нормальной кошачьей шубки.

Любви между Стасом и Митей не случилось. Митя и рад был бы его полюбить, но Стас брезгливо отдергивал руку, когда кот приходил к нему. Предлагать свою любовь, не получая взамен ласки, Митя не стал. Он любил Ингу.

«Итак, салон и Митя», – подумала Инга, прикидывая, в котором часу лучше появиться дома, чтобы не встретиться там с Ворониным. По всему выходило, у Стаса был операционный день, и у Инги в распоряжении оставалось много времени. Сталкиваться с мужем ей не хотелось вообще. Не для того она спряталась в этих болотах и сменила номер телефона, чтобы объясняться с ним. Все сказано.

* * *

Она провела весь день в салоне. Ее никто ни о чем не спрашивал, так как у Инги было золотое правило: с домработницей, парикмахершей, маникюршей и прочими очень милыми женщинами из сферы обслуживания свою личную жизнь не обсуждать. На то она и «личная», эта жизнь, чтобы никто не мог в ней участвовать своими советами и сплетнями.

После процедур Инга снова засияла. Теперь ее душевный раздрай выдавали только глаза. Да, глаза – это надолго. Это не брови выщипать. Тут время нужно, чтобы отболело.

Митя кинулся ей в ноги, едва она переступила порог дома. Воронин, как и предполагалось, был на работе. Дом сиял чистотой. Судя по всему, домработница Катя, видя, что хозяйка не появляется, приезжала каждый день и вылизывала уголки.

– Митенька, солнышко! – Инга взяла криволапого котенка на руки, и котенок громко заурчал. – Ну, все-все! Прости меня, маленький, я тебя не бросила, так получилось. Сейчас поедем домой… – Инга и не заметила, как новое пристанище назвала «домом».

Она написала записку для Кати, чтобы та не волновалась, не обнаружив в доме котенка. В записке ни слова не было для Стаса. Поставив точку, Инга подумала мельком – не слишком ли это жестоко? «Не слишком», – ответила сама себе и, хорошенько заперев дом, поехала на дачу с заездом к Кузнецовым.

* * *

Тося рассмотрела ее внимательно со всех сторон:

– Выглядишь в целом нормально, даже хорошо. Похудела. Тоже не так плохо. Только больше не смей! Но вот глаза… Как будто схоронила кого.

– Так я схоронила. – Инга поправила непослушную прядку волос, выпадавшую из-за уха. – Любовь.

– Ингуш, поверь мне: все пройдет, вечной любви не бывает. Там, где заканчивается одна, тут же освобождается место для другой.

– Бывает. И ты это знаешь. Пример? Мама и папа…

* * *

Родители Инги учились в одной школе, в одном классе. А до этого ходили в один детский сад. И папа рассказывал, что влюбился в маму, когда первый раз увидел ее в песочнице во дворе. У нее были очень красивые розовые бантики. Не просто капроновые, а с бархатными кружочками, как будто усыпанные красным мохнатым горошком. Папа это на всю жизнь запомнил.

Он любил маму всю жизнь, сколько помнил себя. Вслед им со смехом говорили: «Жених и невеста!» Папа не кидался с кулаками на тех, кто так говорил. Все правильно – жених и невеста. Так и будет, только надо подрасти.

Так и было. Они поженились сразу после школы, выбрали один институт – педагогический, вместе поступили, а когда заканчивали его, на экзамены бегали по очереди: один дежурил у коляски, в которой пищал маленький Ингмар. Это имя внуку дала прабабушка Инги по линии отца. Она рассказывала, что у Валевских в роду, кроме прадеда-поляка, давшего им красивую фамилию, было немало ингерманландцев – петербургских финнов.

От бабушки своей Эдвард Валевский унаследовал любовь к истории, нарисовал «дерево» своего рода и нашел многочисленных родственников в Финляндии и Эстонии. А в конце девяностых ему неслыханно повезло: на него свалилось наследство одинокого финского дяди Эйно, который был безумно рад тому, что на старости лет его нашли родственники. Обнаружившееся родство было не седьмой водой на киселе, а настоящее, с деревенскими метриками и записями в амбарных книгах о рождении и даже со старинными черно-белыми фотографиями, сохранившимися у членов некогда большой и дружной семьи, раскиданной ныне по всему северо-западу, не только российскому и карельскому, но и финскому. Так Эдвард Валевский стал владельцем крупной судовой компании в Финляндии. К тому времени он был уже одинок: его единственная на всю жизнь любовь – хрупкая ленинградская девочка Оленька с васильковыми глазами – умерла от банального заражения крови.

Они работали в крошечной деревенской школе в отдаленном карельском поселке. Оленька была беременна, в семье ждали дочку. Ей уже и имя придумали – Инга.

Оля должна была за две недели до родов лечь в больницу, но роды начались раньше срока. На дворе стоял дождливый сентябрь, ямы на дороге превратились в озера, в которых воды было по пояс. До районного центра сто километров, дорога разбита грузовиками, вывозящими к железной дороге лес. Поэтому, когда местной фельдшерице стало понятно, что роды у «учителки» сложные и ей самой не справиться, Эдвард принял решение – везти Ольгу в больницу на лошадке.

Потом он всю свою жизнь казнил себя за этот опрометчивый шаг, хотя врачи сказали ему, что, останься они дома, Олю тоже было бы не спасти. Вот если бы она была в стационаре…

* * *

…Они выехали из поселка в сумерках. Их провожали всей деревней. Сосед и приятель семьи Валевских – поселковый ветеринар дядя Саша, у которого вместо одной ноги была с войны громко постукивающая на мостках деревяшка, – поехал с ними. Если бы не он, Эдварду Валевскому осталось бы только повеситься на березе в лесу.

Лошадка бежала по обочине дороги, колеса телеги подпрыгивали на рытвинах и ухабах. Оленька стонала, иногда вскрикивала от дикой тряски. Эдвард ничем не мог помочь. Только добрым словом. И он шептал ей эти добрые слова прямо в ухо, склонившись над Ольгой под брезентовым пологом, который соорудили рукодельные деревенские мужики.

Потом Оленька вцепилась в руку мужа своими тоненькими пальчиками и искусанными в кровь губами прошептала:

– Эдди, все! Больше не могу!

– Сто-о-ой!!! – прокричал Эдвард вознице. Дядя Саша сказал лошадке «Тпру-у-у-у!», натянул поводья, и послушный конь остановился.

Дальше все было как во сне. Минуты показались двум мужикам вечностью. Но все когда-то кончается, и Оленькиным страданиям пришел конец. Ее лицо исказила гримаса боли, послышался «бульк», будто камень упал в воду. И тут же раздался писк.

Дядя Саша ловко вытащил из-под рубашки Ольги сморщенного ребенка, перетянул в двух местах обрывком чистой тряпки пуповину и резанул ножом между двумя узелками. Потом обернул ребенка приготовленной пеленкой, сверху – стареньким байковым одеялом и, наконец, пуховым платком.

– Эдька! Я дитя себе под рубаху спрячу, прям к телу, чтоб не замерзло, а ты давай бабу обихаживай, но уже на ходу! Спешить надо!

Он расстегнул теплую байковую рубаху на груди, приложил к ней сверток с ребенком, запахнул плотно плащ-палаткой, в которой прятался сам.

– Но-о-о-о!!! – прокричал дядя Саша застоявшемуся коню, и тот сорвался с места, скользя копытами по глинистой кромке дороги.

Эдвард боязливо подложил под Оленьку чистый лоскут, предусмотрительно прихваченный на всякий случай с собой. Ольгу трясло в ознобе, который сменился страшным жаром. Она не откликалась на имя, только судорожно глотала. От отчаяния, от беспомощности Эдвард заплакал. Сначала беззвучно, потом в голос. Оленька не слышала его.

Зато его услышал дядя Саша, который выматерился громко, развернулся, чтобы хлестким словом привести в чувство мужика, и в этот момент увидел вдалеке два плавающих по дороге световых пятна – фары догоняющего их грузовика.

Грузовик натужно гудел вдалеке, настигал дяди-Сашину лошадку. Выбрав более пологое местечко, дядя Саша направил коня с обочины, остановил его, выскочил на дорогу.

Он стоял, расставив ноги широко в стороны, и, когда машина приблизилась, начал махать рукой, чтобы его заметили. Лесовоз остановился, подняв в небо столб брызг из глубокой лужи. Дверца открылась, из нее показался мужик. Вглядываясь в темноту, зло проорал:

– Какого лешего? Уйди, мать твою! А то задавлю на хрен!

