* * *Обо всем, что происходило в тот день, Таллури узнала несколько лет спустя. Сама она тоже кое-что помнила пусть и немного, зато удивительно ярко, если только так можно выразиться о звуках и запахах, так как видела она крайне мало.
Нет, они не были ни больны, ни ранены – они все спали, те, кого успели спасти в грохоте, неразберихе и панике уходящей под воду Тууле, сметаемой ужасным землетрясением. Они спали, как спали в те дни многие гиперборейские дети, не час, не два, не десять – уже много дней, погруженные в Зимний Сон еще в середине осени.
Гиперборейская осень холодна и темна, а идущая ей вослед зима мрачна и беспроглядна, и зимние ветра бьют и бьют в окна жилищ, в каменные стены храмов и башни сторожевых постов, в скалы и прибрежные укрепления. И ломится снег в щели, и, кажется, нет ни конца ни края Великой Зиме! Но дети спят в своих ложах, устроенных специально для долгого Зимнего Сна, когда тела бездвижны, почти бесчувственны, инертны, но сознание крепко и бодро, а разум доступен для обучения и общения.
Их не рискнули «будить», когда спасали: насильственно прерванный Зимний Сон грозит серьезной амнезией. Но погибни их тела, души, живущие легко и свободно в иной реальности, в той реальности бы и остались. А хуже ли, лучше ли им там было – почем знать?
Родители Таллури, не прерывавшие медитативного общения со своими детьми, уже попрощались с ней, ее сестрой и двумя их братьями. Это было печально, бесконечно печально, но не трагично. Прощаться с родителями было совсем не страшно: что они, малолетки, понимали в смерти? Тем более что родители, правда, не вдаваясь в объяснения, обещали детям скорую встречу. Так уходили в те годы многие семейства Гипербореи – прощаясь в Зимнем Сне, чтобы не ранить нежные детские души реалиями распадающегося, гибнущего на глазах Северного мира.
Но этой осенью, должной стать, видимо, последней земной осенью Таллури, все решилось иначе – вмешалась Атлантида. Могущественная Атлантида предложила – и кто дерзнул бы отказать?! – взять детей на воспитание, спасая их земную жизнь и обещая во всем о них позаботиться.
…Сон был зыбок. Рассыпающиеся картины холодной темной Тууле исчезали в вязком прошлом, где растворялись и последние связанные с Гипербореей ощущения и воспоминания: сухой свежий воздух, запах снега, древних трав и меда, грохот скального прибоя и суетливые крики чаек, отзвуки родных голосов. Но уже наплывало новое и неведомое.
Сначала – сквозь пелену чуткого сна – грохот, тревожные крики чужих людей на незнакомом гортанном языке, горячий запах железа и, пыльно-горький, пластика, затем – сухой механический шелест и скрежет, переходящий во все нарастающий гул и вой. И преждевременное, а оттого и досадное, неприятное осознавание собственного тела – непослушного и отяжелевшего.
Таллури внутренне сжалась, «спряталась», «нырнула» обратно – в спасительный сон: «Не хочу этого! Не хочу! Телу – спать, сознанию – в покой и мир созерцания!»
Она проспала бы так до самого Храма Жизни, но рука Судьбы прикрыла глаза солдата, что нес ее в бирюзовую валликсу жрецов, тот не заметил исковерканного порога и, споткнувшись, уронил ее. Эта встряска, толчок, секундный полет куда-то вниз («Ах, как свободно!») да еще запахи – невероятные, влажные запахи морских ветров Атлантиды, ударившие нет, не в нос, в самое сердце, – и Таллури очнулась от Зимнего Сна. Открыла глаза. И встретила взгляд подхватившего ее офицера. Ей почудилось – море, пойманное в ловушку черных ресниц. Плеснуло в этом взгляде изумление, и Таллури воспользовалась этим изумлением, не давая «закрыться» его сознанию, вызвала на разговор:
«Ясный день, господин!»
«Ты не спишь?»
«Кажется, нет!»
«Здравствуй, детка!»
«Здравствуй, ты кто?» Он не ответил, но почему-то и не ушел от «разговора», хотя мог одернуть: не очень-то прилично лезть без спроса в сознание незнакомого, тем более – старшего. Но она его не боялась. И улыбнулась. Он мог прервать ее, но не прервал. Улыбнулся в ответ – в морской бездне взгляда мелькнули искры.
Больше Таллури ничего не запомнила. Разве что чувство полнейшей безопасности и надежности в его руках. А еще – тихий скрип амуниции, абрис военного шлема на фоне непривычно яркого голубого неба и запах – кожаных ремней, конечно, но и еще, другой, кажется, от его рук – изысканный и терпкий.
«Я запомню тебя, господин, ты спас меня!» – пообещала она.
«И я тебя, маленький зверек, ты забавная».
Никто не заметил их «беседы». Да и длилась она секунды.
* * *
А дальше в Храме Жизни долгие месяцы шла программа пробуждения, реабилитации и адаптации их маленького спасенного сообщества к новым реалиям – жизни в Атлантиде.
Жрецы Храма Жизни, что врачевали их, помогая выйти из Зимнего Сна и привыкнуть к новым обстоятельствам, называли своих подопечных «наши северяне», по именам не обращались. Они были, мягко говоря, довольно сдержанны по отношению к детям, враз лишившимся всего самого дорогого, но все же терпеливы и сердечны, можно сказать – несвойственно сердечны для лекарского сословия, сосредоточенного в обыденной своей деятельности исключительно на терапии сознания и тела.
Прогулки по аллеям храмового парка, купания в соленом бассейне, массаж с пахучими маслами и разогретые камни на спину вдоль позвоночника – нельзя сказать, что лечение было неприятным. А еще – в изобилии фруктов, душистого белого хлеба, маисовых лепешек и сыра!
Через несколько месяцев к жрецам в бирюзовых хитонах присоединились их собратья в синих одеяниях – жрецы-педагоги.
Последние были ласковее и знали детей из группы «Тууле» поименно. Правда, на атлантическом наречии имена северян зазвучали немного искаженно. Им слышалось – слишком кратко, звонко, отрывисто-четко. Так она стала Таллури, хотя в Гиперборее имя звучало «Таэллуурия». Она легко согласилась с новым именем.
Воспитатели оставались неизбывно спокойными и доброжелательными, хотя дети-северяне часто капризничали, малыши много плакали, а некоторые подростки отказывались говорить на новом языке, упорно держась между собой телепатического общения, не требующего вообще никакого языка.
Но через год самые упрямые из упрямых были побеждены лаской и терпением жрецов-педагогов и, гуляя по храмовому комплексу и играя в его садах, выкрикивали игровые команды уже на языке атлантов. Они привыкли и полюбили и этот новый язык, и эти новые игры, и эту почти всегда солнечную («Солнце! Так часто!») погоду, и ласковый шум океана («Он кажется теплым, как у нас в Тууле в нагретых купальнях!»), и великолепие вкусных плодов этой щедрой земли.
Позади были ужасы гибнущей родины. Прошло больше года новой жизни, и целый год – без Зимнего Сна. Что ждало впереди? Этим вопросом задавались лишь самые взрослые из них, такие, как старшая сестра Таллури, всегда серьезная и очень ироничная Дэнола. В Тууле ее звали Даэноллаи. Длинновато, право, хоть и певуче, что и говорить. Сестра, в отличие от Таллури, была недовольна своим новым именем. Она вообще многим была недовольна. Может, оттого, что многое помнила? Дэнола часто была печальна и немного раздражена и тогда говорила о непонятном:
«Учеба? Университет? И что дальше? Кому мы здесь нужны?.. – она вздыхала, вглядываясь вдаль, в аквамариновый блеск океана. Потом вдруг оживлялась и, сжимая ладонь Таллури, спрашивала совсем другим, непечальным голосом: – А вдруг мы захотели бы замуж?»
«Замуж?..» – растерянно переспрашивала младшая сестра.
«Ну, да! Что ж тут странного? Впрочем, ты еще маленькая, многого не понимаешь!» – Дэнола с досадой (неужели ее не понимают?) морщилась.
Таллури не понимала. Она взглядывала на Дэнолу исподлобья и сбегала от нее, от ее скучной серьезности, в храмовый сад.
Это был прекраснейший сад, каких она не видывала до сих пор. В его таинственной, густо – зеленой глубине прятались два родника, струящиеся меж влажных блестящих валунов, – холодный (ледяной, до стука зубов!) и горячий, не остывающий никогда, даже в самые ненастные дни. Им нельзя было трогать эту воду, жрецы специально предупреждали! Но Таллури все-таки сунула украдкой палец и в один, и в другой источник. Ну, обожглась немного, подумаешь!
Пусть храмовый комплекс обнесен огромной и ужасно толстой каменной стеной, за которую их выпускают только на ближайший луг за травами и цветами под наблюдением немногословных послушников; пусть сад не настолько велик, чтобы в нем можно было спрятаться; пусть новые уроки (язык, общественные правила, обязательные навыки) занимают все больше времени, зато таких роскошных цветов, таких длинных лиан, таких величественных деревьев в Тууле не было!
И она первая из всех обратила внимание, как много значат в Атлантиде цветы! Например, если надоели уроки, то можно просто подойти к жрецу в бирюзовом, вежливо тронуть его за край ризы и сказать: «Мне так хочется полюбоваться на цветы в этот час дня!» И он отпустит, непременно отпустит!
Но она-то сама уходила в сад вовсе не из-за уроков, а в самом деле из-за цветов! Жрецы не напрасно ей верили. Ведь именно Таллури нашла в самом дальнем углу сада, укромном и тенистом, чудесное и странное растение: единственный, несгибаемо тугой стебель был ровен, как стрела, а жесткие продолговатые листья, повернутые к небу, как ладони в молитве, небывало темны, чуть ли не черны. Таллури привела жреца, и тот ахнул:
«Торнахо! Дитя мое, ты нашла торнахо!»
«Как он цветет?»
«Необыкновенно: раз в год, в полнолуние – и то если случится гроза! Только так! Почему, никто не знает. У него всегда один великолепный багряный бутон, светящийся изнутри, а запах утонченный и терпкий, – жрец подумал и сообщил уже другим, деловитым тоном: – Ароматическое масло из семян торнахо стоит безумных денег!»
«Я хочу знать, как он пахнет, и буду ждать цветения!»
«Не жди: его родина в горах, и маловероятно, что он зацветет здесь. Странно, что он вообще здесь вырос! Но листья торнахо, если их вот так, посильней, растереть в ладони, пахнут точно так же, как цветок».
Таллури растерла жесткий лист между пальцами – прекрасный и терпкий (почему-то удивительно знакомый!) аромат поплыл, слегка кружа голову. Жаль, что она не увидит багряного цветка!
Но это она нашла торнахо, и поэтому ей было разрешено бродить по саду сколько душе угодно. Это утешало и вливало жизненные силы в ее душу, измученную месяцами тоски по родным, по прежней жизни. А может быть, по безвозвратно уходящему детству… «Неужели? Так рано?» Но она осознала это! А значит, детство действительно уходит.
* * *
И будто в подтверждение этому заключению пришли новые жрецы, в белых одеждах, серьезные, молчаливые строгие. Они появлялись в Храме Жизни по одному: день за днем – жрец за жрецом, в белоснежных хитонах, они брали за руку каждый по одному ребенку из группы «Тууле» и куда-то уводили. Говорили – для какой-то последней, особой (вродепроверки), беседы.
Самые младшие опять было принялись плакать, но эти, в белом, не были расположены утешать и подтирать носы. И все попритихли.
Таллури «ее» жрец нашел (конечноже!) в саду. Высунув язык, она в упоении разглядывала громадного рогатого жука величиной с ладонь. Она слегка подпихивала его под брюшко, чтобы позлить, и тут же подсовывала ему травинки и веточки, одну толще другой, чтобы жук их перекусывал. Эксперимент был в самом разгаре: с какой по толщине веточкой жук-таки не справится?
Сначала Таллури услышала спокойный, размеренный, будто вовсе без любопытства голос:
– Справляется?
– Ага! – она облизнула верхнюю губу. – Он умнеет на глазах, приладился перекусывать самые жесткие ветки и всё быстрее!
Тут только она обернулась на голос и – обнаружила прямо перед собой серые, цвета непогожего осеннего неба, немного усталые глаза незнакомца. Он был худощав и не по – здешнему смугл (слишком смугл даже для атланта), что особенно подчеркивал белый хитон. Короткий ежик выгоревших (или поседевших?) волос не давал определить возраст. Чуть старше ее отца или чуть младше? Выглядел человек очень строго.
– Ты кто? – от испуга хрипло выдохнула она.
С серых глаз вмиг слетела усталая дымка, и жрец искренне рассмеялся:
– А ты сама-то кто?
– Я – Таллури. Из Тууле.
– Вот ты – то мне и нужна. А…
Он хотел еще что-то добавить, но она настырно переспросила:
– Кто ты?
– Об этой твоей черте, задавать нетерпеливые вопросы, мне говорили. Я – Энгиус. Меня прислали для беседы.
– Кто прислал?
– Великий наставник, Древний Ящер.
– Почему его так зовут – Древний Ящер?
– Потому что он – Древний Ящер, – прозвучало туманно. – Поднимемся – ка на самый верх, – он показал рукой на башню Храма.
Детям было разрешено подниматься туда лишь в ночь новолуния, да и то не каждый раз и не всем. Поэтому она не стала упрямиться и с готовностью вложила свою ладошку в его протянутую руку, не отрывая взгляда от вожделенной башни. Рука взрослого оказалась сухой и теплой. Это было приятно. И дополнительно приятно было то, что этот человек вызывал доверие, быть может, потому, что чем-то неуловимо напоминал ей отца.
Сухие губы жреца тронула улыбка:
– Я знал, что башня мне пригодится. А что же жук?
Жук, крадучись, уползал. Таллури дернула плечом, провожая его равнодушным взглядом, и нетерпеливо потянула жреца в сторону башни.
* * *
Крутая лестница внутри башни поднималась – вилась все выше, слепил глаза белый камень стен. В квадратные оконца вместе с солнечными бликами прорвался и свисал внутрь усыпанный мелкими розово-лиловыми цветками вьюн, и дрожали под касанием солнечных лучей серебристые нити-паутинки. Чуть щербатые ступени, осыпающиеся по кромке мелкими, в песок, камешками, деревянный, отполированный тысячами касаний, поручень – чем выше, тем больше солнечного света и меньше вьюна: так высоко он добраться не мог.
За все время подъема Энгиус не произнес ни слова. Таллури шла за ним, влекомая его сильной рукой, и ей страшно хотелось расспросить – почему он здесь и зачем они идут наверх, и еще о чем-нибудь. Лишь бы только говорить с ним. Но потом смотрела на его бритый затылок, на свисающий с пояса свиток, продетый в глиняное кольцо-крепеж, на браслет из сияющего металла (она уже видела такие и знала – это орихалк), охватывающий руку чуть выше локтя, и не решалась заговорить. Несколько раз было начинала:
– Э-э… а можно я… Простите, но мне… – но обрывала саму себя на полуслове. Энгиус ни разу не обернулся.
Ждала, что, поднявшись на самый верх, он скажет, по крайней мере, что-нибудь типа: «Вот мы и пришли» или еще что-то. Но вот они ступили на последнюю, главную, площадку башни, ровно усыпанную белой мраморной крошкой. Выше – только небо. Но жрец молчал, только выпустил ее ладонь из своей. А вслед за тем будто бы вообще потерял к ней интерес – отошел к краю, сел на пол, скрестив ноги, и погрузился в глубокое размышление. Таллури оказалась предоставлена самой себе.
На круглой площадке, обнесенной по краю зубчатой стенкой-парапетом, не было ничего. Лишь один предмет в самом центре – окованная медью большущая подзорная труба на массивном, в виде звериных лап, треножнике.
Таллури была здесь всего один раз. Но ей не позволили подойти даже к краю, полюбоваться окрестными видами, не то что к этому прекрасному прибору! Можно ли подойти к трубе сейчас? Ей ничего об этом не было сказано. Спросить у жреца? Она вздохнула и оглянулась на Энгиуса. Тот сидел не шелохнувшись, низко-низко опустив голову, в полудреме ли, в медитации, в размышлениях?
Она пришла в замешательство. Правда, ненадолго. Жрец не выказывал ни малейших признаков того, что намерен уделить ей время. А пребывать в бездействии было не в ее характере, тем более что на площадке было чем заняться. И в течение пары ближайших часов Таллури переделала уйму интереснейших дел.
