Андрей Годар

Под тенью Феникса

Глава 1

Краснинский, 2028 г.

Снова и снова нога уходит в мокрую рыхлую массу. Идти по глубокому подтаявшему снегу первым в цепочке всегда неприятно – как старательно не одевайся, не шнуруйся, влага моментально просачивается через швы и превращает штаны в мокрую тряпку. Идущий за мной Серёжа аккуратно ступает в глубокие следы, и, наверняка, чувствует себя более комфортно. Правда, уже начиная с середины цепочки, бойцы наступают в протоптанные лужицы и от этой мысли становится попроще, ощущается некоторое, мать его, единство.

Вот так, отсыревая на ходу и время от времени проваливаясь в снег по самые плечи, идём по тревожному сигналу, происхождение которого с каждым шагом настораживает меня сильней. Особый сигнал, которым изредка обмениваются атаманы разных отрядов. Изредка – потому что обязательность его выполнения основывается исключительно на доверии, самом редком и экзотичном ресурсе в наше зверское время. Еда, шмотки, горючее, патроны конечно в большой цене, но всем этим можно при желании разжиться, а при большой нужде ещё и сделать это относительно быстро. А где можно за неделю, скажем, найти человека, на которого можно положиться? Или хотя бы того, кто при встрече посмотрит тебе в глаза, а не на оружие в руках или почти совсем новые ботинки?

Прошлой осенью нас хорошенько прижали шакалы – из тех, что живут исключительно грабежами. Отребье, которое не нашло себе места в обществе, сбивающееся в стаи и опустошающее селения. Сейчас их уже значительно меньше, чем в первые годы, но теперь они лучше организованы и как будто ещё более осатаневшие. Положили тогда чуть не половину наших, пришлось отступать, стреляя из всего, что было… если бы Пеструха со своими ребятами рядом не оказался, да не ударил шакалам в тыл, минут за десять нас бы уже всех перебили.

Поэтому, когда по рации три раза подряд прозвучало кодовое слово, а затем сообщение о том, что «шайба просит помощь», я быстро поднял на ноги отряд и выдвинулся к старому доту, чуть ли не сотню лет назад построенному в лесочке недалеко от селения. Это место все здешние хорошо знают – делать там обычно нечего, так как ДОТ торчит просто посреди полянки, а о задаче, требовавшей его нахождения там, не вспомнит никто даже из старожилов.

Сигнал был очень слабый, и к тому же оборвался, прежде чем я успел задать хоть какие-то вопросы. К тому же голос… Голос был точно не Пеструхин. Да и расстояние в десять километров к доту через лес обычная рация не покроет никогда. Это чертовски нервировало, но вариант не среагировать на призыв о помощи, так или иначе исходивший от этого человека, даже не рассматривался. Ребята тоже сразу поняли, не пришлось тратить лишних секунд на донесение до их сознания приказа выдвигаться, а также напоминания, что приказы не обсуждаются. Это не регулярная армия, и никакой дисбат или трибунал бойцам не светит. Как поставил себя главным, так и держись, и поводов сомневаться в себе не допускай. Ни единого. Иди первым в колонне и рявкай время от времени по делу и не совсем. Похоже, хлюпать скоро будут не только штаны с ботинками, так как под курткой здорово вспотела спина, и, отвлекаясь на мысли об этом, можно слегка поводить за нос свою нервозность относительно цели нашего похода.

Когда покрыли километров восемь, стали пробираться уже с полной осторожностью, держа автоматы наизготовку. Та же непроницаемая тишина вокруг, кроме своего дыхания и пыхтения идущего сзади, не слышно ни звука. Вдруг где-то впереди громко хрустнула ветка, слишком отчётливо для очередного ломающегося под снегом сучка.

Через несколько мгновений из-за холмика метрах в ста пятидесяти впереди появилась фигура человека в белом. Рация на лямке ожила, и оттуда еле слышным бульканьем прозвучало кодовое слово – я в ответ сообщил, что Феликс прибыл. Фигура махнула рукой, и, широко шагая, побежала нам навстречу. Спиной чувствовалось, что ребята стволы опустили, но пальцы со спуска убирать не спешили. Поймал себя на том же.

– Симон, отряд атамана Томми, – необычно формально представился подбежавший человек, на вид лет тридцати с небольшим, одетый в зимний маскхалат. Автомат был едва ли не до оскорбительного доверчиво заброшен за спину, но более всего бросалось в глаза его гладковыбритое лицо. Рядом с нашими бородочами он был похож на какую-то декоративную куколку.

– Феликс. Мы получили сигнал.

– Так точно, его передал я. Точнее, ретранслировал по просьбе вашего друга Пеструхи…

– А что сам Пеструха?

– Его отряд погиб в стычке с серомордыми. Мы не успели помочь, но зажали гадов в доте. Прошу, идёмте со мной, я расскажу остальное по дороге.

Вот это новость! Серомордые, или просто серы (с издевательски выделявшимся в произношении звуком «е»), были частыми гостями в городах, это понятно. Но в наших местах их никогда не встречали, несмотря на неохраняемый телепорт в соседней дубраве. Чёрт, да никто из местных мужиков этих тварей даже в глаза никогда раньше не видел! Ну, пошла жара. Ещё и эта необходимость доверяться какой-то розовощёкой Снегурочке…

– Пойдём, пойдём. Только ты будешь идти рядом со мной. Вот, слева, в двух метрах. Понял?

Симон кивнул и занял позицию слева. Его исполнительность и спокойствие почему-то здорово действовали на нервы. По пути он негромкой скороговоркой рассказал о том, как их отряд, патрулируя лес, услышал стрельбу и взрывы и, подходя к месту боя, засёк отчаянный сигнал – очевидно, о помощи. Выйдя на поляну, они столкнулись с серомордыми, тут же вступили в бой и заставили чертей отступить в дот, буквально вдавили их туда. Из отряда Пеструхи не уцелел никто, серы по своему обыкновению, даже отступая, аккуратно прострелили головы всем валявшимся на снегу землянам.

Я украдкой оглядывался на своих бойцов, которые из всех сил старались держаться поближе и ловили каждое слово, произнесённое о небывалом противнике, из-за чего колонна быстро превратилась в нестройную шеренгу. Когда лес начал редеть, мы сильно отклонились вправо, обходя ещё не появившуюся в поле зрения поляну. Где-то спереди изредка раздавались одиночные выстрелы, им вторили ещё более редкие выстрелы значительно меньшей громкости. Кажется, засевшие на своих позициях бойцы стреляли не столько на поражение, сколько просто «чтобы не высовывались», и такая ситуация может тянуться часами, если у каждой стороны есть достаточно патронов и свободного времени. Или если просто нет иного выбора.

Вот среди деревьев показалась струйка дыма, а вскоре и его источник – небольшой костёр, вокруг которого сидели на корточках трое человек в таких же маскхалатах, как у Симона. Костёр потрескивал сыроватыми брёвнами в центре небольшой низинки – этот участок леса был сплошь холмистым и прямо-таки изобиловал возвышенностями и углублениями различных размеров. Даже на расстоянии был заметен румянец на выбритых лицах сидящих. Один из них тут же поднялся и направился в нашу сторону.

Человек огромного роста, никак не меньше двух метров, приближаясь, становился будто ещё больше. Его никак нельзя было назвать богатырём – достаточно узкие и покатые для такого роста плечи переходили в длинную шею, которая увенчивалась большой головой. На вид ему было не больше двадцати пяти лет. Каждое движение, от широких и слегка угловатых шагов до манеры ведения поджатых плеч навевали ассоциации с кроватью-раскладушкой, которая внезапно ожила и решила притвориться человеком. Однако эта раскладушка явно пожаловала из офицерской палатки.

– Томми, – чуть улыбнувшись, произнёс он.

– Феликс, – ответил я, коротко встряхивая протянутую руку.

Томми сжал свои длиннющие пальцы совсем несильно, очевидно, чтобы случайно не передавить кисть неизвестного человека. Кажется, в его глазах мелькнула и тут же угасла какая-то невысказанная мысль касательно моего позывного.

– Прошу к костру, – сказал он, разворачиваясь и делая приглашающий жест рукой, – сейчас, кому нужно, сообразим перекусон. Вы, главное, ведите себя потише и к поляне не выходите, чтобы не засветиться.

Дистанция в общении сразу сократилась на добрый километр. За несколько секунд стало понятно, что этот длинный хлопец и есть ни кто иной, как тот самый человек, который принял решение, перехватив чужой сигнал, вызвать на помощь неизвестный отряд. Как на это реагировать, пока было не ясно. Мои ребята с готовностью начали сбрасывать на снег снаряжение и, потирая руки, подходить к костру. Лишь двое удосужились бросить на меня вопросительный взгляд и получить разрешающий кивок… Недалеко за деревьями так же слышались выстрелы, но никто даже не смотрел в ту сторону, все взгляды были обращены на парня, который извлёк из рюкзака эдакий колобок грязно-коричневого оттенка и начал откалывать от него ножом куски, которые выкладывал на расстеленный тут же лоскут пёстрого полиэтилена. Куски мелко крошились и в целом выглядели крайне неаппетитно.

– Пеммикан, – прозвучал слева от меня голос Томми, – питательная смесь из хлебных сухарей, сала, соли и сушёных овощей. Может очень долго храниться, мы всегда с собой парочку таких колобков таскаем.

Я медленно кивнул – чтобы это было похоже как на благодарность за комментарий, так и на жест: «Спасибо, сам знаю». У нас исчерпание запасов раздобытой по случаю тушёнки, как правило, означало сворачивание всех планировавшихся марш-бросков – если только они не подразумевали верной наживы, разумеется.

– Нет охоты попробовать?

– Нет, спасибо, ещё не голоден. Откуда вы, Томми?

– Ага, вот так сразу? Ну это и правильно. Мы из Верхнеуральска.

– Да ну? Он же под налётчиками полностью.

– Был. Той весной выбили всех.

С возросшим вниманием я начал всматриваться в лицо этого странного молодого атамана. Широкие, правильно очерченные скулы и прямой, рубленый подбородок человека, который любит говорить и действовать решительно быстро. Прямой взгляд живых серо-карих глаз, которые в наших местах почему-то назывались бл. дскими, и выбивающийся из-под капюшона маскхалата, совершенно мальчишеский, вихор пепельных волос. И, наконец, низкий ровный голос, похожий на мерный рокот работающего на холостых оборотах мощного двигателя. С такими людьми иметь дело легко и приятно, даже если они тебя обманывают. Особенно, если обманывают…

– Во дела! И как вам это удалось, расскажешь?

– С удовольствием, но попозже. Вы когда-нибудь раньше сталкивались с пришельцами?

– Давно, несколько раз… не воевали, так, издалека видел.

– Понял, – Томми сел на бревно и, в задумчивости, два раза провёл ладонями по коленям, – ну что я могу сказать, это самый сложный и опасный противник из всех, с кем только можно повстречаться. Очень умные, отлично подготовленные профессиональные воины. К тому же хорошо бронированы. У вас там в рожках что набито?

– Обычные. Но бронебойные, кажется, у кого-то были, я распоряжусь.

– Кажется? – в голосе Томми лязгнуло презрение, подавить которое он, скорее всего, просто не успел.

С неприятным удивлением я отметил в своей речи готовые выскочить на поверхность извиняющиеся интонации. Каким-то образом этот бритолицый щенок, уступавший мне в возрасте не менее десятилетия, прямо здесь и сейчас становился главным.

– Да, точно были. Сколько их там, в доте засело?

– Девять. Из них двое или трое ранены. Вооружены так, средне – автоматы, гранаты, один пулемёт.

– Ясно. А взглянуть на ситуацию можно?

– Даже нужно. Вот, надень халат, рано ещё вам перед ними светиться.

Мы молча проследовали мимо расположившихся у костра группы бойцов. Семеро моих парней уже успели разговориться с сидевшими у костра халатниками и вовсю обсуждали походный быт. Как раз, когда мы проходили мимо, поднялась тема лыж. Видимо, Томми похлопотал, чтобы обеспечить свой отряд в полной мере этим средством передвижения, мои же ребята лишь завистливо бормотали, что нам такого славного трофея ранее не попадалось, а озаботиться следовало бы.

Взобравшись по склону, мы направились к видневшемуся впереди просвету между деревьями, откуда не так давно звучали выстрелы. Деревья не редели, просто в одном месте лес обрывался, уступая обширной поляне с такими неплодородными песчаными почвами, что там не могла прорасти даже самая чахлая ёлочка. К кромке леса мы подползали уже по-пластунски. Если бы не чернеющие подошвы обуви, то я в два счёта мог бы наткнуться на одного из залегших здесь автоматчиков, которых, оказалось, общим числом семь человек. В целом они выглядели достаточно расслабленными, если не сказать праздными, но стволы и лица каждого из них были обращены к центру поляны.

– Ну что тут у вас? Шевелятся, родимые? – спросил Томми ближайшего автоматчика, доставая из-под халата бинокль.

– Да, ничего такого. Минут двадцать назад опять начали высовываться непонятно зачем, загнали их назад. В обратку почти не стреляли.

– Ах, неужели! Поди патроны заканчиваются. Ну-ну, господа серомордые, и что вы думаете предпринимать дальше? – прильнув к биноклю, в порыве мальчишеского веселья Томми широко улыбнулся и прищёлкнул языком, затем протянул прибор мне. – Полюбуйся.

Я прильнул к окулярам. Эта поляна была хорошо известна всем живущим в окрестности, и являлась одним из основных ориентиров. Она имела вытянутую каплевидную форму, слегка сужаясь с одной из сторон, имея примерно три с половиной – четыре сотни метров протяжённости и около ста пятидесяти метров в поперечнике в самой широкой части. Росший по краям лес местами даже нависал над поляной склоненными соснами, не смея преступить незримую грань. В этой самой широкой части поляны, аккурат по центру, был достаточно высокий пригорок с бетонным дотом на вершине – местные называли его бункером, совершенно не беспокоясь о номенклатурных нюансах. Ну да им простительно, военных училищ не оканчивали. Я, правда, тоже его так и не окончил, но тому виной 23 декабря.

Сам дот представлял собой совершенно типовое оборонительное сооружение времён Второй Мировой – колпак с покатой крышей и тремя широкими двухместными амбразурами. Заслонки амбразур и укреплённые двери покинули это строение много десятилетий назад, но крепкие бетонные стены всё ещё могли справиться с хорошей артиллерийской взбучкой. От самого дота когда-то вела укреплённая траншея, через которую бойцы могли покидать огневую точку, пребывая в относительной безопасности, но за ней давным-давно не ухаживали, и сейчас от траншеи осталась лишь совсем незаметная под снегом канавка. Хорошо знакомую картинку искажало лишь то, что значительная часть поляны перед дотом была истоптана до грязного месива, в котором были хорошо видны человеческие тела. Я насчитал шестерых – остальные пеструхины бойцы, вместе, быть может, со своим атаманом, стыли где-то неподалеку среди деревьев. Временами через амбразуры можно было разглядеть какое-то движение в доте, слишком скоротечное, чтобы мог сработать снайпер, как с нашей стороны, так и с противоположной.

– Да уж, картинка маслом, – произнес я, возвращая бинокль, – и что, никого из серомордых ещё не подстрелили?

– Зацепили как минимум двоих, – ответил мне приятный женский голос.

С удивлением оглянувшись, я заметил, что один из лежащих рядом на своих ковриках бойцов имеет чертовски соблазнительные формы, различимые даже под мешковато-сидящем и перехваченным на поясе ремнём, маскхалатом. Красивая девушка смотрела на поляну, подпирая щеку сложенными на лежащем автомате ладонями. Её лицо было расслабленным, едва ли не сонным, но прищуренные глаза неотрывно следили за бункером, что придавало ей сходство с кошкой, дремлющей возле мышиной норы.

– Это Мира, наш самый перспективный боец, – заметил Томми, пряча в уголках рта призрачную улыбку.

– Привет! – ничуть не изменившись в лице, Мира помахала в воздухе пальцами.

– Феликс, – представился я, и на это не отреагировал.

Томми приглашающе мотнул головой и начал медленно отползать назад, я последовал его примеру. Преодолев, таким образом, около десяти метров, мы поднялись на ноги и, пригнувшись, проследовали обратно к костру. Здесь уже шла вполне тёплая беседа. Сидящий на чурбане Симон о чём-то увлеченно рассказывал, а обступившие его хлопцы, время от времени поддакивая или негромко переспрашивая, лишь согласно кивали. Его товарищ чуть поодаль ковырялся в рюкзаке, желая продемонстрировать что-то из своего снаряжения стоявшим рядом и заглядывавшим ему через плечо Филину и Серёже. Это было удивительно, так как Серёжа – молчаливый широкоплечий амбал – в нашем отряде слыл самым нелюдимым и старался без особой надобности ни с кем лишним словом не обмениваться.

Подойдя, Томми распорядился поставить палатку на холмике, и два его бойца засуетились, возводя ярко-оранжевый купол. Про себя я отметил, что оттуда палатку наверняка будет видно в доте, хотя, надёжно поразить её, шансов нет – любой, задержавшийся в амбразуре более чем на две секунды, тут же будет досыта накормлен свинцом… Мира постарается. В уже поставленную палатку втащили рюкзаки, пару брёвен для сидения и ручное зарядное устройство для раций, смонтированное из динамки на частично выдолбленном чурбане. Томми всё это время разгуливал вокруг, заложив руки за спину и выбрасывая вперёд негнущиеся ноги, явно о чём-то размышляя. Когда бойцы закончили свою работу, мы вдвоём вошли внутрь.

– Чаю хочешь? – Спросил Томми, доставая из вещмешка щедро пахнущий травами свёрток.

– Хорошо бы, – согласился я, – спиртным на марше не балуетесь?

– Не только на марше, но и в остальной жизни сводим к минимуму. Столько сил уходит на то, чтобы не давать людям скатываться до состояния зверей…, а водка в один момент может всё повернуть вспять.

– Ну, водка штука по-своему полезная в общении. Делает сложные вопросы простыми.

– Делать-то она делает, да не всегда в нужную сторону. Считай, каждый раз, открывая бутылку, рискуешь выпустить оттуда джинна. А тебе ведь не хочется, чтобы джин разгулялся в компании вооруженных людей?

Говоря это, Томми достал небольшой солдатский котелок, протёр его снегом и, не дожидаясь ответа, вышел из палатки. Его бесцеремонность и уверенность в общении со старшим человеком могли взбесить, но вместо этого заставляли задуматься. С одной стороны – распитие фляжечки-другой-третьей было давней традицией, хранившей в себе множество добрых воспоминаний, с другой – действительно периодически случались жуткие вещи, в которых закономерно винили не водку, а неумеющих пить её людей. И ведь действительно, стоит ли играть в кости с Дьяволом, каждый раз давая шанс человеческой глупости? Вот так склоняться перед чужой точкой зрения, конечно, негоже, но как-нибудь на досуге поразмыслить, конечно, стоит.

– Палатку-то, небось, из дота видно? – спросил я праздным тоном, лишь только Томми откинул полог и сделал шаг внутрь.

– Конечно видно, для этого мы её тут и поставили. Пускай видят, что мы никуда не торопимся, и готовы с комфортом ждать, пока они там промерзают и гадят под себя.

– А мы готовы? – спросил я, заранее зная ответ.

– Разумеется. Но не будем, – ответил Томми, верно поняв мой посыл и задорно сверкнув глазами. – Читал Сунь Цзы?

– Когда в суворовке учился. Всего одну книжку, правда, – ответил я, подавив смешок.

Томми любезно хохотнул в ответ и продолжил:

– Так вот… В разных переводах может быть по разному, но суть такая – если ты что-то имеешь, нужно показывать противнику, будто не имеешь. И наоборот, время водить его за нос, даже в случаях, когда сам чёткого плана ещё не имеешь. В любом случае, исходя из неверной информации, противник обречён ошибаться.

– Очевидно. И какой ошибки ты ждёшь в данный момент? Думаешь, попробуют прорваться?

– Надеюсь, что захотят сдаться. Ни разу не слышал о том, чтобы их кто-то живьём брал, но почему бы не попытаться. Если не надумают сдаваться, будем атаковать. Хрен их знает, что они тут делали, и не ожидают ли часом подкрепления.

Снаружи в ветвях засвистел ветер.

– Понимаю. Значит, как раз для этой рискованной операции я тебе и нужен, так?

– Так, – без обиняков ответил Томми. Затем посмотрел на меня долгим взглядом и спокойно добавил: – Феликс, я понимаю, что это самая дурацкая затея на свете… Но что-то привело их сюда. И это должно быть чем-то очень важным.

– Ты хочешь, чтобы я бросил своих парней на амбразуры?

– Не совсем. Я планирую, как стемнеет, завязать плотный бой у входа, с тем, чтобы вы могли незамеченными подтянуться с флангов и подойти к амбразурам вплотную. Конечно, риск огромный, но серы, скорее всего, не знают о вашем появлении и ничего подобного не ожидают.

Ну что ж, по крайней мере, это было честно. Когда собеседник тебе прямо сообщает, что собираются использовать твой отряд в качестве затычки для медвежьей задницы, это располагает к доверию. Какую уж тут ещё подлянку можно устроить… Тем более, что сам он собирается лезть к тому же медведю прямо в пасть. К тому же, мне самому уже до чёртиков захотелось развинтить парочку серомордых и посмотреть, как они там тикают, не говоря уже об инопланетных трофеях. Но изрядная авантюрность затеи провоцировала и изрядный мандраж.

Давая мне время на обдумывание услышанного, Томми вышел за котелком и отсутствовал добрых пять минут. Когда он вернулся, палатка враз наполнилась густым запахом чая, в котором особенно выдавались ароматы каких-то полевых трав, из которых я твёрдо узнал только мяту. Разлив чай по жестяным кружкам, края которых были заботливо подклеены изолентой, мы начали прихлёбывать душистый отвар.