Дядя Саша кинулся к нему, придерживая руками ребенка за пазухой.

Водила оказался нормальным, все понял. Через несколько минут они управились: Эдвард с Оленькой на руках и со свертком, в котором орал потревоженный ребенок, устроился в теплой кабине лесовоза, а дядя Саша с напарником водителя потрусили следом за машиной на телеге.

В районный центр прибыли под утро. Эту дорогу Эдвард Валевский запомнил на всю жизнь. От дикой тряски ребенок в узелке скоро затих, а вот Оленька почти не приходила в себя. Эдвард чувствовал, как по ногам его из Оленьки течет что-то теплое. Он догадывался – что. Но не хотел об этом думать. Ему было страшно. Он вспоминал из курса анатомии, сколько в человеческом организме крови, и не мог вспомнить. Он молился. Совершенно не зная, как это делать правильно, просил Бога о милосердии. Он уговаривал Его, чтобы Всемогущий помог им быстрее добраться до больницы, чтобы врачи успели спасти Оленьку, чтобы не заболела его крошечная дочь. Он еще не знал, кто у него родился, но догадывался, что это девочка, как мечтали они с женой.

– Мы сделали все возможное, – сказал измученному Эдварду врач.

Эдвард поднял на него воспаленные глаза, сухими губами сказал: «Спасибо». Он понял все. Оленьки больше нет.

– Как дочка? – спросил через минуту.

– Славная девочка, – ответил доктор. И улыбнулся. – Пойдемте, я вам ее покажу.

Эдвард не хотел смотреть ребенка. Ему было все равно. И врач это хорошо понял. Кто-кто, а он всякого повидал на своем веку и знал, что лучшее лекарство сейчас для этого мужика, убитого горем, – его попискивающий комочек.

Так оно и случилось.

Да, потом у Эдварда было очень тяжелое и страшное – похороны Оленьки. Но сейчас этот мудрый врач дал ему хорошее лекарство, которое помогло ему выдержать все. Когда он взял в руки свою девочку, он понял: вот она, их с Оленькой, жизнь, вся в этом крошечном тельце. Девочка спала. Он очень хотел посмотреть, какого цвета у нее глаза, а она все спала и спала. И тогда он спросил у врача.

– Голубые, – просто ответил тот.

– Как у мамы, – сказал Валевский. И заплакал.

Оленьку Валевскую похоронили в карельской деревне, откуда Эдвард увез ее в тот страшный день. Везти тело в Ленинград у Валевского не было денег. И батюшка местной церкви, в которой отпевали Ольгу, убедил Эдварда, что совсем не важно, где упокоился человек.

– Важно, чтобы он был тут. – Батюшка Михаил приложил руку к своей груди.

Потом у Эдварда Валевского появилась возможность перенести могилку в Петербург, но он стал с годами набожным и всегда вспоминал батюшкин жест – ладошку на груди. Оленька была с ним, в его сердце. Поэтому тревожить прах любимой он не стал. Просто каждый год выбирался в эту карельскую глушь с тем, чтобы поправить оградку, посидеть в тиши на деревянной лавочке у ухоженной могилки на старом деревенском кладбище. Удивительно, но в каждый его приезд все эти годы здесь была чудная сухая погода. А ему вспоминалось жуткое сентябрьское ненастье, разбитая грузовиками дорога, безногий дядя Саша, с которым везли они Оленьку в районную больницу, и она, любимая Оленька, то дрожащая от озноба, то задыхающаяся от жара.

Он так и не простил себя. И другую женщину не искал. Родственники и друзья пытались знакомить Эдварда с невестами, но он слышать ни о чем не хотел. У него на руках было двое детей, и он представить себе не мог, что в доме появится чужая женщина, которая будет воспитывать Ингмара и Ингу.

Родственники отступились, решили, что Эд – мужик умный, сам разберется. И так получалось, что ни к одной женщине, встретившейся на его пути, его совсем не тянуло. Сначала он на них вообще не смотрел, занимался воспитанием маленькой дочки, а потом наступило время больших перемен, на Эдварда свалился бизнес финского дяди, он с головой ушел в работу. И сына привлек.

Ингмар, рано оставшийся без матери, был сильно привязан к отцу. А сестренку любил больше жизни. Это он попросил отца не приводить им другую «маму». И Эдвард дал ему слово. Но наверное, не это было главным в его одиночестве. У него была любовь – Оля. А все остальное любовью не было. И как ни пытались захомутать его одинокие дамы, ни у одной это не получилось.

Потом, когда Инга стала взрослой и у Ингмара давно была семья, они сами говорили отцу, чтобы он подыскал себе половинку. Но он смеялся и говорил:

– Моя половинка давно в лучшем мире, меня ждет…

Казалось, он был счастлив тем, что так сложилась жизнь. Однажды в откровенном разговоре сказал Инге, что он не раз и не два пробовал устроить свою жизнь, но отношения с женщинами не складывались. И не потому, что они такие все плохие. Как раз наоборот: ему встречались в жизни замечательные женщины. Но он их не любил. А жить вместе только потому, что так хотелось им, он не мог.

– Дочка, ты не переживай! У меня есть вы. Все остальное я как-нибудь решу…

Видимо, он «как-нибудь» и решал проблемы своего одиночества, но другую жену в дом не привел.

И еще одно огорчало стареющего Эдварда: у Инги не было дня рождения. Он стал днем смерти ее матери, и поэтому отмечать его в семье было не принято.

…Папа по странному стечению обстоятельств тоже ушел в этот день. Когда Инга пришла к нему утром и сказала, что уже побывала в храме и поставила свечку за упокой мамы, отец, посмотрев на нее каким-то особым, просветленным взглядом, вдруг уронил:

– Две скоро будешь ставить…

Он отправил ее, объяснил, что хочет отдохнуть. И когда Инга пришла к нему через пару часов, отец уже был без сознания. А уходя, вдруг вздохнул, улыбнулся и произнес чуть слышно:

– Оленька…

* * *

– Как ты там устроилась? Рассказывай! – кинулась с расспросами Тося, едва они присели за столик в крошечном уличном кафе почти под окнами квартиры Кузнецовых. Как Тося ни уговаривала, заходить к ней Инга отказалась. Очень боялась, что придется тете Соне докладывать о своих не совсем веселых делах.

– Нормально все. Думаешь, работаю? Шиш с маслом! Отдыхаю! – Инга посмотрела на подругу. – Ты знаешь, я ведь никогда вот так не отдыхала. Все какие-то SPA-курорты были, ванны с массажами. А тут – дача деревенская, быт не очень устроенный, а мне нравится! Самое тяжкое – одиночество. Сначала, конечно, поплакала в подушку. А потом втянулась. Вот клумбы вам вокруг дачи делаю. Сама! Представляешь?!

Тося не представляла. У Инги благоустройством территории вокруг ее отцовского дома занимались специальные садовники. После них оставалось только поливать. И вдруг – Инга в этой роли! Трудно представить.

– Да ничего сложного, как оказалось. – Инга улыбнулась, вспоминая, как вместе с кустиком «разбитого сердца» соседка подарила ей… коровью лепешку для удобрения. Инга несла лепешку в мешочке, а он порвался. Ей пришлось собирать драгоценное удобрение руками.

– Крестьянка! – со смехом констатировала Тон я.

– Ну да, можно и так сказать. Вот Митеньку везу, теперь мне с ним хорошо будет…

– Ну а дома что? – осторожно спросила подруга.

– Дома тихо и чисто, – ответила Инга. – Я не скрывала, что была. Как скроешь? Митю же забрала! Написала записку Кате, чтоб она не переживала.

– А Стасу?

– А что Стасу? Стасу я ничего не написала. – Инга помолчала. – Тось, время показало, что я не смогу смириться. Наверное, как говорит твоя мама, мы и правда тупые кое в чем, раз мужики от нас убежали: от тебя – к соплюхе, у меня – еще хуже. Но другими-то мы не станем. Наверное, надо признать, что брак наш себя изжил. И у меня главное на повестке дня – как все это сыну и брату сказать…

* * *

Он ворвался в ее жизнь двадцать лет назад. Инга готовилась поступать в университет – подала документы на исторический, думала только о предстоящих экзаменах. Она не выпускала из рук учебников и любой удобный случай использовала с толком: прочитывала пару-тройку страничек из книжки. Они только-только вернулись в Ленинград из Карелии, обживали заново свою старую квартиру, в которой все эти годы жили посторонние люди. После временных квартиросъемщиков отец затеял в доме серьезный ремонт, а поскольку больших денег не было, многое делал сам, не очень умело и медленно.