Сама площадка была небольшой, и для начала Таллури ее вымерила – десять с половиной шагов в диаметре. Парапет был высоковат – ей по грудь. Она обошла всю площадку по окружности (почти тридцать три шага), внимательно вглядываясь во все стороны. Высота башни казалась невероятной, настолько обширные виды окрестностей открывались отсюда: леса – в одну сторону, горы – в другую, на значительном удалении от Храма – какой-то город. А главное – океан! Им она и завершила круговой обзор и устроилась именно на этой стороне – чтобы лучше видеть его лазурную ширь.
Таллури смотрела на бесконечное шествие волн, опираясь грудью на разогретый шершавый парапет, вытянув вперед обе руки и ухватившись за его противоположный край, – не слишком широкая стенка. Затем ей пришло в голову, что раз она достает руками до другого края, то можно хорошенько уцепиться, подтянуться и вскарабкаться на сам парапет. Так она и сделала.
Вид сделался еще обширнее, и летящая радость охватила ее душу. Таллури, усевшись, даже свесила ноги наружу, за край парапета, над бездной. А потом и этого ей показалось недостаточно, и она встала в полный рост и раскинула руки, как птица крылья, навстречу ветру – так весело и легко было стоять-парить между синим океаном и синим небом. Чувство воздушной легкости захватывало все больше, так, что Таллури, кажется, могла бы и улететь! Вон туда, вверх, все выше и выше – к облакам! Но тут вдруг, совсем некстати, появилось чувство неудобства и… чего-то такого… что, мол, она не должна так поступать… идущее вроде бы оттуда, где сидел жрец. На всякий случай, пусть и без всякой охоты, она подчинилась этому «неудобному» ощущению и спрыгнула обратно на площадку.
Еще долго стояла, вглядываясь в самый горизонт… Мысли текли от воспоминаний о холодном море Гипербореи, ее могучих кораблях, рассекающих, наверное, и в эту самую минуту ледяные северные волны, до вопроса, а есть ли, вообще-то, морские корабли у атлантов или они давно предпочли морским судам воздушные? И тут же, словно ее мысли были услышаны, на горизонте появился самый обычный парусник. Да, это она ясно видела – корабль с парусом. Ей очень захотелось разглядеть его – Таллури оглянулась на подзорную трубу. Тут бы она остановилась, лишь схваченная за руку! Труба была мгновенно повернута (это оказалось несложно) в сторону корабля, но взгляд в окуляр ничего не дал, все было в мутной пелене. Она делает что-то не так или прибор сломан? Нет, вряд ли: жрецы – атланты не станут держать сломанную вещь.
На изучение подзорной трубы ушло довольно много времени и кропотливых усилий, но все же Таллури нашла, как управлять ею, и, повернув медные кольца в основании, получила необходимую резкость. Кораблик наплыл-надвинулся, представ взору во всех подробностях. И пусть Таллури не увидала ничего примечательного («А-а, обычные рыбаки с сетями!»), она осталась довольна: наблюдение в подзорную трубу оказалось чудесным занятием. К тому же прибор можно было вращать вокруг оси треножника и направлять куда угодно!
Дальше стало еще интереснее. Пару раз над головой пролетели удивительные машины. Одна – совершенно гладкая, вытянутая, как кукурузный початок, неспешная, с нанесенным по борту ярким орнаментом и незнакомыми Таллури буквами (их учили пока только устной речи). «Кукуруза» прогудела высоко над головой, грузно перемещаясь вдоль береговой линии. Вторая появилась со стороны океана и больше напоминала огромную гладкую чечевицу без каких бы то ни было не то что украшений, а вообще опознавательных знаков, зато – со смешными «усиками» то там, то сям на корпусе.
С «кукурузой» Таллури оплошала – не сообразила навести на нее подзорную трубу. Зато, лишь только появилась, странно вынырнув из-под воды, «чечевица» (стремительно, словно пущенная из пращи, но при этом беззвучно!), Таллури тут же принялась ее разглядывать в окуляр. Недаром она караулила, как следует настроив боковое (очень полезное!) зрение.
Но тут эта вторая машина напугала ее: лишь только Таллури навела трубу ей вслед, успев единственно рассмотреть матовое металлическое, усеянное «усиками», покрытие корпуса, «чечевица» вдруг вернулась (мгновенно и чудо как бесшумно!) и нависла над башней, угрожающе наставив на девочку свои «усики». Инстинктивно Таллури сделала то, что делали они все в Гиперборее, встретив дикое непредсказуемое животное: отвела взгляд, опустила руки, раскрыв навстречу машине ладони, опустила и голову, спрятав мысли и эмоции, – «исчезла». И через мгновение, также бесшумно, «чечевица» скрылась за горизонтом.
Страх быстро рассеялся, и еще одна вдохновенная идея пришла ей в голову: вот бы дождаться ночи и посмотреть в трубу на звезды! Солнце уже клонилось к закату, только бы жрец не увел ее! Энгиус не шевелился, это обнадеживало.
Тем временем поднялся ветер. Таллури немного поизучала запахи. Они долетали отовсюду. Она закрывала глаза и, поднимая лицо вверх, поворачивалась то в одну, то в другую сторону – запахи моря, древесных смол, разогретого камня и трав смешались, но не перепутались, и различимо наплывали, «оттеняя» и «украшая» друг друга.
Ночь упала внезапно. Таллури так до сих пор и не привыкла к этому: в Тууле вечера были длинными, день медленно перетекал в ночь, и не такую угольно черную, а будто разбавленную молоком. Настоящей ночью считалась только Зимняя Ночь. Она приводила с собой и Зимний Сон.
Первые же звезды были пойманы в окуляр. Они не увеличились уж очень сильно, но приблизились, засияли ярче, сочнее, будто заиграли всеми гранями драгоценные камни. В Тууле таких камней было много. «Вулканы, – говорил ее отец, – выбрасывают из недр земли древние породы». Вулканов в Гиперборее тоже было много. И вулканов, и дорогих камней… Однажды отец привел всю семью на Главную Пристань, и она увидела высокий ритуал – в далекие Дель– фы отправляли дары Гипербореи. Огромный, немыслимых размеров поднос со сверкающей россыпью драгоценностей, в числе множества других великолепных даров, несли на плечах восемь силачей. Несли по всему городу – чтобы все граждане могли увидеть и оценить это щедрое приношение и насладиться своей причастностью к ритуалу: дар, по традиции, посылался от имени всех и каждого в Тууле. Радостно переливались на солнце изумруды, алмазы, рубины, сыпались во все стороны многоцветные искры…
Кажется, Таллури в конце концов задремала, невесть каким образом усевшись бок о бок со жрецом и даже («О, Единый! Как непочтительно!») умудрившись устроиться головой на его коленях. Она отпрянула от него за какое-то мгновение до того, как жрец сухо произнес:
– Спускаемся.
Она устала и лишь вяло переставляла ноги со ступени на ступень. Стало немного грустно и невыразимо жаль расстаться с Энгиусом прямо сейчас: ведь его присутствие наполнило ее жизнь чем-то необыкновенным!
В непроглядной темноте пришлось перейти на интуитивное зрение, так как ровным счетом ничего не было видно. Но интуитивное зрение отбирало много сил, а она не ела и не пила целый день, и потому, как только ее ноги коснулись травы у подножия башни, они тут же подкосились – Энгиус едва успел передать ее жрецам Храма Жизни.
* * *
Много лет спустя, пользуясь редкой для Энгиуса минутой расположения, она спросила:
– Что ты подумал тогда обо мне?
– На башне?
– Да. Я хотела, но не имела права прочесть твои мысли.
Он усмехнулся:
– Глупое создание. Ты бы и не смогла! Заработала бы сильную головную боль, а если бы настаивала – болевой шок но не смогла бы. Впрочем, хоть ты была тогда и не обучена этим правилам, но интуитивно почтительна. Это понравилось мне. В Атлантиде встречаются наглецы, которые так и норовят залезть в твои мысли. А это запрещено. «Лекарство» от наглости я выдаю сразу. Надеюсь, до смерти никого не «залечил». А на башне…
Он задумался – Таллури истолковала это по-своему:
– Много лет прошло, учитель.
– Я не забыл. Это важно, так как мои наблюдения и выводы должны были лечь в основу решения об опеке. Правда, мне решать ничего не пришлось – всё устроила Судьба.
– Ты не поговорил тогда со мной, как я ожидала.
– Я так решил, когда увидел тебя с жуком. По правилам, я должен был провести с тобой весь день, чтобы определиться с твоей будущностью. Разговоры были неизбежны, но в твоем случае правильнее было молчать. А где промолчишь так долго? Только на башне. Я оставил тебя наедине с самой собой – и тогда ты раскрылась. Я читал перед нашей встречей твою космограмму: Солнце – в Козероге и алькокоден – Солнце, анарета – Плутон, асцендент – в Весах. При этом – активнейшая стихия воды и сильный Марс. Остальное пустяки. Правда, кресты… – он запнулся, и Таллури замерла, но Энгиус, не закончив, продолжил: – Солнце не дало тебе скучать, а Марс – бездействовать, «вода» оживила всё интуицией, а Плутон «обеспечил» самодостаточность в уединении. Ты была самостоятельна, иногда вела себя неожиданно, меняя решения, но всегда интересно. Один только раз я счел необходимым вмешаться: мне показалось, ты еще не готова рассчитать все позиции внутренних сил для левитации, а стоять на самой кромке стены все же было небезопасно. Я «отозвал» тебя, а ты, молодец, уловила.
Энгиус надолго замолчал, потом спросил:
– Ты ведь уже тогда, возле башни Храма, нашла во мне приемного отца?
– Да, кажется, именно тогда.
– Я понял это в тоже мгновение, что и ты. И с этого самого мгновения стал несвободен. Несвободен оттого, что кому-то нужен. А мне нельзя было привязываться ни к кому.
– Ни к кому?..
– Ни к кому! Как нельзя было, чтобы кто-то привязался ко мне. В то время я чувствовал в себе призвание – «жрец Ухода»: уединение, аскетика, молитвы Единому Богу среди сияющих горных вершин, безмолвных и бесстрастных… – взгляд Энгиуса засверкал истовым огнем, как раскаленный металл. – Вот чего я жаждал. А вовсе не хлопотливой участи жреца-учителя, – взгляд его угас, словно остыл опущенный в холодную воду меч. – А ты появилась и встала у самого сердца – не впустить невозможно! Позже я понял, что это веление Судьбы. Велением Судьбы пренебречь можно, но – небезопасно. Значит, быть мне твоим учителем и опекуном. Это знал наш Великий наставник, Древний Ящер, когда не давал мне благословения на Уход. Он чувствовал или знал, что я не завершил свою земную миссию, не получил всей полноты земного опыта. И потому ждал…
Энгиус произнес еще несколько очень сложных для ее понимания фраз – что-то о долговременных эмоциональных отношениях и возможной (так он выразился) ценности человеческой любви. Завершил так:
– Древний Ящер редко объясняет. Он ждет, пока ты сам дорастешь до понимания. Сам – это важно! Чтобы принять решение со свободной волей. И я понял. А когда понял – принял…
* * *
Из Храма Жизни Таллури забрали одну из последних.
Опустели тенистые аллеи, обширный двор больше не звенел по утрам эхом детских голосов, и пугливые горлицы теперь мирно ворковали на подоконниках.
Ушла и Дэнола, сдержанно обняв младшую сестру на прощание:
– Знаю, мы встретимся.
– В следующей жизни? – Таллури едва не плакала. Ушли и два их родных брата, один на год старше, другой на год младше Таллури. Она загрустила: в Тууле принято было много общаться с братьями, и ей всегда было с ними очень интересно.
Стало совсем скучно. И когда однажды на рассвете наконец снова появился жрец в белом своем одеянии (а Таллури знала, что он в конце концов все равно придет, пусть он не сказал ни слова на прощание!), она сама подбежала к нему и, крепко схватив за руку, нетерпеливо спросила, не тратя время на приветствие:
– Мы ведь уходим отсюда?
– Да-а, – протянул ошеломленный ее напором Энгиус, но все же строго заметил: – Старших полагается приветствовать! – и продолжил вопросом: – Почему ты радуешься? Тебе было здесь плохо?
– Не было плохо. Но здесь, – она повела рукой и в сторону бирюзового храма, и в сторону белой башни, где осталась замечательная труба на треножнике, и парка, и даже неба, – здесь всё кончилось, – и еще добавила, так как ей показалось, что он не понял: – Я знаю, чувствую, что будет что-то еще – новое, важное. Значит, нельзя здесь долго быть. Ну, пойдем?
– Мне выпало вести тебя дальше. Не мне одному, будут еще учителя, – поторопился он добавить, словно ей было до этого дело.
– Ты будешь моим отцом?
– Нет. Вернее, не совсем. Но что-то вроде того. Я объясню тебе позже.
– Я буду слушаться тебя… э – э…
– Зови меня «учитель», – Энгиус вздохнул и, взяв ее за руку, повел к воротам.
И дальше – где, оказалось, стояла его повозка. Обычная деревянная повозка на четырех колесах с запряженной в нее… лошадью? Таллури на самом деле надеялась увидеть летающий экипаж. Она ведь еще никогда не летала. Ну, разве что когда их эвакуировали. Да разве же это в счет? Она проспала весь полет, да и не спи она, обстоятельства полета были так ужасны!
– Это что – лошадь?
– Что тебя удивляет, если ты знаешь, что это лошадь? Кстати, весьма неплохая. Ее зовут Ечи.
– Какая-то лысая.
– Лысая? Обычная лошадь.
– Да лысая же! И белая, как полярный волк. У нас вТууле…
– «У нас»! – прервал ее Энгиус строго, почти сурово. – Отныне говори: «Там, в Тууле» и «У нас, в Атлантиде». Поняла?
– Поняла. Если так нужно говорить.
– Нужно. Так кто в Тууле лысый и одновременно белый?
– Я хотела сказать, что лошади в Тууле… они лохматые. Шерсть такая густая! Я понимаю, это из-за холодов и снега. Аздесь, – она сделала усилие, – унас… Здесь тепло. Шерсть не нужна.
– Верно, дитя мое. Все верно. Едем, нам надо торопиться.
Лошадь бежала резво, но ровно. Энгиус правил, не оглядываясь ни на Таллури, ни на оставшиеся за их спинами бирюзовые строения Храма Жизни.
Но отъехать они успели совсем немного – за ближайшим же изгибом дороги, густо поросшей по обочине высоким кустарником, перед ними внезапно появился человек. Он выскочил прямо перед лошадью, резко вскинув вверх руки. Энгиус энергично натянул поводья, но не выказал ни малейших признаков испуга или удивления и даже приветствовал незнакомца по имени – Илг. С почтительным полупоклоном, явно немного волнуясь, Илг произнес:
– Хвала Единому, Энгиус! Я должен был и успел перехватить вас.
Он подошел к жрецу совсем близко, тот склонился, и дальнейшего разговора Таллури не слышала. Лишь донеслось несколько несвязных фраз, торопливых и беспокойных:
– …в оцеплении… главная трасса… дозоры… только проселками… ждут… правительство…
Энгиус слушал молча и, наконец, сделал знак, что сказано достаточно и он понял все. Незнакомец выжидающе смотрел на него.
– Так, – произнес Энгиус сдержанно, но решительно, – события требуют временно укрыться. Привычный ход жизни изменился. Думаю, для всех. Верно, Илг? – тот печально кивнул. – Что ж, быть по сему. Наше братство может принять… – он прикрыл глаза, что-то прикидывая, – человек десять – пятнадцать.
– Тебе что-нибудь нужно?
– Ты же знаешь, нет. К холодам, если я не появлюсь сам, принеси теплой одежды для меня и для этой девочки. Учти, к зиме она еще подрастет.
– Ты берешь с собой и ее?
– Выхода нет. Теперь ей придется делить со мной судьбу. Впрочем, теперь это и ее судьба.
* * *
Путь оказался долгим.
Полдня повозка, влекомая сильной лошадью, катилась по невероятно ровной дороге, покрытой отполированными, словно отутюженными, плитами огромного размера, сбитыми вместе так плотно, что песчинка не проскочит. Таллури долго лежала на животе, свесив голову вниз, и всматривалась в еле приметные швы, мелькающие с какой-то математической точностью. Ровная, как стрела, дорога прорезала зеленые долины и порыжевшие за лето холмы, не сворачивая, шла сквозь перелески, и тогда расступавшиеся коридором деревья слева и справа подчеркивали строжайшую линию пути. Пару раз они пересекали довольно широкие реки, и дорога не делая ни единого видимого изгиба, благосклонно давала перенести себя на другой берег стройному мосту с многоярусными опорами и величественно устремлялась дальше.