– У них есть приборы ночного видения, или что-то такое? – нарушил я молчание.

– Неизвестно. У них есть эти наворочанные шлемы. Понятия не имею, какая аппаратура там встроена. Будем слепить фонарями, – с готовностью продолжил беседу Томми.

– Фонарями, говоришь? Это какими?

– Да вот такими.

Он запустил руку в карман рюкзака и передал мне небольшой фонарик в металлическом корпусе с пазами для крепления на оружие. Приятная тяжесть и аккуратная мелкая насечка сразу производили впечатление надёжности. Щелчок – и на снегу под ногами образовалось ярчайшее белое пятно, осветив и без того отнюдь не тёмное пространство палатки. Выключив и пару раз подбросив фонарик на ладони, я вернул его хозяину:

– Хорошая вещица. Американский?

– Обижаешь, Китай! У нас таких пять штук есть.

– Хм, я слышал, американские «Шурики» это лучшее, что можно нарыть.

– Не совсем. В конце 2011 китайцы очень хорошо подсуетились и наладили производство вот этой прелести. Такой и по глазу шарашит – дай Боже, а ПНВ засветит, сам представляешь как. А сколько от одной батарейки фурычит – знаешь?

– Да тебе ж в 2011 было лет пять, наверное, откуда ты это можешь знать? – начал заводиться я. Уверенность и всезнание молодого атамана заставляли меня балансировать на грани между симпатией и ненавистью. Странное чувство, давненько такого не было.

– Мне было четыре года, – простодушно ответил Томми, – я просто очень люблю читать, буквально, что подворачивается. И очень стараюсь привить эту любовь своим людям.

– Про фонарики читать? – съехидничал я, не сдержавшись.

– И про них тоже. Всё, что интересно, – голос Томми стал ещё спокойнее, а губы начали растягиваться в самой невинной на свете детской улыбке.

Я взял паузу, уделив своё внимание обдуванию и прихлёбыванию чая. Как бы ни хотелось наплевать и свалить, ситуация всячески давала понять, что как раз этого делать не следует. Успокоиться. План выглядел рискованным, но ведь действительно в первую очередь подставлялись не мы. Если сможем грамотно затихариться, то должно получиться гладко, о нас ведь действительно никто в доте не знает. Весь вопрос в доверии. Так что же ты выберешь, атаман? Как я ненавижу такие варианты…

– Не знаю, с чего ты решил, что ночью будет темно. На небе ни облачка, и позавчера была полная луна.

– Нет, сегодня вечером будут облака. А ближе к середине ночи может и дождик сбрызнуть, – ответил Томми, состроив такую серьезную физиономию, что сразу стало ясно: метеорологическим наблюдениям он посвятил немало времени и в их результатах уверен не менее чем в том, что мы сейчас торчим посреди зимнего леса с вооруженными инопланетянами под боком.

– Я правильно понимаю, что трофеи пополам?

Молодой атаман даже не попытался сдержать огромную радостную улыбку, чуть вкривь разрезавшую его лицо. В радостном порыве он схватил меня за плечо и сильно встряхнул:

– Само собой, пополам!

* * *

За время нашего разговора невдалеке были возведены ещё две палатки, одна такого же вырвиглазного оранжевого цвета, и ещё одна серо-зелёная. Как только мы покинули свой купол, туда сразу же зашли два бойца, каждый из которых нёс в руках несколько раций. Через некоторое время изнутри раздалось мерное шуршание динамо.

Общим счётом у нас получалось восемнадцать бойцов, десять из отряда Томми и восемь моих парней. Если считать вместе с атаманами, то выходит аккурат два десятка человек – совсем неплохо для внезапного удара по девятерым серым мордам. Оставив на огневой позиции троих человек, мы собрались возле костра и приступили к обсуждению штурма.

Решили, что отряд Томми будет выдвигаться со своей текущей позиции у северной части поляны с тем, чтобы в разгар перестрелки добраться до амбразур и забросить внутрь гранаты. Гранат у нас, естественно, не было, но не в пример лучше экипированные союзники выдали парочку. Конечно, запасных маскхалатов на весь наш отряд также не хватило, и было решено, что четверо облачённых в белое «счастливчиков», в число коих входил и я сам, возглавят продвижение к доту, а остальные будут идти в десяти метрах сзади. Такой план все сочли справедливым и на том успокоились. Бронебойных патронов вышло по два рожка каждому, остальные кармашки на разгрузках заполнили обычными.

Остаток дня провели у костра, досушивая промокшую одежду и обувь, а также напиваясь разведённым из припасённых нами брикетов киселем. Очень удобный в холодную погоду напиток, из-за своей высокой теплоёмкости. Выпил пару чашек – и такое ощущение, что горячий кирпич проглотил, часа пол изнутри греет. Приятно было произвести впечатление на подкованных в походном деле союзников.

Когда стемнело, выдвинулись на позиции ждать предсказанной облачности. Луна светила так, что можно было бы вполне комфортно читать крупный шрифт. Вся поляна была видна как на ладони, и с возвышения в её центре на нас пялился тёмными провалами своих амбразур дот. Я залёг рядом с Томми под предлогом того, чтобы ещё раз рассмотреть дот в его бинокль, Томми охотно согласился.

– Слушай, а ты где книжки-то берёшь читать? – поинтересовался я, в очередной раз припадая к биноклю и пытаясь разглядеть хоть какое-то движение в доте.

– У меня электронная читалка уже много лет. И очень большая подборка текстов в электронном виде. Жаль, только там узкоспециализированных мало, гребу всё, до чего могу добраться.

– Надо же. И где гребёшь?

– Да как-то давно повезло один магазин в городе выпотрошить. И читалок много взяли – всем хватило, ещё и запас получился. Больно уж у них экраны хрупкие.

– Твои ребята все читают? Где набирал – в бункере под областной библиотекой?

– Набирал там же, где и ты, в народе. А чтение вводил поначалу принудительно.

– И как, исключительно на дисциплине?

– На ней. Иначе никак, озвереют в момент. Впрочем, было не трудно – у меня в отряде костяк из молодых людей. Симону двадцать восемь лет, Куберту и Вуйко по тридцать. Тем, кому хорошо за сорок, уже ничего в голову не вобьешь. А кому в районе тридцати пяти…, – Томми внезапно осёкся.

– Знаю, знаю. Самые дурные люди. Поколение рождённых в девяностых, – кажется, мой голос прозвучал не так непринужденно, как это было задумано.

– Точно.

– А ещё большинство шакалов такого же возраста. Не задумывался, почему?

– Задумывался, конечно. Так ни к чему и не пришёл, – теперь наступила очередь Томми разыгрывать непринужденность.

– А я думал. Сам бы никогда не допетрил, если бы один дед умную мысль не сказал.

– Ну и?

Я помедлил, восстанавливая в памяти красиво построенную фразу, услышанную больше двадцати лет назад ещё в училище от полковника Хоменко – невероятно интеллигентного и при этом волевого человека, которого уважали даже самые неуправляемые «блатные» кадеты. Всё, что он говорил с характерной своей расстановкой, врубалось глубоко в сознание, а потом незаметно становилось твоими собственными мыслями. О, сколько раз я впоследствии жалел о том, что не записывал его отступления и замечания на полях конспектов!

– Девяностые и нулёвые – это время, когда Россия, вслед за Европой и Западом, утратила все сверхидеи, царствовавшие в умах. Ни коммунизма, ни демократии, ни национализма или даже религиозных идей в чистом виде больше не осталось, превратилось в обёртки для финансовых схем. Быть идейным вдруг стало немодно, а человек без идей кого из себя представляет? Инфантильное животное, которое не способно мыслить дальше жажды выгоды и наживы. И, что самое интересное, ему невозможно доказать или как-то показать, насколько его мир узок. Он твою идейность в карман не положит, на хлеб не намажет и на хер не натянет. А значит, какой в ней практический смысл?

Я понял, что упускаю даже те крохи изящества мысли, что удалось восстановить в памяти, и многозначительно замолчал. Томми тоже молчал, но по его напряжённому лицу и буравящему пустоту взгляду было видно напряжённое движение мысли.

– Да, где-то так и есть, – выдохнул он, задумчиво спустя добрых полторы минуты, – а в чём состоит твоя сверхидея, Феликс?

– Выжить. И остаться при этом человеком. А там посмотрим.

Кажется, мой ответ не вполне оправдал ожидания молодого атамана. Но, тем не менее, он удовлетворенно кивнул.

* * *

Наконец, на юге показались облака. Плотные, кучевые облака приближались сплошным фронтом к одиноко висевшей на небосводе ущербной луне, с явным намерением поглотить её. Признаюсь, я никогда всерьез не интересовался метеорологией и совершенно не разбирался в том, что сулит то или иное явление, но тут и дураку было понятно, что надвигается буря – с поганым холодным ветром и мокрым снегом. Но прежде всего она укроет небо непроницаемым для лунного света слоем облаков, что в нашей ситуации было просто даром свыше. Любопытное ощущение: можно было ощутить, как заканчиваются последние мгновения времени перед атакой. Как секундная стрелка с каждым своим движением поедает новый участок циферблата, так и приближающаяся тёмная масса облаков поглощала ясное небо, принося с собой тьму. И эта тьма была нашим союзником, нашим одеянием.

Обычно всё происходит либо совершенно внезапно, либо по команде, которую ты сам даёшь, выждав удобный момент и за долю секунды собравшись с духом. Здесь же можно было насладиться величественной и неотвратимой предопределённостью. Вал кучевых облаков коснулся диска луны, и за несколько секунд скрыл её вовсе. По коже лица протянули пока ещё мягкие порывы свежего ветра.

– Возвращайся на позицию, – шепнул Томми, заправляя в ухо гарнитуру от рации, – через десять минут начинаем.

Черпая выбившимися из ботинок штанинами снежную грязь, я отполз назад, встал на ноги и за три или четыре минуты дошёл к своим ребятам. И вот мы лежим за своим бугорком у края поляны. Всё оружие проверено и снято с предохранителей, у каждого примкнут рожок с бронебойными патронами. Ремни затянуты, одежды заправлены, рты закрыты. Нервы как струны – но не перетянутые и звенящие, а в самый раз напряжённые и выдающие красивый ровный низкий звук, от которого ещё чуть-чуть, и земля начала бы вибрировать. Ждём.

Минута.

Вторая.

Третья пошла.

Да что там у них такое, хотелось бы знать. Плохо, когда момент затягивается, человек успевает чуток ослабнуть. Совсем чуть-чуть, но важен сам факт того, что нервное напряжение уже пошло на убыль, можно слегка потерять фокус. И от этого не попасть, не заметить и схватить пулю.

Четвёртая минута. Изо всех сил таращу глаза в сумрак. Да, наконец, вижу. Едва заметные бледные тени медленно скользят от леса в сторону дота. Все движения очень плавные и медленные, выполняются в едином ритме. Эдак их можно заметить, только если смотреть в одну точку остановившимся взглядом, не иначе. Сколько их уже видно… Пятеро. Нет, семь. Нет, всё-таки шесть. Ага, вот ещё две появились. Начавшие было подмерзать, кончики пальцев потеплели. Совсем скоро наш выход.

Ярчайшая вспышка на долю секунды осветила пространство прямо перед дотом, и громкий хлопок разнесся по поляне, отразившись от деревьев и вернувшись назад. Это был очень странный взрыв, будто растянутый во времени – лишь спустя две-три секунды шока я понял, что взрыва было два или три, они прозвучали почти одновременно. И осознал, что слышу автоматные очереди, треск от которых проступил в сознании не сразу, а постепенно, будто из тумана.

Стреляли сразу с обеих сторон, много людей, и все очередями, из-за чего звуки выстрелов сливались в рваный гул. Кто-то что-то кричал… Наушник. Томми кричит по рации… О чём он кричит?

«Феликс, они идут на тебя! Валите их! Да стреляйте же!»

Белая пелена в глазах слегка поредела, и я увидел силуэты, которые, сгорбившись, бежали мелкими шагами и через каждые несколько шагов стреляли по диспозиции Томми. Это были высокие и, как показалось, атлетичные фигуры с большими шлемами на головах. Из шлемов назад и в стороны торчали какие-то несуразные пластины. В остальном серы были похожи на обычных людей – выглядели и двигались так же, никаких щупалец или крыльев с рогами. Их было всего четверо.

– Не стрелять! Ждать команды! – громко прошипел я бойцам. Ситуация благоволит нам – есть возможность подпустить серомордых поближе и лупануть почти в упор. Тут уже никакая броня инопланетная их не спасёт, они же не рельсами обвешаны.

Правее тьму рассекли лучи фонарей, ребята Томми наконец пришли в себя и пошли в уверенную атаку, больше стреляя одиночными и короткими очередями. Бегущие на нас пришельцы перестали стрелять вовсе и перемещались уже широкими шагами а подчас и скачками, стремясь как можно быстрее достичь леса. Вот уже до них осталось не больше двадцати метров…

– Огонь! – крикнул я во весь голос.

Девять автоматов, уже давно наведенных на цель и жаждавших боя, ожили одновременно, по ушам ударил их радостный рёв. Первый пришелец на мгновение будто замер в воздухе, в то время как его ноги еще продолжали бежать вперед. Его тут же, закрутило через плечо, отбросило голову назад и в сторону, потом кувыркнуло назад и швырнуло на землю. Было явно заметно, как от него отлетели какие-то части, и в целом выглядело так, будто он решил бежать одновременно во все стороны и частично в этом преуспел. Второй, бежавший позади и чуть правее от первого, резко дёрнулся левой половиной тела, развернулся едва ли не спиной вперёд и рухнул навзничь, так, что только ноги в воздухе мелькнули.

Третий и четвёртый просто упали в снег и тут же открыли ответный огонь – видимо, тела товарищей задержали летевшие в них пули. Не успев нас рассмотреть, стреляли наугад, оббивая снег с ветвей над головами. Мы в ответ непрерывно обстреливали участок поляны с залёгшими серами. Они достаточно быстро сориентировались и начали лупить уже прямо по нам, то и дело, поднимая в воздух фонтанчики мокрого снега и грязи прямо перед носом, заставляя нас припадать мордой к земле и нырять за стволы деревьев. Их же самих нам было почти не видно – приходилось поливать свинцом контуры ямок в снегу за телами павших. В отличие от нас, то и дело кланявшихся каждой удачной очереди противника, они не прекращали огонь ни на мгновение.

У меня уже третий магазин пошёл, а серомордые и не думали дохнуть. Может им достаточно одного живого пальца, чтобы стрелять, без головы и всего остального? Почему-то плотность огня с нашей стороны значительно снизилась – я развернул голову, чтобы осмотреться и тут же страшный удар отбросил мою голову далеко назад, так, что только шея хрустнула. Тянущая боль облепила все лицо, рот наполнился кровью и какими-то осколками. Плевать, потом! Сплюнув, приложился к автомату и выдал длинную очередь до последнего патрона. Хлопнул рукой по разгрузке, достал четвёртый рожок – последний. Выдернул из автомата опустевший, заменил его полным, взвёл затвор, и… понял, что в ответ больше не стреляют, лишь за холмом ещё тарахтели выстрелы. Неужели наши броненосцы таки досыта наелись свинца?

– Прекратить огонь! – скомандовал я, и подивился своему необычному произношению, будто у мертвецки пьяного человека.

Лежавший по правую руку Серёжа уставился на меня расширенными глазами и приоткрыв рот. Его рука поднялась и прикоснулась кончиками пальцев к щеке. Непроизвольно я повторил его движение и нащупал какой-то мясной лоскут, прилипший к лицу. Почему-то прикосновение к лоскуту ощутилось. Пуля. Да, это была она – прошла сбоку навылет, выбив добрую половину зубов, продырявив левую щеку и совершенно разворотив правую. Зачерпнув ладонью снег и приложив его к ране, наконец, оглядываюсь. Трое бойцов лежат без движения в лужах крови. Филин, Вялый и Анзор. Филин ещё сучит ногами, у Анзора на спине комки плоти. Ах, вот они откуда – в затылке Вялого зияет пролом таких размеров, что кулак можно вставить, и внутри почти пусто.

Не остается никаких эмоций. Есть только медленные, холодные и редкие мысли. Переползаю к окровавленным телам, ощупываю их. Двое мертвы. Филин подёргивается и затихает у меня на руках. Я опускаю ему веки и думаю о том, почему они так часто остаются открытыми в подобные моменты. Осматриваю остальных пятерых. Остановившиеся холодные глаза, невыразительные лица. Чувствую, что мы на одной волне. Говорю, что нужно сходить добить серов, вместо ответа все молча поднимаются на ноги.

Идём с оружием наперевес, впереди в снегу видим лежащие без движения тела. Первое измочалено так, что тратить на него патрон нет никакой нужды. Второй пришелец лежит лицом вниз, я подхожу, вставляю ствол автомата в щель между кромкой шлема и воротником и стреляю ему в затылок – голова немного дёргается, тело никак не реагирует. Ступаем дальше.

Третий мелко дрожит, часто и сипло дышит. Одну руку прижимает к груди, второй пытается поднять автомат, но лишь проволакивает его по земле. Нажимает на спуск – ничего не происходит. Неспешно прицеливаюсь, несколько раз стреляю ему в шею, чуть виднеющуюся в зазоре между массивным шлемом и нагрудником. Он затихает, напряжённые руки и ноги медленно обмякают.

Четвёртый лежит в странной позе, выпятив задницу, будто он стоял на коленях а потом сложился пополам вперед. Поднимаю автомат, прицеливаюсь ему в темя, и тут он поднимает голову и, как освободившаяся пружина, резко бросается вперед, выставив руки и держа что-то блестящее в одной из них. Я стреляю ему куда-то в район груди, одновременно открывает огонь ещё кто-то сзади. Летевшая к моему лицу рука пришельца отходит куда-то в сторону, и он бьет меня плечом в грудь, сбивая с ног и наваливаясь сверху. Слышу его прерывистое дыхание, зачем-то пытаюсь разглядеть глаза, скрытые забралом. Удар – его голова отлетает в сторону и возвращается, ударяя меня в скулу. Еще два удара, и тяжелая туша сваливается с меня набок.

Вижу Серёжу, держащего автомат наперевес, прикладом вперёд. Он несколько секунд напряжённо смотрит на меня, потом расслабляет лицо и отходит. Перевожу взгляд в небо, закрываю глаза. Дышу. Автоматные очереди стихли. Слышен ветер, свистящий в кронах деревьев и негромкий разговор рядом: «Всё с ним нормально, не трогай, пусть отлежится». Маленькие мокрые снежинки ударяют в лицо и прилипают к ресницам. Щека больше не болит, а легко гудит онемением. В голове становится тихо и спокойно. Кажется, небо у горизонта проясняется и облака отходят. Значит, скоро будет видно Луну – это хорошо, Луна красивая и на неё приятно было бы взглянуть сейчас. А пока её не видно, можно закрыть глаза и немного полежать в темноте. Спокойно и тихо. Слышны шаги, кто-то приближается неспешной походкой.

– Живой? – звучит голос Томми.

«Живой», – отвечают ему. Я хочу несмешно пошутить о том, что мёртвый, но молчу, не хочется шевелиться даже для того, чтобы что-то произнести.

– Так поднимайте, блин, пока не замёрз нахрен.

– Не надо, я сам, – слышу свой голос и начинаю подниматься, привставая на локтях. В голове по-прежнему чисто и ясно, но созерцательность куда-то уходит, оставляя после себя усталость.

Сидевшие на корточках возле тела пришельца ребята – Муха, Гомель и Серёжа – отвлеклись от изучения своей добычи и смотрели на то, как я медленно, но твёрдо встаю на ноги. Остальные копошились над телами погибших товарищей у деревьев. Я посмотрел на Томми – он стоял, расслабив одну ногу и держа за шейку приклада в правой руке автомат. Ни пятнышка крови на белом халате, всё то же твёрдое и чуть ироничное выражение лица.

– Всех вынесли? – спрашиваю я и ощущаю в рваной ране на щеке осколки зубов, начинаю выковыривать их пальцем.

– Видимо, да, – отвечает Томми, со спокойным интересом наблюдая за моими действиями. – Четверо у нас, четверо у вас. Ещё один остался лежать в доте.

– На прорыв не пошёл? Умер от ран, что ли?

– А хрен его знает. Может какой-то прощальный сюрприз. Наши сейчас пытаются разобраться. Вот, бросил ребят пошёл посмотреть как у вас дела. Потери есть?

– Есть, трое убитыми, – шамкаю в ответ, снова зачёрпывая снег и прикладывая к ране.

– Хреново. У нас одно серьёзное ранение. Да куда ты его… грязный же! – раздражённо заметил Томми, перехватив мою руку и отшвырнув её вниз. – Сейчас к аптечке сходим, подожди.

Из дота что-то прокричали и Томми, коротко бросив мне: «Идём», зашагал к вершине холма. Я, подняв свой автомат и парой ударов по цевью оббив с него снег, припустил следом. Серёжа без приглашения последовал за нами. Судя по тому, как расслабленно вели себя бойцы возле дота, опасаться было нечего. Однако, они оживлённо махали руками, призывая нас поторопиться.

– Вот, полюбуйтесь! – стоявший возле входа парень направил луч фонарика в тёмное пространство дота, осветив распростёртую на полу фигуру.

Тело было заметно меньше, чем тот пришелец, который бросился на меня, да и чем остальные тоже. Оно лежало ничком, так что был хорошо заметен пролегавший через всю спину вдоль хребта длинный раскрытый разрез. Узкие плечи, крутые бедра – вне всякого сомнения, перед нами находилась женщина. Осторожно подойдя и посветив поближе, Томми чертыхнулся и пнул ногой шлем, который отлетел в сторону и глухо ударил в стену. Затем, словно не веря своим глазам, он ухватил руками за края разреза, бронированный торс и развёл их в стороны, так что стало видно отделанную чем-то мягким внутреннюю поверхность костюма. Перед нами лежала пустая броня, без инопланетянки внутри.