Инга убегала из дома, чтобы не дышать краской. Она не только повторяла школьную программу, но и заново знакомилась с городом, в котором до этого была лишь наездами. Здесь родились и выросли ее родители. Отсюда они уехали работать на Север, где родилась она. Где-то в этом городе жил огненно-рыжий мальчик – ее первая любовь, разлуку с ним девушка переживала очень тяжело.

Странно все получилось. Они проводили вместе каждое лето: мальчик приезжал в их поселок к бабушке. Сначала вместе качались на качелях и играли в прятки за сараями. Потом он учил ее кататься на велосипеде и мазал ей йодом разбитые коленки. Потом учил плавать. А когда она заканчивала восьмой класс, он почему-то стал стесняться ходить с ней на пляж. И краснел, когда встречал ее на улице.

Это было переломное лето в их отношениях. Инга тоже вдруг стала прятаться от него и подолгу рассматривать себя в зеркале.

Они почти не виделись тем летом, старательно избегали друг друга. И однажды столкнулись нос к носу на танцплощадке у поселкового клуба. Мальчик покраснел, а когда из динамика зазвучали первые аккорды популярного в то лето танго и к Инге – именно к ней, он всей кожей почувствовал это! – направился его дружок, мальчик отклеился от стенки, сорвался с места, опередил друга и пригласил Ингу на медленный танец.

Они покачивались в центре деревянной площадки под нежные звуки и голос, рассказывающий не по-русски о красивой любви – о чем еще можно так петь?! – и мальчик, заикаясь, сказал Инге:

– Я… люблю… тебя…

Он думал, что от слов этих провалится деревянный настил танцплощадки. Но ничего не произошло, никто ничего не понял и ни о чем не догадался. Мир продолжал жить по своим законам. И только для Инги он перевернулся вверх тормашками. Она сбилась с ритма, неуклюже наступила ему на ногу, незаметно вытерла вспотевшую ладошку о его вельветовую курточку и вдруг, совершенно для себя неожиданно, сказала:

– Я… тоже…

И в тот же миг для них все вокруг перестало существовать. Были только эта чарующая музыка, свет от прожектора, бьющий в глаза то ей, то ему, теплый июльский вечер, напоенный запахами свежескошенной травы. Музыка все не кончалась. Потом им сказали, что специально для них заведующий клубом, который распоряжался танцами, подталкивал иголку по черному диску в тот момент, когда песня должна была закончиться, и незнакомый певец снова и снова пел о любви.

Они гуляли в ту ночь до утра, крепко держась за руки, как в детстве, а на рассвете, когда огненный краешек солнца показался из-за дальнего леса, огненно-рыжий мальчик сказал Инге:

– Можно я тебя поцелую?

– Можно, – согласилась она, и он клюнул ее холодным носом куда-то в щеку.

* * *

…Инга потрясла головой, отгоняя воспоминания. Где-то в этом городе живет и сейчас этот мальчик – ее первая любовь. Она ходила по улицам и думала о том, как произойдет их встреча. Впрочем, она боялась этой встречи.

Мальчик предал ее. В конце зимы он прислал ей бандероль, она в нетерпении открыла ее прямо на почте, и на пол посыпались цветные конверты, подписанные ее рукой. Это были ее письма рыжему мальчику. Она писала их ему два года подряд с перерывом только на летние месяцы, потому что летом они были вместе.

Ничего не понимая, Инга собирала их с пола, складывала в пачку. Ей кто-то помогал, она машинально благодарила за помощь. Наконец в куче писем мелькнул листочек, исписанный знакомым рваным почерком.

Лучше бы Инга никогда не читала этого письма. Мальчик обвинял ее в каком-то обмане – «сама знаешь – в каком!». Он, сожалея о потраченном времени, писал, что «все девушки такие», кругом только ложь и обман…

В конце была строчка: «Не ищи меня. Я больше не хочу ничего о тебе знать!»

Эта строчка остановила Ингу, когда она хотела написать мальчику письмо, попросить его объяснить – за что??? Она предпочла переболеть без ненужных расспросов. Что толку задавать вопрос: «За что???» – если еще вчера родной и близкий человек не хочет «ничего о тебе знать»?!

* * *

…В юности все заживает быстрее. И душевные раны тоже. Рубцы, конечно, остаются и боли фантомные – болеть нечему, а болит же, как болела раненная в войну нога у поселкового ветеринара дяди Саши, которую ему полевой хирург в сорок втором оттяпал по самое «не грусти». Стоило дождю начать собираться, как он уже знал про грядущую непогоду, потому что у него дико ныло колено на несуществующей ноге.

Так и у Инги после четырех месяцев после разрыва с мальчиком сердечко ныло нестерпимо. Она уничтожила все письма – его и свои, те, которые он вернул ей. Сожгла в печке черно-белые фотографии, на которых была зафиксирована вся их история: Инга с мальчиком в песочнице, которую построил во дворе ее отец, Инга с мальчиком идут на рыбалку с удочками и стеклянной баночкой на веревочной ручке, Инга с мальчиком у костра, едят печенную в углях картошку. Инга с рыжим мальчиком… Жаль, но на черно-белых фотографиях совсем было не видно, что он огненно-рыжий.

Она аккуратно отделила на всех фотографиях себя от мальчика, свои половинки спрятала в ящик старого письменного стола, его половинки отправила следом за письмами в пламя печи.

Но легче от этого не стало. «Доктор – время…» – мудро сказал тогда папа, ласково погладив Ингу по голове. И она стала пить ежедневно, как лекарство, это время без милого мальчика и его ласковых писем. И к лету на душе, там, где весной он оставил длинную, с зазубринами и рваными краями, похожими на его угловатый почерк, рану, образовалась новая кожица.

А потом Инга познакомилась со Стасом. Она сидела на стрелке Васильевского острова, на зеленой пыльной скамейке, грызла зеленое кислое яблоко и читала учебник. Он плюхнулся рядом, внимательно посмотрел на нее и простецки сказал:

– Девушка, а вы мне нравитесь! Давайте знакомиться?

Он учился в медицинском, ночами работал в больнице санитаром, жил в общежитии. Инга женским чутьем поняла: от любви есть только одно лекарство – другая любовь. Ее закружило в водовороте этих отношений, и она поняла, что начинает по-настоящему выздоравливать.

Стас оказался не только хорошим и умным собеседником, но и галантным кавалером. Он влюбился в Ингу и делал все для того, чтобы она ответила ему тем же.

Инге было не так просто откликнуться на его чувства. Нет, внутри она чувствовала едва уловимый трепет, но строгий взгляд отца, которым он смерил Стаса в самый первый миг их знакомства, заставил ее притормозить с чувствами. Эдвард Валевский после истории с рыжим мальчиком не хотел рядом с дочкой видеть никого. В душе, конечно, понимал, что так нельзя, что все равно кто-то будет, но страх того, что Ингу снова кто-то обидит, превратил его в сторожевого пса, который рычит на всех проходящих мимо.

Впрочем, Стас не форсировал события. Он терпеливо ждал. Его друзья подшучивали над ним и над его чувствами к «малолетке». У них в моде было тогда крутить романы со зрелыми женщинами старше себя. Стас тоже не отказывал себе в плотских удовольствиях, да и жизнь в общежитии весьма этому способствовала. С долей здорового хирургического цинизма он рассуждал в мужской компании о том, что одно другому не мешает. А в душе носился со своей девочкой Ингой, которую называл ласково, по-восточному – «моя Инь».

Инга легко поступила в университет – любовь к Стасу, накрывшая ее с головой, не помешала здраво рассуждать на экзаменах и набрать проходной балл. Остаток лета они провели вместе: купались, загорали, ездили в Петергоф на фонтаны и почти каждый вечер ходили в кино.

Эдвард Валевский наконец перестал смотреть на Стаса волком, и студент-медик Воронин из Вологодской области стал частым гостем в доме на Фонтанке.

В сентябре отец Инги собрался в Карелию, оставив юную первокурсницу на попечении брата. А в семье Ингмара в это время друг за другом случилось все, что могло случиться: теща сломала на даче ногу, тесть свалился с простудой, жена Виктория вдруг придумала рожать второго ребенка. Ингмар разрывался между вышедшими из строя родственниками, на которых нельзя было оставить трехлетнего сынишку Валечку, и ему, мягко говоря, было не до Инги.