Океан оставался где-то слева, а справа, далеко-далеко, возвышались громады гор, скрывая в облаках свои вершины.
Таллури отметила, что по пути им не встретилось пока ни одной живой души, хоть и попадались порой, то ближе к дороге, то дальше, небольшие поселения. Даже издали они выглядели так, будто все жители ушли или попрятались по домам. Оттого даже в солнечный день увитые диким виноградом и окруженные пышными плодовыми садами жилища смотрелись сумрачно и диковато. Стояла страшная тишина.
Она спросила Энгиуса:
– Куда мы едем? В главный город?
– Эта дорога, – с неохотой разлепив губы, ответил жрец, – является Главной трассой и действительно ведет, как ты выразилась, в главный город. В столицу, которая называется так же, как и государство, – Атлантида. Но мы едем не туда.
«А куда?» – чуть не выпалила Таллури, но вовремя прикусила язык. За время пути она начинала привыкать к тому, что Энгиус, мягко говоря, не очень-то говорлив и сообщает лишь то, что ей необходимо знать. На вопросы отвечает редко и без всякого желания, а от нее требует таких точных формулировок, что, пока она подбирает слова, охота говорить напрочь пропадает.
Сейчас она почувствовала, что очередной ее вопрос станет явно лишним, и промолчала.
– Успеть бы… – с напряжением в голосе произнес Энгиус и опять надолго замолчал.
Таллури не понравился его тон. И дорога перестала нравиться. А когда прямо над их головами с тихим сипящим звуком пронеслись одна за другой три «чечевицы» (одна к одной, как та, неприятная, над Храмом Жизни), настроение Таллури упало окончательно. Жрец, упреждая ее очередной беспокойный вопрос, пробормотал, хмурясь на небо:
– Линзы императорского пограничного контроля. Значит, скоро начнут, – и стал подгонять коня небольшой плетью.
Тревога не отпускала до тех пор, пока жрец вдруг не повернул повозку на небольшую мощеную дорогу, значительно более узкую и проще устроенную. Стало тряско, но отчего-то спокойнее. Хотя издали, оттуда, где они только что были, стали доноситься глухие раскаты, похожие на гром, но слишком ритмичные, чтобы быть явлением природы.
Ехали молча. Мощеная дорога, с проросшей меж крепких, но неплотно сидящих булыжников, нежной травой, изгибалась то вправо, то влево и уводила все дальше от океана. Таллури уже давно не видела его влажного синего блеска в распадках холмов. Зато приблизилась – надвинулась одна из гор. Засверкала белоснежной, как хитон Энгиуса, макушкой. «Снег, – Таллури, как наяву, увидела перед собой блистающие ледники Гипербореи. – Снег…»
Странный ритмичный «гром» больше не был слышен. Лиственный лес сменился хвойным. Солнце уже стояло в зените, и обступившие живописно петлявшую каменистую дорогу сосны насыщали воздух смолистым ароматом. Все громче и громче раздавались голоса птиц.
Наконец они свернули на совсем невзрачный проселок, полузаброшенный, полузаросший. Как Энгиус не пропустил его, было непонятно. Видимо, по только ему известным приметам, так как обнаружить этот проселок с мощеной дороги было практически невозможно. Здесь повозка едва помещалась по ширине, и местами, видно, от редкой посещаемости, высокая трава была так густа, что колеса вязли в ней, как в воде.
И они «поплыли» по волнам душистых трав от приметы к примете, что знал лишь жрец. Приминаемая днищем повозки трава упруго выпрямлялась и будто кланялась им вслед, мгновенно пряча проселок от взора возможных недругов.
Таллури сняла сандалии и свесила босые ноги в эту сочную поросль, как в воду с лодки. Она почти окончательно успокоилась и, забывшись, «передала» Энгиусу:
«Тут хорошо. Мирно. И не надо бояться!»
Мгновенно смутилась, что не спросила разрешения обратиться мысленно, но он «ответил»:
«Здесь мы в безопасности: эту дорогу не знает никто. Она ведет к моему жилищу. Туда мы и добираемся».
Она любила общаться телепатически: на это уходило значительно меньше времени, и не надо было подбирать эти несчастные точные формулировки, которых требовал жрец. А можно было просто передать свои ощущения, даже смутные, неоформленные образы – и собеседник понимал. Жаль, что в Атлантиде не разрешено свободно телепатировать! Недолго и разучиться…
Гора была совсем близко. Можно сказать, они забрались в глухую лесную чащу, что упиралась в подножие горы и дальше «карабкалась» по ее склону круто вверх.
Дикое место. Отшельническое.
– Лошадь мы оставим здесь, повозку бросим тут же. Дальше пойдем пешком, – Энгиус распряг Ечи и забрал дорожную кладь.
– А он не сбежит?
– Сбежит. Куда захочет: он сам знает, что делать. Это очень умное животное. И отзывается на телепатический зов. Вот на ком ты можешь упражняться, чтобы не разучиться. Ты удивлена? На животных, в благих целях, у нас упражняться не запрещено.
– А на мне можно? – она почти обиделась. – Ты же прочел мои мысли! Разве я – животное?
Он добродушно рассмеялся:
– Я учу тебя. Мне – можно. Но без твоего ведома и разрешения – больше никому. Не беспокойся, не так-то это просто прочесть чьи-либо мысли. Но в диаде «учитель-ученик» именно учителю – просто необходимо. Хватит дуться, идем, мы еще не добрались до нужного места.
* * *
После нелегкого часового восхождения по крутому горному склону, где даже намека не было на тропу, на закате они достигли великолепного и таинственного места – хорошо утрамбованной площадки, чем-то похожей на смотровую площадку Храма. По одну ее сторону возвышалась каменистая и замшелая стена – неприступная гора почти отвесно уходила вверх, а огромные валуны будто подпирали ее там и сям. По другую – головокружительно обрывалось вниз тесное ущелье. Его каменистое дно едва просматривалось в сумрачной глубине меж огромных, троим не обхватить, стволов строгих древних лиственниц, возвышающих навстречу небу свои величественные кроны.
За полчаса до этого они шли по самому этому ущелью, где меж разлапистых исполинских папоротников журчал ручей, и Таллури задирала голову вверх, силясь разглядеть-угадать цель пути. Но кроны лиственниц скрывали от ее взора всё. Теперь она смотрела на кроны сверху.
Казалось, дальше идти некуда. Но жрец сказал, что есть еще более потайные тропы, ведущие все выше и выше, к самой вершине и леднику, где начинается перевал. Он сам пользуется им время от времени, хотя это очень опасно. За перевалом – спуск в один из ближайших фьордов океана, где по берегу особой тропой, известной только избранным, можно выйти к Городу. Город – так атланты часто именовали свою столицу: Атлантиду-столицу в Атлантиде-государстве. Хотя были и другие города.
Пойти на перевал для простого смертного (Энгиус мрачно взглянул на нее) означает верную гибель – так суров и коварен путь. Это испугало Таллури, как будто ей вот-вот предстояло туда отправиться. Ее испуг позабавил Энгиуса, это было видно по его глазам, но вслух он ничего не сказал, а пригласил ее войти в жилище.
«В жилище? Здесь же ничего нет! Ни доски, ни бревнышка». Но жрец подошел прямо к скале и… пропал. Она подошла вплотную и пригляделась – ну, конечно же, вот, за самым крупным валуном – неприметный зазор. Особая геометрия расстановки камней – и зазор не виден ни под каким углом!
Таллури последовала за жрецом. Внутри оказалась пещера. Большая, сухая, с высоким гулким сводом. Солнечные лучи пробивались в совершенно незаметные снаружи щели длинными и тонкими, как нити, пучками. Словно пронзали пещеру сверкающие кристаллические стрелы, вязли в ее вековом покое и тишине и нехотя растворялись, насыщая полумрак туманным, дымчато-белесым светом.
Таллури огляделась: пара деревянных плошек, масляный светильник, шкура на соломенной подстилке, очаг и множество свитков в каменных нишах – вот и все «убранство». Жилье аскета.
– Это твой дом? – спросила она, вбирая носом странные запахи странного жилища – пахло давно остывшим очагом, прошлогодними травами, древесной смолой и чем-то еще, неуловимо и влажно.
– Да.
– Ты здесь живешь?
В ответ Энгиус что-то невнятно пробормотал себе под нос про женскую логику.
– Больше тут никого нет? – вдруг насторожилась Таллури, повернув голову к глубине пещеры, где в самой темной ее части свод спускался низко-низко, а дальше, едва угадываясь, уходила вниз зияющая расщелина.
Энгиус, похоже, тоже озадачился:
– Ты кого-то слышишь?
– Там, в щели… что-то живое!
– Ах, это, – Энгиус махнул рукой, – там родник. Ты приняла его за живое существо – это замечательно! А я было подумал… – он с отвращением дернул плечом, – подумал, что эти твари и сюда добрались. Хоть это и маловероятно.
– Какие твари?
– Древние вымирающие животные. В основном – ящероподобные.
– Как тот, кого ты назвал Древним Ящ…
– Глупая девчонка! Ничего подобного! Сама не знаешь, о чем берешься рассуждать, – оборвал он ее. Но тут же смягчился: – Древний Ящер – звездный гость. Он наш наставник. А эти – примитивные земные рептилии, омерзительные, но очень опасные. Ты еще много услышишь о них, но пока не думай об этом. Здесь мы все же в безопасности. И от них, и от людей. Не знаю, что сейчас важнее?
* * *
Жить в пещере оказалось славно. Время причудливо меняло здесь свой ход. Оно будто замедлялось, щедро предлагая насладиться собой в солнечные погожие дни, а в ненастье и холод ускоряло течение, словно замерзало, сжималось и укорачивалось.
Славно здесь было. Пусть и очень трудно. Каждый день приносил много хлопот: заботы об очаге, поиск съедобных кореньев и ягод, сбор трав, ловля рыбы в горной реке, добираться до которой тоже было непросто. Но Таллури научилась всему этому. Похудела, вытянулась и повзрослела. Стала, к большому удовольствию Энгиуса, молчаливой.
Энгиус совершенно не допускал заботиться о себе. Объяснил строго:
– Я отвергаю любую заботу, чтобы обрести абсолютную независимость. Любой привязанности я предпочитаю свободу!
И о Таллури он, можно сказать, совсем не пекся. Ровным, не терпящим не то что возражений, а даже обсуждения, тоном сообщил в первый же день их «пещерной» жизни несколько основных требований: удаляться от пещеры только в светлое время и не дольше, чем на четверть суток; не уходить, не выполнив всех его поручений; о недомоганиях сообщать сразу же («Здесь не Храм Жизни – придется самим справляться!»). Вот, собственно, и всё. Сам он будет время от времени исчезать на несколько дней, о чем предупредит заранее, чтобы она подготовилась. Подготовилась так, чтобы не покидать пещеру все дни его отсутствия. Вода в жилище есть, и всегда свежая, а еды можно припасти. Еще можно и нужно сообщать обо всем, что покажется ей опасным или подозрительным, и спрашивать о непонятном.
– Есть непонятное – почему мы здесь? – тут же вставила Таллури, еще не выученная молчать.
Энгиус, тщательно подбирая слова, нехотя произнес:
– В Атлантиде предпринята попытка государственного переворота. Бунты и волнения во всех провинциях. Впрочем, это-то тебя мало касается, а вот, что относится к тебе прямо: мы, верные Богу Единому, укрыли всех, кто был эвакуирован из Гипербореи. На вас охотятся наши противники, сыны Велиара.
Это было не вполне понятно, а то, что «охотятся» – просто пугало. И Энгиус, увидев страх в ее глазах, принялся объяснять: сыны Бога Единого, ведущие Атлантиду по пути духовного роста к очищению души и просветлению, и сыны Велиара, сторонники технократии, устремленные только к удовлетворению материальных желаний, давно не находят (да и не могут найти!) общего языка. Противоречия и разногласия двух противоборствующих сторон, длящиеся веками, близятся (по мнению Энгиуса) к своей кульминации. Нынешнее столкновение – одно из самых ужасных и кровавых.
– Пострадало множество моих друзей и сподвижников, – с горечью произнес Энгиус. – Хотя сыны Бога Единого ныне одерживают верх, но группировки сынов Велиара, раздробленные и озлобленные, рыщут по всей стране в поисках тех, кто представляет для нас ценность. Я занимаюсь несколькими такими людьми, спрятанными в этих диких горах.
– Я представляю ценность? – с сомнением и надеждой она заглянула в глаза жреца, хотя давно поняла, что этот суровый на вид человек, к которому она так крепко привязалась, принял на себя очень хлопотную ответственность за нее и теперь не бросит. «Знаки судьбы», – непонятно объяснил он. Она этих знаков не видела и нетерпеливо переспросила: – Я правда представляю какую-то ценность?
В ответ жрец молча потрепал ее по макушке и улыбнулся.
* * *
Энгиус только что вернулся после нескольких дней отсутствия, усталый и измученный, и теперь рассеянно смотрел в огонь (или не в огонь, вглубь себя?).
– Осень… В Атлантиде – Осень, Таллури.
Энгиус произнес это неожиданно. Так, что она даже вздрогнула. Но произнес еще и так, что сразу было понятно – слово «Осень» подразумевается именно с большой буквы. Она вопросительно взглянула на него, но он смотрел мимо…
Вот и еще один ее год в Атлантиде скоро кончится. Позади тихая благодатная осень, зима с холодными дождями и обильным, но таким недолговечным здесь снегом (Энгиус в эту зиму давал Таллури совсем немного бодрящих трав, так как она уже почти привыкла к отсутствию Зимнего Сна). Позади весна с громким пением птиц и теплыми ветрами.
В самом разгаре лето, а Энгиус говорит: «Осень». Почему? Он странный, Энгиус. Но она уже привыкла к нему и его странностям. Вот и сейчас – знала, что спрашивать ни к чему: всё, что ей нужно, опекун скажет сам. Да нет, спрашивать не возбраняется! Порой ему даже нравятся вопросы Таллури, и тогда он вслух одобряет их, и это приятно. Но не на все вопросы Таллури получает ответ.
Вот и об «Осени» спрашивать бесполезно. Захочет, объяснит позже сам. Но Энгиус тут же оглянулся на Таллури, на ее молчание, в которое она «упрятала», как в шкатулку, свой незаданный вопрос, и заговорил:
– Объясню просто, ты поймешь. Любая цивилизация проходит путь развития, который можно сравнить с годом жизни природы. «Весна» – зарождение культуры, проблески научной мысли, начатки цивилизованности. Первые неуклюжие законы и религиозные предчувствия! Пробы и ошибки во всех областях, поиски и открытия, бурление сил и, отчасти, хаос. Хаос первобытности. Затем «Лето» – упрочение цивилизации, великие открытия и победоносные завоевания, стремительное развитие наук, становление культуры, государственности, упрочение законов и взлет религиозных откровений. «Лето» – великолепная пора. Но «Осень» значительнее: это, коротко говоря, получение окончательных плодов во всех областях. И вот «Зима»… Она принесет пусть и постепенное, века длящееся, но несомненное оцепенение и разрушение. Так вот, в Атлантиде – Осень.
Мы являемся свидетелями и высочайших достижений нашей цивилизации, ее процветания и могущества, и, на горе, ее трагических ошибок, которые выглядят как благодеяния, а приведут неминуемо, как уже зародившаяся в теле смертельная хворь, к разрушению. Имя этой хвори – безоглядное, бездуховное стремление к полному материальному благоденствию. С одной стороны, цивилизация наслаждается всеми благами духовных и материальных завоеваний, к которым она шла долгие века, смело и благосклонно взирая на все окружающие ее народы и государства. Но с другой – в ее глубинах появляются первые неполадки, первые признаки грозных болезней. Скажу так: на Атлантиду «надвинулось» полнейшее благоденствие. Благоденствие в ущерб духовности. А значит, не за горами кризис и, возможно, крах цивилизации.
Он долго объяснял. И еще из его объяснений Таллури поняла, что когда-то, давным-давно, когда Атлантида еще не имела ни летучих машин, ни подводного флота, ни своего сверхоружия и чудесных строительных орудий, она была мощна своими духовными достижениями. Но часть атлантов, стремящихся к дополнительным удобствам и комфорту, выбрала иной путь – технократический, с ориентацией только на материальные достижения. Для них эволюция означала личный комфорт любой ценой, право судить других и использовать рабский труд.