– Каково, а? А главное, как это понимать? – гаркнул молодой атаман, обращаясь скорее к себе, и начал светить фонарём по сторонам, будто надеясь прочитать на стенах ответы на свои вопросы.

В этот момент мое сознание пронзила догадка. Точнее, она лишь начала формироваться, а ноги уже развернули тело и несли его наружу из дота, а затем, вдоль стены, к противоположной по отношению ко входу амбразуре. Глупая, но такая чёткая и ясная мысль. Вот оно, широкое отверстие, которое проходя через толщь стены, сужается до совсем небольшого окошка. На бетоне хорошо видны тёмные пятна – я уже знаю, что это такое. И Томми, который смотрит на меня изнутри с перекошенным от внезапной догадки лицом, тоже это знает. Остаётся лишь обернуться и увидеть продавленную ползущим телом канаву в снегу, через пару десятков метров переходящую в цепочку следов.

– Ах ты ж сука! – мой крик разнёсся над поляной и, отразившись от деревьев, возвратился невнятным эхом.

– Симон, Беря! Куберт! Быстро в погоню! – раздалось из дота.

Я всё ещё стоял и бездумно таращился на уходящие вдаль следы, когда вышедшая из-за туч луна осветила шустро продвигавшуюся в сторону леса троицу людей на широких таежных лыжах. Чёрт, это ж надо было так лопухнуться! Но какова храбрость, каково стремление! Вернувшись в дот, я увидел Томми, задумчиво поглаживающего края амбразуры.

– Сбросила броню, чтобы протиснуться в окошко, – заметил он отравленным досадой спокойным тоном. Затем повернулся и, чуть сузив глаза, добавил: – Представляешь, как было важно то, что она унесла с собой?

– Не вполне. А чем, по-твоему, это могло быть?

– Да понятия не имею! Но это наверняка было то, ради чего этих чертей сюда занесло! Что угодно – предмет, информация, какая-нибудь техника хитрожопая… не знаю! Но ради того, чтобы спасти это от нас, восемь инопланетян вот так взяли и выпрыгнули под огонь, понимаешь?

– Да они совершенно не планировали умирать! Просто хотели прорваться наружу и всё. И напоролись на вашу атаку и нашу засаду.

– Ага, а эта дура, по твоему, просто решила их развлечь перед боем своими титьками, а потом героически продраться через амбразуру, чтобы по приколу замёрзнуть в лесу? Вместо того, чтобы дать своему отряду ещё одну пару рук с автоматом? Да бред полный. Они все ломанулись, чтобы отвлечь нас, и по возможности кого-то завалить, чтобы она смогла уйти! Вон, подойди к Вуйко, пусть он тебя залатает, а то смотреть невыносимо.

Спорить не о чем. Такая версия выходила более правдоподобной, опираясь на одно принципиальное допущение – сама беглянка, либо что-то, чем она владела, имело исключительную ценность. Выходя, я посторонился, пропуская внутрь ребят, которые пришли забрать костюм беглянки в общую кучу трофеев. Кажется, поднимая нагрудник, Сережа украдкой понюхал его внутреннюю поверхность.

* * *

Пока Вуйко подготавливал иглу и нитку, я успел задать впрок множество вопросов, а затем слушал его размеренные и неторопливые ответы. Выяснилось, что странники, выходя из дота, разделились на две группы по четверо. Подползавшие к доту знали, что группа, которая рванула на восток, идёт прямиком под наш огонь, а потому полностью сосредоточились на второй четверке. Даже, несмотря на ослепление светошумовыми гранатами, непонятно откуда взявшимися в выкладке для боя в лесу, автоматчикам удалось открыть более-менее прицельный огонь на подавление. Потери – один человек с контузией.

Надо признать, что это был хороший результат, с учётом того, как досталось нам, находившимся в засаде. Впрочем, если бы серомордые как раз в этот момент не пошли в атаку, потери могли быть куда серьёзнее. Или нет? Анестезия слегка дурманила сознание и этот эффект можно было бы счесть даже приятным, никакой боли не ощущалось, лишь слегка чувствовалось как подёргивается от затягиваемых стежков кожа.

Полог откинулся и прицепленный к стойке палатки фонарик осветил двоих бойцов, с большой осторожностью заносивших внутрь тело. Мира выглядела спокойной и отрешённой, смотрела куда-то вверх, далеко за пределы палаточного ската. Затем она чуть приподняла голову, пытаясь осмотреться, и стало хорошо заметно, насколько беспомощным и потерянным оказался её пришедший в движение взгляд. Прекрасное лицо храброй и уверенной в себе женщины с глазами заблудившегося в незнакомом селении ребёнка. Увиденное вызвало во мне странные чувства, разобраться в которых я так и не успел, потому что шаманивший над щекой Вуйко встал прямо передо мной, и я больше не видел ничего, кроме покачивающихся камуфляжных пятен его костюма. Закончив свою работу, он заклеил мне правую щеку сбрызнутым спиртом бинтом и пластырем, левую же просто протёр кусочком ваты.

– Аккуратнее жуй, – сказал он, – недели две будет болеть.

А то я сам не знал, а то не получал никогда в морду так, что щёки разбивались о зубы в лохмотья. Молча кивнул и вышел из палатки.

Тела всех убитых, включая Пеструху с его хлопцами, а также пришельцев, стащили на одну полянку. Со всех сняли наиболее ценное снаряжение, подобный поступок уже давно не являлся чем-то из ряда вон выходящим. Разумеется, до обуви и одежды дело не дошло, но амуниция была аккуратно собрана и разложена на ковриках, с тем, чтобы в дальнейшем быть посчитанной, учтённой и распределённой по вещмешкам.

От идеи хоронить погибших традиционным способом пришлось отказаться. Даже самые отъявленные моралисты не выразили желания копать тремя имеющимися в наличии саперными лопатками в промерзшем грунте братскую могилу, так что идея сожжения была принята единогласно, пускай и с тем, что согласие некоторых бойцов было молчаливым.

Серомордых изначально хотели оставить гнить просто так, но Томми настаивал на том, чтобы их тоже сожгли. Больших трудов стоило уговорить его отказаться от этой затеи, ибо сожжение полутора десятка тел уже требовало чертовой уймы дров, на память о добыче которых при помощи нескольких струнных пил многие получат мозоли и крепатуру. Так что пришельцев просто оттащили подальше и присыпали снегом. Окрестный лес наполнился звуками ломаемого сухостоя и едва слышным жужжанием пил.

К тому времени вернулись отправившиеся в погоню бойцы. По их рассказу, продвигались вперёд они достаточно быстро, и, когда следы зашли в труднопроходимую для лыжников молодую рощицу, Симон догадался отделиться и напрямую рвануть к телепорту. К сожалению, эта замечательная идея посетила его слишком поздно. Срывающимся от досады голосом он рассказал, как ещё издали заметил между деревьями впереди свечение и налёг на палки изо всех сил, но только и успел, что поклониться цепочке следов, упиравшуюся в ставший вновь безжизненным корпус телепорта.

Преследователи так искренне переживали свою неудачу, что сам этот факт, по-видимому, избавил их от хорошей выволочки за недостаточную скорость, сообразительность и удачливость в целом. Печально, но что поделаешь. Оставалось довольствоваться тем, что удалось захватить.

Экипировка пришельцев к некоторому нашему удивлению состояла из земных автоматов и боевых ножей натовского образца. Вещмешки оказались почти пусты – спальные мешки и мелочёвка из походного снаряжения. Не было даже никакой еды или воды. Пожалуй, так может выглядеть подхваченный впопыхах рюкзак, на сборы которого не имелось ни одной секунды. Что хранилось внутри, там и осталось, не более. Все вещи имели китайское клеймо страны-изготовителя, не давая абсолютно никакой зацепки для предположения, откуда именно могли пожаловать наши осваивающиеся на Земле серомордые товарищи.

Конечно, гвоздём программы смотра захваченных трофеев оказались инопланетные бронекостюмы. Они состояли из трёх частей – шлема, «торса» и «ног», и полностью защищали всё тело, не оставляя ни одного открытого участка. Костюм очень плотно прилегал к телу хозяина, повторяя даже мельчайшие его изгибы, явно тяготея к атлетическим формам. Каким образом их так тщательно подгоняли и решали проблему изменения форм самого хозяина, было совершенно неясно. Мысль о том, что какой-то умирающий от безделья техник с микрометром в руках исследует всю поверхность тела бойца и создаст для него «вторую кожу» была нелепой. Потом этот боец возьмёт и потолстеет или похудеет на тройку килограмм – что тогда делать? Разберёмся, обязательно разберёмся.

Материал, из которого были изготовлены костюмы, напомнил мне шахтную резину, из которой раньше изготовляли транспортерные ленты: он был в меру плотным, в меру вязким и гибким. Видимо, костюм был изготовлен из многих пластин этого материала, уложенных внахлёст. Местами он был чуть не в три раза толще, чем в области суставов и сгибов. Когда на костюм под определённым углом падало освещение, он начинал играть едва заметными глазу отблесками золотисто-зелёного цвета, выдававшими текстильную структуру бронематериала. Там, где пули ударяли в пластину под углом, оставались лишь вмятины, без видимого повреждения материала. Прямые попадания били в броне аккуратные дырочки. Ощупывая пулевые пробоины, я чуть не проколол палец о лохматые края дырки, состоящие из множества мельчайших щетинок. Возникало сильнейшее ощущение того, что эта броня была создана для того, чтобы противостоять каким-то иным, неведомым видам вооружений, однако, она была способна вполне эффективно противостоять и нашим пулям.

Внутренние поверхности костюмов были покрыты слоем мягкого материала, который, если ткнуть в него чем-то, не восстанавливал свою форму. Для амортизирующего слоя, коим данный материал, безусловно, являлся, это выглядело несуразно – судя по всему, в данный момент он был некоторым образом «выключен». Никаких электронных элементов или чего-то подобного мне обнаружить не удалось, единственным интегрированным в броню прибором оказался тёмный экран, охватывавший внешнюю сторону предплечья правой руки. Интуитивно становилось ясным, что это и есть мозговой центр костюма… а также рация, интерактивная карта и чёрт знает что ещё. Всё, что нужно из технического оснащения солдату. Повертев «руку» бронекостюма так и сяк, я смог отделить экран, но так и не понял каким образом его можно включить.

Не меньший интерес представляли и шлемы инопланетян. Это были не каски, а именно полноразмерные шлемы, плотно закрывавшие голову и шею хозяина. Лицевая часть шлема, выполненная зацело с прикрывающим глаза полупрозрачным стеклом, могла откидываться вверх, открывая лицо солдата свежему воздуху. Они не были похожи ни на что, созданное на Земле…разве что, могли сойти за авторский мотоциклетный шлем какого-нибудь пижона. Покатая головная часть со слегка выдающимся «намордником» и общая зализанность форм по направлению к затылочной части наводили на мысли о быстром движении вперёд. Создавался этот эффект за счёт будто отшелушивающихся от сферы шлема направленных назад длинных пластинок, число и сложность которых отличались, очевидно, подчеркивая разницу в статусе разных бойцов. Сильнее всего уколол тот факт, что шлем беглянки был из самых простых – это закручивало гайки интриги до самого предела.

На фоне экзотичных трофеев земные автоматы выглядели одновременно и диковато и очень уместно. Наверное, такое бы ощущение возникало от средневекового меча, находящегося в каком-нибудь музее рядом с кевларовым бронежилетом и, например, РПГ-7. Однако это были предметы войны, и данное обстоятельство их объединяло сильнее, чем технические мелочи – разобщали чуждостью происхождения.

Глядя на американские «Эмки», разложенные возле наших автоматов, мне подумалось о прихоти судьбы, благодаря которой эти стволы оказывались вновь обращенными друг против друга, спустя многие годы после исчезновения создавших их великих империй. Сам я в руках американский автомат держал впервые, но слышал, что они, превосходя АК по дальности и кучности боя, здорово уступают ему в надёжности, особенно если речь идёт о стрельбе в полевых условиях. Не из-за того ли один из пришельцев отдал предпочтение ножу? Клина словил, или просто кончились патроны? Выбрав три самых грязных автомата, я поковырялся в них, и в одном обнаружил разрыв детальки, похожей на газовую трубку.

Похоже, что серомордые в массовом порядке вооружаются земным оружием! По всему видать, остались без своих чудо-стрелялок. И, судя по всему, осели где-то… в Америке? Или в Европе? Или где там ещё могли сохраниться эмки в таких количествах после начавшегося перевооружения НАТО? В Америке, наверняка. Своей догадкой я поспешил поделиться с подошедшим Томми.

– Нет, совершенно точно не там, – ответил он.

– Откуда такая уверенность?

– Я сам оттуда. Американец, – сказал Томми, и, присев на корточки, принялся без особого интереса вертеть в руках один из инопланетных шлемов. – Видал, как Миру глушануло?

– Видел её уже после того. Граната рядом взорвалась?

– Ага. Сильная контузия. Может ещё сотрясение или что-то вроде того, не знаю.

– Погано.

– Погано… Вы ведь из Краснинского, верно?

– Ну да.

– Послушай. Можно ли у вас остановиться на два-три дня, пока она оклемается? Надеюсь, что повреждений мозга нет, но не хочу рисковать. У вас… есть возможность разместить одиннадцать человек?

– Возможность есть, – ответил я, умышленно подвесив в воздухе интонацию недосказанности. Давай, раскрывайся, дружок. Помогай мне поверить в тебя.

– Не доверяешь? – Томми отложил шлем и, не глядя на меня, выпрямился. Сунул руки в карманы, постоял так молча с несколько секунд, и повернулся ко мне лицом. – Спрашивай что интересует. Отвечу как есть.

– Зачем вы пришли сюда?

– Телепорт. Он мне нужен.

– Зачем? Ты не в курсе, что он не фурычит? Никто из местных никогда не видел, чтобы он подавал какие-то признаки жизни.

– С ним нормально, просто нужно уметь включать. Как ещё, по-твоему, сюда попали пришельцы? Эти штуки разбрасывались по всей Земле с орбиты, и, можешь быть уверен, что их запас прочности рассчитан на подобные передряги. А может, и на куда более серьезные тоже.

– А ты умеешь что ли?

– Примерно представляю, как с ним управляться. Много лет назад я прошёл через него. И вышел как раз из этого. Будь уверен, что работает.

– Погоди, каким образом? Ты про Америку всерьёз сказал?

– Ну да.

– Так как же… ладно, потом. И зачем тебе телепорт?

– Хотел погрузить его в машину и забрать в город. У нас уже приготовлено специальное помещение в бетонном боксе, – Томми глубоко вдохнул, его остановившийся взгляд упёрся куда-то в землю, и продолжил. – Я абсолютно уверен в том, что эти телепорты являются ключом к выживанию человечества. Разобщённые люди в лучшем случае замыкаются в своих селениях, в худшем дичают. Какой вообще может быть разговор о том, чтобы противостоять пришельцам без строительства общества? И какое может быть общество без единения? Я уже не говорю о том, что нам необходима транспортная система, которая позволила бы преодолевать большие расстояния за малое количество времени ради ресурсов, оснащения, и всего прочего. Урал даёт нам замечательные возможности для того, чтобы встать на ноги, но мы не сможем добиться всего, чего хотим, если собираемся окопаться здесь и сидеть сторожить свои огороды, понимаешь? Нам необходимо брать всё, до чего мы сможем дотянуться, лезть всюду, куда сможем втиснуться. Наш враг серомордые, наш враг дикость, наш враг глупость. И, в конечном итоге, победить их всех мы сможем, лишь наращивая максимальные силы в минимально короткий срок. Нам придётся, именно придётся стать сильными, и собрать всех, кого сможем, воедино. Ты помнишь эту старую притчу про веник, состоящий из отдельных прутьев? Так вот сейчас именно такая ситуация, один в один…

Сначала я слушал романтические фантазии молодого атамана, уже готовя наперёд язвительные замечания о несерьёзности и наивности. Но, в какой-то момент понял, что забыл все свои заготовки и ловлю каждое слово, произносимое Томми. Никто из тех, с кем я общался, даже не пытался мыслить так масштабно и дальновидно. Были насущные проблемы, дальше которых ничего не существовало. Где уж тут взяться времени для фантазий о возрождении общества, если в октябре нежданно-негаданно закончился уголь, пьяный Кеся опять чуть не поднял бунт, и весь Краснинский слёг из-за эпидемии гриппа. Однако, у Томми, судя по тому, как он организовал и обеспечил своих бойцов, быт оказался налажен более чётко. Да, такой хлопец действительно на жопе сидеть не захочет, как бы тепло и уютно ему не было. Другая сторона вопроса состоит в том, что он без сомнений…

– … или покорить, если не получится убедить. Единство должно быть достигнуто любыми средствами.

– Но всё-таки, что ты планируешь делать с телепортом, когда захватишь его?

– Изучить, Феликс. Поверь, там нет ничего сверхсложного. Как он включается, я примерно знаю, вся загвоздка состоит в том, чтобы понять, каким образом там задаются координаты, по какой системе.

– То есть? Можно настроить, чтобы куда угодно зашвырнул?

– Нет. То есть не совсем так. Все телепорты, разбросанные по Земле, соединены в сеть. То есть каждый из них имеет связь с любым другим. Таким образом, ты можешь сам запрограммировать нужный пункт назначения из великого множества возможных вариантов. Я понятия не имею, сколько всего телепортов существует, но уверен, что счёт может идти на тысячи. Управление каждой конкретной прыжковой точкой достаточно простое, но, сам понимаешь, оно опирается на совершенно неведомую систему координат, и это я ещё не говорю о том, что написано там не по-нашему.

– Погоди, где написано? Я что-то не секу…

– Смотри, у каждой прыжковой точки есть раскладная консоль, – Томми руками изобразил, как часть воображаемой стены перед ним раздвигается, выпуская наружу что-то, к чему он демонстративно прикоснулся кончиками пальцев.

– Что за точка?

– Ну телепорт. Только словом телепорт называется вообще это явление, а сам модуль, в который можно войти и выйти – прыжковая точка. Так вот. Они специально сконструированы для того, чтобы падать с орбиты прямо на землю. Наверное, какие-то тормозные устройства ещё были, иначе нам бы пришлось их выкапывать. Но, в любом случае, прохождение через плотные слои атмосферы, а потом сильный удар оземь неминуемы. А потому в неактивном, «походном» положении точка и представляет из себя тот непонятный монолит, что вы все привыкли видеть. Как вы вообще догадались, что это такое?

– В других местах люди видели работающие и рассказали.

– А, понял. Так вот – точка, конечно, большая и тяжёлая, но с лебёдкой в кузов грузовика запереть её вполне реально.

Мне, конечно, было искренне интересно, почему он, имея в распоряжении грузовик неподалеку, всё же начал напрашиваться в гости. Но гораздо более того меня интересовал другой вопрос.

– Точка. Вы ведь от неё следовали за пришельцами, ведь так?

– Так, – лицо молодого атамана чуть напряглось, наверно он понял, к чему я клоню.

– Хотели проследить и узнать, что им нужно?

– Да. Они, кажется, очень спешили и потому, наверное, не заметили нас, – ответил он, смотря куда-то в сторону. А затем, пожевав губу, добавил: – Очень быстро шли, мы за ними еле поспевали. Приходилось же скрываться.

– И вы видели, как они столкнулись с Пеструхой.

– Да… Издалека ещё. Нужно было время, чтобы подойти незаметно, на расстояние…

– И вы дали им вступить в этот бой, вот так просто дали им погибнуть? – я с трудом удерживался от повышения голоса, из-за чего слова звучали сдавленно.

Томми выжидающе молчал, определяя, насколько далеко эмоции могут меня увлечь. Затем спокойно продолжил:

– Да, нам пришлось. Мы совершенно не ориентировались в ситуации, и нужно было наблюдать. К тому же, мы понятия не имели, что это были за люди в лесу.

– И как это всё произошло? Расскажи, я хочу знать.

– Мы… Не могли всё рассмотреть в точности. Как раз пришлось заложить крюк через лощину, иначе выдали бы себя. Когда появилась возможность осмотреться, пришельцы уже готовились к бою. Видимо, они заметили людей раньше, чем те их. Ну и потом понеслось… Феликс, ей-богу, когда появилась возможность уверенно ударить им в тыл, мы это сразу сделали! Успеть спасти положение в любом случае не получалось, понимаешь? Видимо, ваши друзья очень уж неудачно подставились, слишком уж быстро их покрошили. Ну и когда отходили, стреляли всех раненых.

– И вы никого из них не уложили? Ни единого?

– Никого. Живучие, гады. И патроны бронебойные сразу не сообразили в ход пустить. Но всё же не бессмертные – отступили ведь, мы их с боем вдавили в дот и обложили. А дальше ты уже знаешь, вызвали вас по перехваченному сигналу.

– Погоди, ты же сказал, что их сразу перестреляли! Как они могли вызывать подкрепление, если не надеялись его дождаться?

– Я не знаю, Феликс! Единственным вариантом для них самих было отступить в дот, но я не знаю, пытались ли они это сделать, с нашей позиции не было видно!

– Сколько времени продолжалась их перестрелка до того, как вмешались вы?

– Около пятнадцати минут. Пришельцы сразу резко ударили, затем чуть успокоились, и потом ломанули с новой силой.