Этим и воспользовался Стас Воронин, который уже давно склонял Ингу к более интимным отношениям, чем поцелуйчики в парадной и полутемном зале кинотеатра. К тому же, зная нравы современных девушек, Стас не верил любимой, что у нее до сих пор «никого не было». Инга однажды в порыве откровенности рассказала Стасу о своей любви к рыжему мальчику из ее деревенского детства, отметив при этом, что у нее была любовь, но у них с ним «ничего не было». Стас откровения пропустил мимо ушей: было – не было, кого это сегодня волнует?! И очень удивился, когда оказалось, что «никого не было» – это на самом деле никого не было. Стас чуть с ума не сошел от радости.

А Инга… Когда отступила волна какого-то непостижимого счастья, ее охватила растерянность. «Как жить дальше?» – думала она. Наверное, это «как жить?» она произнесла вслух, потому что Стас ответил ей:

– Мы поженимся…

Со свадьбой пришлось поспешить, так как постельные эксперименты быстро дали результат: уже в октябре Инга поняла, что с ней происходит что-то не то. Врач подтвердил беременность, и два нашкодивших ребенка пришли к Ингиному отцу. Эдвард Валевский был в ярости. Но Инга растопила его холодность:

– Папочка! Я люблю Стаса, а он любит меня. Вы с мамой ведь тоже студентами были, когда Ингмар родился…

– У нас сначала свадьба была, а потом все остальное. – Валевский с трудом подбирал слова. – Значит, так: подаете заявление сегодня же.

Стас и Инга согласно кивнули и умчались в ЗАГС.

А потом была свадьба, на которой новоиспеченный тесть предупредил Стаса строго-настрого – не обижать дочку! Зять запомнил это хорошо.

А в положенный срок Инга родила Дениску – абсолютно рыжего. Нет, рыжий мальчик не имел к ее сыну никакого отношения. По крови. А вот в душе… Наверное, это был подарок судьбы, чтобы Инга всегда помнила свою первую рыжую любовь.

Эдвард Валевский не удивился тому, что внук у него огненно-рыжий: вся их ингерманландская линия была такой масти.

– В прабабку Дениска пошел, – улыбаясь, сказал дед, покачивая на руках продолжателя рода Валевских. А зятю сказал: – Ты не обижайся, но Ворониными пусть у вас девки будут, а мальчик будет носить нашу фамилию.

Стас не возражал: вашу так вашу.

* * *

Через две недели дачного затворничества Инга решилась наконец позвонить брату. Она еще не знала, как будет объяснять все Ингмару. Но еще больше страшило объяснение с сыном. Сказать ему, что отец в сорок лет поменял ориентацию?! Или как это у них там называется?! Ингу от одной мысли о том майском утреннем приезде в свой дом передернуло. Нет, говорить этого Денису нельзя, Ингмару тоже. У Дениса еще психика подростка. А Ингмар… Ну как в таком случае настоящий мужик поступить может?

Инга заглянула в записную книжку и забила номер Дениса в свой телефон, минутку подумала и позвонила.

Сын ответил не сразу.

«Новый номер изучает», – решила Инга.

Наконец трубка «ожила»:

– Слушаю!

Инга чуть не задохнулась от радости, услышав родной голос.

– Динь-Динь! – назвала она сына привычным домашним именем.

– Инь-Инь! – радостно отозвался он. – Мам, куда ты пропала? Я звоню, а мне отвечают, что твой номер не существует. А папа говорит, что ты в командировке и он ничего про тебя не знает.

«Спасибо тебе, сыночек! Подсказал выход…» – подумала Инга, а вслух сказала:

– Динька, я и правда в командировке, а телефон потеряла…

– Мамаша-Маша-растеряша! – Денис дурачился, и Инга успокоилась. Появилась версия, которую подкинул сыну непутевый папашка, и, придерживаясь этой версии, еще можно было какое-то время продержаться. – Ладно, рассказывай, где ты, и что, и как!

Инга чуть не выпалила, что она сажает цветочки во мшинских болотах, да вовремя язык прикусила и стала рассказывать подробности своей недавней командировки в Сибирский край. Потом остановила себя и стала расспрашивать Дениса о его житье-бытье, учебе, брате.

– Да все хорошо у нас! Ты б приехала, мам, сама бы посмотрела.

– Как-нибудь выберусь, – пообещала Инга. – Ты телефон новый дяде передай, пусть звонит, и приветы от меня.

– О’кей! – беззаботно пообещал ребенок, чмокнул трубку и отключился.

– Я люблю вас… – грустно сказала Инга в немую пустоту.

* * *

Брат позвонил через два дня и огорошил:

– Инуль, я на следующей неделе приезжаю в Питер. Остановлюсь, как всегда, у вас, да?

– Инечка, ну что ты спрашиваешь? Конечно! Это ведь и твой дом, – ласково сказала Инга, похолодев от мысли, что придется как-то объяснять брату ее разрыв со Стасом. – Давай так сделаем. Ты мне позвони, как приедешь, пересечемся в городе, посидим в кафешке, поболтаем.

– Не понял?! – удивился брат. – В кафешку-то зачем? Дома, что ли, не наговоримся?..

– Я хочу кое о чем поговорить с тобой… без Стаса…

– Тебя этот поганец обидел? – резко спросил Ингмар сестру. Он не любил зятя, наверное, из ревности. Все-таки Инга была ему больше чем сестра, и любой мужик рядом с ней был бы воспринят Ингмаром враждебно.

– Не сейчас, ладно? Приедешь, встретимся, и я все скажу. Договорились?

– Договорились, но ты бы лучше сказала сразу, без тумана.

– Вот встретимся, и скажу. Все. Люблю тебя. Семье привет. Обязательно позвони в день приезда.

Инга слышала, как брат хмыкнул. Видать, заподозрил Стаса во всех смертных грехах. «Убьет он его. Точно убьет, если все узнает…» Инга поняла, что у нее в запасе неделя на то, чтобы придумать правдоподобную версию. Она не хотела никаких радикальных мер. Пусть у Стаса будет время на то, чтобы спокойно выехать из дома, найти себе что-то. Или… кого-то. Инга не знала, как там у них, в этом странном для нее сообществе мужчин, решаются эти вопросы. Тьфу! Черт бы их побрал! Натворил муженек дел, а она сейчас расхлебывай все это дерьмо.

* * *

Стасу она позвонила через два дня, приняв непростое для себя решение. Чтобы не светить новый номер мобильного мужу, вынуждена была вы ехать в ближайший поселок с отделением связи.

Стас Воронин был на работе. Он только-только вернулся со сложной операции и отдыхал, устроившись в удобном кресле. Рядом на краешке стола восседала медсестрица Дана – бестелесное существо с ногами от коренного зуба. Самое большое, что было в ее организме, – это мощный бюст. Дана, похохатывая, говорила всегда, что в ней весу пятьдесят кило, из них десять кг – это сиськи. Умопомрачительное, надо сказать, зрелище: стройные длиннющие ноги, долгоиграющие тонкие руки, тонкие же, длинные волосы дымчатого пепла – не девушка, а… флейта. Тонкая, звонкая и хрупкая. И бюст! Всем бюстам бюст – роскошный, с трудом умещающийся под одеждой. Удивительно, как Дана с таким шикарным дополнением не падает носом вперед!

Дана восседала напротив доктора Воронина, которого тщетно пыталась охмурить: доктор нежно посматривал на ее ноги и бюст и не реагировал. В обязанности Даны входило после операции создать доктору Воронину комфортные условия для отдыха. Вот с этой самой целью она и восседала перед ним на столе, красиво закинув одну ножку на другую и поднося доктору душистую дорогую сигарету, которую она держала длинным хирургическим пинцетом. Это воронинское чудачество знали все, а исполняла одна Дана. И получалось это у нее очень ловко. Она угадывала ту самую секунду, когда Станиславу Николаевичу хотелось сделать очередную затяжку. Она видела этот момент по едва уловимому шевелению ресниц доктора и аккуратно подносила сигарету к его губам. Ему оставалось только приложиться, втянуть в себя воздух. Седой пепельный столбик на другом конце «курительной палочки» оживал, краснел горячо и, потрескивая, отдавал Воронину очередную порцию нежно щекочущего ноздри аромата.

Это было действо, к которому Воронин приобщил Дану еще год назад. Позволял себе праздник доктор не так часто, только после сложнейших операций, и потому в этом ритуале виделось ему нечто магическое.