Произошло разделение на сынов Закона Единого, ратующих по-прежнему за эволюцию духа, и сынов Велиара, ярых сторонников технократического пути, но пуще того – силы, богатства, слепой самоуверенности и надмевания над себе подобными. Они начали использовать – бессистемно, бесконтрольно, жадно! – всё, включая силы природы и даже личный творческий потенциал, этот бесценный дар Небес, для удовлетворения собственных прихотей и порочных слабостей. Именно сынами Велиара вызваны к действию столь деструктивные силы, что ответные реакции природы теперь просто неуправляемы. И набирают мощь! В этом плане нашествие животных-мутантов – не самая большая проблема Атлантиды. Сыны Бога Единого пока сильны, очень сильны, но…
– Осень… Осень…
И хоть Энгиус все время отвергал ее заботу, Таллури подошла и подала ему чашу свежей воды. Он не просил – она сделала это просто так, по велению сердца. А он вдруг принял чашу, не глядя на Таллури и, возможно, даже не сознавая, что делает. Тогда она уселась у ног Энгиуса и устроилась щекой на его колене. Кто бы сейчас запретил ей это?
Как ни странно, это неожиданное движение привело его в чувство, его глаза ожили, и Энгиус произнес с загадочной улыбкой:
– Совсем забыл! У меня есть для тебя подарки.
Он пошарил в своем дорожном мешке и извлек на свет странный предмет – кристаллическую пирамидку нежно-лилового цвета. Основание пирамидки размером оказалось ровно с ее ладонь, и Таллури бережно угнездила ее в левой руке и поднесла к лучу света, падавшему в центр пещеры. Лиловый кристалл тут же озарился мягкими переливами, искрясь во все стороны розово-золотистыми лучиками.
Таллури залюбовалась подарком, наслаждаясь его красотой и гармонией, забыв даже поблагодарить. Рассматри– вая пирамидку, она обнаружила, что та не монолитна, а как бы состоит из нескольких пирамидок гораздо меньшего размера. Их многочисленные стороны и грани четко просматривались в прозрачном теле кристалла, разъять который ей, впрочем, с первого раза не удалось. Но Таллури решила, что есть какой-то секрет. И только собралась спросить об этом жреца, как услышала его голос:
– Тебе нравится?
– О! Очень-очень! Ой, прости, спасибо тебе!
– Не мне. Человеку, которого я навещал, моему другу. Он один из тех, кто временно укрылся в этих горах. Отвечаю на не заданный тобою вопрос: это детская игрушка. Из весьма древнего альвийского рода. Она напитана энергией красоты и гармонии, что полезно для ребенка само по себе, но, кроме того, еще и обучает: в ней много загадок и секретов.
– Можно узнать, каких?
– Узнать можно, – его глаза смеялись. – Узнай. Сама.
Нетерпение узнать все сразу было так велико, что она выпалила:
– Ну, скажи о ней хотя бы что-то еще!
– Ладно. Итак, она разбирается. Ключ к разборке – макушка пирамидки. Это первое. Второе – без макушки стороны деталей «слипаются», но не крепятся прочно, поэтому будь внимательна, иначе растеряешь всё. Для начала достаточно. Играй, потом сообщишь мне, что захочешь. Что-то еще?
– Да. Кто он, твой друг? Почему решил подарить игрушку мне? И могу ли я его отблагодарить?
– Хорошо. Это учтиво и неглупо. К сожалению, имени моего друга я тебе сообщить не могу. Пока не могу. Игрушка принадлежала его маленькой дочери и была настроена на нее – на ее возраст и образ мышления. Как настраивается на каждого отдельного ребенка любая кристаллическая игрушка альвов и разряжается, когда ребенок вырастает или… Впрочем, довольно. Почему он решил отдать пирамидку тебе, не знаю. Он не сказал. В ответ, в качестве благодарности, достаточно будет передать, что ты получила удовольствие.
– Да-да! Огромное! Пожалуйста, передай ему это.
* * *
Много дней Таллури возилась с великолепным подарком. Очень быстро она обнаружила, как пирамидка разбирается: достаточно было особым движением (будто охватываешь и согреваешь указательным и большим пальцами две ее стороны) сместить макушку вбок. Как только макушка «съезжала» со своего места, сборные части пирамидки становились податливо-мобильными, просто как соединенные кусочки магнита. Ухватив же макушку за две другие стороны и «посадив» ее на место, можно было вернуть игрушке монолитность.
Но это было не всё! Еще более хитроумным и забавным оказалось то, что «смагничивание» деталек в то же мгновение вызывало внутри пирамидки чудесное разноцветное искрение, которое продолжалось некоторое время хаотично, а затем снопы искр стекали и концентрировались на наружных сторонах, образуя узоры, рисунки, значки и буквы, и пропадали, если Таллури трясла кристалл.
Однажды Таллури вдруг узнала несколько букв своего родного языка.
– Смотри, смотри! – кинулась она к Энгиусу. – Пирамидка знает мой язык!
– О! – Энгиус был, похоже, приятно удивлен. – Она и на тебя настроилась! Это хороший знак. Что же ты прочла?
– Вот видишь, здесь из зеленых искорок сложилось слово «море». А тут, справа, из белых – «дельфин»! А это, рыженькое, нет, скорее золотистое, не знаю, как сказать, но оно похоже на мое имя. Звучит немного странно. Наверное, в Тууле так раньше говорили, ведь имя мне дал дед.
– Верно. Это слово звучит так же, как твое полное имя, а значит оно – «любопытный зверек, служащий боже– ству», – он взглянул на затаившую дыхание Таллури почти с лаской: – Хорошая настройка. И просто великолепная работа! Я говорю об игрушке. Теперь следи внимательно за рисунками на разных сторонах – пирамидка станет не только развлекать тебя, но и загадывать загадки или предложит игру. Я сам не до конца знаю, что и как, – Энгиус взял пирамидку и стал вглядываться в ее мерцающую глубину: – Мой друг сказал: «Отдай игрушку зверьку, что живет в твоей пещере». Зверек – так назвал тебя он. А ведь я даже не упоминал о тебе!
* * *
Целыми днями Таллури собирала и разбирала свою игрушку, озадаченно поворачивая ее так и этак, то ахая от восторга, то хмуря лоб и слизывая пот с верхней губы.
– Да, – вдруг пришло ей на ум, – а отчего ты сказал «подарки»? Не «подарок», пирамидка, а именно «подарки»? Я точно помню.
– Ты точно помнишь. Это так, я сказал «подарки» и вручил тебе пирамидку. Но я не оговорился. Я хотел, чтобы ты сама спросила. Это значило бы, что ты внимательна, чутка к тому, что я «нес» в тот момент в себе.
– Я оказалась нечутка… – расстроенно прошептала Таллури.
– Небрежна, – уточнил Энгиус. – Слово прочно осело в твоем сознании, хотя ты пренебрегла им на время в пользу игрушки. Да, есть еще один подарок. И считаю, он гораздо важнее для тебя.
Она внимала.
– Мы скоро уйдем отсюда, – жрец сделал торжественную паузу. – Наше заточение окончено!
Но Таллури не знала, радоваться или огорчаться, поэтому не выразила никаких эмоций.
– Ты в замешательстве, – констатировал Энгиус. – Что ж, это нормально. Но уверяю, то, что ждет тебя впереди достойно твоей радости. Уточним: открыто выражаемой радости.
Она непроизвольно улыбнулась:
– Что же ждет меня, Энгиус?
– Университет!
* * *
Горы, долгие месяцы остававшиеся им добрым убежищем, высились за спиной – на несколько часов хода Энгиуса и Таллури поглотил лес. Он обступал их со всех сторон и, касаясь хвойными лапами рук, плеч, спин, будто прощался. Снова, как и год назад, жрец вел Таллури по тропе, теперь уже окончательно затерявшейся в траве и молодом подлеске. Каким-то образом они вышли на поляну, ту поляну, где некогда выпрягли Ечи и оставили повозку.
И следа не было, что кто-то побывал здесь хотя бы раз. Повозка стояла на прежнем месте. Энгиус, борясь с высокой сильной порослью душистых трав, обошел ее со всех сторон и удовлетворенно хмыкнул:
– Что ж, все в порядке, слава Единому! Дальше поедем на лошади.
Таллури подняла от удивления брови:
– Ты хочешь сказать, что лошадь знает, что мы ждем ее?
– Вот именно.
– Она придет? Сама придет?
– Это очень умное, а главное – очень интуитивное животное. Ечи придет непременно. Довольно таращиться – брось дорожный мешок и живо принимайся за работу: надо освободить повозку от травы.
Таллури обрывала руками тугие стебли вьюнов, ползучих и многоколенчатых растений, которые оплели повозку со всех сторон, проросли до облучка, вцепились в каждую доску, каждую деталь, впутались в спицы колес. Энгиус проверял крепежи.
Ленивое добродушное пофыркивание отвлекло их от работы.
– А, Ечи! – приветствовал Энгиус лошадь. – Доброе животное. Славное. Я рад тебе, хоть и не звал пока. Кто же это сделал?
– Это я! У меня получилось! – Таллури подбежала и потрепала коня по короткой жесткой холке. От его шкуры пахло лесом и летом, а от всего существа этого почти дикого животного веяло духом свободы и умиротворения.
– Молодец, Ечи, – заключил жрец, осмотрев заодно и коня, – ты с толком провел это время: здоров, силен, спокоен.
Ечи несколько раз наклонил голову, словно покивал, с достоинством принимая похвалу, и прошел к повозке, со знанием дела встав впереди.
* * *
Миля за милей была отсчитана по проселку в обратном порядке до Главной трассы, ведущей в Город.
Встал ли Ечи перед съездом на магистраль потому, что не знал, куда шагать дальше, или замешкался возничий, а конь лишь уловил его мысли, было непонятно. Но Ечи действительно неожиданно встал и стоял, спокойно опустив голову, лишь время от времени фыркал, прядал ушами и обмахивал себя хвостом.
Линия трассы с металлической жесткостью прорезала долину. Они могли видеть ее на многие мили – вправо и влево. Энгиус задумчиво молчал, а Таллури, впившись взглядом в дорогу, и не думала о нем: зрелище, представшее ее взору, было достойным внимания. Мало сказать, что трасса ожила – она бурлила жизнью. Картина настолько отличалась от того, чему свидетелями они были год назад, что просто дух захватывало!
В обе стороны непрерывным потоком шли экипажи всех размеров и видов. В центре неслись огромные серебристые и черные машины, по бокам от них с достоинством следовали разноцветные аппараты меньшего размера, с краю дороги, время от времени обдавая Таллури и Энгиуса пылью, деловито стучали копытами лошади, запряженные и в самые простые телеги и возки, и в дорогие ладьеподобные экипажи, задрапированные прекрасными тканями. А еще то тут, то там высоко над трассой проносились легкие и стремительные летучие устройства. Люди на магистрали поднимали головы и вглядывались им вслед.
Ошеломленная Таллури во все глаза смотрела на происходящее. Потом, не выдержав, невпопад спросила:
– Ты не пользуешься машиной, Энгиус, потому что ты – сын Бога Единого?
– Не вижу связи, – откликнулся жрец с хрипотцой и тут же кашлянул.
– Ну, я подумала… когда ты мне объяснял про разделение между атлантами… что теперь только технократы пользуются машинами.
– Все пользуются машинами. Вопрос – для чего? Также, как знаниями и интуицией пользуются не только сыны Закона Единого. Тот же вопрос – во имя чего, для чего?
Таллури кивнула. Оба примолкли.
Они все еще стояли на проселке, словно отгороженные от мира невидимым занавесом. Острое, как укол иглы, пронзительное чувство посетило Таллури: будто бы Энгиус бесконечно одинок. Она «считала» это неожиданно для самой себя. Но тут же поняла (а может быть, уверила себя?) – нет, не одинок, а свободен. Независим – до полной отделенности от всего мира, от «проносящейся» перед ним жизни, представленной сейчас суетным потоком машин.
Над головой пролетел маленький светло-серебристый аппарат. В выпуклом, словно удивленный глаз, лобовом стекле она успела разглядеть молодого человека и рядом с ним смеющуюся девушку. Оба были в шлемах, но ремешки, легкомысленно непристегнутые, свисали вниз и покачивались под подбородками.
Энгиус шевельнулся, Таллури показалось, что он сейчас тронет Ечи вперед. Она собралась с духом:
– Прости, что спрашиваю. Ты оставишь меня? Я хочу сказать, мы… больше не увидимся?
Он еще раз кашлянул.
– Не здесь и не так следовало сообщить тебе о решении. Но раз ты об этом спрашиваешь, я должен ответить. Есть древний закон, говорящий об опекунстве, усыновлении и тому подобных вещах. В основном тексте есть такой раздел: «Если какому человеку придется, по доброй ли воле или (он вздохнул) при вынужденных обстоятельствах, долгое время опекать беззащитного или беспомощного, и если названный подопечным привяжется к своему опекуну и не захочет его оставить, опекун не имеет права расстаться с ним по своей лишь воле, но только с согласия подопечного и при условии ненанесения взаимного вреда». Так говорит закон. И ритуалов не требуется.
Энгиус отвернулся и снова стал смотреть на трассу. Таллури показалось, что он сильно огорчен, но он вдруг добавил проникновенно и почти ласково:
– У нас это называется «лунное дитя».
В это же мгновение Ечи решительно тронул с места, не дожидаясь команды. Повозку слегка тряхнуло на ребре каменной (или из чего она там сделана?) магистрали, и они влились в общий поток.
«Так я теперь?..» – Таллури попыталась закончить мысль, но не осмелилась. Энгиус, перекрывая гул дороги, но не оборачиваясь, произнес:
– «Нид» – неявное, не явленное открыто. То, на что указали знаки судьбы, эти таинственные глаголы Единого Бога. То, что не объяснишь законами обыденности, но ослушаться невозможно. Отныне и навсегда, или до возможного замужества, ты – Таллури нид-Энгиус. Мой «лунный» ребенок.
* * *
– Ты новенькая? – взгляд круглолицей рыжеволосой девушки был весел и очень доброжелателен. – Проходи и устраивайся! А если хочешь, сразу пойдем осматриваться. Я, правда, уже была и в учебном здании, и в парке, и… В общем, почти везде успела побывать. Но вдвоем интереснее, правда?
…Комната в уютном домике, на втором этаже, в самом углу, где сходились две внешние галереи, увитые диким виноградом и плющом, куда ее привел и оставил Энгиус, была тем обиталищем, где ей предстояло прожить по крайней мере несколько ближайших лет. Сам этот домик, и подсобные помещения вокруг домика, и еще несколько подобных же невысоких жилых строений в парке – всё это принадлежало Университету.
Пока они шли через парк по ровным и чистым песчаным дорожкам, Энгиус предавался воспоминаниям о проведенных им здесь студенческих годах. Он показал даже окна комнаты, где сам некогда проживал.
– Тогда, много лет назад, мы все жили здесь, – он обвел рукой парк, – единой студенческой семьей. Братством! В те годы ни у кого и мысли не было пренебречь жизнью в нашем сообществе ради комфорта и неги родительского дома. Из Студенческого Братства, вот эти и эти домики справа и слева, не уходил никто даже на день. Если только навестить родных при крайней необходимости. А сейчас… – он махнул рукой, – пустует чуть ли не четверть помещений. И, знаешь, многих студентов привозят на занятия в виманах. Да-да!
– У меня нет родных. Можно я буду навещать тебя? – несмело спросила Таллури, и так как Энгиус медлил с ответом, она мысленно проговорила, вспоминая слова Закона, проговорила горячо, почти требовательно: «Я не хочу с тобой расставаться: у меня больше никого нет!»
– Мы будем иногда встречаться, – уклончиво ответил наконец Энгиус и подчеркнул: – Если возникнет необходимость.
– А как я тебе сообщу?
– Не беспокойся, я узнаю.
Он остановился перед двухэтажным строением из розового туфа с просторными внешними галереями и небольшим аккуратным холлом при входе. В холле, после яркого уличного света, было немного сумрачно, прохладно и тихо. У дверей, на бамбуковом шесте, висели разноцветные колокольцы. Энгиус тронул их раз и другой – россыпь мелодичных звуков прокатилась по холлу, оставив нежное эхо. Таллури ужасно разволновалась и даже не запомнила того, кто появился в ответ на эти чистые звуки колокольцев и повел ее прочь от приемного отца. Она растерянно обернулась, но тот уже удалялся в сторону двери, наскоро и немногословно попрощавшись…
– …а еще можно выходить на галерею. Я поставила там скамейки с мягкими подстилками и валиками, там теперь можно читать или писать, а можно и просто размышлять. Эй, ты слушаешь?