Я сказал, что пойду помогать пилить дрова, на что Томми понимающе кивнул и совершил неопределённый жест рукой. Весь сухостой в районе стоянки уже был собран, так что по пути к тому месту, где мы собирали тела пеструхиных ребят, не довелось выломать ни одной ветки. Вот этот пятачок, вытоптанный в жидкую грязь. Укрыться особо негде, разве что за деревьями. Кора на некоторых из них была отбита пулями, и можно было хорошо представить, с какой стороны атаковали серомордые. У пришельцев позиция была заметно лучше – вот продолговатый холмик, за которым они лежали. И где же были их преследователи? Походив вокруг, я обнаружил углубление, которое Томми назвал лощиной, небольшой овражек метрах в пятидесяти от места боя. Были отчётливо видны подходящие к нему следы лыж. Ложбина располагалась таким образом, что из неё действительно было неплохо видно позицию странников, однако обстрел из неё вряд ли был хорошей идеей из-за большого количества деревьев на линии огня. Позицию Пеструхи отсюда не было видно совершенно. Вроде бы сходилось с рассказом Томми. Как бы мне ни хотелось обвинить его в гибели ребят, претензия оставалась только одна: долго ждали, прежде чем ввязаться в бой. И это было, чёрт побери, логично. Прогулявшись ещё около десяти минут вдоль лыжни, я выломал два небольших сухих дерева и вернулся к стоянке.

Смотреть на то, как огонь пожирает тела боевых товарищей, было неожиданно просто. Думалось, что должна навернуться слеза или появиться щемящее чувство в груди, но этого не было. Сбор снаряжения, заготовка дров, укладывание штабелей – это придало происходящему какой-то бытовой, хозяйственный характер. На душе было спокойно, так как мы сделали правильно и достойно. Правда, было еще неприятное сколькое ощущение из-за того, что тела точно не прогорят полностью. Останутся обугленные человеческие останки, в которых при желании можно будет угадать тех, кого знал при жизни, и трудно сказать, какая перспектива для покойника является более заманчивой – кормить червей и прочую гадость или скалиться черной улыбкой. Но, нам нужно было что-то сделать в качестве последней услуги для погибших, причем сделать это по возможности быстро и просто. Как было начертано у нас в училище над мемориальной доской: «Это нужно не мёртвым, это нужно живым». Очень хорошая, правильная фраза, такие следует помнить.

Я сказал Томми самым спокойным и формальным тоном, что он может побыть у нас в Краснинском. Он коротко поблагодарил – едва заметно более тепло, чем позволял официальный тон. Адреналин уже давно схлынул, и вместо него пришло адское желание поспать. И, так как в таком потенциально опасном месте, да к тому же не имея в достаточном количестве палаток, спальников или даже ковриков, спать нам совершенно не хотелось, то решили выдвигаться в путь немедля, не дожидаясь рассвета.

Ребята Томми, включая самого атамана, решили, что пробираться на лыжах по мокрому снегу через холмистый лес в темноте неразумно, и приняли решение идти пешком, приторочив лыжи к рюкзакам. Даже полудурок мог бы понять, что они просто хотят уравняться с нами в пешем строю, но никто не позволил себе сказать что-либо по этому поводу. Солидарность это всегда хорошо. Обвешавшись оружием и вещмешками, мы отправились в путь.

Возвращались мы той же дорогой, что шли сюда. Уже можно было не тихариться и обходить заполненные мокрым снегом низины стороной. Мира уже могла более-менее самостоятельно передвигаться, но была слишком сильно дезориентирована, так что нам пришлось изготовить для неё носилки-волокуши. Вырезав несколько жердей молодого клена и оставив некоторую часть кроны, мы скрепили их вместе, пристроили поперечные перекладины и для мягкости постелили две куртки на меху. Задняя ветвистая часть носилок волоклась по земле и очень хорошо пружинила, что, наверняка, превращало для девушки эту поездку в чистое удовольствие под звёздным небом. К сожалению, это не касалось тех двоих, кто тащил конструкцию вперёд, так что приходилось чуть ли не каждый километр меняться. «Торсы» и «ноги» бронекостюмов странников нанизали на жерди и несли подвое, шлемы разошлись по вещмешкам – примерить их на голову никто даже не пытался.

Мы шагали рядом с Томми, вместе же с ним волокли носилки с Мирой, и разговор наш струился сам собой. Так я выяснил, что грузовик … на «болотных» колёсах, который Томми какими-то шаманскими манипуляциями таки прогнал через лес, не доехал до прыжковой точки всего пару сотен метров. Подготовка машины и планирование всей затеи в целом заняло у него много времени, и застрять в деревьях у самой цели было особенно обидно. В связи с этим он поинтересовался, есть ли у нас в Краснинском бензопила, и пришёл в неописуемый восторг, услышав положительный ответ.

Я уже начал привыкать к постоянному чувству удивления: таким открытым и контактным был этот молодой атаман. Он с охотой отвечал на самые разные вопросы, явно получая удовольствие от разговора и от собеседника, что льстило. У меня даже возникло фантастическое ощущение того, что такой человек просто не сможет соврать, глядя в глаза. Это было абсолютно невероятно, особенно в свете истории детства, которую Томми поведал мне в ответ на осторожные вопросы относительно его американского происхождения. История была настолько необычной, насыщенной, что, услышь я её от другого человека или прочти на бумаге, первый бы похвалил фантазию автора, что завела его в такие сказочные дебри. Но её рассказывал Томми – гладко и уверенно. Так же уверенно он давал исчерпывающие ответы на вопросы, что я задавал ему по ходу. Всё решительно располагало к доверию… Кроме самого рассказа, подобный которому никто из тех людей, кого я знал, не смог бы даже выдумать.

Рассвет наступил, когда мы уже подходили к селению.

Глава 2

Рассказ Томми

Мне тогда семь лет было. Знаешь в Техасе город Абилин? Ну, он небольшой совсем, ничего, что не знаешь. Мы жили в большом доме возле ферм, то есть как бы в пригороде, но на самом деле совсем недалеко от центра города, на машине минут пятнадцать получалось.

Наверное, наш город был слишком незначительной целью для этих жутких лучей…или волн, не знаю, как это назвать… которыми пришельцы обрабатывали нас с орбиты. Но так они поступали только с населёнными пунктами: заводы, аэродромы и военные базы уничтожали авиацией. Да я знаю, что ты в курсе, просто я к чему веду – у нас возле города была одна крупная фабрика. С высокими стенами и круглосуточной охраной, никто толком не знал, чем они там занимаются. Конечно, многие на ней работали, но о том, что именно там производится, не распространялись. Так, по мелочи можно было услышать, что Мик опять напился посреди недели и его на два дня отстранили от работ и оштрафовали, чуть ли не на треть зарплаты. Или что Джозеф пронёс через КПП какие-то радиодетали, а потом купил новый мотоцикл безо всяких рассрочек и кредитов. Соседский пацан, как-то ночью, залез с друзьями на стену и заглянул на территорию – оказалось, ничего интересного, несколько закрытых цехов, гаражи и погрузчик. Мой отец работал там же. Ну, я маленький был, не интересовался подробностями. Но зарабатывал, видимо, нормально: мама не работала, большую часть времени проводила со мной и сестрой. И жили мы в большом двухэтажном доме.

Конечно, было еще много других фабрик и заводов. И авиабаза Дайс, расположенная впритык с городской чертой. Словом, сплошные стратегические объекты – было что уничтожать.

В то утро мама с сестрой пошли в церковь. У нас вообще была глубоко верующая семья, ни одной воскресной службы не пропускали. Но я как раз накануне простудился, и меня оставили дома, чтобы во время проповеди не чихал на людей. Отца же ещё затемно вызвали на работу, так что и он в церковь не попал. А меня одного оставили дома смотреть мультики. Ну да, был воспитанным мальчиком, поэтому окна и двери не запечатывали. Помню, от телевизора начала болеть голова и я развлекался тем, что просто таращился в окно. Как раз оставалось два дня до Рождества и все студенты, которых у нас в городе было просто невероятное количество, разъехались. А так как все порядочные горожане пошли в церковь, улицы почти полностью опустели.

Я выключил телевизор, а радио мы в доме вообще редко включали. Наверняка там что-то передавали, но откуда мне было знать. Я сидел на подоконнике и смотрел, как соседский пёс также маялся от скуки – то вылизывался, то почёсывался, то ещё чего. Вот знаешь, бывает такое ощущение, что сейчас вообще нигде в мире ничего не происходит, и это навсегда. Именно такое ощущение накатило, и тут на авиабазе завыла сирена. Это точно была сирена воздушной тревоги, как раз в этом году у нас в школе проводилась учебная эвакуация. Да, их как раз начали вводить на регулярной основе после того кризиса в августе, помнишь, когда Россия и ЮЭсЭй опять начали друг другу ядерной елдой грозить? Ну вот.

Сука, такой долгий тоскливый вой. Я-то, понятное дело, не знал, что на этот раз всё по настоящему, но уже от одного звука становилось жутко. Расти – ну, соседский пёс – даже ухом не повёл, когда она включилась, но через секунд, наверное… двадцать, подскочил и начал так визгливо лаять, как собаки визжат только от боли или если им до усирачки страшно. А потом сразу залез в будку, гавкнул ещё пару раз и заткнулся. И тут появился звук, вроде как если по краю бокала мокрым пальцем возить, только прерывистый, и куда более тонкий. Я ещё ничего не успел понять, а на небе уже появились и быстро, невероятно быстро, увеличились в размерах какие-то летательные аппараты, пять штук. Да нет, небо было прозрачным, не смотря на декабрь, у нас в Техасе зимой вообще холоднее нуля градусов редко бывает. Так вот, эти штуки летели из-за горизонта, а потом резко взяли влево, и мне их стало не видно. А через какие-то мгновения всё начало взрываться. Ну, ты представляешь, как если бы мощные взрывы звучали один за другим, по пять штук в секунду? Ужас! Вот этот гул очень быстро приближался, прямо как чёртов апокалипсис, и, прежде чем я понял, что взрываются уже соседние дома, бахнуло совсем рядом, точнее, моя комната, весь наш дом. Помню, как легко меня в один момент выдавило наружу, вместе с окном. А потом я пришёл в себя от холода и от того, что захлебываюсь.

Хотя, пришёл в себя – громко сказано, это скорее как если из непроглядной тьмы попасть в какое-то мутное месиво. Вокруг всё гремело, и в голове тоже был жуткий гул. Я вынырнул из воды, из последних сил еле-еле откашлялся, нащупал какой-то каменный уступ, перевалил себя через него и снова отключился.

Когда я снова открыл глаза, было уже темно. Меня подташнивало, и я совершенно не понимал, кто я такой, где нахожусь, и что происходит. Чувствовать это впервые очень забавно – когда раньше видел такое только в кино и думал: как это может быть, чтобы человек всё забыл и ни во что не врубался. А потом переживаешь это сам, и не боишься только потому, что как бояться ты тоже напрочь забыл. И постепенно реальность начинает проступать в голове.

Я понял, что сижу возле бассейна мистера Троллопа, дом которого находился напротив нашего, через улицу. Вспомнил, как через окно слышал, как жена кричала на него, что уже наступила зима и воду нужно спустить пока трубы не поразрывало, а он посылал её к черту и говорил, что сын приедет и разберётся. Бассейн и тогда уже набрал порядочно мусора из опавшей листвы, а теперь вода в нём была совершенно мутной из-за грязи и пыли. Вокруг не было ничего знакомого, были только руины, некоторые из которых дымились. Было совершенно ясно, что это не может быть по-настоящему, что это какой-то другой мир… И эта ясность ушла, когда в остатках стен стали угадываться опрятные домики, которые совсем недавно стояли здесь. Я посмотрел в сторону центра города, туда, где возвышались высотные здания, и ничего там не увидел. Не было никакого света в уличных фонарях или в окнах, потому что самих окон и фонарей почти не осталось, только кое-где в развалинах тлел огонь. С третьей или четвёртой попытки поднялся и пошёл домой.

Было очень трудно поверить в то, что дома больше нет. Я стоял перед руинами, смотрел и не понимал, как такое может быть. Где дверь, где стены, где гараж. И где родители и сестра, которые ночью должны быть дома. Их надо было найти, обязательно надо было найти, ведь не бывает так, чтобы мамы с папой не было, и сестры тоже – они ведь были всегда! И они, конечно, есть и сейчас, только не здесь. Наверняка мама с Дженни до сих пор в церкви, прячутся и боятся выйти наружу. А отец на фабрике – там очень хорошие крепкие высокие стены и никого из работников наружу не выпускают, чтобы с ними ничего не случилось. Ох, если бы я знал, где эта фабрика расположена… Но я знал, где церковь! Нужно пойти отыскать маму и рассказать, что с домом случилась беда, и со всеми соседями тоже, и что в городе пропал свет. Нужно их найти, это же так просто!

И вот тут я понял, что замёрз, причём замёрз настолько, что еле-еле могу шевелиться. Если раньше меня просто било мелкой дрожью и это как-то можно было терпеть, то сейчас дрожь закончилась, и окоченевшее тело просто начало ныть от тупой боли, потому что оно больше не могло сопротивляться. Да, я почувствовал, что вот так люди начинают умирать от холода. Переваливаясь, как деревянный солдатик, я пошёл к ближайшему огоньку и, расставив ноги, встал над ним. Огонёк сильно коптил чем-то вонючим, мне выедало глаза и драло глотку, но всё-таки он был теплый, так что я просто зажмурился, запрокинул голову и стоял, согреваясь, сколько мог.

Через некоторое время стало теплее, и я отпрыгнул в сторону прокашляться и продрать глаза. Когда мне это удалось, я заметил тлеющие остатки деревянных балок, и ещё некоторое время погрелся возле этих углей. Помню, всё время поворачивался к ним – то лицом, то спиной, пока не догадался залезть по куче мусора вверх (наверх) и сесть между углей. Это помогло довольно серьёзно согреться, хотя таким образом я случайно сжёг свои кеды: кругом было столько паленой вони, что запах горящей резины я сразу и не почуял, смекнул только когда уже пятки жечь начало.

Я понял, что необходимо каким-то образом найти свою куртку. Поверь, бегать от огня к огню было едва ли не разумнее, чем вот этими маленькими ручками ковырять завалы, но мысль о куртке заполнила всё сознание. Я твёрдо знал, что нужно найти её, надеть, и отправляться искать папу, маму и сестру. Кругом был навален битый кирпич, мелкими кусочками, крупными, и целыми кусками стен, всё было засыпано. Снова и снова я лазал по этим кучам, тянул каждую торчащую тряпку, иногда вытягивая штору или какую-нибудь скатерть. И всё это время я плакал, не переставая. То ревел во всё горло, то просто скулил, когда слёзы заканчивались. Вот… не знаю, как лучше описать это чувство – стремление обратить необратимое, сделать всё как нужно, не имея на то ни малейшей надежды. Что-то в тот момент во мне изменилось… Наверное, лучше будет просто сказать, что я навсегда остался тем мальчиком, который лазает по руинам и, оря во всё горло, мечтает спасти своих родителей.

Знаешь, и куртка нашлась. Это, конечно, просто чудо какое-то, ну сам понимаешь, какая там была вероятность… Она в нескольких местах прорвалась о кирпичи, но в целом была в хорошем состоянии, и даже в кармане лежало два доллара – парой дней ранее мы с отцом покупали продукты, и он отдал мне сдачу. О, какая это была удача! Я был уверен, абсолютно уверен, что это Бог оказал мне помощь, потому что считал, что я всё правильно делаю. Я ещё погрелся возле углей, которые уже не светились, но всё ещё давали жар, оделся, и побежал вперёд по улице.

Обычно мы ездили в церковь на машине, и я хорошо помнил эту дорогу. Ехать до неё надо было минут пятнадцать или около того, а пешком получалось, конечно, намного больше. Я шёл по нашей улице и видел со всех сторон развалины, одни развалины. Деревянные дома размело на мелкие клочья, и не раз приходилось перелезать через завалы досок и балок прямо посреди улицы. От кирпичных домов иногда оставались части боковых стен. И был ещё один дом, очень старый, из камня. Он был действительно крепким, от него осталось больше всего, и можно было заметить, что та его часть, которая была уничтожена взрывом, оставила после себя такой сферический провал… Будто брикет мороженого с угла ковырнули круглой ложкой.

Местами остались деревья, ограды, детские качели во дворе, но от этого было ещё более страшно. Было очень трудно ориентироваться, угадывая в дымящихся кучах знакомые дома, но главное – нигде не было видно людей, никого совершенно. Даже собаки, которые часто лаяли, когда я катался здесь на велосипеде, куда-то пропали. Была только жуткая тишина и темнота, и чем дальше я шёл вперёд, тем тише и темнее становилось. Я помнил, что нужно идти до старой водонапорной башни, а затем повернуть на большую улицу, название которой никак не хотело держаться в памяти, и по ней двигаться вперёд до полицейского участка, а он находился уже в соседнем от церкви квартале, там уже начинались многоквартирные дома. Я шёл вперед по улице, и это было как будто путешествие из страшных мультиков, когда герой едет вперёд по дороге через лес, а над ним нависают голые крючковатые ветви, и волки воют, и конь фырчит… И в такие моменты всегда думалось о том, зачем он туда едет, так ли ему это нужно. А тут я с каждым шагом взрослел, понимая, что бывает, когда очень нужно. Даже не то, что нужно, а просто иначе никак.

В какой-то момент я услышал звук, и очень испугался. Это был вроде как человеческий голос, но я никогда не слышал, чтобы люди вытворяли с ним такие вещи. Вой, высокий вой звучал впереди по дороге, куда мне нужно было идти. Среди всей тишины и темноты звучал только он, будто какой-то жуткий призрак поселился в этом мёртвом городе вместо всех людей, что когда-то тут жили, и разговаривали друг с другом, и гуляли с детьми, и жарили мясо во дворе. Живых людей не стало, теперь был только этот воющий призрак. Я так перепугался, что на корточки присел – натурально ноги подкосились, а потом попятился к забору и сел под ним в тени. Звук временами угасал, а потом раздавался с новой силой, и уже можно было различить в нём всхлипывания и какие-то слова. Становилось понятно, что это всё-таки человек. Я привстал и, полусогнувшись, пошёл вперёд, прижимаясь к забору.

Пока я прокрадывался через тень, голос начал понемногу срываться на хрип, но не смолкал. Постепенно из темноты проступила тёмная масса, сидевшая как раз на той же обочине, на которой был я. И, честное слово, далеко не сразу стало понятно, что это на самом деле очень толстая женщина, которая закрыла лицо руками и согнулась чуть не до самой земли. Она покачивалась вперёд и назад и выла снова и снова, прерываясь только для того, чтобы сделать вдох. Никогда не видел её раньше на нашей улице.

Я не знал, что делать… Это был первый живой человек, что попался мне этой ночью, но при этом я никогда не видел, чтобы люди себя так вели! Ну что делать, на полусогнутых ногах я пошёл дальше. Когда я поравнялся с ней, она как раз выдохнула очередной жуткий звук и вдруг замолчала, меня от этого как к месту пригвоздило. Она медленно опустила ладони и подняла своё огромное, распухшее лицо, мы встретились глазами. Было темно, но эти чертовы глаза на фоне всей её тёмной громады были хорошо видны, как две дырочки на чёрной пуговице. Может, мне и показалось, но знаешь, это такие глаза были, как две стекляшки, абсолютно ничего не выражающие. Она смотрела на меня, а я, замерший как истукан, стоял на полусогнутых и пялился на неё. Так продолжалось около десяти секунд, хотя я до сих пор могу поклясться, что прошло никак не меньше сотни лет. А потом это её бесформенное лицо расплылось в улыбке и она протянула вперед руки, будто хотело прямо сейчас меня обнять и раздавить и сожрать. Я всё ещё стоял без движения: ужас, который вселяла в меня эта бабища, полностью парализовал всё тело и даже мысли совершенно замерли. Её физиономия попыталась стать милой, приподняв брови. Рот открылся и сказал страшным сиплым голосом: «Мальчик, иди сюда». И тут она сама, не опуская рук с растопыренными пальцами, начала подниматься, отчего всё оцепенение с меня мигом слетело, будто холодной водой окатили или током ударило. Боже, как я бежал! Просто пулей летел вперед по улице, только под собой ногами перебирая, чтобы не упасть. Бежал, пока были силы, потом бежал уже безо всяких сил, потом просто шёл вперед. Она вряд ли меня преследовала, но не хотелось терять ни одной секунды, с которой я мог оказаться ещё дальше от этой жуткой женщины. Только когда уже совсем выдохся, и на каждом шагу начал спотыкаться, я остановился посреди улицы отдохнуть. Было очень страшно, что она обошла меня, и спряталась где-то поблизости, а сейчас вот-вот выпрыгнет из темноты и схватит сзади за плечи, так что я всё время вертелся, чтобы смотреть себе за спину. Не избавившись до конца от этого поганого ощущения, пошёл дальше.

Несколько раз я видел лежащие в развалинах или просто на земле человеческие тела и тогда мне думалось, что они все устали и спят, или не думалось вообще ничего: мысль о смерти тогда была диковинной и далёкой. Я и мертвых-то раньше никогда не видел, даже по телевизору. А тут вот лежали, и на них не было видно никакой крови, но было много светлой пыли, которая ровным слоем засыпала всё кругом. Проходя мимо одного из тел, выброшенного на дорогу, я даже на всякий случай поздоровался, но не остановился, чтобы не ждать ответа. Это был курчавый мужчина в клетчатой рубахе, и он лежал в позе очень уставшего человека, на боку и вытянув вперёд одну руку.