Дана же, будучи влюбленной по самые уши в светило косметической хирургии, исполняла свою второстепенную роль трепетно и нежно, – так начинающий артист упоительно играет «кушать подано» и верит, что переплюнул главных героев пьесы.

Согласно правилам игры, Дана должна была так виртуозно делать «кушать подано», чтобы от первой и до последней затяжки с сигареты не упало ни граммульки пепла. Выгоревший до основания остаток с длинным серым столбиком Дана демонстрировала присутствующим, комментируя «произведение». Если верить комментариям, всякий раз у них с Ворониным получались точные копии причинных органов знакомых и малознакомых мужчин, и про всех этих «шалунов», «малышей» и «гигантов» Дана знала все интимные подробности.

Стаса Воронина эти познания Даны, мягко говоря, шокировали, поэтому к ногам ее безразмерным и бюсту могучему он относился как к виртуальным игрушкам. Посмотреть готов, а вот уж трогать – на фиг, на фиг! На то он и доктор, чтоб всего такого бояться. Повидал за свою врачебную практику всякого…

Звонок раздался так неожиданно, что рука у Даны дрогнула и пепельный столбик упал прямо на белоснежный халат Воронина. Фокус не удался. Воронин смахнул с себя пепел и вытянул из кармана телефон. «Новый номер», – было написано на дисплее. «Ну, новый – так новый», – подумал Стас и нажал кнопку.

– Здравствуй.

Он узнал голос Инги, и внутри у него все трепыхнулось. Хрен знает от чего, от страха ли, от неожиданности ли, но трепыхнулось. Больше всего его поразило, что голос у Инги не выражал ничего. Никаких эмоций. Умеет она это делать. Причем не специально. Просто там, где ей что-то безразлично, она вежливо-холодна, и все.

– Здравствуй, – откликнулся Стас.

Дана сползла со стола и попятилась вон из кабинета, выдавливая зрителей и повинуясь жесту Воронина. «Кыш-кыш», – показал он ей. Едва закрылась дверь за медсестрой, Стас повторил:

– Здравствуй, Инга!

– Узнал.

– Ну, как не узнать… – Воронин заставил себя улыбнуться. Ему показалось, что это хороший знак: жена сама позвонила. Он попытался пошутить: – Долго гуляете, девушка! Когда домой вернуться изволите?

– Я не вернусь, пока ты там. Я не торопила тебя, но все складывается так, что тебе надо поспешить. Я знаю, что тебе некуда идти, поэтому даю некоторое время на поиск квартиры. Если бы не брат, я бы не стала тебе звонить… – Инга помолчала. – Он приезжает. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы, поэтому ничего ему не скажу про твой секс-вираж. Более того, я скажу, что ушла сама. Но ты не тяни: я хочу, чтобы к осени ты выехал из дома.

– Инга, но ты знаешь, что мне некуда идти… – Стас растерялся. Он не ожидал такого поворота.

– Не проблема. Ты хорошо зарабатываешь, можешь снять квартиру.

– Инга, может быть…

– Не может, – поняла блудного мужа Инга Валевская и резко оборвала его робкую попытку поговорить. – Не может. И ты понимаешь почему. Разговор окончен. Принимай срочные меры по поиску квартиры.

Инга повесила трубку. Было противно. И тошно. Надо же, как вляпалась, даже не расскажешь никому!

* * *

Инга встретилась с братом на Сенной. Ингмар – красивый, высокий, голубоглазый, но темноволосый, с «серебром» в прическе лет с двадцати, как у отца, – увидел Ингу издалека, приветливо помахал. Она даже пробежалась немного от стоянки, на которой бросила свою верную «лошадку», и повисла у брата на шее. Он покружил ее немного, легко удерживая в сильных руках. Потом поставил на тротуар, поправил прядь волос, поцеловал в ухо.

– Привет, моя хорошая!

– Приветик… – Инга прижалась к нему, спрятала глаза.

– Плачешь, что ли? – Ингмар взял ее за подбородок, внимательно посмотрел. – И что сии слезы значат? А?

– А ничего они не значат! Просто соскучилась! Пошли – по кофейку и поболтаем.

Она по старой привычке взяла его за руку. В детстве Ингмар никогда не выдергивал свою руку из Ингиной ладошки, даже если мальчишки смеялись над ним. Тех, кто делал это особенно ехидно, Ингмар потом поколачивал при случае.

– …и ты хочешь сказать, что сама ушла от Стаса? Ты ушла из своего дома? Из нашего дома?! – Ингмар не замечал остывший кофе. – Инь, ты же понимаешь, что меня не удовлетворит такой твой ответ: «Я ушла!» «Ушла» – почему? Стас обидел? Как? Чем?

– Да как тебе сказать… – Инга мялась, придумывая отговорку. – Нет, он не виноват. Дело во мне.

– Ты взбрыкнула? – Ингмар внимательно смотрел на младшую сестренку, как в детстве, когда он дожимал ее, чтобы призналась в том, по какой причине прогуляла урок в школе. – Давай я напрямую, ладно?

– Давай! – обрадовалась Инга.

– Мужика завела?

Инга покраснела. И тут же сообразила – хорошая причина. «Отмазка», как бы сказал Дениска.

– Считай, да. – Она подняла глаза на брата. – Да, именно так – «завела мужика».

Ингмар угрюмо молчал. Каким бы современным он ни был, но семья значила для него очень много. В жизни Ингмару повезло с женой и мудрой тещей. Да так, что пресловутый кризис среднего возраста он пережил безболезненно.

В его жизни «левый поворот» случился только раз. Он почувствовал, что жена обо всем догадалась, но повела себя при этом так, что Ингмар отметил для себя: а сравнение-то не в пользу новой подруги! И любовь на стороне рассосалась. Дома об этом они никогда не говаривали, и он был безумно благодарен жене и теще за то, что они отложили свои бабские пилы в сторонку и ни разу не ткнули его носом.

То, что сейчас рассказывала ему Инга, было маловероятно. Это было вообще никак! Она со своим Стасом носилась, как курица с золотым яйцом. В ее глазах плескалась постоянная забота о нем, как о ребенке. И даже рождение Дениски не перевернуло в ее мозгах ничего, как это случается у женщин. Стас был ее первым мужчиной. Она его боготворила. Уж кто-кто, а Ингмар хорошо знал, что Инга из породы особенных женщин. Да, ей тоже могут нравиться другие мужчины. Да, она может с ними пофлиртовать. Но все это исключительно для самоутверждения: вот, мол, я какая, как я еще нравлюсь! И все! И вдруг – «завела мужика»!

– Мне трудно что-то говорить тебе. – Ингмар засобирался, достал бумажник и положил деньги под чашку с кофе, к которому он так и не притронулся. – Наверное, должно пройти время, чтобы я понял тебя. У тебя хоть любовь?

Инга замялась. До этого соврала, а тут как-то не получилось. Она неловко пожала плечами.

– Понятно. Ладно, удивившая меня сестрица. – Ингмар Валевский поднялся тяжело. – Тебе решать. Но с сыном будут проблемы, имей в виду. Не поймет он тебя. Прощай.

Никогда еще он так не расставался с Ингой. Прощай – и все.

Инга смотрела, как Ингмар выходит из кафе, как провожают его внимательными взглядами женщины, – красивый все-таки у нее брат! Видела, как он переходит улицу наискосок, к угловому дому, где, забравшись передними колесами на тротуар, поджидает его черный мощный джип.

Машина завелась почти беззвучно, моргнула фарами, мягко сползла назад с тротуара, выкатилась на дорогу. Через секунду джип смешался с другими машинами в потоке, и Инга потеряла его из виду.

* * *

Инга думала, правильно ли она поступила. Если бы Стас просто загулял, как миллионы других кобелей, она бы честно сказала брату. Ну, как-то предотвратила бы расправу. Да и не стал бы Валевский трогать Воронина. Ну разве что чемоданы помог бы «собрать» поскорее. Если бы Стас изменил Инге традиционно. Не он первый, не он и последний.

Но как было объяснить, что Инга застукала мужа в постели с… мужиком?!! А как все это объяснить Денису? Нет, уж лучше пусть она будет виновата. Потом, может, и скажет брату правду. А вот с Денисом… Тут Ингмар прав на все сто: с Денисом объясняться будет непросто. Он еще и очную ставку им с Ворониным захочет устроить. Еще тот правдоискатель. Впрочем, все они в роду правдоискатели. Порой Инга думала о том, что лучше не знать иногда правды, которая может больно ранить, а то и убить.