– Да. Меня зовут Таллури.
– Какой у тебя необычный акцент! Откуда ты родом?
– Из Тууле, это Гиперборея. Таллури нид-Энгиус, – она специально повторила имя, добавив новую свою фамилию, как бы предлагая благоприобретенной подружке тоже представиться.
Тщетно.
– «Нид»? Ты под опекой? Ой, надо же, из Тууле! Это же где-то жутко далеко на севере!
– На севере, да. А мне, прости, разрешено узнать твое имя?
– Разрешено? – девушка заливисто, но совсем не обидно расхохоталась. – А, я поняла, ты хотела сказать: «Можно ли узнать, как тебя зовут?»
Смех был такой заразительный, что Таллури невольно улыбнулась. «Интересно, а теперь она представится?» – Всё же, какой у тебя красивый акцент, – добродушно продолжила рыжеволосая хохотушка.
«Как тебя зовут?» – Таллури не выдержала и, вопреки запрету, направила ей мысленный посыл. Довольно сильный! А вдруг сработает?
– Знаешь, я слышала, что в одну комнату здесь не просто так попадают. Я имею в виду – не случайно, а может быть, кармически. Так я слышала. Ах, я же не представилась тебе! – спохватилась вдруг она. – Меня зовут Рамичи. Рамичи Ур – Баанта.
Осталось неясно, «услышала» ли Рамичи телепатему, и Таллури решила повторить опыт:
«Откуда ты родом?»
Рамичи улыбнулась и показала ей на одну из постелей, у окна:
– Располагайся. Это теперь твое место.
«Откуда ты родом?»
– Ахочешь, займи мое! Вон то, третье, уже занято. Снами будет жить еще одна девушка.
«Откуда ты родом?!!»
– Прости, мне показалось, ты… что-то спросила? «Ур» в моей фамилии – потому что я из Ура. У нас так принято. Ур – прекрасный край, и здесь много моих земляков.
– Ур, – кивнула Таллури удовлетворенно, – я запомню. А кто та третья девушка?
– Эннея Геро, – со значительным видом ответила Рамичи. – Но она нечасто здесь появляется. Эннея из очень высокого рода, дочь сенатора. Она, скорее всего, будет жить в своем поместье. По крайней мере, большую часть времени. Ну, что же ты, располагайся! И пойдем все-таки прогуляемся.
– Знаешь, я должна немного освоиться. Ты позволишь мне побыть здесь одной?
– Позволю я – тебе? Это странно, как ты выражаешься. Ноя поняла. Ты, конечно, устала с дороги. Посиди, отдохни. Не унывай! – подбодрила Рамичи и прибавила проникно– венно: – Ты освоишься. Непременно освоишься! И мне бы очень этого хотелось: ты мне понравилась!
И она убежала, оставив на постели Таллури трогательный дар – какой-то незнакомый круглый фрукт с пестрой, бело-розовой шкуркой, бархатистой и теплой на ощупь.
* * *
Место у окна было прекрасным. От дождя или яркого света можно было закрыться ставнями. Легкая бамбуковая занавесь невесомо покачивалась с мелодичным стуком, впуская свежий ветерок и солнечные блики. Тканые дорожки с ярким орнаментом, брошенные от порога до самого окна, и такие же коврики у каждой постели оживляли помещение и создавали почти домашний уют.
Плетеные короба, большие и маленькие, поставленные друг на друга, служили хранилищем для вещей. Скамейки же, да еще доску-скрипторий с крепежами для пергамента и бумаги, Рамичи вытащила на галерею, устроив в тени винограда прекрасное место для занятий.
Таллури прошлась по комнате. В общем, ей все нравилось.
На постели Эннеи, небрежно брошенный, будто хозяйка вышла буквально на мгновение, лежал кушак. Таллури подержала его в руке – кушак из удивительно легкой и почти прозрачной ткани был изумительно красив. И надушен каким-то фруктовым ароматом. Таллури бережно вернула его на место.
На полочке-нише над кроватью Эннеи стояли скляночки и коробочки, лежала на боку чернильница без пера, пара свитков, связанных шелковой ленточкой и высохший цветок шиповника.
Изрядную часть ниши Рамичи, над ее постелью у двери, ведущей на внешнюю галерею, занимала литература – примерно пять рукописей в свитках, торчащих из большой круглой коробки, несколько обычных книг и пара кодексов с чудовищно толстыми корешками. Из личных вещей – черепаший гребень с оставленными в нем золотистыми пружинками волос да круглое бронзовое зеркало, давненько не полированное.
Зато покрывало, в отличие от небрежной постели Эннеи, было гладко заправлено и туго натянуто со всех сторон. Подголовный валик, украшенный с обоих торцов совсем детскими кисточками, лежал строго посередине, будто демонстрируя: «Взгляните-ка, днем здесь постели не касаются!»
У входной двери к стене был пришпилен небольшой свиток с университетскими правилами. Самое время было ознакомиться. Но только Таллури приступила к нему и успела прочитать об общем распорядке обучения от первой до высшей ступени, вбежала Рамичи и все-таки увлекла ее наружу – осматриваться.
– Мы живем здесь, в парке. Вон там, откуда ты пришла, вход и посадочная площадка-стоянка для машин. В основном – студенческих. Машины преподавателей и жрецов стоят в другом месте. А гости Университета и выпускники, многие из которых стали, знаешь ли, очень известными людьми и почетными гражданами Атлантиды, они могут оставлять свои аппараты прямо перед Университетом. Там есть специальная площадка, на подиуме. Так, здесь мы берем продукты, ну, овощи там, фрукты, сыр, хлеб и что хочешь еще. А вот здесь – одежда. Кстати, тебе ведь надо получить тунику первой ступени. Потом? Ну, ладно, как хочешь, идем дальше.
Рамичи вела ее от здания к зданию, а Таллури все глядела на парк – густой у жилых строений, он постепенно редел, дорожки, собирающиеся, как ручейки к реке, к центральной аллее, будто расширяли ее, все больше и больше, пока она не превратилась в широкий «проспект» с красивым каналом посередине.
– Здесь, вдоль канала – аллея фонтанов и бывают праздники с фейерверками!
– Ты всё это видела? – восхитилась Таллури, не отводившая зачарованного взгляда от белых и розовых водяных лилий, покачивающихся в зеркальной воде канала.
– Нет, сама не видела, – с удовольствием вещала Рамичи, – но мои земляки, я говорила тебе, они старше меня и уже несколько лет учатся здесь, вот они все это видели, разные празднества: дни Весеннего Солнца, первое цветение, новый урожай, смена сезонов года!
– Как замечательно! А кто они, твои земляки? – вежливо поинтересовалась Таллури.
– Два родных брата. Они двойняшки, но между собой не очень-то похожи, ни внешне, ни характером. Климий и Нэфетис Ур-Отбант. Так у нас принято, почти у всех в фамилии есть «Ур», так как…
– …Ур – ваш родной город, – с улыбкой закончила Таллури. – Я запомнила.
– Да, точно! И еще, – Рамичи выдержала паузу. – Один из них, я точно знаю, скорее всего – Климий, станет твоим ведущим!
– Куда ведущим? Зачем?
Рамичи будто ждала этого вопроса и с нескрываемым удовольствием бывалого человека поведала, что есть старый обычай заботиться о каждом новичке: один из старших студентов становится для него «ведущим». Или «ведущей».
– Ну, как будто он берет тебя за руку и ведет, чтобы ты не боялась, и учит простым вещам – студенческим обычаям, правилам поведения, помогает в учебе и так далее.
– А может, мне нужна «ведущая»? Почему же именно он?
Рамичи с удивлением воззрилась на Таллури:
– Ты не понимаешь. Это не мы сами решаем. И даже не старшие студенты. Это решает Совет наставников. И я не знаю как: может, они просто совещаются долго-долго, может, птиц священных выпускают, а может, медитируют о тебе, о твоей судьбе. Один Бог знает, как это решается.
– Значит, Климий Ур-Отбант?
– Я так слышала, – подтвердила Рамичи и зачем-то добавила, тронув Таллури за руку: – Я Отбантов давно знаю, Климий добрый, ты его не бойся!
– Я и не боюсь, с чего ты взяла? – улыбнулась Таллури. – А где же сам Университет?
– Да ты же не туда смотришь! В том направлении канал ведет в парк и дальше – к центральному входу, а в этом направлении, смотри – к Университету!
* * *
Огромная семиступенчатая пирамида, в подножие которой упирался канал, возвышалась и, казалось, парила над парком, выше крон деревьев, упираясь в самую синеву неба.
«Какя не заметила?» – изумилась Таллури.
Белоснежный, тщательно отшлифованный камень, из которого было сложено пирамидальное здание, будто светился изнутри, производя впечатление легкости, почти облачной воздушности. И вероятно, из-за этого, несмотря на исполинские свои размеры, Университет не подавлял, не надвигался горой, а будто незримо присутствовал в парке, готовый предстать взору только тогда, когда вы будете готовы с ним встретиться.
– Обойдем его со всех сторон? – предложила Рамичи. – Он очень красивый, ты увидишь!
Таллури лишь кивнула.
– Много народа, – заметила она, когда они приблизились.
Чем ближе к пирамиде, тем людей и в самом деле становилось больше: они сходились сюда с разных сторон. Кто-то направлялся внутрь, кто-то обходил вокруг, а некоторые поднимались по внешней лестнице, берущей начало у подножия и стремительно убегавшей вверх, к макушке, где на ровной площадке высилось небольшое, похожее на храмовое, сооружение.
– Там, наверху, храм? – задрав голову, предположила Таллури.
Рамичи, не глядя, ответила:
– Пока не знаю. Я только вокруг обходила и на первом этаже была. А выше нам нельзя: мы адепты только первой ступени.
– Всего, значит, семь? – подсчитала Таллури уступы, из которых состояло здание. – И каждая последующая ступень меньше предыдущей?
– Это так. Учиться непросто. Нужно много таланта и труда, чтобы добраться до пятой ступени. А еще этого, как его – самоотречения! – Рамичи покивала сама себе, выговаривая явно не свои слова, которые доставляли ей видимое удовольствие. – Чем выше, тем его больше требуется! А уж на последнюю, седьмую ступень, не знаю, кто и восходит. Думаю, единицы! Наверное, – Рамичи снизила голос почти до шепота, – это царство полубогов! Во всяком случае, тех, кто отмечен перстом Бога – особыми духовными дарами.
– То маленькое красивое сооружение, что похоже нахрам, на вершине, оно выше седьмого уровня, – заметила Таллури. – Там могут обитать лишь Великие Посвященные!
– Кто это? – Рамичи распахнула глаза, золотистые ресницы трепетали в ожидании чудесного сообщения.
– Это… ну, в Тууле так называли верховных жрецов. Кажется. Или особых жрецов высшего посвящения. В общем, я не уверена, как правильно ответить.
– Думаю, у нас тоже что-то похожее! – Рамичи словно неведомо было сомнение. – Да-да, именно Великие Посвященные!
Они шли уже вдоль второй стороны пирамиды. Таллури любовалась тонким орнаментом, украшавшим фасад: на камнях первых ярусов были изображены цветы, птицы, ящеры, выше – люди в их обыденной и праздничной жизни, еще выше – иероглифы, вязь значков, похожих на неведомый алфавит, цифры и формулы. Далее – непонятные символы, таинственные и не доступные не то что пониманию, а даже догадкам. Причем внизу все изображения были выпуклыми, в виде барельефа. Выше объемность терялась, сходя от ступени к ступени к тончайшей графике. А наверху – белоснежный, отшлифованный до зеркального блеска монолит высшей ступени, без единого рисунка или значка. Даже водосток в виде длинных чешуйчатых змеев с разверстыми пастями раструбов-сливов начинался ниже, на уровне шестой ступени. Словно тех, кто обретался на седьмой, не касались ни ветер, ни ливень.
– А сколько времени учатся на каждой ступени? – поинтересовалась Таллури.
– Сколько хочешь, – тут же выпалила Рамичи.
– Ой ли? – раздался рядом с ними насмешливый голос.
Девушки встали как вкопанные. Не смотря на дорогу и подняв высоко головы, чтобы лучше разглядеть завораживающие изображения на стенах, они обошли почти все стороны, как вдруг за последней гранью натолкнулись на двух молодых людей в студенческой одежде.
Легкие, чуть ниже колен, брюки, свободные рубахи с округлой горловиной без ворота, простые кожаные сандалии. Яркие кушаки с вышитым орнаментом – единственное украшение на фоне скромных однотонных одежд. Светло-русые волосы у обоих были длинные, но у одного завязаны в хвост, у другого – распущены. Юноши были очень похожи между собой, только у первого глаза были серые и весьма серьезные, а у второго – голубые и насмешливые.
Таллури была смущена, Рамичи же заметно оживилась:
– Климий! Вы уже приехали?
– А меня ты не хочешь поприветствовать? – голубоглазый юноша смотрел на Рамичи с лучезарной улыбкой, и они тут же принялись оживленно болтать.
Сероглазый сдержанно произнес:
– Рамичи, тебе следовало бы представить нас друг другу. А может быть, даже и поприветствовать.
Рамичи, со вздохом отвлекшись от разговора, произнесла церемонно, почти чопорно:
– Солнца и дождя, радости и покоя вам, Климий и Нэфетис! – называя братьев по имени, она склоняла голову, как бы указывая Таллури на каждого. – Я представляю вам Таллури нид-Энгиус из Тууле. Мы будем жить с ней в одной комнате и учиться вместе, начиная с первой ступени…
– …Сколько хотим, – вставил Нэфетис.
Когда все отсмеялись, Климий задумчиво произнес:
– Значит, ты – та самая девушка из Гипербореи, которую мне предназначено вести.
– В твоем голосе нет радости, – заметила Таллури. – Можешь ли ты отказаться от меня? Новичков много.
Очевидно, ее реплика удивила новых друзей – повисла пауза. Затем Климий, как бы подбирая слова, произнес:
– От решения совета наставников не отказываются так запросто. Ия должен заметить, что ты высказалась непривычно прямо. Во всяком случае – для наших традиций. Как ведущему мне позволительно сделать тебе замечание.
Таллури пожала плечами. Рамичи, ребячась, ткнула Климия в бок:
– Зануда. Я бы не хотела такого ведущего!
– О, Единый! Какие же они еще дети! – Климий завел глаза и с досадой потряс головой. – Но я хочу сказать еще, что у меня и нет желания отказываться. Просто…
– Просто со мной будет непросто? – помогла Таллури.
Климий выразительно вздохнул.
– Братцы, что за перепалка? Разве так встречаются ведущие с ведомыми? – возмутился Нэфетис. – Судьба свела нас не в зале торжеств, а так замечательно – у стен Университета. Это ли не прекрасный знак Судьбы – обещание дружбы? Приглашаем вас на первую дружескую прогулку!
– Дружеская прогулка! – захлопала в ладоши Рамичи.
Юноши направились в сторону парка, девушки последовали за ними. Рамичи тихо тронула Таллури за руку:
– Ты не расслышала, он сказал «ведущий» или «ведущие»? – ее голос был нарочито безразличен.
– Он сказал «ведущие».
– О чем шепчутся новички? – обернулся Климий.
– Э-э… – Таллури на мгновение задумалась, и Рамичи успела дернуть ее за руку. – Хотелось бы знать, – Рамичи еще раз дернула ее, – сколько все-таки учатся на каждой ступени?
Она ждала подшучиваний, но Климий отвечал серьезно:
– В чем-то Рамичи была права. Правда, высказалась несколько по-детски. Обучение на каждой ступени длится ровно столько, сколько тебе требуется для освоения знаний, преподаваемых на данном уровне.
– То есть, – сразу мелькнуло у Таллури, – мы с Рамичи можем и расстаться? То есть, я хочу сказать, кто-то может обогнать кого-то и они уже не учатся вместе?
– Так бывает. Я, например, быстро одолел первую ступень, но задержался на второй. Мой брат же, наоборот, дольше одолевал первую ступень. Зато вторую мы окончили одновременно и теперь мы вместе на третьей.
– Ух ты-ы… – восхищенно протянула Таллури, и молодые люди с улыбкой переглянулись.