До последнего я был уверен, что среди всего этого крошева церковь будет стоять нетронутой, как обычно, стремясь колокольней к небесам. Простое беленькое здание с вытянутыми окнами, маленьким крыльцом и крестом высоко на шпиле – всегда видел его исключительно при свете дня, но очень хорошо представлял, как оно будет выглядеть ночью, разгоняя светом из своих окон тьму вокруг. Так хорошо представлял, что уже предвкушал, почти видел его уцелевшим среди ужаса и тьмы. Ведь Бог всесилен, так? И разве существует место на Земле, где человеку будет безопаснее, чем в церкви? Вот уже показался полицейский участок, совершенно целый! Я побежал к нему, чтобы скорее повернуть за угол и увидеть невредимую церковь, но лишь вблизи увидел сквозь окна участка ночное небо. Приземистое одноэтажное здание сохранило свои стены, но лишилось крыши, а заодно и всего, что было внутри. Церкви же не оказалось вовсе – всё, что от неё осталось, это обломки валявшихся то тут, то там белых досок, хорошо заметных в ночи. Даже фундамента не осталось, который, видимо, тоже был деревянным. Взрыв просто разметал это здание, оставив только ровное место и мусор, разбросанный по всей округе. Машины, которые находились на стоянке, сбились все в кучу у одной стены. Было очень похоже на то, что это не взрыв их так отшвырнул, но машинки сами жались друг к другу от безумного страха. Те же, которые лежали на крыше колёсами вверх, были похожи на жуков, которые притворяются мёртвыми, чтобы их не убивали. Среди них была и наша машина – она, как и остальные, была помята и абсолютно безжизненна.

Я просто не мог поверить своим глазам, это было невозможное, нереальное зрелище. Я ведь знал, что с церковью всё должно быть в порядке, я так ярко себе её представлял, я так верил! И вот – ничего. Абсолютно ничего. Все надежды таяли, исчезали, их место заполняла эта жуткая тишина, которая была вокруг. Всё еще не веря своим глазам, я пошёл к прямоугольнику на асфальте, еще недавно бывшему фундаментом. Под ноги всё время попадались доски и всякий мелкий мусор, но я не обращал на него никакого внимания, пока не наступил на что-то мягкое. Сразу подумалось, что это кусок термоизоляции, которой у нас было так много в гараже. Мягкие толстые трубы – надев их на руки и на ноги, я играл в космических роботов.

Я опустил глаза и от увиденного так дёрнулся назад, что споткнулся и упал, передо мной лежала человеческая рука. Самая настоящая рука, на которой еще был обрывок рукава клетчатой рубашки. От того, что я наступил на неё, она развернулась таким образом, что теперь прямо на меня смотрела жуткая рана в том месте, где плечо должно было переходить в тело. Это зрелище, ощущение от него, будто током пронзило меня, в ушах раздался тонкий писк, и всё тело мелко задрожало. Ужас прибил меня к земле, не было сил подняться, и, прямо как сидел, я пополз спиной вперёд по обломкам. Прополз так, наверное, несколько метров, и тут моя рука опустилась на что-то круглое. Человеческая голова без волос, на куске туловища, лежала лицом вниз, и я держался за опаленную кожу на её затылке.

Бежал я оттуда, не разбирая дороги. Спотыкался, падал, поднимался, и снова бежал, крича на ходу. Ревел, что было сил, и слёзы заливали лицо, из-за чего я снова и снова падал, сбивая колени в кровь, но всё равно продолжал бежать. Кругом, кругом было это разрушение, эти обломки, и, куда бы я ни бежал, везде видел только их, они давили со всех сторон. И в каждом обломке я теперь видел изувеченных и обгоревших людей, повсюду! Я начал метаться из стороны в сторону, пытаясь убежать от этого зрелища, пока не увидел густые кусты за парковкой. Спасительные кусты, которые не были частью ужаса, что царил повсюду, оставались совершенно такими же, как обычно… невозмутимыми. Я с разбега нырнул в них, едва успев закрыть глаза и протянув руки вперед, навстречу царапающим веткам. Рыдать стало немного легче, потекли слезы, а потом меня вырвало. Совсем немного – эти спазмы отняли остаток сил, и я снова отрубился.

Что случилось с мамой и сестрой, я, конечно, понимал, хотя и не верил в это совершенно. Ну, точнее, тогда я так не думал, но, если бы не понимал, то наверняка начал бы ходить и искать их тела. Но я этого не сделал. Даже не представляешь, сколько раз потом винил себя за это, как часто они приходили ко мне во снах и чего-то хотели, требовали… Но тогда я просто настолько испугался, что был готов слепо надеяться на то, что это всё одно большое недоразумение, которое вот-вот уладится само собой. Что мама и Дженни уцелели и ушли отсюда, и где-то в другом месте сейчас им хорошо и спокойно, и они скучают по мне и скоро заберут меня к себе. Конечно, именно так и будет, ведь они не могут, просто не способны превратиться в обгоревшие куски мяса. Так не бывает, этого не может быть! С ними со всеми, и с папой тоже, сейчас наверняка всё хорошо, они нашли другую машину и вернулись домой, и сейчас ждут меня там и волнуются. Нет, всё-таки я в это ни на грош не верил, но надеялся всей душой, и надежда эта была простой и понятной. Я вылез из кустов, вытер листьями брызги рвоты с рук и коленей и пошёл назад.

Возвращался я куда медленнее и спокойнее, чем шёл к церкви, но спокойствие это было в порядке прострации, полного опустошения. Теперь я уже понимал, что эти люди, которые то тут, то там лежали на дороге и возле неё, совсем не спали. Я старался на них не смотреть. Вот знаешь такие детские страхи, когда смотришь какой-то дурацкий фильм или читаешь книгу про покойников, то всё время ждёшь того, что они начнут оживать и гоняться за тобой? Так вот этого совершенно не было. После такого количества тел они были страшны уже не тем, что могут ожить, но тем, что сами по себе были мертвее мёртвого. Тем, что улыбающиеся люди превратились в мясо, в головешки, в ошмётки, которые уже никогда не шевельнутся – даже для того, чтобы напугать тебя до потери пульса. Думая об этом, безумно хотелось плакать навзрыд, но делать это уже давно было нечем, слёзы закончились, и пересыхающие глаза слегка покалывало, так что приходилось тереть их пальцами.

Место, где сидела страшная женщина, мне почти не запомнилось, поэтому, чтобы наверняка не встретиться с ней, добрую треть пути я прошёл по соседней улице. Слава Богу, планировка у нас была очень простая, и заблудиться в этом районе было сложно даже семилетнему пацану. На соседней улице было так же страшно, как и на нашей, как и везде. Однако именно на ней мне впервые этой ночью повезло: я увидел валяющийся у обочины детский велосипед. Ярко-розового цвета, с ослепительно белыми покрышками, он будто изо всех сил старался попасться мне на глаза в поисках нового хозяина. Подняв его, я понял, что велосипед как раз приходится мне впору, разве что седло было поставлено высоковато. Теперь, даже с учётом того, что приходилось постоянно объезжать завалы, я двигался к дому гораздо быстрее. Конечно же, возле дома, точнее, того что от него осталось, меня никто не ждал. За всё то время, что меня не было, здесь абсолютно ничего не изменилось, и не изменится больше, наверное, уже никогда.

Безумно хотелось есть – настолько, что желудок, казалось, втягивался сам в себя и грозил вывернуться наизнанку. Это ощущение стало невыносимым и чувство голода очень кстати заставило все остальные мысли отступить на второй план, иначе я, наверное, там бы и сошёл с ума. А где я всю жизнь до этого брал еду? Исключительно в холодильнике. Значит, нужно было искать холодильник.

Удивительно, что эта мысль не пришла мне в голову раньше, видимо для неё просто не было места. Кухня нашего дома оказалась погребена под упавшей стеной, и в поисках доступного холодильника я проехал вдоль нескольких соседних домов. Найти его было нетрудно, впереди из кучи кирпича торчал один такой белый красавец, раза в полтора больше нашего. Его стенки были измяты и в двух местах даже пробиты, но всё равно он возвышался и манил к себе как прекрасный монумент.

Дверь где-то на треть своей высоты была присыпана мусором, который я разбрасывал руками и ногами, чтобы скорее добраться до содержимого. Когда я открыл дверь, изнутри под ноги посыпались бутылочки с соусами и всякая пластиковая мелочь. В темноте было не разобрать, что именно лежит на полках, так что я запустил руку и к своей великой радости нащупал несколько пузатых пакетов с холодными бургерами. Я сразу же вынул один, не без труда разорвал его зубами и откусил большой кусок холодной булки с котлетой. Боже, какой он был вкусный! Застывший соус и вязкий жир прилипали к зубам, но это было самое замечательное кушанье на свете. Я буквально пожирал этот бургер, и так жадно, что уже на третьем куске подавился, дальше ел спокойнее. Окончательно успокоился только когда слопал две штуки, аж в животе резануло. Ну просто чтобы ты представлял – это были такие здоровые бутерброды грамм по триста или четыреста, одной штуки взрослому человеку хватает. После этого так спать захотелось, что уже больше ни о чём не думал. Вытянул из завала плед, что заприметил еще раньше, нашёл место потеплее, завернулся и уснул.

Помню, спал до упора, сколько мог. Было неимоверно холодно. Чуть не так шевельнёшься, и на пледе уже образуются складочки, куда начинает задувать холодный воздух, и ты снова и снова кутаешься, как можешь, плотнее. Когда сон уже совсем прошёл, начал думать о том, что случилось вчера, и разревелся. Плакал уже почти всухую, только сначала слёзы были, а потом уже так, просто голосом и всё. Потом лежал и жалел себя, пока эта жалость не закончилась, как и слёзы. Дальше лежал уже просто так: без мыслей, без чувств, вообще без всего, как бревно. Знаешь, мне очень хорошо запомнилось это состояние, когда ничего в голове не происходит, вроде как чистое поле получается, где можно вырастить или построить вообще всё, что угодно. Часто к нему обращаюсь и по сей день.

Так вот лежу я, значит, некоторое время, и в какой-то момент медленно начинают приходить мысли, одна за другой. Город уничтожен, родителей нет, никого из знакомых тоже нет. Значит, нужно ехать к бабушке в Остин. Мне у неё всегда нравилось, и ещё она к нашему приезду всегда пекла целую кучу вкусного печенья. Папа почему-то бабушку не любил, и называл её «old hag», за что мама на него очень обижалась. Но бабушка очень любила меня, и, наверняка, будет очень рада, если я приеду к ней в гости.

Как долго нужно ехать до Остина я понятия не имел, помнил только, что когда мы ехали машиной, то после заправки начинались скучные однообразные поля и я совершенно терял чувство времени и расстояния, а ещё часто засыпал, и будили меня уже когда машина стояла у дома. Я понимал, что до Остина ехать очень далеко и, возможно, на это придётся потратить полдня или даже день, но это нисколько не пугало, а даже в какой-то мере подзадоривало. Ну, ты не знаешь, а на самом деле от Абилина туда ехать больше трёхсот пятидесяти километров – это я уже когда вырос по карте посмотрел.

Мне захотелось сразу же сесть на велосипед и немедля отправиться в путь, чтобы не терять времени и приехать до наступления сумерек. Я просто до чёртиков боялся темноты и содрогался от ужаса, представляя себе пустынный ночной хайвэй, о мелочах вроде отсутствия фары на велосипеде и ночного холода тогда даже не думал. И знаешь, наверняка так бы и поехал, если бы не мультик, который посмотрел буквально за пару дней до того. Там один паренёк – неприятный такой был, рыжий, и со всеми ругался – решил убежать из дома и добраться до канадских лесов, чтобы посмотреть на какого-то дурацкого волшебного лося. И в мультике достаточно подробно были показаны его приготовления, прямо как инструкция для малолетних беглецов, я бы такое детям вообще показывать запретил. Честное слово, если бы не этот рыжий, который укладывал в рюкзак еду, воду, фонарик, спички и что-то там ещё, мне бы в голову такая мысль даже не пришла! Ох, как я ему сейчас благодарен, ты не представляешь.

Конечно, ни спичек, ни фонаря найти мне не удалось, но зато был холодильник, в котором ещё оставались четыре огромных бургера. Также я в нём обнаружил большую бутылку колы. На полках оставалась еще куча всякой мелочи, но я на неё даже не смотрел, отчасти из-за того что она не вполне подходила для путешествия, но больше потому что бургеры и кола для меня тогда были просто пищей богов, чего ж ещё желать. Бутылку и два бургера я засунул в корзинку на руле велосипеда, оставшиеся две штуки засунул в карманы, отчего они едва не треснули. Подготовившись таким образом к путешествию, я сел на велосипед и отправился в путь.

Конечно, дорогу я помнил только в пределах города, то есть до того места, где она вливалась в хайвэй. Но на обочинах в достатке были установлены путевые щиты, и на них я всецело надеялся. Даже, помнится, думал какая простая работа у водителей грузовиков – просто ехать вперёд и следить за указателями. Что интересно, когда я говорил об этом с отцом, он даже не пытался меня переубедить, очевидно, в глубине души соглашаясь со мной. Мне всё детство окружающие только и говорили о том, какой я умный мальчик расту, и, слыша об этом так часто, я натурально считал себя умным, во всяком случае, не глупее взрослого мужика который крутит руль, смотря на таблички. Словом, заблудиться в дороге я совершенно не боялся.

Не скажу, что картины разрушения и смерти меня уже совсем не волновали, но мне уже вполне удавалось заставлять себя не смотреть по сторонам, чтобы лишний раз не волноваться. Вот так вперил взгляд в дорогу и крутил педали что есть мочи. Дорога местами была присыпана обломками, между которыми приходилось вилять, а утяжелённый полной корзинкой руль всё норовил вывернуться сильнее, чем нужно, так что скучать и глазеть по сторонам верхом на велосипеде мне совершенно не приходилось. Временами, конечно, прямо по курсу попадалось что-то вроде человеческой ноги, похожей на обгоревшее бревно… или бревна, смахивающего на ногу – но я больше не плакал и не блевал, только сжимал зубы и шпарил себе вперёд.

Доехав до конца нашей улицы, я, совершенно не обратив внимания на куски асфальта и комья грязи, на перекрестке повернул направо и на полной скорости чуть не ухнул в глубокую воронку, еле успел затормозить и спрыгнуть с седла. Содержимое корзины посыпалось вперед, в яму, так что пришлось спускаться на дно, чтобы всё подобрать. Выбраться назад у меня не получилось, так как склоны всё время сыпались, я падал мордой вперёд и выпускал из рук бургеры и бутылку, которые тут же скатывались назад, на самое дно. В итоге я их просто забросил наверх, через край воронки, и лишь после этого, царапая и без того разбитые колени, с чёрти какой попытки вылез сам, поставив ногу на торчащий из осыпи кусок деревянной балки и ухватившись руками за оплавленный край асфальтового покрытия.

Взрывом разворотило всю улицу, так что воронка расположилась аккурат между домов, точнее, тех мест, где они когда-то стояли. Было понятно, что бомбящий город аппарат летел над домами вдоль нашей улицы, а затем, не прекращая своего дела, чесанул дальше поперёк следующего квартала. Сразу можно было представить ровные ряды бомбардировщиков, аккуратно превращавших городскую территорию в пылающий ад – вроде как газонокосилка работает, полосу за полосой срезая траву на квадратной лужайке. Сама воронка имела форму правильного круга и вглубь уходила не ровными склонами, а вроде как с небольшим заходом у края. То есть сразу она в разрезе выглядела как полукруг. Если бы много лет назад при постройке района кто-то не прикопал здесь строительный мусор, то шансов выбраться у меня, скорее всего, не было бы. Слава Богу, понял это лишь когда выбрался и огляделся. В яме точно бы запаниковал, а так просто чуток поскулил от ужаса. Обходить яму пришлось маленькими шажочками по самому краю, прижимаясь к оградам, и осторожно катя велосипед – это дело заняло, наверное, минут десять.

Интересно, что после встречи с безумной женщиной мне так и не попадались больше живые люди. Намного позже я об этом думал и не находил объяснения, ведь наверняка многие должны были уцелеть. Те, кто был в отъезде, находился во дворе, или просто везунчики вроде меня. Но их не было. То ли все действительно были настолько честными католиками, что все как один в то страшное воскресенье отправились в церковь, то ли мне просто не посчастливилось их встретить. Загадка.

Когда я выехал на хайвэй, солнце уже поднялось высоко и ощутимо пригревало, в куртке мне стало почти жарко. Помню, как стоял и смотрел на щит с указателем «Austin – 220 miles». Это был зелёный щит с ровными белыми буквами на фоне ослепительно голубого неба, а ещё, аккурат посерёдке, его пересекала длинная клякса птичьего помёта. Я плохо представлял себе, какова длинна мили, но понимал, что двести двадцать – это очень много. Но пустынная ровная трасса, под совсем не по-декабрьски тёплым солнцем, будто манила в дорогу, обещая, что дальше всё будет хорошо и просто. То есть правая полоса, левая полоса, посредине разметка, и ровный путь впер1д до самого горизонта и дальше. Я решил перед дорогой наесться поплотнее и съел половину бургера, запив его колой. Просто удивительно, как вчера мне удалось за раз съесть в четыре раза больше, ибо в этот момент я мог поклясться, что уже ни крошки более в меня влезть не может.

Со всех сторон город был окружен полями, которые тянулись, насколько хватало глаз и, наверняка, намного более того. Техас вообще является… являлся лидером сельского хозяйства США и был сплошь покрыт полями и фермами. Эх, видел бы ты, какое там изобилие летом – о проблеме питания можно было бы вообще забыть! Но и в декабре на голых полях то и дело попадались парники. Дорога шла ровно, без ощутимых подъёмов и спусков, и через некоторое время я подобрал удобный ритм езды, так что продвигался вперёд достаточно быстро, но особо не выдыхаясь. Скорость получалась довольно приличная для детского велосипедика, километров 7-10 в час. Правда, очень мешала куртка, набитые карманы которой каждую секунду ударяли меня по бёдрам. Я ехал и ехал вперёд, представляя, как достигну Остина, как найду там бабушкин дом, что скажу ей при встрече. Думал я об этом долго и обстоятельно, во всех подробностях, вплоть до интонаций разговора и разных вариантов ответов на вопросы. Даже пофантазировал, как бабушка поведёт меня в кино, хотя раньше она никогда этого и не делала. Лишь в последнюю очередь мне подумалось о том, как придётся рассказать бабушке о страшных событиях в Абилине, но воображаемая бабушка в ответ очень коротко и негромко всплакнула, а затем начала меня жалеть и лелеять, что было в своём роде приятно. Впрочем, и эти размышления со временем выдохлись, начали повторяться, и в итоге настолько мне наскучили, что я предпочёл глазеть на окружающие унылые просторы.

Пейзаж со всех сторон был совершенно однообразным – коричневый квадратик, зелёный квадратик, снова коричневый квадратик с полиэтиленовыми домиками, и так до бесконечности. Это угнетало, так как начинало казаться, что такая дорога будет продолжаться до бесконечности, увлекая меня в никуда. Знаю, это звучит забавно, будто плохая проза, но у меня, у этого мальчика на пустынном хайвэе было именно такое ощущение, и оно прямо ощутимо давило, пригибая к земле и отнимая все силы. Дети вообще легковерны, осознание тщетности всех усилий и неминуемой погибели принимается ими так же легко, как и вера в Санта Клауса. Нужны были какие-то вехи, ориентиры. Сначала я успокаивал себя тем, что отмечал изменяющееся расположение квадратов полей вокруг и парников на них. Это помогало несколько приглушить отчаяние, но по-настоящему я воспрял духом, когда увидел далеко впереди столб с табличкой. Я так обрадовался, что припустил к нему что было мочи, но вскоре выбился из сил, так что оставшиеся сотни метров проехал гораздо медленнее.

Всё ближе и ближе, щит приближался, и то, как он постепенно увеличивался, приятнейшим образом отмеряло дорогу. Я больше не болтался в страшном однообразном пространстве, я ощущал, что еду вперёд по дороге, и цель, что ожидает меня где-то далёко впереди, все же становится всё ближе и ближе. Скоро стал виден и перекресток, ради которого и был размещён указатель, и белые буквы на зелёном щите. Внизу было указано что до какого-то городка направо осталось четыре мили, а вверху… Вверху было написано: «Austin – 218 m». Двести восемнадцать миль впереди, против уже покрытого мной расстояния в две мили. Я в жизни и чисел-то таких себе не представлял ранее. Самым большим всегда казалось число 100 – «Бабушка подарила Реджи сто долларов», «Тэксес Рейнджерс в сто раз круче Нью Йорк Янкиз», «Томми, я тебе уже сто раз говорила – выключай свет в коридоре». А тут сразу в два раза больше, плюс немного сверх того.

Но, с другой стороны, я проехал целых две мили. Я прошёл пускай небольшую, но всё же существенную часть пути, мои усилия уже нельзя было назвать напрасными! Вот эта последняя мысль казалась более свежей и сильной, от неё ужас перед немыслимо длинной дорогой становился уже не таким бескрайним. И где-то впереди должна ещё быть та самая заправка, после которой я обычно засыпал.

Дальше я ехал уже более целеустремленно, что ли. Правда, начали сильнее доставать разные мелочи вроде набитых карманов и обуви. На мне были кеды, ещё не очень старые, но с заломленными внутрь задниками – я часто ленился завязывать и развязывать шнурки и потому натягивал любую обувь просто, как тапки. Мало того, что подошвы были оплавлены, так ещё и задники начинали сильно натирать ноги, причём заметил я это, только когда они содрали с моих ног уже по приличному лоскуту кожи. Чуть не каждые двести метров приходилось останавливаться и отгибать их назад, было очень больно. Мучения продолжались до тех пор, пока я не заметил на обочине пустой стаканчик с трубочкой, из которого я вырвал два куска жёсткой бумаги и вставил в кеды за пятку, отчего боль сразу заметно уменьшилась. А ещё я постоянно пил колу – она совершенно не утоляла жажду, просто наполняя живот. Вот так едешь, внутри полон уже под самое горлышко, булькаешь, а пить хочется и всё тут. Наверняка её специально такой делали, чтобы можно было хлебать до бесконечности, просто ради удовольствия. Уже полбутылки в себя влил, а легче не становилось, просто вёз дальше эту гадость не на руле в бутылке, а в себе, ещё и отрыгивал постоянно.