* * *

Денис позвонил через неделю, без долгих разговоров спросил:

– Мама, это правда?

– Что «правда»? – переспросила его Инга.

– Что ты ушла от отца. Это – правда?

– Правда. – Инга обиделась на сына: он так был озабочен, что даже не поздоровался. – А «Здравствуй, мама!» где?

– Мама, а ты меня спросила? – Денис, казалось, и не слышал ее вопроса. – Ты сама вот так решила, да?

– Динь, для тебя ничего не изменилось. – Инга старалась говорить так, чтобы голос не дрожал, но у нее плохо получалось. – Ты взрослый, и общаться со мной и с отцом тебе никто не запрещает…

– При чем тут «общаться»? – Денис почти кричал в трубку. – У нас дом был, семья! Понимаешь? «Семья»! А теперь – пепелище! И я не «общаться» с вами хочу, а жить…

Он еще долго говорил Инге обидные слова. Она прощала, потому что лучше так, чем та правда, от которой тошнит.

– Помиритесь, мама! – попросил под конец Денис. – Ну хоть ради меня.

Инге бы соврать, а она не могла. Так и сказала:

– Не могу…

В трубке телефона повисла тишина.

* * *

Стас Воронин после разговора с братом жены понял, что правды тот не знает. Более того, Инга, похоже, рассказала брату и сыну, что у нее, а не у Стаса кто-то в жизни появился.

Стас в какой-то момент почувствовал угрызения совести, но это было секундное замешательство. Оно быстро прошло, и доктор Воронин успокоился. Зная Ингин характер и ее ангельское терпение, он понимал, что может не спешить с поиском жилья. А там… Кто знает, как «там» все повернется? Может, Инга еще одумается и вернется. Он готов к примирению. Мало ли, что у кого в жизни случается! Стас бы многим теткам мог рассказать, в какие авантюры их мужья пускались в поисках острых ощущений. Но, отведав этих самых запретных плодов, серьезные отцы семейств натягивали на себя уютные семейные одежки, на морду навешивали вывеску «Занято!» и возвращались в свои дома, где их ждали и любили. Вранье, конечно, все. И «ждали и любили» – тоже вранье. Во вранье вокруг Стаса Воронина жили все. Так ему казалось, во всяком случае. И от всей той лжи, в которой кувыркались его друзья и сослуживцы, ему казалось, что и его Инга совсем не святая. А уж братик ее финский тем паче!

Вот так он себя успокоил да и зажил потихоньку в загородном доме тестя, из которого не спешил выезжать. Свою личную жизнь Стас Воронин от греха подальше проживал отныне в саунах и на рабочем месте. «Береженого Бог бережет!» – рассудил он, решив не рисковать лишний раз.

Глава 2

Баринов курил пятую сигарету за утро, прихлебывал из чужого, ставшего ему родным за эту неделю синего бокала со сколом на ручке горячий травяной чай и смотрел то на лист бумаги, то за окно. Лист был девственно чист. Тот, на котором Баринов в первый же день что-то написал под заголовком «Расказ» с одним «с», он стыдливо спрятал под стопку чистой бумаги, выбросить не решился, подумал мимолетно «а вдруг!..».

Его тянуло доверить бумаге свои мысли. Почему-то хотелось написать обо всем, что с ним произошло. Вот только форму никак выбрать не мог. Пробовал даже что-то в стихах завернуть, но не пошли стихи. Впрочем, Баринов не истязал себя поиском рифмы, он просто «мысль думал», глядя в окно и попивая чай.

А за окном пейзаж был не очень радостный: небо, завешенное серыми тучами, словно грязной ватой. Лишь кое-где между клочками проглядывала осенняя синь. Елки остроконечные на ближних подступах к топкому лесу. Редкие сизые шлейфы дыма из труб дачных домиков, в которых так же, как и он, приземлились на зимовку редкие отшельники. И задница соседки по участку. У Баринова было ощущение, что она как застыла на этой точке неделю назад, так и не сдвинулась с места. Совершенно унылая задница, обтянутая какой-то стремной полосатой юбкой, полуприкрытая старой курткой.

Баринов, как ни напрягался, не мог представить себе хозяйку «пятой точки». Видок такой, что, даже захоти чего сексуальное домыслить, не получится.

В общем, обстановочка в дачном домике и во всей округе складывалась совсем не поэтическая. Как раз наоборот. А так хотелось хорошего настроения! И еще очень хотелось поделиться со всем миром тем, что вдруг почувствовал, обретя свободу. Ну и выплеснуть на бумагу всю боль, которая накопилась. И не только за этот прошедший год. А за все время его долгой службы на Севере, когда в окнах никакого просвета – сплошная полярная ночь, и в жизни никакой радости – лямка бурлацкая...

И вот сейчас, когда есть и время, и место, и никто душу не рвет на ленточки, не давит, когда появилось то, чего он так ждал всю жизнь, – свобода, – ушло вдохновение. Не писалось, хоть ты застрелись! Впрочем, застрелиться не получилось бы – было не из чего...

Телевизор, который ему достался вместе с дачей, по словам его старой хозяйки, «говорить – говорил, но показания не давал». То есть ящик исправно бумчал, и Баринов даже угадывал по звуку, какой канал на связи, но на экране «шел снег» и не появлялось никакой «картинки».

Первую неделю Баринов это еще как-то терпел, а по прошествии ее взбесился. От этих серых туч, этой унылой задницы на соседнем участке да еще от раннего непрошеного «снега» по ящику он, того и гляди, захандрит, как в дальнем походе. И тогда – хана! Для того он забрался сюда?!

Отложив стопку чистой бумаги в дальний угол, Баринов взгромоздил на стол старый телевизор и стыдливо водрузил на нос новенькие очки, купленные по случаю, – заметил, что читать и писать стало трудновато, и, наткнувшись на киоск с очками, методом тыка подобрал нужные. «Вот и дожил до колес на носу! – сказал сам себе, полюбовавшись на себя в зеркало. – Башка давно седая, а теперь еще и очочки...»

Когда сквозь телевизионный «снег» на мутном экране проступили силуэты людей, Баринов удовлетворенно потер руки. Потом оделся потеплее и полез на крышу – поправлять антенну.

Вечер этого дня у него получился домашним, телевизионным. Был он таким тихим и умиротворенным, что Баринов наконец ощутил покой в душе. От протопленной печи тянуло жаром, за железной заслонкой в чугунке дозревала душистая картошка – «картопля», как говорила его деревенская бабка. Этого второго «хлеба» Баринову досталось целое поле от прежней хозяйки.

Так в его жизнь вошли эта дача, картошка, осень, последние проблески холодного солнца, дым из трубы, вымокающие на болоте грибы...

И еще – эта задница в окне. Целую неделю – одна и та же задница. «Она хоть ест?» – подумал Баринов про себя, в очередной раз критически посмотрев на тетку.

Она как будто услышала его, выпрямилась, воткнула в землю какую-то крошечную, несерьезную лопатку, подняла ведро и пошла в дом. «Видать, тоже картошку копает», – со знанием дела подумал Баринов. Издалека ему не очень-то было видно, что за урожай у соседки.

Спроси, зачем он купил эту дачу, он и ответить толком не смог бы. «Взбрело» – так сказала бы за него его покойная бабка. А он чувствовал, что надо ему уединиться, побыть в обнимку с природой, чтоб не мешал никто, не лез с нравоучениями, не обзывал «неудачником» и того хуже – «бездельником». Ну и до кучи – «кобелем». Хотя в последнем Баринов ничего страшного не усматривал. Ну, кобель! Это, между прочим, тоже кое-что говорит о мужике. Но это так, шуточки. На самом-то деле хотелось обдумать все, что с ним произошло.

Служба, которая была смыслом всей его жизни, закончилась так внезапно, что он не успел даже осознать, как это произошло и он вдруг, в один момент, стал сухопутным гражданином со всеми вытекающими – «неудачником» и «бездельником». И не в счет шло то обстоятельство, что до этого много лет он же был добытчиком, кормильцем и главным поставщиком материальных благ в семью.

* * *

Илья Александрович Баринов, разменяв пятый десяток, пытался начать жизнь заново. Вот он, реальный сороковник. Кто говорит, средний возраст с его обязательным кризисом, а если пристально посмотреть, то далеко-о-о за середину, так как по статистике российские мужики в шестьдесят три отправляются в мир иной. Это если еще ничем страшным не болеют.