– Бывает также, – произнес Нэфетис, озорно поглядывая на Рамичи, – что ведомый обгоняет ведущего.
– Да, такое бывало, – согласился Климий. – Поэтому наше старшинство условно. В общем, в учебе ни торопить, ни перегружать тебя никто не будет. Также не будут навязывать те предметы, которые ты изучать не захочешь. Не скроют, кроме того, тех наук, о существовании которых ты и не подозреваешь. И посоветуют обратить внимание на те области, где у тебя есть талант.
– Как же он откроется, талант, если я о нем и не подозреваю? – удивилась Таллури.
– Талант «прорастает» в человеке всегда, как несомненно прорастает зерно, посаженное в добрую почву.
– А Университет, – с улыбкой закончил Нэфетис, – это очень добрая почва, увидишь! Но знаете ли, дорогие мои философы, вы опять встали столбом и не сходите с места уже би– тых четверть часа. А ведь мы на дружеской прогулке! И впереди, между прочим, озеро! И очень хочется искупаться.
– Что такое «дружеская прогулка»? – спросила Таллури.
Рамичи открыла было рот, но, заметив улыбки старших, потупилась.
– Объясни же, – подбодрил ее Нэфетис, – это ты хорошо знаешь.
– В общем, – с большой охотой заговорила Рамичи, – это когда мы идем все вместе на природу и обсуждаем все, что нам интересно! Так?
– Можно и так, – Нэфетис смотрел на Рамичи, как старший брат на маленькую, несмышленую, но любимую сестренку. – Но предполагаются и ограничения: не выяснять отношений, не обсуждать учебных проблем, не демонстрировать превосходства в способностях, не медитировать.
– Идемте! – Рамичи нетерпеливо потянула Нэфетиса за руку.
Эти двое тут же убежали вперед. Молчаливый Климий остался с Таллури. «Они правда разные, – подумала она. – И дело не в том, что Климий выше, худощавее и волосы светлее, а Нэфетис ниже брата, коренастее. Очень большая разница в характерах: Климий сдержанный и серьезный, почти суровый, а Нэфетис разговорчивый, смешливый, а главное – очень открытый».
– Так, значит, мы всегда можем обратиться к вам с вопросами, за помощью и советом? – Таллури специально сказала «мы», чтобы проверить, оба ли брата становятся их с Рамичи ведущими.
Климий кивнул:
– Да. Вы обе можете. Мой брат счастлив стать ведущим Рамичи.
– А ты моим – не очень-то? – настырно уточнила Таллури.
– Прости, – сухо произнес Климий, – я был несдержан и обнаружил чувства, неприятные для тебя. Должен признаться, что мне хотелось стать ведущим подростка, а никак не юной девушки. Он был бы мне как младший брат, и я уверен, что принес бы ему пользу. Но, видимо, я настроил для себя много иллюзий, мечтая о крепкой мужской дружбе, можно сказать – братстве и тому подобном. Иллюзии – опасная стезя. Наши наставники предложили мне неожиданный путь – стать ведущим девушки из Гипербореи. Иностранки, сироты, долгое время скрывавшейся в диких горах. Здесь никто никого не заставляет, и я мог отказаться, но подумал, что в преодолении себя – больше смысла, чем в следовании иллюзиям, и согласился. Хотя я остаюсь твердо убежден, что нет ничего выше настоящей мужской дружбы.
– Твои рассуждения по большей части для меня слишком сложны. Но скажу, что за последние годы я привыкла подолгу быть одна и справляться со многим самостоятельно. Не тревожься, я не стану тебе докучать.
– А я постараюсь справиться, – вздохнул Климий.
* * *
Четко распланированный парк с ровными дорожками и цветочными посадками кончился, и перед ними открылся настоящий лес. Высоченные стройные сосны чередовались с лиственными деревьями, те в свою очередь уступали место буйно цветущему по холмам кустарнику – лесная тропинка уводила их все дальше от Университета.
– Здесь тоже можно гулять? – спросила Таллури Климия.
– Да, можно, – похоже, он делал некоторое усилие, чтобы его голос звучал помягче.
Таллури поразмышляла, стоит ли продолжать расспросы, и решила: «Раз уж он согласился быть моим ведущим, придется ему потерпеть, ничего не поделаешь!»
– У меня много вопросов, – начала она. – Когда тебе будет удобно на них ответить?
– Смотря что за вопросы, – буркнул было Климий, но быстро взял себя в руки: – Спрашивай сейчас. Вон видишь, Рамичи уже засыпала Нэфетиса вопросами. Не поверю, что ты стесняешься.
– Не стесняюсь, просто не хочу причинять тебе лишнего неудобства. Энгиус говорил, что у меня в характере слишком много нетерпения и порывистости. Да, он, кажется, именно так говорил. И я долго училась сдерживать себя.
– Пока окончательно не одичала, а темперамент, похоже, не изменился. Вот, ты так смотришь, исподлобья, будто сейчас укусишь! – Климий взял ее за руку и дружески пожал. – Не сердись, спрашивай, мне кажется, с тобой не будет скучно. Впрочем, давай сначала искупаемся.
Они только что вышли на большую поляну, посреди которой поблескивало живописное озерцо с чистейшей водой, будто упало в зелень леса голубое пятно безоблачного неба. На поляне сонно жужжали над цветами пчелы, свиристели птицы, манила свежестью вода – оазис покоя и безмятежности.
Ребята быстро разделись до набедренных повязок, Рамичи – до короткой нижней туники, и с плеском и шумом вбежали в воду. Климий оглянулся на застывшую на берегу Таллури: – А ты?
– Я не умею плавать.
– Хочешь, я научу тебя? – в его голосе мелькнули первые теплые нотки. Похоже, ему было приятно обнаружить, что он и в самом деле может сделать для нее что-то полезное.
Таллури не очень хотелось купаться в озере, вода казалась холодной. В Тууле в это время года такие озера были уже совсем холодны, и никто не купался. Но ей не хотелось огорчать Климия, и она принялась раздеваться. Одна мысль остановила ее:
– Я спрошу, Климий? Дело в том, что на мне нет нижней туники, как у Рамичи. Вас не смутит, если я…
– Понял. Можешь купаться нагишом, это никого не смутит.
Она разделась и пошла к воде, зябко поводя плечами. Климий внимательно смотрел на нее.
– Что не так? – спросила она.
– Ты невероятно худая. И бледная. Ты не голодна?
– Наверное, да. Я почти всегда голодна. Но я привыкла к этому в горах, у Энгиуса. Там было так, – она равнодушно пожала плечами. – А бледная – просто не загорелая, как вы. На севере, в Гиперборее, мало солнца. Потом расскажу. Теперь я хочу учиться плавать. И про еду – потом. Хорошо?
Опасения не подтвердились – вода оказалась очень теплой, и Таллури быстро зашла в нее по пояс. Климий терпеливо ждал. За его спиной, довольно далеко от берега, вовсю резвились Рамичи и Нэфетис, который, видимо, «пугал» свою ведомую, глубоко подныривая под нее и выскакивая из воды неожиданно. Рамичи визжала от удовольствия, брызгала в него и заливалась смехом. Таллури поглядывала на них с завистью: «Как свободно они чувствуют себя на глубине!» Вслух сказала:
– Я хотела бы научиться плавать так же свободно.
– Ты научишься, – пообещал Климий. – Обопрись на мои руки и толкнись от дна. Ничего не бойся, я поддержу.
Климий оказался хорошим учителем – выдержанным, терпеливым. По нескольку раз он повторял одни и те же советы, без раздражения предлагал выполнить упражнения, пережидал, пока Таллури отплюется, если ей в нос попадала вода. У него были крепкие жилистые руки, Таллури доверчиво хваталась за них и без опасений позволяла погрузить себя под воду, уверенная, что Климий подхватит в любую секунду. И через некоторое время она уже могла самостоятельно проплыть вдоль берега.
Климий был доволен:
– Ты молодец! Сколько тебе лет?
– Около пятнадцати или шестнадцати. Точнее не знаю.
– Ты настойчивая. Настойчивая, как мальчишка, – подчеркнул он с приятным удивлением. – Я даже устал и замерз, пока учил тебя! Теперь спрашивай, что там тебя интересовало.
– Можно мы тоже поучаствуем? – на берег выбрались Рамичи и Нэфетис.
– Я буду рада, – улыбнулась им Таллури, – у меня много вопросов.
* * *
– Ну, друзья мои, – Климий артистично изобразил, что утирает пот со лба, – как же я рад, что вы помогали мне! Эта девчонка ни в чем не знает меры. Сначала чуть не утопила, потом едва не уморила вопросами. Если так будет продолжаться, дни мои сочтены. Который теперь час?
– Ты разрешил спрашивать и не ограничивал временем, – парировала Таллури.
– Еще и забияка, – констатировал Климий.
– А по-моему, мы славно поболтали, – Нэфетис лежал на теплом песке, раскинувшись и подложив руки под затылок. – Рамичи тоже спрашивала. Кстати, где она? А, вижу – собирает ежевику на опушке. Рамичи, – заботливо окликнул он, – не углубляйся в лес, заблудишься! – он обернулся к брату: – Мы были им полезны. Разве нет? А для ведущего, Климий, это не что иное, как начало служения! Мне это нравится!
– Если это имеет значение, скажу, что мне тоже понравилось, – тихо произнесла Таллури. – У вас я не боюсь спрашивать. А мне многое пока непонятно. Видите, я даже не знала, как надо здороваться, к кому и как следует обращаться, как проходят занятия, какие у вас, то есть здесь, в Атлантиде, праздники. И еще – о летучих машинах!
– Кстати, – вставил Нэфетис, – нам с Климием с этого года разрешено пользоваться университетской латуфой.
Да, у нас теперь есть своя латуфа, и вы с Рамичи можете иногда летать с нами.
– Это уже слишком для одного дня! – ошеломленно проговорила Таллури. – Столько счастья судьба могла бы разделить на несколько дней… Мне необходимо немного побыть одной. Можно мне отойти вон туда, к лесу?
Она отошла от друзей недалеко, легла, поджав колени к самому животу, подложила согнутый локоть под голову и стала смотреть на лес. Ей хотелось лежать так долго-долго, краем уха вслушиваясь и в голоса новообретенных друзей, и в плеск воды, и в шумы и шорохи леса.
На берегу было совсем тихо. Мягко, будто стараясь никого не потревожить, прогудел шмель, удаляясь тяжелой жужжащей спиралью в сторону леса и ежевики. Разогретый послеполуденным зноем, душистый от смолы и трав, лес стоял почти недвижно. Таллури закрыла глаза и, кажется, даже задремала.
– Живое… – пробормотала она разомлевшим от впечатлений и усталости голосом и лениво повторила погромче: – Живое.
– Что там? – тут же откликнулась Рамичи.
– Живое. Сейчас придет. И много людей…
– Она что-то хочет сказать? – прозвучал голос Климия.
– Я думаю, она что-то отсканировала там, в лесу, – с пониманием дела сообщила Рамичи.
Таллури почувствовала, что кто-то из ребят подошел и сел рядом с явным намерением поговорить. «Живое» в лесу замерло, не доходя до опушки, в боязливом ожидании.
– Ты мешаешь, – Таллури с сожалением приоткрыла глаза – рядом сидел Климий. Он вопросительно поднял брови. – Мешаешь, – бесцеремонно повторила Таллури, – оно не выйдет, если ко мне будет много внимания.
– А ты непременно хочешь, чтобы «оно» вышло? – он произнес «оно» насмешливо-недоверчиво. – Здесь много животных.
– Да, – коротко кивнула Таллури. – И оно хочет.
Климий хмыкнул, но отошел, пробормотав напоследок:
– Я буду рядом.
– И я, – удивившись его беспокойству, на всякий случай пообещала Таллури.
Она опять закрыла глаза: «Небольшое животное. Молодое, пушистое, без родителей. Немного боится. Ну, иди же сюда, – она позвала его, как звала лошадь в горах у Энгиуса, и не сомневалась, что ее услышат. – Иди. Если хочешь».
Немного похрустев, кусты на опушке раздвинулись – на поляну высунулась любопытная мордочка совсем еще молодого волка. Таллури смотрела на него не шевелясь. Она все еще была раздета и уже начала зябнуть, но двигаться было нельзя. Волк преодолел ровно полпути от леса до Таллури и замер, внимательно глядя на нее и поводя чутким влажным носом.
Каково бы ни было сейчас расстояние до ребят, Таллури чувствовала, что и Климий, и Нэфетис готовы броситься ей на помощь, если молодой зверь проявит характер. Но она не боялась. «Иди», – звала она волка. Тот хорошо «понимал» и снова тронулся к ней, бесшумно пружиня по траве молодыми сильными лапами. Таллури уже слышала, как он дышит, и ощущала, как волнами «касается» ее обнаженной кожи энергия силы и любопытства дикого зверя. Хорошее ощущение. И хорошее животное.
«Тебя любят и ждут. Порядок и дисциплина. Тебя любят и ждут… – толкнувшись от деревьев к воде и вернувшись обратно, из леса поплыли удивительные сигналы: – Тебя любят и ждут…» Сигналы были мелодичны и протяжны, они пульсировали и звали, словно напоминая о чем-то, и были похожи на голос усталой, но любящей и бесконечно терпеливой матери.
Как только Таллури «услышала» их, волк метнулся к лесу и вмиг исчез меж деревьев. Таллури вскочила и с досадой обратилась к Климию:
– Что же это такое?
– Что именно? Волк удрал?
– «Порядоки дисциплина. Тебя любят ижду-у-ут…», – также монотонно, как услышала, воспроизвела она.
– А, это! – Климий улыбнулся. – Это вывели на прогулку самых маленьких. Детская группа. Они должны много гулять на природе и все такое. Чтобы не звать их каждую минуту, как животных, им предоставляют определенную свободу – так и интереснее, и самостоятельность обретается. Но телепатический зов воспитателей они слышат. Это дети-сироты, под опекой государства, – уточнил он невесело, – их много после войны. И как только ты услышала сигнал, ведь он только на них рассчитан? Это поразительно!
– Это не поразительно, – вздохнула Таллури, – я тоже сирота. И тоже – почти с войны.
– Просто в тебе еще много детского, – мягко утешил Нэфетис.
Подошедшая Рамичи протянула ей веточку ежевики. Таллури ткнулась носом в спелые сизые ягоды, вбирая сладкий запах. Подняла голову:
– Пахнет, как в Тууле. Мой любимый запах. Мама всегда выбирала ежевичный аромат для моей одежды.
– Тебе не одиноко? – вдруг спросила Рамичи.
– Нет. Теперь мне не одиноко. Вот здесь, – она положила ладонь на сердце, – я чувствую покой. Это значит, что пусть я и не такая, как вы, не похожа, чужестранка, белокожая, темноволосая, у меня странный акцент и я не знаю обычаев, но вы приняли меня в ваши сердца. Так?
– Так, – сдержанно, но с большой теплотой в голосе отозвался Климий.
– Мне так хорошо с вами! Могу ли я поблагодарить вас так, как это принято у нас, то есть, я хотела сказать, в Гиперборее?
Ребята ободряюще закивали.
Таллури села, обхватив колени и подтянув их к подбородку. Задумалась, прикрыв глаза. И – запела. О том, как ужасно было потерять разом все самое дорогое, о том, как трудно привыкать было к чужой поначалу стране, о том, как ветре– тила она замечательных людей – ижрецаЭнгиуса, итого, кто подарил ей пирамидку, и новых друзей – Рамичи, Климия и Нэфетиса… Запела на родном языке. Когда Таллури закончила и все немного помолчали, Рамичи протянула:
– Какой же красивый язык! – в наступившей тишине стало слышно, что она трогательно всхлипывает. – А о чем эта песня?
Таллури хотела было перевести, но Климий остановил ее:
– Это надо было услышать сердцем! Я понял! – и он почти точно все пересказал то, что услышал. Потом спросил: – Ты сама сочинила?
Таллури удивленно подняла брови:
– Как это «сама»? Не понимаю.
– Что ж тут непонятного? – удивилась Рамичи. – Не было, не было песни, а потом ты взяла и придумала. Сочинила.
– Я поняла, – кивнула Таллури. – Здесь это называется, кажется, «поэт, поющий свои стихи», что-то вроде этого?
– А у вас?
– Теперья должна говорить: «Там, в Гиперборее», – она махнула рукой на север. Фраза по-прежнему царапала сознание. – В Гиперборее зазорно присваивать себе песни.