Когда я остановился и отошёл облегчиться, на горизонте появилась машина. Когда она приблизилась, я рассмотрел, что это был микроавтобус, точнее кэмпер – большая машина, внутри которой была кровать, кухня и туалет. У отца Микки с соседней улицы был такой фургончик и, когда он был не заперт, мы часто там играли. Помню, ещё постоянно восхищался тем, какая это замечательная машина и какие люди дураки, что все поголовно её себе не покупают, а ездят на маленьких машинках и постоянно останавливаются, чтобы сходить в туалет, перекусить и переночевать.

Это был старый угловатый кэмпер бежевого цвета, водитель начал тормозить заранее, увидев мой розовый велосипед издалека. Я с радостью подбежал к велосипеду, поднял его и начал махать рукой, пока машина не остановилась рядом. За рулём сидел невысокий лысеющий дядька в больших очках, которые увеличивали его и без того немаленькие глаза. Это были глаза… ну не то чтобы рыбьи, но какие-то холодные, пустые. Даже не помню, видел ли я подобные раньше. Он смотрел на меня этим мёртвым взглядом достаточно долго, и ничуть не изменился в лице, когда я неуверенно опустил руку, которой до этого так радостно махал. Он пялился, будто что-то прикидывая, но при этом смотря не в глаза другому живому человеку, а будто на что-то неодушевлённое, незначительное. У меня явственно внутри начало холодеть от этого ожидания, и тут он расплылся в улыбке, приоткрыл дверь, и сказал: «Эй, малыш. Иди к дяде».

Я как в землю врос, не мог пошевелиться, да и не знал, стоит ли это делать. Я не видел перед собой взрослого человека, каким привык его видеть. Скорее это ощущалось, как будто из кабины меня зовёт холодное тупое насекомое, выглядящее как человек. Это сложно объяснить, но ни в его лице, ни во взгляде, ни в голосе не было ничего того, что бывает у взрослых, когда они говорят с детьми, а дети такое очень остро чувствуют. Невольно вспомнилась безумная женщина, и с каждой секундой этот мужик всё более походил на неё.

Он позвал меня ещё раз, шире открыв дверь и поманив рукой, а я всё так и стоял как столбик. Тогда его улыбка стала более острой, превратившись в азартную ухмылку, а сам он спустил на асфальт ногу и вышел из машины, держась чуть боле расслабленно, чем это могло бы выглядеть естественным. Я непроизвольно начал пятиться, подтаскивая за собой велосипед и не сводя глаз с ухмыляющегося лица водителя, а он медленно шёл вперёд, чуть расставив в стороны руки с раскрытыми ладонями, будто показывая, что мне нечего бояться. Кажется, я мотал головой и бормотал что-то вроде того, что: «не надо» и «мне страшно», но он продолжал так же приближаться – уже молча, только скалиться не прекратил. И вот тут я отшвырнул велосипед ему под ноги и припустил, что было мочи, вперёд через поле. Я слышал, как звякнул сигнальный звоночек, когда на велосипед обрушился удар ноги, слышал сдавленную ругань и приглушенный рыхлой землёй топот у себя за спиной. Поначалу шаги звучали совсем близко, так что, казалось, обернись – и этого уже хватит, чтобы тебя схватить. Но потом топот начал становиться всё тише, пока не прекратился вовсе, а я всё бежал, покуда несли ноги.

Когда я всё-таки остановился и обернулся, то увидел, что дорога осталась совсем далеко. Её едва ли можно было заметить отсюда, если бы не стоявший у обочины фургон. Всматриваясь в том направлении, я рассмотрел и маленькую фигурку человека, который шёл к фургону. Видимо, он отстал едва ли не сразу, как только понял, что схватить меня сразу не получится. Кажется, он даже не оборачивался, но за это я поручиться не могу, слишком велико было расстояние, чтобы чётко видеть. Подойдя уже почти к самому фургону, фигурка присела на корточки, просидела так несколько мгновений, затем села в машину и уехала. Я дождался, пока фургон скроется из виду, потом для верности подождал ещё немного, и пошёл назад.

Велосипед лежал на земле, с вывернутым относительно колеса рулём, и корзинка была пуста. Мой скромный запас провизии исчез без следа. Я осмотрел окрестности, но на земле вокруг не было ничего похожего на мои пакетики и бутылку. Мерзавец попытался поймать ребенка, а когда ему этого не удалось, забрал у него еду и скрылся. Черт, да что же случилось с этим миром? Как так получилось, что бомбёжка города превратила людей в чудовищ? Значит ли это, что все остальные стали теперь такими же? От обиды я опять разревелся, и ревел долго и слёзно. Совершенно не хотелось верить в то, что взрослые люди так просто сходят с ума. Но почему странный мужик ехал мне навстречу? Может быть, там тоже было что-то взорвано?

Скорее, необходимо как можно скорее добраться до Остина или до любого города по дороге, если он будет, и рассказать обо всём происшедшем полисмену! Слава Богу, у меня ещё оставалось два бургера, а значит, и сил на то, чтобы одолеть многие мили пути.

Я поднял велосипед и выпрямил руль – это достаточно просто сделать, если зажать коленями переднее колесо, схватиться за рукоятки и нажать на них, одну от себя а другую наоборот к себе. Затем переложил из карманов оставшиеся два бургера в корзинку, взобрался на седло, и… не поехал. Колёса еле крутились, как сильно я не жал на педали. Поражённый ужасной догадкой я посмотрел вниз и, что называется, обмер: оба колеса были спущены. Так вот зачем он останавливался возле машины – чтобы отомстить мне за бегство!

Никогда в жизни я не сталкивался ни с чем подобным. Взрослый мстит ребёнку, будто мы равны. И что он делает – лишает ребёнка шансов добраться до людей, которые помогут, обрекает его на смерть просто так, чтобы сорвать свою злость! Знаешь, я много раз думал о том, что он хотел сделать со мной, когда поймает, и приходил к самым ужасным выводам, но вот этот поступок с колёсами… просто не умещался в голове. Вспоминая о нём снова и снова, я многое понял о людях. Какими я представлял злодеев до этого, наблюдая их в фильмах и мультиках: это были либо полные психи, либо те, кто делали зло, потому что неким образом считали это правильным. И вдруг я понимаю, что главное зло в этом мире происходит от малодушия, что его творят люди мелкие и ничтожные. Те, кто способны поставить себя на один уровень c маленьким и слабым человеком, чтобы на равных отомстить. Те, кто слишком слабы, чтобы позволить себе быть добрыми. Это осознание просто как молния осветило всё, что я знал о людях, и увиденная картина осталась со мной навсегда.

Не знаю, читал ли ты Ницше… Читал? Да, раньше он был очень популярен у молодежи. Так вот, он на полном серьёзе считал, что плохим, то есть злым может быть только сильный человек. Не знаю, как он ухитрился прийти к такому выводу, но если мы вспомним, что Ницше всю жизнь находился под каблуком у сестры и завершил свой путь в сумасшедшем доме, то многое проясняется. Чёртов философ-артиллерист не был титаном духа, но почему-то полагал себя образцом совершенного человека, и таким образом включал все свои слабости в образ белокурой бестии, понимаешь? И опять-таки, он не говорит «злые люди», он говорит «плохие». А что такое плохие люди? Это как вещь, к примеру, ботинок. Если он «плохой», значит, он некачественный – либо сделан погано и начинает расползаться уже после первого дня носки, либо просто раздолбанный до такой степени, что толку от него ноль, одни проблемы. Значит, плохой человек это бракованная личность, третий сорт, незрелый либо сломленный характер. Это я всё обдумал и понял, конечно, намного позже. А тогда я просто сидел на обочине дороги и ненавидел весь мир, так резко и внезапно показавший мне свою звериную морду. Мир, который за пределами детской комнаты и площадки для игр оказался таким глупым и жестоким.

Идти вперёд пешком было тоже глупо, но ничего другого мне попросту не оставалось. Просто переть без конца вперёд по этой трассе, покуда остается еда и передвигаются ноги, до горизонта и дальше. Может быть, я увижу человека, который не окажется «плохим» и поможет мне. Или смогу найти что-то, что сможет сделать мой план добраться до Остина хоть немного более реальным. Может быть, может быть. Голая, пустая надежда – это много или мало? По меньшей мере, уже кое-что.

Вначале я хотел продолжать свой путь налегке, без ставшей ненужной кучи металла со спущенными колесами. Надуть их ртом, как воздушный шарик, нечего было и пытаться: я как-то видел, как нечто подобное пытался сделать соседский мальчик Джереми, но всё закончилось тем, что он отколол себе кусок зуба о вот ту металлическую трубку с резьбой, к которой присоединяется насос, и убежал в слезах домой.

Я даже прошёл вперед по дороге метров пятьдесят или сто, но потом вспомнил свою ближайшую точку назначения, автозаправку. А ещё вспомнил, что однажды, пока отец заправлял бак, я видел, как к компрессору подкатил велосипедист в пёстрой футболке и в этом нелепом велошлеме и начал подкачивать себе колеса, причём управился с этим делом он в несколько секунд, а затем поехал дальше, ничего никому не заплатив. Значит, и я могу поступить так же! Сколько оставалось идти до заправки, я всё так же не имел никакого понятия, но это был самый ближний объект, который я тогда мог себе представить, и потому казалось, что путь до неё предстоит действительно не самый дальний.

Так я решил вернуться за велосипедом и дальше катить его в руках. Делать это оказалось гораздо труднее, чем казалось поначалу. Я шёл заметно медленнее, чем мог бы это делать налегке, плюс к тому же намного сильнее уставал, из-за чего приходилось периодически останавливаться и отдыхать. Есть не хотелось, но я всё же слопал половину бургера скорее для самоутешения и развлечения, о чём тут же пожалел, ибо идти стало ещё сложнее. Появилась идея опустить на велосипеде седло и дальше ехать как на самокате, отталкиваясь ногами от земли, однако и она нисколько не облегчила мою задачу – спущенные шины, касаясь асфальта под нагрузкой, начинали зажёвывать сами себя. Так что я вцепился в рукоятки и катил проклятое железо вперёд, привнося разнообразие в свой тупой труд тем, что время от времени переходил с правой стороны от руля на левую и наоборот. Хайвэй был всё таким же пустынным, и никаких звуков кроме слабого шелеста ветра, слышно не было, сколько я не вертел головой в надежде засечь рокот мотора.

Не могу даже предположить, как долго это продолжалось. Естественно, мне казалось что прошла целая Вечность, или даже три Вечности… Пока на горизонте не показались очертания строения. Красивый фигурный логотип на высоком столбе можно было рассмотреть даже с такого большого расстояния. Да, это была та самая заправка, которой я грезил с самого утра. Нет, я не побежал вперед и даже не прибавил шаг. Я шёл так же спокойно и размеренно, наслаждаясь тем, как неотвратимо приближается моя цель. Никуда ты, милая, не денешься. Ближе и ближе. Медленно и верно. С каждой минутой здание заправки приближалось, увеличивалось и обрастало деталями – как выяснилось, не самого приятного характера. Можно было различить, что угол здания обвален, а сквозь окна знакомым манером проглядывало небо. Потом под ногами стал попадаться мелкий мусор в виде кусочков камней и металла, многие из которых были закопчены. Я поднял одно стёклышко и повертел его в руках, от чего вся чернь перешла на пальцы. Любому дураку, а уж тем более и семилетнему ребенку, стало бы ясно, что заправка взлетела на воздух по всем традициям боевиков, с грохотом и в облаке пламени.

Открывшаяся картина была уже мне знакома. Здание оказалось развороченным, хотя три стены ещё условно присутствовали. Сначала я собирался залезть внутрь и, возможно, найти что-то полезное, но потом прикинул, что, скорее всего, найду там только мусор и обгорелые тела, и передумал. На месте бензоколонок зияла такая воронка, что при попытке представить взрыв, который проделал её меньше суток назад, становилось жутко. От навеса остались только трубы-колонны, всякая мелочёвка, вроде автомата с напитками и табло с ценами на бензин, перестала существовать вовсе.

Я без труда нашёл столбик компрессора, который, хоть и был расколот и оплавлен, но всё же уцелел в этом пекле. Но, сколько я ни нажимал на нём всё, что нажималась и не крутил всё, что крутилось, чёртов аппарат так и не ожил. Помню, пробовал даже молиться – без толку, конечно. Ага, нет электричества так хоть от духа святого. А ещё недалеко от компрессора был щит, его взрывом чуть ли не пополам сложило вокруг того столба, на котором он был приделан. И как ты думаешь, что там было написано? Правильно – до Остина двести семнадцать миль. Без велосипеда. Без маленьких островков надежды. Без всего.

Все планы рассыпались в пыль. Сила воли, которую я с таким трудом собирал в кулак, утекала сквозь пальцы и таяла в воздухе. Показалось, что безнадёжность похожа на тот же самый воздух, который нас окружает, только более плотный, непригодный для дыхания и дрожащий мелкой рябью, как бывает от слёз в глазах. Тогда я увидел просто кубические километры этой безнадёжности, которые наползали на меня со всех сторон и сдавливали всё сильнее и сильнее. Не было ни желания, ни стремления что-то делать, куда-то ехать и жить вообще. Я уже вроде как начинал привыкать даже к отчаянию, а потому просто сел на бордюр и стал ждать чего-то, чего обычно ждут, когда ждать нечего. Наверное, смерти. Только я не догадывался об этом, потому что был маленький и свою смерть умел представлять только в виде красивых похорон, когда в процессии идут все знакомые и горько плачут, а ты лежишь себе в гробу и довольно улыбаешься. Так что просто сидел и ждал.

Солнце уже клонилось к закату и начало заметно холодать, но я не делал ничего, чтобы согреться и, кажется, даже не дрожал. Просто принимал в себя прохладу, вроде как постепенно умирая. Сознание затуманилось и расползлось, вроде как в бреду или перед сном, так что я далеко не сразу услышал звук мощного двигателя. И, даже услышав, долго не мог понять, присутствует он на самом деле или всего лишь грезится мне. Но рокот нарастал, и словно по всем законам самых светлых историй к нему добавился короткий гудок. На грузовиках такой особенный гудок стоит, зычный, его ни с чем не спутаешь.

Трак без прицепа (большая кабина, торчащая над ходовой частью), замедляя ход, подрулил к обочине и остановился. Я не видел места водителя, слышал только, как хлопнула дверца, и тут же из-за кабины ко мне подбежал высокий чернокожий человек. Он не был похож на типичного водителя грузовика – толстого увальня в стёганой жилетке поверх клетчатой рубашки и выбивающимися из-под кепки грязными волосами. Это был опрятный негр в джинсах и свитере, походивший скорее на студента среднего достатка. Впрочем, кепка с логотипом грузоперевозочной компании тоже присутствовала – он держал её в руке. Он не пялился на меня, не тянул фальшивую улыбку и не звал, но сразу подбежал, встряхнул меня за плечи, заглянул в глаза и спросил:

– Дружище, ты как, живой?

Я не знал, как лучше ему ответить, к тому же ещё не вышел из своего транса, так что просто молча сидел и таращил глаза. Он ещё пару раз повторил свой вопрос, и, не дождавшись ответа, подхватил меня на руки и понёс к машине. Я совершенно не сопротивлялся. Куда и зачем он меня нёс, уже не имело значения, в душе было только абсолютное безразличие. Кажется, наконец-то мне встретился не плохой человек, но я изо всех сил старался в это не верить, чтобы не искушать судьбу. Не верил, когда он, держа меня одной рукой, исхитрился взобраться на подножку и открыть дверцу пассажирского места. Продолжал не верить, когда он осторожно опустил меня на сиденье и накинул мне на спину какую-то тёплую одежду. И, наконец, поверил, когда мне в руки опустилась крышка от термоса, наполненная горячим чаем.

В кабине было хорошо натоплено, и, только начав отогреваться, я понял, как сильно замёрз до того. Очень сильно чувствовалось, что внутри моё тело гораздо холоднее, чем снаружи, и, чтобы согреться, я начал пить чай такими большими глотками, на какие только был способен. Вдобавок меня начало неслабо трясти, но я так крепко вцепился в крышку, что не пролил ни капли. Негр украдкой наблюдал за мной, пряча счастливую улыбку за расслабленными пальцами руки, которой подпирал голову. Когда я допил, он принял у меня пустую крышку и просто протянул вперед раскрытую ладонь:

– Элвин. Как бурундучок.

– Томми, – ответил я и пожал его пальцы. Мне очень нравились «Элвин и бурундуки», и я невольно улыбнулся, несмотря на то, что собирался хотя бы некоторое время сидеть хмурым и не разговаривать. Мы завелись и поехали. Я оглянулся и проводил взглядом свой розовый велик, лежавший на пепелище у расколотого компрессора, пока он не скрылся из виду.

Разговор с Элвином начался очень гладко, не смотря на то, что он был меня старше лет на двадцать. Знаешь, бывают такие люди, которые сами по себе немного детские – открытые, простые. Они всегда с детьми общий язык легко находят. К тому же он явно старался избегать темы нашей встречи на руинах, расслабляя и успокаивая меня разговорами о мультиках. Рассказал, как в детстве стеснялся своего сравнения с бурундучком, а потом привык и даже купил себе футболку с большой буквой «Эй», и как ему после этого стало намного проще и веселее жить. Спрашивал, не сравнивали ли меня с котом Томом или автоматом Томми, незатейливо шутил. Всё, словно и не было страшной бомбежки. Только по тому, как он обходил все вопросы, связанные с близкими людьми, можно было догадаться, что ужас, разрушивший прошлую жизнь, отнюдь не был сном. Но в данный момент он задвигался на задний план, выводился за скобки. Мы так болтали некоторое время, а потом я сам спросил у Элвина откуда он, и не случилось ли там того же, что в Абилине.

Элвин совсем чуть-чуть погрустнел и сказал, что он из Далласа, но в настоящий момент возвращается домой из Эль Пасо и там произошло то же самое, только немного по-другому, и что, судя по всему, то же случилось и со всеми остальными городами. Я тут же спросил у него, уцелел ли Остин, и Элвин ответил, почти искренне, что не знает. Но на всякий случай нужно быть готовым ко всему.

По дороге он не видел ещё ни одной целой заправки, и, чтобы бензина хватило до Далласа, оставил гружёный прицеп на дороге около сотни миль назад. Других машин и людей ему на хайвэе пока увидеть не довелось, и он с жадностью расспрашивал меня о встречах с выжившими. История о безумной женщине заставила его нахмуриться, а когда я рассказал о странном водителе кэмпера он вовсе начал терять самообладание – кусал губы, постукивал кулаком по рулю и всё такое. Я попытался расспросить, не знает ли он, что было нужно тому странному человеку, но Элвин лишь ответил, что мне очень повезло убежать, и что он бы дорого отдал за возможность «перетереть с этим ублюдком по-своему». А потом сказал, что скоро у меня будет любой велосипед, какой бы я ни захотел, а может даже и самая настоящая машина.

– Похоже, теперь нам принадлежит весь мир, только от этого едва ли радостнее, – сказал он и в очередной раз включил радио.

Элвин очень часто, может, каждые десять минут, протягивал руку к магнитоле и пытался поймать хоть какую-нибудь радиостанцию, но каждый раз в динамиках раздавалось ровное шипение. Тогда он с досадой щёлкал пальцем по экранчику или просто махал рукой – мол, безнадёжно, нечего и пытаться. Однако вскоре снова и снова повторял всё то же самое. Я честно думал, что ему просто невесело без музыки и предложил поставить какой-нибудь диск, на что Элвин грустно усмехнулся, взъерошил волосы у меня на макушке и сказал, что лучше поболтает со своим новым другом. Мне безумно льстило то, что такой замечательный взрослый парень называет меня своим другом, и я продолжал рассказывать про Абилин, деланно спокойным и небрежным тоном, каким водопроводчик месяц назад говорил о том, что нужно продувать трубы, пока их не поразрывало, но это обойдётся в лишние несколько сотен баксов, а если вам это покажется слишком накладным, то присасывайтесь к сливу и продувайте сами. Элвин, конечно, замечал мою наигранность, и тогда его улыбка становилась не такой грустной.

Я всё пытался выспросить, что именно произошло в Эль Пасо, искренне не понимая, как ещё может быть уничтожен город кроме бомбардировки. Элвин отказывался об этом говорить, но было видно, что и молчать ему сложно, поэтому я продолжал засыпать его вопросами и в итоге преуспел. Оказалось, там все люди и животные окаменели. Ты, наверное, и сам видел, какими становились люди после этого облучения с орбиты. Жуть невероятная, все эти скрюченные позы, гримасы… иногда целые скульптурные группы. Мать, которая пыталась своим телом закрыть колясочку с дитём, да так в итоге сама на неё и рухнула, когда скрутило и парализовало. Или какая-нибудь старуха в инвалидном кресле, раскорячившаяся как морская звезда. А тогда, в машине, я слушал и представлял что-то вроде парка скульптур, где все такие из белого камня сделаны и в манерных позах стоят.

Элвин сказал, что уцелел благодаря тому что, когда всё началось, загружался на небольшом складе за городом. У них над Эль Пасо никаких стреляющих штук не летало, был только этот широченный луч с неба, который очень быстро скользнул по городу и исчез. И сразу же после этого начались взрывы и аварии, причём громыхало порой так, что было слышно за многие километры, и дым густой валил. Сам понимаешь, как это происходит, когда все люди моментально умирают, а многие из них при этом сидят за рулём полного бензовоза или самолёт на посадку заводят или там вовсе на АЭС за какие-нибудь сверхважные рычажки держатся. Изначально Элвин вообще не верил, что кто-то из находящихся в городах людей мог выжить, и отправился в путь просто потому, что ему нужно было так или иначе вернуться домой, каким бы дом этот ни был. Но моя история вселила в него надежду, так как бомбёжка, по сравнению с облучением, оставляла людям хоть какие-то шансы на выживание.