Нет, туда Баринов, конечно, не спешил, но вот то, что у него в жизни что-то сломалось, – точно. Причем как посмотреть: с одной стороны – жизнь кончилась, с другой – началась. И второе ему, с его огромным желанием жить, нравилось куда больше.

Больше всего его во всем случившемся удивляла жена. Алла Константиновна не плакала, не заламывала руки, не умоляла супруга остаться с ней, а самое главное – с детьми, один из которых был беспомощным из-за родовой травмы. И хоть общими усилиями Бариновы подняли Алешку на ноги, он и в двадцать лет требовал постоянного внимания родителей. Если бы не он, Баринов давно распрощался бы с Аллой Константиновной. Не было любви между ними. То, что много лет назад за любовь приняли, было с его стороны страстью, с ее – выпендрежем перед подружками. Выйти замуж за курсанта-подводника, потомственного моряка, сынка большого морского чина – это был лотерейный билетик для девчонки, которая после школы завалила первый же экзамен в институт.

Правда, Аллочка, когда Илья привез ее на «смотрины» в родительский дом, не увидела радости в родительских глазах. Зато хорошо разглядела огромную четырехкомнатную квартиру в старинном доме на Загородном, погоны и выправку будущего свекра, меха и бриллианты будущей свекровки.

В общем, все – от пушистого коврика на входе до огромной хрустальной люстры под потолком – так поразило воображение Аллы, что она сказала себе: «Умру, а замуж выйду».

Впрочем, смертельной жертвы от нее совсем не требовалось. Илья за тем же самым обедом вдруг брякнул родителям, что намерен жениться и Алла – его невеста.

Алла от неожиданности едва не подавилась, а родители жениха переглянулись, мама смахнула слезинку, которая капнула в тарелку, и выдавила из себя, чуть не плача:

– Согласна.

Отец сурово промолчал, шумно хлебая борщ, рассматривал будущую невестку. Потом утер рот салфеткой, шумно вылез из-за стола, посмотрел на сына и сказал:

– Поговорим!

Алла так никогда и не узнала, о чем был разговор, но, выйдя из кабинета, Илья улыбнулся ей, незаметно кивнул одобрительно, а папаша его, Александр Михеевич, вздохнул и сказал:

– Женитесь, хрен с вами!

Родители Ильи помогли им со свадьбой, которую вопреки представлениям Аллы отпраздновали очень скромно. И подружек всех пригласить на нее она не смогла. Гуляли гости не в апартаментах Бариновых, а в кафе неподалеку от ЗАГСа, так что ни родители ее, ни брат с сестрой не увидели ни коврика пушистого в прихожей, ни иностранной люстры с миллионом блестящих в темноте хрустальных капелек.

А через два дня, которые молодые провели в сборах, каждый в своем доме, они погрузились в скорый поезд Ленинград – Мурманск и отбыли к месту службы Ильи Баринова, в Заполярье, в поселок Большой Лог, где когда-то начинал службу отец Ильи и где сам он появился на белый свет.

Поселок на пять десятков домов с покосившимся клубом подводников, расшатанной деревянной лестницей, по которой взбирались на одну сопку и опускались с другой, с долгой полярной ночью и холодным северным летом, с крошечной норкой в общежитии моряков – вот что ожидало Аллу вместо шикарной ленинградской квартиры с высокими потолками, под которыми светят не нашим светом чешские люстры.

Когда Илья, исполнив все формальности, опустил на пороге их нового дома чемодан, сказав: «Приехали!» – Алла вдруг расплакалась.

– Ну ты что, глупыш? – Илья с первого дня знакомства называл ее этим словом. – Ты же хотела быть со мной всегда! Скажи, хотела?

– Хотела! – всхлипнула Алла.

Конечно, у нее хватило мудрости не сказать ему, что рассчитывала совсем на другой поворот событий. Прежде всего на то, что папа позаботится о сыне и пристроит его в Ленинграде. Откуда ей было знать, что в том памятном разговоре, который состоялся в кабинете у отца в день ее знакомства с родственниками мужа, Александр Михеевич треснул сына по макушке, услышав от него, что Алла ждет ребенка, и строго сказал:

– Женишься, и немедленно в Большой Лог! Я позабочусь о том, чтобы у тебя там была служба, а не рай на земле!

А Илье только и надо было – это родительское «благословение». Он знал, что ни о каком распределении в Ленинграде не может быть и речи. А ехать одному на Север нельзя. Ребята сразу сказали: женись и приезжай на службу только с женой. Тогда и жилье будет, и смысл жизни какой-то появится. А про ребенка он отцу поднаврал. Если бы не это, ехать бы ему в сопки в гордом одиночестве. А этого после всех передряг, которые с ним случились, он бы не вынес. Только не одиночество. Слово-то какое страшное – одиночество! «Один ночью» – если разложить его на составляющие.

* * *

Илья выволок на свет божий пачку бумаги, перечитал написанное накануне, заметил досадную ошибку в слове «расказ», скомкал лист и отправил его в печь. Посидел у открытой дверцы, посмотрел, как на красных угольях корчится исписанный рваным мальчишеским почерком лист бумаги, как темнеют и обугливаются его края, дождался, когда вспыхнет бумажный комок, прикрыл дверцу и сел за стол перед новым чистым листом.

Он так и не мог понять, зачем ему все это нужно? Детям оставить после себя? Может быть. Хотя сыновья, ни один, ни другой, по стопам отца не пошли. Старший – Андрей – увлекся фотографией и после каких-то несерьезных курсов устроился на работу в газету. Баринов пофыркал немного, но потом остыл – фотография так фотография. Помог купить сыну хорошую аппаратуру и даже следил за его успехами в этом деле. Сын показывал отцу то, что снимал для газеты, и они иногда до хрипоты спорили, что будет лучше смотреться на полосе.

О втором сыне и его учебе долгое время речь вообще не шла. Какая там учеба, если он не вылезал из болячек. Но они с женой костьми готовы были лечь, чтобы мальца на ноги поставить. И поставили. Даже учиться смог младшенький Алешка. Правда, учеба была в основном домашняя. Спасибо, появилось такое чудо, как компьютер, и у парня проснулся интерес к учебе. А потом работу ему нашли, тоже за компьютером.

Все понимал Баринов – у каждого в жизни своя дорога. Он вот по батиным стопам пошел, и не жалеет. Хоть и пришлось с морем расстаться. А его пацаны другую стезю выбрали. Пусть так будет. Правда, батя за сыновний выбор его в сто этажей покрыл отборным морским матом. И любовь свою дедову отдал другим внукам – детям младшего брата Ильи – Ивана.

На батю Илья зла не держал. Хотя... Был момент, который не мог простить отцу и матери, да дело прошлое. Что ворошить... К его сегодняшнему состоянию это отношения не имеет.

* * *

«Для меня лично дорога на флот началась с рассказов отца, военно-морского офицера, подводника, путь которого я почти повторил», – написал первое предложение Баринов. И оно ему понравилось! Легко написалось. Сразу как-то в голове прояснилось, что и как надо писать, и главное – зачем! Да для себя! Прежде всего – для себя. Сегодня дети молоды, им не надо ничего. А придет момент, захотят про жизнь его родительскую узнать – вот и прочитают. И, окрыленный этим внезапно найденным решением, Баринов уверенно застрочил своим рваным, пацанским почерком.

* * *

«Куда идти после школы – такого вопроса для меня не было. Только на флот и обязательно на подводные лодки. Училище выбрал тоже не случайно: отецего в свое время закончил. Так я попал в «систему». «Системой» называют все военно-морские училища. Почему? Да очень даже просто. Там разработана и действует система перековки пацана в офицера. И сбоев эта система в своей истории не знала. Всех перековывала, и я не был исключением.

Первый курс под названием «Без вины виноватый» запомнился бесконечной уборкой территории, борьбой со снегом и одуванчиками. Ага! С этими милыми желтенькими цветочками мы вели жесточайшую борьбу, чтоб не росли где попало!

Зарплата восемь рублей тридцать копеек в месяц и постоянное чувство голода – вот что такое первый курс «системы». Увольнения по субботам и воскресеньям с условием, что нет «долгов» по учебе. Ну а если есть, будь добр, сиди в субботу и учись. И не чешись!»