– Почему это? – выдохнули все разом.
– Древняя традиция и неписаный закон.
– Объясни же! – нетерпеливая Рамичи дернула ее за руку.
– Песня – это душа: любовь и страдание, радость и печаль, воодушевление и растерянность – все, что трогает любое сердце. Волны этих эмоций наполняют собой всю вселенную. Они – везде. Они – для всех, принадлежат всем. Всем, кто их переживает. Слова можно брать… – она запнулась на мгновение, попытавшись пояснить мысль обнимающим пространство жестом, и закончила: —…из воздуха!
Климий вдруг хлопнул себя по лбу, а заодно пихнул кулаком в плечо брата:
– Конечно же! Вспомни – этот закон есть и у альвов: песни не имеют автора. Или, точнее, автор – мир вокруг и духи творчества. А всего лучше – Единый Бог и любовь.
– У альвов? – Рамичи с округлившимися глазами чуть не на четвереньках подобралась к нему поближе. – Разве альвы – не вымершая раса?
Братья неожиданно расхохотались. Климий, еле переводя дух от смеха, выговорил:
– Типичное дремучее заблуждение! И кто только сеет такое?
Необидчивая Рамичи ждала пояснений, терпеливо переводя взгляд с одного брата на другого.
– Альвы – ушедшая, вернее, уходящая раса, а не вымершая.
– Куда уходящая? – последовал быстрый вопрос.
Климий вздохнул и переглянулся с братом:
– Как бы им объяснить? Ну, скажем так: знаете ли вы о существовании невидимых пространств, иных миров?
Рамичи и Таллури так неуверенно кивнули, что у Климия, похоже, пропала охота объяснять.
– В общем, – заключил он, – туда они и ушли. Почти все. Но многие альвийские роды еще остаются на нашем плане. Довольно с вас для начала, – он махнул рукой. Но вдруг спохватился: – Постой, я не разобрал, что это были за образы – «маленькое животное» и «пирамидка»? Ты передала их явственно, но я все же не понял смысла.
– «Маленький дикий зверек, служащий божеству», – объяснила Таллури, – так переводится мое имя с нашего древнего наречия. А «пирамидка» – это кристаллическая игрушка, которую мне подарил один незнакомый человек. Вот, – она сняла с шеи и протянула ему оплетенную в тонкую, но надежную сеточку из кожаных шнурков макушечку пирамидки, которую теперь всегда носила на груди, уложив оставшиеся части в надежный полотняный мешочек.
Все заинтересованно склонились над кристаллом на ладони Климия.
– Что это? – Рамичи убрала со лба золотистую челку, чтобы не мешала смотреть.
– Вот тебе доказательство, что альвы еще с нами. Кажется, это альвийская игрушка? – предположил Нэфетис.
– Именно, – подтвердил Климий. – Потрясающая вещь. И очень древняя! Покажи ее как-нибудь целиком, хорошо? – он вернул макушечку владелице и вдруг взглянул на нее по-особому: – Мне очень понравилось твое древнее имя. Оно словно составляет часть тебя. Сокровенную часть тебя.
– Тот человек, что подарил мне альвийский кристалл, – вспомнила Таллури, – назвал меня так, не зная ни меня, ни моего имени. Не зная даже о моем присутствии в убежище Энгиуса.
И она рассказала им эту часть своей истории.
– Можно я тоже буду тебя так называть? – спросил Климий. – Хотя бы иногда?
– Только в обмен! – тут же предложила Таллури. – Мне трудно бывает верно произнести ваши имена, там мало… – она подобрала слово, – …певучих звуков. Можно я сокращу – Лим и Нэф? Так ярче слышно.
– «Ярче слышно»! Здорово, я согласен! – откликнулся Нэфетис.
А Климий неожиданно протянул руку и утер ей нос, перепачканный ежевикой. И сразу, словно испугался своего братского порыва, вскочил и пошел к воде. За ним побежала искупаться Рамичи. Когда они отплыли достаточно далеко, Нэфетис перевернулся на живот и, глядя вслед брату и своей ведомой, негромко проговорил:
– Климий – замечательный и заботливый брат и верный друг. Может быть, он излишне сдержан, но у него глубокое и терпеливое сердце. Я знаю, он мечтает о жреческом служении. И быть другом и наставником юной девушки для него – сущее мучение. Это против всех его устремлений. Постарайся понять это и простить за минуты досады. Но не смущайся, наши наставники лучше знают, что нам нужно для работы над собой и в чем наше жизненное призвание. Мы им доверяем.
А еще есть наша собственная интуиция – мышление сердца. Вы подружитесь, я уверен. Вы даже чем-то похожи: задумчивые, серьезные.
– Как похожи вы с Рамичи: такие жизнерадостные, открытые, веселые! – улыбнулась Таллури.
– Да… Наверное, – отчего-то смутился Нэфетис.
– Почему ты не говоришь при ней, что ты ее ведущий?
Нэфетис смутился еще больше:
– Вдруг ей не понравится?
– Только что ты со значением и даже пафосом рассуждал, что наставники знают лучше вас и их советы весьма ценны. Так?
– Так. А все-таки… Вдруг ей самой это не понравится?! Это будет значить, что она… что мне… – он запнулся и поторопился добавить: – Солнце клонится к западу. Я позову их. Климий! Рамичи! Пора!
* * *
– Какая вышла странная и удивительная встреча! – восклицала Рамичи, расчесывая перед сном свои кудри.
Гребень двигался по волосам стремительно и бестолково – Рамичи беспорядочно перекладывала его то в правую, то в левую руку и думала о чем-то, явно не связанном с ее вечерним туалетом. На гребне оседало все больше золотистого «пуха».
– Я опасаюсь за твою гриву, – заметила Таллури.
– Да?.. – Рамичи не обратила на замечание никакого внимания, мечтательно щурясь, и произнесла самой себе: – Завтра еще пойдем.
– К Университету?
– А? – очнулась подружка. – Я имею в виду – на дружескую прогулку.
– Так каждый день можно? – перегруженная впечатлениями Таллури уж и не знала, вместит ли еще.
– Нет, каждый день нельзя, – вздохнула Рамичи. – Во– первых, учеба, – она загнула палец, – во-вторых, время для подготовки, размышлений и медитаций, – она загнула второй палец, а за ним – третий: – А еще есть государственные и религиозные праздники! А еще мы посещаем Храм и многое-многое другое. Ребята бывают заняты на полевых изысканиях и работах. Но завтра, – она со значением подняла указательный палец, – завтра они свободны!
– А послезавтра? – на всякий случай спросила Таллури.
– А вот послезавтра – нет! – новый вздох. – Послезавтра они отправляются на какие-то древнеисторические руины. Там у них научная работа, поиск чего-то, анализ почвы, что-то еще, я не все поняла, – Рамичи опять взмахнула черепашьим гребнем – золотистые локоны едва успевали свиться обратно в колечки между взмахами беспощадной руки.
За окном, сквозь густую листву дикого винограда, пробивались последние лучи закатного солнца. Таллури смотрела на игру пурпурных световых пятен на стене, на перетекающие по комнате мягкие тени, и картинки истекшего дня хаотично мелькали в ее сознании, непоследовательно сменяя друг друга.
Мелькание гребня подружки мешало Таллури воспроизвести и запечатлеть в памяти главное, что произошло за истекший день. Она прикрыла глаза. Перед мысленным взором встала ослепительная в своем величии пирамида Университета, весь в бело-розовых и кремовых лотосах канал, безупречной прямой линией рассекающий надвое парк, и сам парк, переходящий незаметно в лес, и озеро в лесу.
Затем она вдруг «увидела», как уходит, не оборачиваясь, Энгиус. Таллури попыталась «последовать» за ним мысленно. Но ей лишь открылись на мгновение чаща леса, горы и, словно приближенная подзорной трубой, пещера с очагом. Очаг был холоден: пещера пустовала. Таллури не имела права да и не смогла бы «найти» Энгиуса, как бы ей того ни хотелось. Чувство легкой грусти стеснило сердце.
Но вслед за пещерой опять вспомнилось прекрасное лесное озеро, где она сегодня училась плавать. И ощущения воды, обтекающей-обнимающей тело, мгновенно успокоили душу. «Плавать – это как бы летать!» – с удовольствием заключила она.
Воспоминания сплелись: Таллури «слышала» голоса лесных птиц и перешептывание листвы и ветра, плеск озерной воды, «видела» блики солнца, играющие на поднятой ветерком ряби. В глубине души звучали голоса обретенных сегодня друзей – Климия и Нэфетиса. И втекали, растворяясь в самой душе, запахи – сосновой смолы и хвои, разнотравья и свежести озерной воды, мокрого песка и чего-то еще, неуловимого… будто прозрачного…
– …конечно, наши родители уже тогда были знакомы, – оказалось, Рамичи продолжала о чем-то бойко вещать. – А уж теперь, после этой страшной заварухи…
– Какой заварухи? – включилась Таллури.
– Ну как это какой? Я войну имею в виду! Полгода, как правительство установило, не без помощи армии, разумеется, да еще и используя какое-то новое оружие, не знаю, какое, в общем, установило порядок. И теперь мои родители и родители Отбантов твердо решили…
– Слушай, кажется, кто-то к нам собирается… или уже едет… просто совсем близко, кажется…
– Слушай, – передразнила Рамичи, – кажется, ты меня перебиваешь! Если тебе совсем неинтересно, как наши семьи стали побратимами, ты так прямо и скажи. Кто собирается, тот приедет. Что тут волноваться? Кстати, я ничего не слышу.
– Я тоже не слышу, – пожала плечами Таллури, – но есть еще… – она повернулась к открытому окну, – …запахи и то чувство, которое подсказывает о приближении живого раньше, чем оно появится перед глазами. Нет, не интуиция. И не ясновидение.
– В общем, через какое-то время нас в этой комнате станет трое, – быстренько закончила мысль Рамичи. – Предчувствие или что-то там еще, что ж тут такого? Только кто бы это мог быть? Ой! – она вдруг шлепнула себя по лбу. – Ко– нечно! Эннея должна была прибыть именно сегодня. Только уж дело к ночи, не думаю…
– Да вот же! – Таллури протянула руку к окну.
Рамичи привстала, выглянула в окно и радостно сообщила:
– Экипаж уже виден! Хотя и не слышен. Эннея любит бесшумно перемещаться. У нее, я думаю, самый бесшумный экипаж в Городе.
– Она не одна, – заметила Таллури.
– Конечно, не одна – у нее есть слуги, возничий да еще пожилая женщина, няня, наверное.
– Нет. Еще. Теплое, живое.
– Опять она за свое! – всплеснула руками Рамичи. – Няня тебе не «живое»? Не волк же!
– Погоди, погоди-ка. Большой, больше человека! Мягкий, с гривой и крепкими лапами. Клыки большие.
– Лев!!! – в восторге завопила Рамичи. – Я знаю, я слышала, что у нее львы, которые ее слушаются! Но видеть не видела. Вот здорово! Неужели и вправду она со львами?
Она стрелой вылетела из комнаты на галерею, рискуя свалиться, свесилась через перила вниз головой и оттуда (ее голос стал глуше) продолжала взахлеб вещать:
– Подъехала! Таллури, смотри – у нее лев и львенок! Ой, маленький какой! Очень хорошенький, как игрушка. Иди же посмотри. Ой, нет, не ходи, она сюда его несет!
Таллури все же выглянула: экипаж – легчайшая синяя ткань, затканная серебристыми узорами, ухоженные кони лунно-белой масти, блестящие полированные поручни и крепежи – всё казалось необыкновенным.
Вышедшую из экипажа Эннею сверху было не разглядеть. Видно было только, что она дала какое-то распоряжение слугам и направилась к входу. На руках она действительно держала нечто округлое и бархатистое. Вскоре легкие шаги Эннеи раздались в коридоре перед дверью, и Таллури с Рамичи вернулись с галереи в комнату.
Дверь распахнулась. На пороге, лучезарно улыбаясь, стояла высокая девушка, почти воздушное существо, в необыкновенно красивом наряде небесного цвета. Тонкие браслеты украшали ее запястья, а изящный ободок, весь в мелких сверкающих камешках, охватывал голову, будто придерживал готовые разлететься легкие, как перышки, белокурые локоны.
Таллури замерла на месте как вкопанная: она никогда в жизни не видела девушек, одетых столь нарядно в обыденное время. Да и в праздники такого наряда, что уж скрывать, тоже не видела. Ей захотелось коснуться ткани платья Эннеи, драгоценной фибулы, придерживающей на плечах драпировку, тонких, как нити, браслетов. Да и волос Эннеи ей хотелось коснуться: они казались ей перьями дивной птицы. Но, конечно, Таллури сдержалась.
На руках Эннеи и в самом деле угнездился маленький львенок. Он сладко спал, свесив толстенькие лапки с предплечья хозяйки и посапывая. Его мягкое песочного цвета брюшко легонько вздымалось в такт дыханию.
Эннея встретилась глазами с девушками в комнате и улыбнулась еще лучезарнее – в голубых глазах светилась безмятежность весеннего утра.
– Это мой маленький Виру, – голос Эннеи был высок, но приятен, а взгляд призывал незамедлительно восхититься ее питомцем.
Соседки по комнате ошеломленно молчали. Эннея поняла их онемение по-своему и почти виновато добавила:
– О, простите! Язабылаприветствоватьвас, какполагается по этикету! – она церемонно, но совсем не нарочито опустила глаза и мелодично произнесла, почти пропела: – Мирный вечер! Оказаться с вами в одном обществе большая радость для меня! Пусть трудности и печали ушедшего дня растворит в себе грядущая ночь. И пусть принесет она с собой благодарение Единому Богу и приятный отдых!
Не умеющая как следует ответить и сознающая себя полной дикаркой, Таллури сконфуженно молчала, зато Рамичи расстаралась за двоих:
– Надеемся, что путь был нетруден и дух-Хранитель защищал тебя и твоих людей. Надеемся также, что тебе приятно войти под этот кров, – она тоже опустила глаза. – Твое соседство нам приятно, а общение с тобой приносит радость.
Едва Рамичи подняла глаза, Таллури, решив, что с церемониями покончено, тут же спросила:
– А можно мне его погладить?
– И мне! – подхватила Рамичи, плюнув на этикет.
– Конечно, я для этого и принесла Виру сюда, – улыбка Эннеи, казалось, заливает комнату светом.
С церемониями было покончено – все по очереди стали тормошить малыша Виру, но его это совершенно не обеспокоило. Более того – даже не разбудило. Во сне он развалился еще вальяжнее, подставив всеобщему обозрению пушистое брюшко и вытянув шею – для удобства всех желающих его почесать.
– Вот ленивец! – восхитилась Рамичи.
– Он очень добр и всегда будет добрым львом, – проворковала Эннея, любуясь своим питомцем. – Впрочем, ему уже пора домой.
Она полуобернулась и кому-то кивнула. Только теперь Таллури заметила стоящего за ее спиной слугу, который тут же кинулся исполнять желание своей госпожи – подбежал и с поклоном принял у нее львенка. Рамичи успела прошептать Таллури:
– Странно все же, что она принесла его сюда.
– Чем ты так удивлена?
– Понимаешь, я заметила, что Эннея ничего просто так не делает. Ну, то есть я хочу сказать, есть какой-то особый смысл в том, что она притащила львенка в студенческий поселок.
– А если просто спросить ее, зачем она это сделала?
– Не выйдет, – уверила Рамичи. – Я пробовала. Эннея редко может объяснить смысл своего поступка – просто следует интуиции.
– Что ж, если результат хорош, интуиции предостаточно. Как говаривал Энгиус: «Понимания не требуется. Требуется послушание». В ее случае – послушание внутреннему голосу. А зачем ей вообще львы?
– Ой, ты не в курсе, – видно было, что Рамичи приятно было сообщить: – Эннея – будущая жрица. Не спрашивай, откуда это известно, – замахала она на Таллури рукой. – У нас говорят: «По всему видно». Она львов понимает, и они ее слушаются! Это вообще-то не каждому дано, а ей – с рождения. Она даже в Университете меньше всех бывает, зато в Храме – что ни день!
– Виру должен хорошо питаться и много спать, – почти строго выговаривала в этот момент Эннея слуге, – остальное ты знаешь. Я буду… – она на секунду задумалась, – впрочем, не знаю, когда. Я решу потом. Ступай.
Она повернулась к Таллури:
– Ты – Таллури. Мне приятно с тобой познакомиться.