Потом Элвин спохватился и смазал тему, спросив, какие сладости я люблю. Пока я перечислял всё, что мог вспомнить, он, улыбнувшись, отдёрнул занавеску, и я увидел, что шоферская спаленка позади сидений была буквально завалена всевозможной едой. Причём, из всей кучи разноцветных пакетов и свёртков, минимум треть была шоколадками, вафельками и прочей сладкой радостью. Ты себе не представляешь, какое это было ощущение! Вот было такое, что ходишь по магазину с мамой, а она тебе ничего не покупает, потому что денег нет или жопа слипнется или ещё что. И ты мечтаешь, что когда–нибудь у тебя будет свой магазин, и ты с головой зароешься в сладости, и будешь хавать их целую вечность. Я робко спросил, можно ли мне взять парочку, и он произнёс самым непринуждённым на свете тоном: «Би май гэст!».

В свете фар я видел дорожные указатели, на которых чётко значилось, что к Далласу ехать намного ближе, чем к Остину. Значит ли это, что Элвин оставит меня? Не должен, в любом случае не должен, ведь он такой приятный парень… или всё-таки это возможно?

Вокруг мелькали всё те же поля с теплицами, пару раз из-за холмов показывались строения каких-то заводиков, а один раз мы видели поднимавшийся над горизонтом столб чёрного дыма. К тому времени уже почти совсем стемнело, но дым был такой густой, что выделялся на фоне ночного неба, будто гигантская колонна, или, скорее, дерево с ветвистой кроной. Мой чернокожий товарищ сразу предположил, что это может быть сигнал, поданный выжившими, и предложил поехать посмотреть. Конечно, я не возражал, хотя, наученный горьким опытом, заранее опасался таких встреч.

Я спросил у Элвина, есть ли у него оружие. В ответ он запустил руку под сиденье и вытащил оттуда огромный револьвер. Видно было, что он балдеет от этой штучки, даже дал мне её подержать в руках, предварительно откинув барабан и высыпав из него патроны. «Кольт Пайтон», – пояснил он, широко улыбнувшись краем рта и сверкнув белым клыком. Это, знаешь, ли, было очень по-техасски – любовь к большим пушкам.

Я чуть-чуть поигрался с револьвером, причём взвести курок и спустить его у меня получилось только один раз, и то далеко не сразу. Элвин предложил мне самостоятельно рассовать патроны по гнёздам и захлопнуть откидной барабан, объяснив это тем, что мужчина не обязан любить оружие, но уметь обращаться с ним должен прямо-таки непременно. Правильно сказал, чего уж.

Мы легко нашли поворот, который вёл к столбу дыма. Пролегавшая через поле дорога была ровной, и мы ехали достаточно быстро, но потом по её краям начали появляться деревья и скорость пришлось снизить. Они были старыми и большими, и в некоторых местах сплетались кронами, в свете фар напоминая коридор, ведущий прямиком в страшную сказку. Мы ехали ночью под всеми этими голыми ветвистыми деревьями по направлению к столбу чёрного дыма – и тут было чего испугаться. Прямо как в начале фильмов ужасов, где ты не можешь сказать героям: «Идиоты, поворачивайте назад!». Здесь я мог это сделать, но мы ведь уже всё решили: нам нужно было помочь людям, которые оказались в беде. Так что я сидел и молчал, ощущая себя взрослым, который на всякую чепуху не обращает внимания.

Элвин заметил моё волнение и попытался успокоить меня, сказав, что мы как супергерои спешим на помощь тем, кто в этом нуждается. А если вдруг мы встретимся с плохими людьми, то легко надерём им задницу вот этим самым револьвером. Судя по тому, с какой необычной интонацией Элвин произносил эти слова, он цитировал какого-то крутого персонажа, которого я не узнал. Меньше бояться я не стал, но старался, как мог, этого не показывать. Далеко впереди, в свете фар что-то белело.

Мы выехали к группе зданий – точнее, того, что от них осталось. Многие деревья вокруг были поломаны, они белели в темноте острыми кольями. Кое-где на развалинах можно было различить огромные полукруглые выбоины, и мне это сразу говорило о многом. Элвин, похоже, видел их впервые, но он тоже понимал, чьих это рук дело. Чёрный дым, который уже начал иссякать, валил откуда-то справа, из-за строения, в котором ещё можно было угадать форму ровного купола.

Пока мы объезжали развалины, Элвин всё время едва слышно бормотал под нос: «факин щит, факин щит». И я начал повторять за ним. Знаешь, от этого делалось менее страшно. Типа, дети, когда боятся, начинают плакать или кричать или убегать, а взрослые только матерятся и решают проблемы. И вот еду я в машине, говорю слова, за которые родители заставили бы меня вымыть рот с мылом, украдкой поглаживаю заткнутый сбоку от сиденья револьвер и представляю, как сейчас начнёт происходить что-то плохое, а мы, не прекращая материться, убиваем всех бандитов и закуриваем. Прямо кайфовал от этой мысли, и чуть ли не ожидал того, чтобы сейчас началась заварушка.

Дым валил из большой горящей чёрной кучи непонятно чего. Элвин остановился, строго велел мне оставаться в машине, а сам взял револьвер и вышел наружу. Я ещё видел, как он попытался засунуть этот ствол за ремень, но после нескольких неудачных попыток прекратил и пошёл вперёд, просто держа его в руке. Он походил вокруг кучи, пооглядывался, потом зашёл за кучу и исчез. Его не было, может, минут десять, но за это время я успел такого себе нафантазировать, что чуть до истерики не дошло – несколько раз казалось, что слышу крики и выстрелы, жуть. А потом Элвин появился снова и, продолжая оглядываться, вернулся к машине и залез в кабину. Он сказал, что вот эта хрень впереди на самом деле куча автомобильных покрышек, только людей, которые её сложили и подожгли, он так и не нашел. Для чего ещё можно было это всё затевать, кроме как в качестве сигнала? Но где все эти люди, куда они ушли?

Мы сделали большой круг, осмотрев всю территорию, но не увидели никаких людей. Тогда мы остановились и некоторое время мучали гудок, пока он хрипеть не начал, а потом долго ждали, но всё также никто не появился.

– Наверное, им уже кто-то помог, – сказал Элвин, когда ждать и кататься стало уже просто скучно, – поехали отсюда?

Я, конечно, не возражал. Непонятные события и отсутствие людей опять возвращали меня в атмосферу страшных сказок, и матюги уже больше не помогали. Элвин вывернул руль и начал сдавать задом в кусты, чтобы развернуться. Кусты затрещали, и из этого звука вырвался другой – резкий и громкий, сразу вслед за которым раздался глухой удар. Широко раскрыв глаза, Элвин вытаращился в зеркало заднего вида, за тем на меня, как будто я знал, что произошло. Открыв дверь, он выпрыгнул наружу и через пару секунд ночная тишина буквально сотряслась от потока жуткой ругани.

– Приехали, Томми! Всё, докатались! Спасли людей, супергерои долбаные. Вот, выйди полюбуйся! – выкрикнул он, чуть успокоившись, а потом что-то затрещало.

Я выглянул и увидел, как Элвин вытаскивает из бензобака пробившую его толстенную ветку. Потом уже разобрались, что искривлённый, разветвлённый надвое ствол поваленного дерева лежал среди кустов незамеченным, и когда колесо наехало на него, ствол резко сменил положение, так что его ответвление, похожее на специально заостренный кол, рванулось вперёд, прямо в бак. Ветка прошла глубоко и вторым концом пружинила о лежащий ствол, так что поддавалась она туго. Элвин вытащил её на несколько сантиметров, чуть ослабил хватку, но проклятое дерево снова падает вперёд. После нескольких безуспешных попыток он смекнул, что нужно действовать иначе и пошёл в сторону вывернутых из земли корней, чтобы оттащить сразу всё дерево.

Вот он поплотнее ухватился за корневище, принял удобный упор, и резко рванул на себя. Дерево с хрустом поддалось и вышло, оставив после себя огромныую дырку, из которой сразу же начал хлестать бензин. Сам Элвин завалился на спину и заорал, а его правая нога непонятным образом чуть не по колено ушла в землю. Я еще подумал – чего так орать, подумаешь упал, а он уже резкими движениями отползал в сторону, делая руками такие движения, будто плыл брассом.

– Аптечку! Томми, аптечку быстро! Там сзади висит, с красным плюсом!

Я сразу понял, что дело дрянь, когда услышал про красный плюс – надо изрядно испугаться, чтобы так мысли путались. Я метался по кабине в поисках «там сзади», а Элвин всё орал и орал, чтобы я, засранец мелкий, торопился, ну и всё в таком духе. От всего этого я и сам начал паниковать, и, когда наконец обнаружил металлическую коробку с красным крестом на задней стенке кабины над спаленкой, то, вместо того чтобы открыть её, начал отдирать её от стены и таки отодрал, точнее, сорвал с двух вшивых винтов на которых она там держалась. Не спрашивай, как мне это удалось, до сих пор сам не верю, как вспомню.

Выпрыгиваю я из кабины с этой коробкой в руках, спешу к Элвину, который уже никуда не полз, а просто лежал, приподнявшись на локтях. Он вырвал коробку у меня из рук, и, ковыряясь в ней спросил:

– У тебя ранки во рту есть? Большие, маленькие, неважно. Есть? Ну?

Я сказал что нет, что недавно выпали два зуба, но вместо них уже выросли новые, и была щека прокушена, но уже успела зажить. Слушая, Элвин сорвал с себя рубаху и перетянул жгутом ногу повыше колена и быстро закатил штанину, а затем посмотрел мне в глаза и быстрым напряжённым голосом проговорил:

– Послушай, это странно, у тебя раньше такого не было, но сделать это совершенно необходимо. Видишь ранки? Высасывай оттуда кровь и сплёвывай, высасывай и сплёвывай, пока можешь, только не глотай, понял? Ни за что не глотай! Давай, вперёд, быстро!

На его икре было четыре кровоточащих дырки, расположенные парами – одна побольше, другая поменьше. Я бы никогда в жизни ничего такого не стал бы делать, наверное, но он так эффективно на меня наорал, что я моментально подчинился, делая всё, как было сказано. Ощущение от чужой крови во рту было таким неприятным, что меня то и дело начинало выворачивать, и приходилось останавливаться, чтобы переждать спазм. Тогда Элвин опять начинал орать на меня, и я снова присасывался к его ранам. Сам он в это время открыл коробку, распотрошил находящуюся в ней аптечку, вынул оттуда два маленьких шприца и просто вогнал себе в ногу, прямо напротив моего лица. Представляешь, каково мне было? Но вытерпел, ничего.

– Змея. Гремучка. Только что после линьки, – сказал он, отбросив шприцы и затягивая второй рукав рубахи дополнительным жгутом. Кажется, проговаривание случившегося его успокаивало, – потому и четыре дырки от четырёх зубов, что старые ещё не выпали, а новые уже растут. Не уверен, значит ли это, что яда было тоже больше… Ох, но от двойной сыворотки меня точно проколбасит. Я, наверное, провалился в нору, змеи часто устраивают себе норы под корнями. И сразу на неё наступил – вот она так резко и укусила. Обычно сразу начинает греметь, вставать в стойку, и только потом бросается. А тут спала себе спокойно. Они ж обычно спят, когда холодно. Чёрт, ну вот ведь угораздило…

Не зная, что делать, я сидел и слушал всю эту болтовню и, знаешь, узнал много интересного о змеях. Но самым интересным было то, что судьба Элвина решится примерно до рассвета. Без противоядия укус гремучей змеи убивает человека примерно за три часа, а здесь было и противоядие и отсасывание яда, но, поди, знай как оно сложится. Минут через пятнадцать у Элвина сильно подскочила температура, и он прикинул, что, неплохо бы залезть в кабину, пока тело ещё хоть на что-то способно. Он перевернулся на живот, встал на четвереньки и с третьей или четвертой попытки поднялся на ноги. Его очень сильно качало, и я, в меру своих семилетних силёнок, помогал ему не упасть на пути к машине. Элвин был горячий, как будто углями внутри набитый, и мне думалось, что ещё немного, и он загорится огнём.

Залезали в кабину мы ещё труднее, чем шли до неё, два раза Элвин срывался со ступеньки и падал на спину, а потом долго лежал на спине, приходя в себя. Он говорил сначала о дебильных сенаторах, которые запретили к использованию револьверные патроны с мелкой дробью, которыми так удобно отстреливать змей, сочтя их опасными для общества, а потом сбился на бейсбол и на то, как проиграл двести баксов, поставив на «Тексес Рейнджерс» в чертовски верняковой игре, а они её бездарно слили. Когда он начал уже откровенно бредить, рассказывая о том, как фигово бывает, когда в попкорне попадаются нераскрывшиеся зёрна и они хрустят на зубах, мы, к счастью, смогли взлезть в кабину. Элвин, обмякнув на сиденье, почти сразу отрубился, но это не мешало ему ещё битый час бубнеть о всякой чепухе. А я сидел рядом и трясся, натурально трясся, будто от дикого холода, хотя из-за сидящей рядом чернокожей печки в кабине было очень тепло, почти жарко. Помню, чтобы немного успокоиться, я съел штук пять шоколадных вафель и прямо там и заснул, на куче всех этих пакетов с едой.

Утром Элвину лучше нифига не стало. Он покрылся крупными каплями испарины, но даже не пытался их вытирать, только поматывал головой и что-то мычал. Его лицо заметно отекло, из носа струилась кровь, а нога и вовсе распухла так, что было страшно смотреть. Особенно она распухла ниже перевязи из рубахи – мы вчера забыли её снять. Мне хватило ума сделать это утром. Порывшись в бардачке, я нашёл грязную тряпку, и, найдя на ней самый чистый уголок, вытер лицо Элвина, как мог.

Вылезать из машины было страшно. Змей нигде вокруг видно не было, но мне всё представлялось, как я спускаю ноги на землю и проваливаюсь куда-то в низ, в огромную нору, кишащую змеями, и как они меня все кусают, и я тоже раздуваюсь до жутких размеров. Но человек вообще от всего может уставать, от страха в том числе. А у детей такие вещи происходят проще и быстрее. Вдоволь насидевшись в кабине с бредящим Элвином, я взял его револьвер и вышел наружу. Подходить к тому месту, где он провалился в змеиную нору, я, понятное дело, не стал – обследовал дыру издалека. Такая здоровенная дырень была, кулак, наверное, туда можно было просунуть. Аккурат посередине бака. Что, наверное, к лучшему, так как у нас оставалась ещё примерно половина запаса топлива.

Я даже набрался храбрости прогуляться в сторону разваленных зданий, потеряв из виду машину. Ничего интересного я там не обнаружил – просто месиво и всякие предметы и механизмы, которые мне были совершенно незнакомы. Иногда попадались и понятные предметы – папка, телефон, что-то из одежды. Но главное, я чувствовал себя хозяином, обходившим свои владения. Из других людей был только мой бредящий друг, о котором нужно было заботиться. И я готов был это делать столько, сколько необходимо, пускай даже револьвер был так тяжёл, что приходилось постоянно менять руку, в которой я его несу.

Когда я вернулся, Элвину былу уже немного лучше, он больше не покрывался испариной и дышал не так тяжело. Я позавтракал и принялся деловито прочёсывать эфир, перебирая разные частоты, но везде был слышен только мерный шум помех. Проснувшись, Элвин долгое время просто смотрел прямо перед собой, а потом попросил воды. Воды у нас осталось полторы упаковки, чего, в общем, должно было хватить надолго. Я помог ему напиться, от еды он отказался. Затем Элвин заговорил. Было видно, что это давалось ему нелегко, но, по крайней мере, он больше не бредил, и снова походил на того славного малого, каким и был раньше, пускай и выглядел жутковато.

– Послуйшай… Томми, – сказал он мне, – нам нужно будет заделать эту дыру в баке. Иначе ехать нельзя, взлетим на воздух. Ты должен найти что-то… вроде липкой ленты. Или плёнки и клея… а, чёрт. Постарайся, малыш. Нам обязательно нужно доехать… Я обязательно выкарабкаюсь, но пару дней… ещё пару дней нужно полежать…

Я всё понимал. Упустил только одну деталь, совсем немаловажную, и был крайне неприятно шокирован, когда Элвин сказал, что ему нужно в туалет, но ходить он не может совершенно. Ох, рассказывать о подробностях не хочется, да и незачем. Но я потом ещё долго содрогался при одном виде смятой пластиковой бутылки.

Так и начались мои регулярные рейды по развалинам в поисках «чего-то вроде липкой ленты». Элвин сказал, что мы сейчас, скорее всего, находимся на территории заводика по переработке кукурузы, а значит, как и на любом заводе, здесь должно быть целое море вещей для починки механизмов, нужно только поискать. В идеале я должен был найти чемоданчик с ремонтным набором, вроде тех, что находятся в каждом гараже.

Большую часть каждого дня я проводил, ковыряясь в мусоре, прерываясь лишь для того, чтобы перекусить или вынести бутылку Элвина. Каждый раз, отдавая мне её, он буквально не знал, куда деваться от стыда своей беспомощности и общей нелицеприятности происходящего, но чего уж, природа, мать её. Всё, что могло так или иначе пригодиться в починке бака, я стаскивал к машине – это были всевозможные куски резины, какие-то веревки, обрывки гардин, обломки жалюзи. Я понятия не имел, как весь этот мусор можно применить, но это было лучше, чем ничего. Ну и была надежда, что применить как-то всё же получится. Хотя без липкой ленты действительно всё это не имело смысла.

Устав постоянно натыкаться на одни и те же кучи, я сам придумал поделить пространство на квадраты – воображаемые, шнура для разметки не нашлось, и дело пошло гораздо интереснее. Попадались и совершенно неожиданные вещи, вроде рыцарского шлема или пластмассового хера невероятных размеров. Ну, где живут люди, там всегда бывают неожиданности, как обычно. Кстати, жмуров не видел ни одного, слава Богу. Удар пришёлся на воскресенье, вот никого на заводе и не было. Точнее, наверняка где-то были охранники, но мне повезло их не найти – может, они и были теми людьми, которые зажгли покрышки, а затем ушли. Один раз чуть не обгадился, когда разбирал кирпичи и увидел клок волос, но оказалось, что это всего лишь женский парик.

Всё это было на самом деле не страшно, и даже забавно, пока я ночью не увидел койота. Точнее, я тогда не знал что этой койот, потому что никогда раньше их не видел, иначе ни за что на свете из машины бы не вылез потом, обгадь её Элвин хоть по самую крышу. Просто большая и худая собака с большими ушами и острой мордой бегала, вынюхивая среди обломков, а потом долго тащила что-то зубами. Но револьвер я с собой таскал, как и раньше, больше за ствол, как молоток. Мой чернокожий друг, кажется, немного нервничал по этому поводу: то ли из-за того, что случайно стрельну себе, куда не следует, то ли просто боялся, что потеряю. Но не запрещал.

На второе утро Элвин ещё больше поправился, и выглядел почти как нормальный человек, только невероятно уставший и с раздутой ногой. Что там у него было под штаниной он не показывал, делал перевязку пока меня в кабине не было, но после этих манипуляций его настроение из плохого становилось просто ужаснейшим, а на земле возле водительской дверцы валялись перепачканные гноем бинты. Но при этом он часто разминал ногу, пытался шевелить ступнёй, и время от времени ему это почти удавалось. В основном он старался имитировать движения выжимания педалей, понятное дело.

Много разговаривали, а что ещё делать. Правда, общение из-за такой принуждённости выходило натужным, в основном я рассказывал про школу, а он про колледж, из которого вылетел из-за глупой истории с чужими шпаргалками на экзамене, да травил свои водительские байки, мне не особо понятные.

Ленту мне найти-таки удалось на третий день. Не в мотке, конечно, это вообще была бы песня. Просто нашёл кусок пластиковой трубы, отремонтированной на коленке – густо перемотанной толстым скотчем и вдобавок замазанной герметиком. Довольный как стадо слонов, притащил её Элвину, тот растрогался едва ли не до слез, всё трепал меня по макушке и говорил какой я молодец. Тут уже сама ситуация не давала ему больше права отсиживаться в кабине, нужно было выходить заниматься ремонтом.

К этому выходу готовились как к запуску космического корабля, ей-богу. Элвин битый час разминал затёкшую здоровую ногу, причём попытки шевелить распухшей вызывали на его лице такие жуткие гримасы всепобеждающего героизма, что становилось ясно: в деле это бревно ему не сгодится ещё очень долго. В это время я сбегал за примеченным ранее мешком, внутри которого было что-то сыпучее, но точно не цемент – его я не сдвинул бы с места вовсе, а этот удалось волоком доставить к кабине. Конечно, по мягкости он едва ли превосходил землю, но было ощущение, что так лучше. Сверху до кучи накидал ещё всякого найденного тряпья. В качестве страховки мы приспособили ремень безопасности, Элвин вытравил его, насколько было возможно, отстегнул один конец и намотал на руку. Последней мерой безопасности оказался я сам – должен был стоять снаружи и подпирать задницу Элвина руками, тем самым вроде помогая ему не опрокинуться навзничь. Почему-то мы не подумали о том, что таким образом я сам рискую превратиться в инвалида, но, к счастью, обошлось.

Со скрипами и стонами, вдвоячка обливаясь потом и матерясь, мы таки совершили этот вынос тела. Пока Элвин стоял на одной ноге и переводил дух, я сбегал за валявшейся среди прочего заготовленного хлама металлической раковиной и установил её в качестве места для сидения возле пробитого бака. Змей уже не боялся: притёрся к ситуации, да и много суеты здесь было в последние дни, а они этого не любят.

Бак мы починили достаточно быстро, тем более, так показалось после почти трёх суток бездействия. Элвин вырезал из куска толстой резины пробку подходящих размеров, вставил её в пробоину, и сверху положил много-много слоев скотча, в разных направлениях, так что на баке у нас вместо дырки теперь красовалось грязное солнышко.