* * *

Баринов почесал за ухом. «Не чешись» – можно писать или нет? Не слишком вольно? И поймал хвостик мысли: «Да кому какое дело, как пишу? Главное – правдиво!» А то приходилось ему иных подводников читать. Пишут так: мол, «плавали – знаем», а на самом деле и моря в глаза не видывали.

* * *

«В общем, первый курс – это выживание. Зато, если выжил, прошел «естественный отбор», дальше уже проще. Долгов по общим дисциплинам как блох на собаке, плюс караулы и наряды и никаких тебе увольнений в город. Но если и его перевалил благополучно и попал на третий курс, который в «системе» иначе,чем «Веселые ребята», не зовется, ты, считай, выплыл. Зарплата пятнадцать рублей восемьдесят копеек, а это уже о-го-го! Три увольнения в неделю, общевузовские дисциплины позади, есть опыт освоения «системы». Тут можно и о любви поговорить».

* * *

О любви Баринову было что вспомнить. Девахи тогда табунами за моряками бегали. Еще бы! Клеша несусветные тротуары подметают, «беска» на затылке как влитая сидит. Весь третий курс по весне как с цепи срывается – и в загул. Благо далеко и ходить не надо было: общага сельхозинститута прямо через дорогу.

Многие тогда определились со своими невестами из этого института. Как раз и курс четвертый подвалил, на котором курсанты «женихами» – не иначе! – называются.

Тут Баринов сделал паузу. Чайку крутого с горкой налил себе из бухтевшего на плите чайника. Вот хоть убей, а это время до сих пор больно вспоминать. Была любовь у него. Но не из общаги, где девиц каждый курсант знал. («И не только в лицо, хм...» – вспомнил Баринов.) Ладно, что вспоминать. Была и была. У кого такой любви не было, чтоб и через годы голова кругом, и в сердце будто иголка застряла?

* * *

«Потом выпуск был. Весна, ночи белые. И традиция незыблемая морская: в парке у статуи Геракла надраили пастой гойя мужскую гордость». Тут Баринов хихикнул, вспомнив, как дежурный милиционер специально за угол завернул, увидев, как они белой выпускной ночью к герою греческой мифологии с непристойным предложением подступились. А Геракл... Он же отказаться не мог, потому как памятник. Безмолвствовал Геракл. Опять же – традиция. Грех ломать.

У Илюши Баринова к этому времени тоже барышня появилась. «Симпотная!» – похвалили пацаны. А у Ильи сердце при виде ее совсем не екало, другая по ночам снилась. Но эта, Аллочка, была покладиста и мила. Немного царапнуло Илью, что в первый же вечер их знакомства она очень подробно расспрашивала о семье, о квартире, о планах на будущее. И все самое тайное, что происходит между мужчиной и женщиной, у них произошло слишком уж скоропостижно. Цена этой «добычи» была не высока: два букета цветов и скромное отмечание знакомства в кафешке с шампанским и мороженым.

Они оказались в какой-то незнакомой квартире, где все произошло быстро, без особых уговоров и капризов. Весьма порадовало Баринова то, что он оказался первым мужчиной у Аллочки. Был в этом какой-то ему одному понятный знак, наполненный особым смыслом. «Мужик-победитель» – примерно так думал о себе.

Правда, с той самой победной минуты Аллочка изменилась до неузнаваемости. Она бесконечно ныла о потере драгоценной девственности, сокрушалась, кто теперь ее такую замуж возьмет.

Баринову сначала это нытье понравилось – переживает! А потом слегка поднадоело: меры Аллочка явно не знала.

И еще одна неприятность приключилась после его мужского триумфа: Аллочка больше ни в какую не соглашалась ни на какие интимные встречи. Отговорок было море, как в том анекдоте. И это только разжигало Баринова. Вот поэтому и решился он на скоропостижную женитьбу легко и быстро. Во-первых, семья – это легализация интимной жизни. Во-вторых, к месту службы ехать одному нельзя: там с невестами полный облом. В-третьих, и это было самое главное, уж очень хотелось ему насолить собственным родителям. Аккуратно так, без скандалов и нервов. «Хотели принцессу мне в жены, а я вам простолюдиночку приведу. И попробуйте что-то вякнуть. Вякнули уже однажды, что не по чину подружки мои высокопоставленным родителям...» – злорадно, что совсем было ему не свойственно, думал будущий моряк-подводник Илья Александрович Баринов.

Потому и придумал он эту липовую беременность у Аллочки. Знал, что батя огласки лишней не захочет. Да и вел он себя так в последнее время, что родители как на бочке с порохом из-за него сидели. То выпьет лишку, то драку учинит. И все не просто так, а с вызовом. Будто перчатку им в лицо бросал.

Сначала Бариновы-старшие воспитывать его пытались, батя за ремень было схватился, но Илья тоже характер показал: руку с ремнем перехватил: «Только попробуй!»

И тот не посмел. Только зубами скрипнул и ремень бросил.

А мать Илья старался не замечать. Не обижал ни словом, ни делом, но и ласковости никакой не осталось. А ведь был когда-то как котенок.

Тамара Викентьевна из властной и царственной женщины превратилась в поникший одуванчик за несколько месяцев. Только и повторяла:

– Илюшенька! Я ведь хотела как лучше, а вышло...

– Сама виновата, – бросал в ответ на ее причитания Илья.

Странно, но ему не было жаль мать. Ему казалось, что она, и только она одна виновата во всем, что с ним произошло. И поэтому, приведя в дом Аллочку, он шутливо, но с подтекстом сказал:

– А это моя Золушка! Прошу любить и жаловать...

Брови у Тамары Викентьевны взлетели было вверх, но она подавила желание заорать с порога на сына. Слишком памятным было его совсем недавнее «выступление», когда Илья сказал, что перед отъездом к месту службы женится на первой встречной. Спасибо, что и вправду не привел девку с улицы. У этой Золушки хоть вид был нормальной девушки. Ну а то, что не их поля ягода, так что делать. «Сами виноваты, – думала Тамара Викентьевна. – Надо было заранее озаботиться поиском хорошей партии для Ильи, а мы все больше о себе думали... Вот и результат».

Ей, профессорской дочке и внучке известного ученого-химика, не надо было объяснять, что такое «хорошая партия» в браке. Когда в их доме появился красавец моряк-подводник Саша Баринов, дед сказал:

– Вот тебе, внучка, замечательный жених! Тут мне и помереть можно...

Жених и вправду был хорош, но никакой любви в сердце у Томочки он не вызвал. Только гордость из-за того, что адмиральский сын у нее в мужьях будет. И у него в душе было то же самое – не безграмотень в жены брал, из профессорской семьи образованную девушку. Образование ей, правда, стало как рыбе зонт, молодая семья отправилась к месту службы супруга, в далекий заполярный поселок Большой Лог, где работы по специальности для Томочки не было.

Зато семья была уважаемая, она была женой командира подводной лодки. Поэтому очень скоро усвоила главное: брак должен строиться исключительно на трезвом расчете. А любовь... А любовь тоже!

Любовь у Томочки была: раз в квартал она летала в Ленинград, «с родителями повидаться». Это была официальная версия. Но встречалась Тамара Викентьевна не только с состарившимися родителями и членами своего ученого профессорского семейства, но еще и с одним весьма успешным партийным деятелем, который организовывал для них краткосрочный отдых в одном из лучших пансионатов на берегу Финского залива.

Из своих ленинградских «побывок» Томочка Баринова возвращалась обновленная, светящаяся и веселая, что не могло не укрыться от пристального взора Александра Михеевича. Но поскольку он сам целомудрием похвастаться не мог, смотрел на Томочкины путешествия сквозь пальцы.

Они жили, хорошо понимая, что между ними совершена сделка. Сделка удачная, имя которой «семья». И никакие отношения на стороне не могли сломать то, что они сами построили. Надежно, навеки.

Лишь когда до Томочки Бариновой, родившей на Севере Илюшу, дошли слухи о том, что у мужа серьезный роман, она поставила ультиматум:

– Или я, или эта девка! Делай что хочешь, но добивайся перевода в Ленинград.

Она не сомневалась, что он выберет ее. Хотя это был единственный момент в их жизни, когда Тамара Викентьевна была на краю семейной пропасти: Баринов любил. Любил так, что готов был на разрыв со своей семьей. Остановило его только одно: развод сломал бы ему карьеру, крылышки ему пооборвали бы в парткоме, по самое «не могу». Да еще рождение сына. Он всегда смотрел на наследника как на причину своего вынужденного однобрачия. И никак не мог смириться с тем, что Илья встал на его пути к другой женщине.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.