– Откуда ты меня знаешь? – это прозвучало не очень-то вежливо, но Эннея не обиделась, даже, казалось, и вовсе не заметила.
– Нам рассказал о тебе Энгиус. Он вхож в наш дом, дружен с моим отцом и бывает у нас время от времени.
– А что он обо мне рассказал?
– Ты его «лунное дитя». Нам приятно было это узнать. А теперь мне приятно оказаться с тобой в одном жилище. Уверена, что мы подружимся.
Эннея говорила так напевно, так плавно, что Таллури вдруг смутилась: как, должно быть, прямолинейна и неучтива была она в глазах новой знакомой! От досады она покраснела, но спросила с прежним прямодушием:
– А на какой ты ступени?
– На второй, – Эннея улыбнулась. – Но недавно я сдала экзамен по логике, и, надеюсь, меня перевели на третью ступень.
– По логике?! – восхитилась Рамичи. – Здорово! Говорят, это ужасно сложно. И еще говорят, что когда-то логи– ку преподавал Энгиус и сдать ему экзамен было невероятно трудно.
– Почти невозможно! – поддержала Эннея и безмятежно прибавила: – Ему я и сдавала.
Это сообщение привело Таллури в замешательство.
– Сдавала недавно… Энгиусу? Но он же ушел из Университета еще перед войной, то есть почти два года тому назад. Он сам рассказывал.
– Течение времени для нашей дорогой Эннеи не имеет столь весомого значения, как для нас с тобой, Таллури, – Рамичи с намеком посмотрела на Таллури, мол: «Видишь, какая она… необычная?»
– Да-да, – легко согласилась Эннея, – это именно тогда и было. Ах, как странно течет время! Я совсем не понимаю, если я так хорошо все помню, как следует оценивать, например, год – «недавно» или «давно»?
– Никто не знает, – согласилась Таллури и, не давая Эннее отвлечься, задала новый вопрос: – А у тебя много львов?
– По-моему, нет! – твердо ответила будущая жрица. – И в этом году, очень скоро, родятся еще. Но отец уверяет, что достаточно и что имеющихся вполне хватит и для ритуального экипажа, и для охраны, и для игр. Но я не понимаю, – голос Эннеи дрогнул, а глаза округлились от чувств, – не понимаю, как это львов может быть слишком много?
Рамичи пихнула Таллури локтем и «подпела»:
– Действительно! Но сколько же их всего?
– Ну-у… – задумалась Эннея. – Кажется, десять…
– Ого! – прозвучало в ответ дуэтом.
– …или двадцать? – сама с собой уточнила Эннея. – Разница ведь невелика?
– Невелика! – радостно кивнула Рамичи. – Подумаешь, десятком львов больше, десятком меньше! Какие пустяки!
Эннея вдохновенно продолжала:
– Еще есть две рыси и пара саблезубых тигров. Но тигры не бегают свободно, где хотят. У них отдельная вольера, – последнее, судя по голосу, ее сильно удручало. – А со мной приехал Иеру, отец Виру.
– Постой, – Таллури потерла бровь согнутым пальцем. – Не хочешь же ты сказать, что все звери, кроме саблезубых тигров, бегают у вас по двору?
– У нас не двор, у нас – парк, большой парк. Наверное, следует даже сказать – огромный парк. Там много места! – произнесено это было с таким значением, будто кто-то мог заподозрить хозяйку в причинении львам и тиграм неудобств.
– Да я о другом! – воскликнула Таллури. – Львы и люди – все вместе? Разве это не?.. – она смешалась, сбитая с толку и боясь высказаться до конца: а вдруг Эннея опять заподозрит что-нибудь неучтивое по отношению к дорогим ее сердцу животным.
– Не опасно, хотела ты спросить? – неожиданно просто закончила та. – Нет-нет, вовсе нет! По крайней мере – для тех, кто у нас служит. Это специально подобранные слуги. Спустимся вниз? Я познакомлю вас с Иеру. Это прекрасный лев!
– Познакомишь нас со львом? – уточнила Таллури.
– Может, как-нибудь потом? – осторожно сказала Рамичи. – Он, наверное, устал с дороги, а может, – боязливо предположила она, – может, он голоден?
– Он не голоден, – уверила хозяйка льва. – И я с вами, вам нечего опасаться! Идемте же.
Знакомство с прекрасным львом Иеру окончательно истощило силы Таллури – она едва доплелась до своей постели. И, успев прошептать пару-тройку молитв Единому, под звуки голосов болтавших перед сном подруг провалилась в глубокий сон.
* * *
Утро залило комнату ослепительным солнечным светом и наполнило заливистым щебетом птиц. Накануне Таллури настолько утомилась, что открыть глаза ее заставили только оглушительные птичьи трели.
В комнате никого не было. Впрочем, на галерее под сенью зеленого плюща и лиловых вьюнов сидела Рамичи. Она чем-то шуршала, бормотала себе под нос и время от времени испускала вздохи. Эннея куда-то исчезла.
– Ясный день, Рамичи! – воскликнула Таллури.
Она улыбнулась сама себе: радовало и солнце, упруго бьющее сквозь зелень, и дружный птичий гомон, и то, что рядом была новая, такая замечательная подруга.
– Проснулась? – в проеме окна, прямо над постелью Таллури, появилась голова в обрамлении рыжих кудрей, светившихся в солнечном свете так, что казалось, будто они сами испускают золотые лучи. – Поприветствуем новый день? Правда, солнце уже давно встало, но мне хотелось встретить новый день вместе. В первый раз – вместе! Здорово?
Таллури только счастливо кивнула. Ее наполняло предчувствие чего – то радостного и наверняка интересного. После утренней молитвы Единому и приветственного гимна Солнцу, который они жизнерадостно пропели пусть и не очень стройно и музыкально, зато хором, неплохо было перекусить. Что они и осуществили с удовольствием: Рамичи проявила отличные хозяйственные способности, ненадолго исчезла и появилась вскоре с целой корзинкой фруктов, свежих лепешек и ломтем великолепного желтого сыра.
Уплетая за обе щеки эту снедь, Таллури вдруг спохватилась:
– А Эннея? Может, следовало и ее подождать?
Рамичи, дожевывая, с распухшими от лепешки щеками, замахала рукой, мол, не беспокойся. Дожевав, проговорила ворчливо:
– Наша Эннея поднялась ни свет ни заря. Тут ее слуга притащил здоровущую арфу, вон она – на галерее, вся в инкрустациях, блещет каменьями. Эннея грянула на арфе и с полчаса распевала во все горло храмовые гимны. Недурно пела, надо признать. Просто отлично для раннего утра. Но я бы, между прочим, еще поспала! Неужели ты ничего не слышала? Нет? – Рамичи недоверчиво хмыкнула. – Потом она упорхнула куда-то, а я села за свои свитки: сон-то все равно пропал. Надо было разобрать несколько фраз на древнем языке. Ну, спасибо Эннее, на свежую голову разобрала строк десять. Неплохо! И ждала тебя.
– Хорошо! Мы чем-то займемся?
– Скоро придет твой ведущий с братцем, – Рамичи небрежно накрутила на палец рыжий локон, – обещали показать нам все типы летающих машин Университета. С утра это удобно: последний теплый месяц, когда большинство студентов предпочитают брать каникулы, позади и праздники позади. Так что машин теперь много. К тому же из летних экспедиций возвращаются разные ученые-практики. Их машины тоже здесь. Кстати, это удобное время для новичков, как ты, можно побеседовать сразу со всеми преподавателями.
– Что я должна делать?
– Ничего особенного – выбрать предметы, которые тебя заинтересуют.
– Я не знаю никаких.
– Тебе не надо волноваться, об этом позаботится Климий! Хорошо, что мы с ними вчера встретились, но все равно он разыскал бы тебя.
– А кто в таком случае позаботится о тебе?
– Я – другое дело. Мне в первые месяцы ведущий не нужен, я не иностранка и родичи есть. Впрочем, с этого месяца и у меня будет ведущий, – она вздохнула. – Жаль, ребята ничего не сказали. Они наверняка его знают, – она бросила на Таллури взгляд, полный затаенной надежды, вдруг подруга что-нибудь знает, но та промолчала, и Рамичи продолжила: – Ну, вот. Климий расскажет тебе обо всех предметах первой ступени, и ты выберешь. Да, еще надо будет выбрать наставника.
– У меня есть наставник. Энгиус.
– Ну, не знаю, кажется, положено из Университета, а Энгиус вроде бы уже покинул его стены. А, – она махнула рукой, – пусть Климий об этом думает.
– Другого наставника мне не надо, – упрямо повторила Таллури.
Ей вдруг представилось, что, выбери она нового наставника, приемный отец тут же откажется от нее под каким-нибудь благовидным предлогом, и она его больше никогда не увидит. Еще ей пришло в голову, что, может быть, есть закон, позволяющий иметь наставником приемного отца. Есть такой закон или нет, Таллури клятвенно пообещала себе самой, что только Энгиус будет, как и был, ее наставником. Или не будет никакого. Никогда.
* * *
Вскоре появились Нэфетис и Климий. Первый добродушно улыбался, второй держался стоически-приветливо и выглядел готовым к самопожертвованию. Братья привели с собой еще одного юношу. Долговязый и нескладный, в мятом балахоне невнятного цвета, опустив долу длинный нос, он плелся за ними будто нехотя. Так казалось на первый взгляд.
После положенных приветствий ребята представили его девушкам:
– Тэрчтитлон.
– Вообще одни согласные звуки, – выдохнула Таллури. – Мне ни за что не выговорить.
– Вы, наверное, из западных земель? – вежливо предположила Рамичи. Ее визави в ответ задумчиво вздохнул.
– Можно ли мне немного сократить ваше имя, например, Тэрч? – попросила Таллури и получила в ответ вполне равнодушный кивок.
Нэфетис пояснил:
– Титлону, как его звали до сих пор мы, и на самом деле безразлично. Зови, как хочешь. Тэрч – даже лучше, звучнее.
Он действительно из западных земель. А слов попусту не тратит.
– Иногда не тратит вообще никаких слов, – вставил Климий.
– Верно. И это не самое главное его достоинство. Тэрчтитлон – знаток многих наук и отличный механик. Он – наша гордость. Будущий великий ученый!
«Отличный механик» поднял одну бровь.
– Знак протеста принимается. Уже – великий ученый!
Бровь вернулась на место.
– Итак, – продолжил Нэфетис, – мы обещали вам показать машины. Те, что найдутся на всех площадках Университета. А вот комментировать будет наш ученый друг, сведущий в механике, как никто из нас. Мы, правда, еле уговорили его на это мероприятие. Выйти в люди для него – подвиг, так что надо зорко следить, чтобы он не сбежал от нас в какой-то момент, когда ему надоест.
Тэрчтитлон отвел глаза в сторону, и Климий поспешно предложил:
– Начнем с простого. Со стоянки, где находятся хозяйственные повозки, которые доставляют в Университет всякую всячину: от продуктов и одежды до сложных устройств и учебных пособий.
– Это летучие машины? – тут же спросила нетерпеливая Таллури.
– Боюсь, нет. В эти повозки впрягают лошадей. Обычных. Без крыльев и мотора.
– А-а… – Таллури подумала и спросила: – А можно ли сразу начать с летучих машин?
– Можно? – все обернулись к Тэрчу.
Тот оглядел всех строго, будто пересчитал, и вместо ответа, шаркая, направился к выходу.
– Можно, – «перевел» Нэфетис.
Не прошло и четверти часа, Тэрч привел всю компанию к укромно расположенной площадке, покрытой утрамбованной щебенкой. Площадка была обрамлена по краям густым ровно подстриженным низким кустарником с мелкими жесткими листьями. Через равные промежутки в кустарниковой ограде имелись разрывы, и через них от площадки во все стороны разбегались тропки – к пирамиде Университета, к лесу, к центральному выходу и каналу.
Тэрч остановился у края, жестом предлагая желающим приступить к осмотру. Братья Отбанты тут же отошли в сторону и уселись на небольшую каменную скамью. По всему было видно: им здесь совершенно неинтересно, они заполняли время беседой.
Таллури огляделась. Площадка была занята почти целиком, пустовало лишь несколько мест. Машины, находящиеся здесь, представляли собой удивительную коллекцию: одни походили на шары или капли, приплюснутые снизу, другие – на треножники с креслом для сидения в центральной части и дискообразным устройством сзади, третьи – на большие капсулы, через смотровые оконца которых можно было подсчитать, сколько пассажиров поместится внутри.
Рамичи наскоро огляделась и, заявив, что эти-то машины она уже раз сто видела, отправилась болтать с ребятами, успев уныло шепнуть Таллури:
– Неужели Тэрч – мой ведущий? Вот ужас! От него так и веет занудством, слова не добьешься!
Таллури в кандидатуре Тэрчтитлона не видела ничего ужасного, а потому продолжила осматривать машины. Потом оглянулась на Тэрча:
– Они… летают?
– Да. Те, что не сломаны, – кивнул Тэрч и неожиданно продолжил ворчливым тоном: – Студенты часто выводят технику из строя. Я чиню. Эта площадка называется «ученическая». Здесь неподалеку – учебное поле для тех, кто хочет научиться пилотировать.
Голос его оказался вял и медлителен, будто Тэрч постоянно боролся со сном. Договорив, он прикрыл глаза.
Таллури не смела и мечтать о пилотировании, поэтому лишь робко поинтересовалась:
– А можно я еще спрошу?
Тэрч кивнул, не открывая глаз.
– Как они называются?
– Латуфы.
– А они высоко летают?
– Могут чуть выше птиц. Но лучше – ниже: безопаснее. Они маломощные. Но в радиусе связи с главным энергетическим центром весьма надежные.
– В радиусе… с чем?
Тэрч вздохнул.
– Как бы покороче? В общем, в летательных аппаратах есть кристаллоаккумуляторы, которые черпают энергию, иначе говоря – подзаряжаются дистанционно от главного энергетического центра. За счет этого и летают. Поняла?
Вместо ответа Таллури задала новый вопрос:
– А как далеко на них можно полететь?
– Что ты называешь «далеко»?
– В Гиперборею можно?
– Нет. Собственного аккумулятора не хватит. А переключаться с главного энергетического центра на региональный в этих машинах, – Тэрч презрительно наморщил нос, – технически невозможно. Вот на «капсуле» можно долететь в ближайший поселок нашей провинции или соседней. Редко дальше. На треножнике – только по городу. На «капле» – дальше всего, можно даже к морю, во фьорды.
– А Климий мне сказал, что вы пользуетесь какой-то латуфой.
Тэрч молча прошел по рядам и небрежно ткнул мыском сандалии в видавшую виды латуфу – «капсулу» темно-зеленого цвета. Таллури жадно припала к ее окну. За шершавым, кое-где облупившимся бортом латуфы через окно легко просматривался небольшой салон: три ряда по два места.
«Шесть мест! На целую компанию!» – радостно отметила Таллури, обходя латуфу вокруг и заглядывая в лобовое стекло. На потертом кожаном сиденье справа валялся шлем и высохший огрызок яблока. Перед сиденьем слева виднелась какая-то горизонтальная перекладина, а над ней – множество рычагов.
– Впереди сидит возница?
– Пилот. Слева – пилот, справа – штурман. Дальше – пассажиры. В любом порядке, – подумал и уточнил Тэрч.
Он оставался сдержан, но ему, похоже, начинало нравиться пояснять: слушательница пребывала в полном восторге и внимала с нескрываемым благоговением.
– Самые любопытные – в хвостовой части, – раздался над ухом насмешливый голос Нэфетиса.
– Почему? – удивленно протянула Таллури.
– От них больше всего беспокойства, не жалко расстаться, а из хвостовой части легче сбросить при аварии, когда нужно избавиться от балласта, – охотно пояснил Нэфетис.
– Ладно тебе, – урезонил его Тэрч, – не дразни ее. Девчонка первый раз латуфу близко видит, а ты пугаешь.
– Ну-у, если сам Тэрчтитлон заступился, придется взять тебя в ближайший полет, – развел руками Нэфетис.
Таллури не поняла, шутит ли он или говорит серьезно.
– Я сяду в хвостовую часть, – на всякий случай предложила она, думая при этом о своем: «На «капле» можно к морю, во фьорды… К морю во фьорды!»
Тэрч махнул всем рукой, предлагая продолжить прогулку.
– А теперь куда? – от нетерпения Таллури едва не забегала впереди него.
– На площадку для машин преподавателей. Она называется «основной». Там увидишь аппараты более высокого класса.
Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.