Выдвигаться в путь решили немедля, здесь нам торчать больше не было никакого резона. Элвин всё ещё не мог нормально шевелить левой ногой, но он сказал что нормально сможет управиться и без неё. Главное, что он теперь не проваливался в забытье, не подкатывал глаза и в целом вёл себя адекватно, перспектива улететь в кювет вроде как не светила. Понятно, что в кабину его поднимать пришлось со всеми прежними фокусами, но дело было уже привычное, можно сказать. Хорошо, на дорожку хоть все дела свои мокрые и не только сделал, можно было надеяться, что до самого Далласа дотянем без всех этих приключений. Выезжали на трассу аккуратно и медленно, пару раз останавливались, и я выбегал посмотреть на бак, держит ли заплата. Держала вполне надёжно. Элвин очень настаивал, чтобы я её не только смотрел на предмет потеков, но и обнюхивал, объясняя это тем, что бензин сам по себе не горюч, а горят и взрываются его пары, так что нюхай, Томми, получше, если не хочешь чтобы мы взлетели на воздух.

Даллас был уже совсем близко, миль восемьдесят, но мы совершенно не обсуждали то, как приедем, куда направимся, что делать будем. Оба понимали, что ничего хорошего ждать не приходится. А надежда, которая гнала вперёд, была совсем хлипкая и расходовалась вся на эту дорогу почти без остатка. Всё такие же безлюдные просторы кругом, уничтоженные здания заправок и прочей придорожной фигни. Когда проезжали автобазу, обратили внимание на то, что машин там почти не было. Стало быть, растащили. А значит, было кому тащить, были люди, которые выжили и хотели жить дальше. Вот только какой путь они изберут для этого… Тогда я, понятно, не такими формулировками думал, но ясно ощущал тревогу, при мысли о том, что с людьми делает катастрофа.

О, это уже Краснинский? Слушай, красиво у вас тут. Ну, я потом тогда дорасскажу. У вас баня ж есть? Класс!

Глава 3

Трудное расставание с Краснинским

Баня была прогрета – будь здоров. Висевший на стене градусник показывал сто десять градусов и того гляди норовил треснуть вдоль рассохшихся волокон. Мы парились последними, пропустив вперёд всех своих бойцов, чтобы иметь возможность спокойно посидеть вдвоём. Лёжа на лавке, Томми смотрел в потолок и продолжал рассказывать о своём детстве, а я слушал и пытался отследить в его голосе, манере разговора или озвучиваемых фактах хоть какие-то зацепки для сомнений. Не получалось. Томми нравилось говорить, к тому же было видно, что эту историю он рассказывал уже много раз.

Затем мы сидели в предбаннике и пили чай в виде отвара полевых трав. Томми явно что-то сосредоточенно обдумывал, а затем спросил:

– Слушай, а вообще какие у тебя планы на ближайшее будущее?

– Ты меня на рыбалку пригласить собираешься, что ли?

– Нет, не совсем, – усмехнувшись, ответил Томми и, уже в который раз за последние два часа, почесал волосатое плечо. Только сейчас я обратил внимание на ещё не полностью заживший круглый шрам под буйным волосяным покровом, – эта весна, потом лето… Что планируешь?

– Да ничего особенного. Поля под паром засевать планируем. Конюшни расширять. Но этим всем больше Пахом заведует, я в хозяйственные дела особо не лезу.

– Ты его завхозом назначил?

– Да нет, само так устаканилось. Кто во что горазд, тот тем и занимается. Я был единственный, кто прошёл армейку, вот и стал атаманом.

– Вот как. То есть, ты просто водишь патрульный отряд по окрестностям? Не руководишь посёлком?

Этот вопрос меня слегка уколол. Был, признаться, в глубине души слой ила, который лучше было не тревожить, но иногда это случалось. Вообще атаман повсеместно являлся лидером общины, царьком, только у нас получилась несколько иная история.

– Я отвечаю за оборону посёлка и всё, что с этим связано. За плугом не хожу и дрова не рублю. Не командую теми, кто этим занимается, и делать этого не собираюсь.

– Прости, и в мыслях не было тебя поддеть, – Томми чуть дёрнулся было, чтобы похлопать меня по плечу, но вовремя остановился, – просто это выглядит так…необычно. Сложно организовать группу людей, когда есть два равнозначных лидера.

Он выделил интонацией слово «равнозначных», совсем чуть-чуть, но вполне заметно. Я уловил этот, не самый тонкий, намёк. Последовавшее молчание, нарушавшееся только шумным прихлёбыванием чая, уже было частью ответа. Томми это хорошо понимал и потому тоже молчал, пил чай и всем своим видом изображал расслабление и безмятежность. Помолчав секунд двадцать, я с чашкой в руке склонился над самоваром и ответил:

– Пахом здесь главный. Он меня пригласил, поставил атаманом.

– Что, просто так, сразу поставил?

– Не просто. Там из-за какой-то ерунды перестрелка с мужиками с соседнего хутора началась. Наши вели себя глупо, набились в узкое помещение всем скопом, так что ни отстреливаться нормально не могли, ни укрыться. Привыкли только кулаками да топорами махать, детский сад просто, ей-богу. Семеро человек просто так враз полегло. И положили бы всех, если бы я не начал командовать. До того как-то стеснялся, самый молодой был, а вокруг все здоровые мужики. Думал, понимают что-то, да хрен там. Ну а когда такая мясорубка пошла, уже само собой образовалось. К слову, того хутора уже лет десять как нет, нашими усилиями.

– Ну ясно. А дальше как? Сразу в чин возвели?

– Нет, конечно. Началось: "А что умеешь, а что знаешь". Потом поставили тренировать, азам тактики обучать. А потом Пахом понял…

– Что от тебя подлости можно не ждать?

– …Да. И что самому ему, в случае какой заварушки, навстречу пулям бежать совсем не хочется. Вот так и получилось.

Томми с интересом слушал, подавшись вперёд и оперевшись переплетёнными в замок руками о колени. Внимательное выражение его физиономии искажалось лёгкой усмешкой.

– Не веришь?

– Не то чтобы…

– А чего так напрягся-то?

– Да как-то ты легко откровенничаешь на такие темы, что иные бы упирались до последнего.

– Ты тоже не из молчунов, знаешь ли.

– Знаю. Но хорошо слежу за тем, с кем и о чём говорю.

– Как и я, Томми. Как и я.

Пару секунд мы смотрели друг на друга. Я понял, что расплываюсь в невольной улыбке, и с лицом моего собеседника происходило то же самое, пока мы хором не рассмеялись. Наклонившись вперёд, Томми ткнул меня кулаком в плечо, и я ответил ему тем же. Чуть успокоившись, он продолжил:

– Так вот, о чём это я… Каким ты видишь будущее Краснинского и его жителей? К чему оно идёт?

– Честно говоря, ничего особенного. Нельзя сказать, что мы ещё выживаем – скорее уже просто живём, и довольно таки неплохо. Но это и всё, лестницу в небо здесь строить пока никто не планирует.

– И как лично ты на это смотришь? Устраивает?

– Не знаю, что ты ожидаешь услышать в ответ. Колись давай, меня эти поддавки напрягают.

Томми устремил взгляд в потолок и подпёр подбородок сложенными ладонями, явно старательно подбирая слова, а затем быстро заговорил:

– Видишь ли… то, что сейчас происходит между людьми – это путь в никуда. В лучшем случае топтание на месте, но, скорее всего, верная деградация. Ты же видишь, что происходит: все только и делают, что находят поводы вышибать друг другу мозги да цепляются за свой кусочек земли. Ну, шакалов в расчёт не берём, они не люди и вряд ли могут ими стать. Никто не строит долгосрочных планов. Никто не думает о том, что будет через год, через два. У вас вон серомордые под боком объявились, и я не думаю, что это событие обернётся чем-то большим, чем очередная тема для разговоров на полторы недели.

– Ну, это ты загнул, мы…

– Ладно, может быть на две недели. Но я не верю в то, что здесь кто-то серьёзным образом настроен на перемены. А меняться придётся, вместе со всем окружающим миром, иначе только кости хрустнут!

– Послушай, если ты считаешь, что серомордые решили покорить наши леса…

– Да нет же! В смысле, я не только об этом говорю. Главная проблема состоит в том, что люди привыкли выживать, и теперь, когда у них появилась возможность к чему-то стремиться и чего-то достигать, по привычке живут на тихой волне. Понимаешь, к чему это может привести?

– Может быть. И к чему же?

– К смерти. Отсутствие прогресса это регресс. И пока другие строят планы и наращивают силы, остальные рискуют оказаться в стороне, чтобы затем исчезнуть, уступив дорогу тем, кто сильнее.

– Это кому?

– Вот смотри. Представь, что на каком-нибудь острове есть две стаи обезьян. Первая стая живёт на хреновой земле, еды мало, но каждая из них готова взять в руки дубину и пойти отвоёвать себе лучшую судьбу. Вторая стая живёт на хороших землях, обезьян там в десять раз больше, но все они только и заняты тем, что грызутся между собой и стараются подгрести под задницу как можно больше бананов. Как ты думаешь, кто в итоге будет лакомиться сладеньким и размножаться, а кто лежать в кустах с пробитым черепом?

– Понятно, что первое племя. Только я не пойму кого ты в него записываешь – пришельцев?

– Их. Или других людей, которые будут достаточно разумны и смелы. Словом, тех, кто будет объединяться и верно идти к чётко поставленным целям.

Кажется, Томми и сам услышал, как по-юношески романтично прозвучали эти слова – он выдохнул, прищурил до того широко распахнутые глаза, и продолжил спокойным деловым тоном:

– Я не знаю, о чём ты мечтаешь и к чему стремишься. Но есть у меня такое чувство, что тебе совершенно не хочется и дальше бороздить окрестные леса в качестве верного солдата Пахома, ожидая прихода противника, который, в конечном итоге, окажется вам не по зубам.

– Ты меня c цепным псом не путай. Я защищаю простых людей, которые хотят спокойно жить и растить своих детей.

– Но в остальном я оказался прав, не так ли? Ты видишь тупиковость этого положения вещей, хочешь его изменить, но пока не знаешь, как именно это сделать, верно?

– Допустим… допустим, изредка я о чём-то таком и задумывался. И что ты в связи с этим хочешь мне предложить?

– Свободу. Перспективы. И целый новый мир, – Томми широко улыбнулся, но в этой его улыбке не было ничего издевательского, – мы объединим наши силы и наведём порядок в районе. А потом будем объединять людей под своей эгидой и, кто знает, может быть, начнём строить государство. С двумя атаманами у меня крепкая договоренность уже есть, стало быть, с тобой нас будет уже четверо.

В свете рассуждений о том, как объединение будет сокрушать разрозненные силы, последняя фраза Томми здорово походила на шантаж. Хотя вряд ли он был настолько глуп, чтобы шантажировать меня здесь, в Краснинском. Скорее всего, это предложение следовало воспринимать именно в той форме, в которой оно было сделано, хотя в нём и содержалась возможность отсроченной угрозы, подключить которую можно было в любой момент.

С другой стороны, молодой атаман мог блефовать, но для чего? Ради намёка на возможное запугивание в дальнейшем, что ли? Неожиданно поймал себя на мысли о том, что ищу подвох в основном потому, что предложение Томми было мне прямо-таки безмерно интересно и приятно, как глоток свежего воздуха в затхлом подвале. И вот эта скорость и лёгкость развития событий обескураживала, порождала страх совершить непоправимую ошибку. Сказав, что пока не готов продолжать этот разговор, я вывернул на себя ведро холодной воды, быстро обтёрся полотенцем и вышел из бани. Томми не стал меня останавливать – он также безмятежно пил чай, развалившись на лавке, и почёсывал свой шрам.

Гостивших в Краснинском чужаков, по распоряжению Пахома, расселили в разных домах, и вопрос питания каждый из хозяев решал по-своему. Абсолютное большинство согласилось кормить верхнеуральцев в обмен на трофеи, захваченные у серомордых, причём многие явно прогадали, с радостью приняв автоматы М4, использовавшие натовский патрон который в наших краях днём с огнем не сыскать.

Меня несколько удивило радушие Пахома, легко разрешившего Томми и его ребятам остаться на три дня в Краснинском. Но после не самых продолжительных раздумий понял, что это был самый правильный поступок в сложившейся ситуации, а также что мне, возможно, предстоит весьма непростой разговор с ним в ближайшее время.

Так оно и случилось: во второй половине дня, когда я отоспался и перекусил, меня нашёл Митя, бывший у Пахома конюхом, и сообщил, что тот хочет со мной поговорить.

Пахом жил в большом доме недалеко от клуба ещё с прошлых времен, когда он был председателем посёлка. Так что после катастрофы, можно сказать, ничего не изменилось – человеком он был опытным и волевым, так что вопрос передачи власти даже не поднимался. Одно время некоторые пытались называть его «Батя», но, слава Богу, не прижилось, благо имя было уже достаточно необычным, и необходимость в каких-то уважительных кличках отпадала сама собой.

Когда я вошёл на веранду, Пахом как раз завершал свой обед чаепитием. По его постоянному румянцу на полных щеках и вечно красному носу можно было бы предположить, что трапезу он традиционно сопроводил кружечкой грушевки. Вообще вопрос с алкоголем был едва ли не единственным конфликтом между нами. Он считал, что человеку запрещать пить нельзя ни в коем случае, ибо от этого он может взбеситься на фоне постоянного стресса. Я, по большому счёту, был с ним согласен, но настаивал, что состоящим в боевой группе мужикам пить ни в коем случае нельзя. А, так как в боевую группу могло входить мужское население посёлка, споры на этот счёт у нас раньше случались самые жаркие. В итоге утряслось таким образом, что в постоянном составе боевой группы я оставил наименее жадных до алкоголя бойцов и строго запретил прикасаться к спиртному во время походов. Мне удалось выбить для них освобождение от большинства хозяйственных работ, так что обиженных не осталось. Для остальных жителей алкоголь, как и раньше, был универсальным заменителем денег и трудового регламента. Стоит ли отдельно упоминать, что Пахом подмял под себя самогоноварение Краснинского? Разумный мужик, чего уж.

Жестом он пригласил меня присесть рядом за стол:

– Садись, Феликс. Как спалось?

– Спасибо, Пахом Иванович, хорошо. Вы хотели послушать о том, что произошло ночью в лесу?

– Об этом я уже вчера послушал, хотелось бы поговорить. Разницу ощущаешь?

– Вполне.

– Ты хороший атаман. Храбрый, умелый и верный. Спасибо тебе за это, Краснинский в большом долгу. Только вот в последнее время у тебя дисциплина хромать начала, – говорил Пахом спокойно, без нажима, будто делая выговор за самый незначительный пустяк на свете, – что ж ты так расслабился-то, Феликс? Ничего никому не сказал, на ночь глядя в лес пошёл, троих ребят потерял, чужую банду сюда притащил… Ну куда это годится, а?

Я слушал его, молча и не перебивая, чтобы понять, за что именно меня будут распекать. Оказалось, за всё сразу. Значит, и защищаться следовало одновременно по всем фронтам. Отвечать я старался ровно и уверенно, но не слишком в уставной манере.

– Я, как атаман, не имею возможности согласовывать с Вами каждый свой шаг. Мы на войне, а значит, некоторые решения неизбежно будут приниматься одним командующим без дополнительного согласования, иначе есть риск упустить драгоценное время. Ребята погибли, и это очень печально, но вряд ли можно сказать, что смерть бойца является чем-то из ряда вон выходящим. С их женами я вчера уже поговорил, и сегодня найду в себе достаточно мужества, чтобы поговорить во второй раз. А что касается чужаков, то они в бою показали себя надёжными и честными людьми, и я лично головой ручаюсь за каждого из них. Пахом Иванович, проблем не будет.

Тот в комичном умилении чуть руками не всплеснул:

– Ты смотри, какую складную речь подготовить успел! Стало быть, понимал, где проштрафился, да? Проблем я, конечно, не жду, потому и разговариваю с тобой как с человеком, а не раком ставлю. Только с твоим самовольством вопрос остаётся открытым. Рация у тебя была? Сообщить мог?

– Рация к доту не достаёт, решения принимать в любом случае приходилось на месте.

– А когда только в лес вышли – что же, нельзя было сообщить?

– Да чем это наш выход от обычного патруля отличался?! Примерно в то же время, только в конкретном направлении и с конкретной целью.

Пахом, было, вдохнул воздуха и расширил глаза, чтобы заявить что-то уничтожительное, но потом спохватился, восстановил на лице выражение расслабленной доброжелательности и спокойно ответил:

– Хорошо, понимаю. Только в следующий раз любой целенаправленный выход и любая внештатная ситуация в обязательном порядке согласуются со мной, лады?

– Конечно, Пахом Иванович. Обязательно.

Затем он угостил меня чаем с печеньем, и мы ещё какое-то время вполне спокойно и на равных обсуждали хозяйственные вопросы размещения верхнеуральцев в Краснинском. Конечно, вопрос пропитания не стоял и вчетверть так остро, как он был заявлен. Все понимали: вооруженные организованные чужаки здорово нервируют сельчан и такая ситуация грозит обернуться чем-то нехорошим. Я пообещал чаще мелькать на улицах в компании Томми или кого-то из его ребят, это должно было помочь разрядить обстановку. Однако, обещание покинуть посёлок в заявленный срок, должно было выполниться в любом случае. В наше время люди очень болезненно реагируют на невыполненные обещания, могут и топором сгоряча махнуть.

Мира уже чувствовала себя немного лучше, так что можно было ожидать, что послезавтра она полностью оклемается, так что трёхдневный срок пребывания Томми у нас в гостях выдерживался. Таким образом, разговор вырулил на вполне оптимистичное направление, и, завершив его, мы с Пахомом попрощались рукопожатием. Это можно было считать наилучшим знаком, ибо пахомское рукопожатие было явлением редким и в решении серьезных вопросов считалось гарантом спокойствия и выполнения всего оговоренного на высшем уровне и в кратчайшие сроки.

Только выйдя на улицу, и пошарив языком по зубам в поисках застрявших там сладких крошек, я избавился от наваждения благостности и вернулся к реальным мыслям. Конечно, Пахом нервничал. Даже если не обращать внимания на то, как он пытался разыгрывать непринуждённость и потерпел в этом деле фиаско. Самое главное – имея одну серьезную претензию ко мне, он предъявил её в комплекте с двумя другими, совершенно несостоятельными. Казалось бы, зачем, если и так можно было устроить мне разнос по первое число и выдавить пачку клятвенных обещаний сделать что угодно для того, чтобы загладить свое упущение.

Но нет. Он так нервничал, что не сообразил должным образом и прижал меня совершенно по-детски, попытавшись пристыдить сразу за всё и вызвать у меня ощущение тотальной неправоты. Однако, делал это мягко, по-отечески, стараясь не взвинчивать меня. Вот это было в высшей степени странно, так как раньше такой обходительности я от него никогда не видел, зато разносов с рычанием и брызганьем слюны – сколько угодно, пальцев не хватит пересчитать. Вот эта разница ощущалась очень остро. Так быстро и круто люди могут изменять своё поведение, только ощущая страх.

Ведь действительно, наши с ним гладкие отношения держались исключительно на том, что я никогда не качал права, занимаясь только военным делом и только в пределах обеспечения безопасности поселка. Никогда не спорил – благо, и Пахом в наши боевые дела старался вмешиваться по минимуму. То есть, я состоял у него в верных подчинённых, причём таких, которым это нравится и потому ожидать от них неприятностей не приходится. Сказать, что мне нравилось, значило бы чудовищно преувеличить, но к вопросам власти и организации у меня с детства было стойкое отвращение, не нравилась сама идея обращения с группой людей как с единой однородной массой, из которой нужно было лепить то, что нужно по состоянию на данный момент. В армейских вопросах – совсем другое дело. Когда ты единственный прошёл подготовку, то и на командование смотришь иначе: забиваешь куда-то поглубже весь свой мандраж и с холодной головой претворяешь в жизнь то, что знаешь о ведении боевых действий. Конечно, психологически очень тяжело, когда кто-то из твоих бойцов погибает. Даже не знаю, можно ли к этому вообще привыкнуть, вчера ночью вообще не знаю, что бы со мной было, если бы сам не под шоком находился.

Так я и сторонился происходящего в посёлке, полагая, что настоящая жизнь – это с автоматом в руках и по лесам да полям, что может быть более достойным. Мол, пускай они там все живут, как живётся, а наше дело зверьё гонять. А вот о том, как именно они распоряжаются добываемым в боях относительным спокойствием, я старался не думать. Как и о том, почему до сих пор нет жены, при том, что у нас на троих мужиков по пять женщин приходится. Отдалился от всего, спрятался под камуфляжем, стало быть. А жизнь меж тем идёт, и далеко не всегда в лесах под Краснинским. Как и в нём самом… Томми, Томми – что ж в тебе такого особенного, что самые простые слова прям до сердца доносишь, а? Ведь верно говорил, здесь лишь безысходность и ожидание непонятно чего, с наибольшей вероятностью грозящего явиться полным кирдыком – быстрым либо же медленным, в зависимости от обстоятельств.

Неужели я это раньше не видел? Видел. И понимал. Но где-то там, на задворках сознания, куда сам все эти мысли и задвинул с глаз долой, в ожидании чего-то. Понятия не имею, чего именно я ждал. Но, кажется, наконец, дождался.

Погружённый в размышления, я шагал вперёд просто для того, чтобы задавать шагами такт мыслям, но нисколько не удивился, поняв, куда меня принесли ноги. Я стоял аккурат перед баней, где вчера состоялся короткий, но такой важный разговор. С самым праздным видом возле стены на лавочке, улыбаясь заходящему мартовскому солнышку, сидел Томми. Он очень убедительно таращил глаза в свою электронную книжку, любезно делая вид, что находится здесь случайно и не замечает меня, пока я не подошёл вплотную и не заслонил ему солнце. Тогда Томми поднял голову и улыбнулся:

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.