Тамара Михеева

Лита. Семь прях. Книга 5

© Михеева Т. В., 2022

© Биленко, Ю. С., 2022

© ООО «Издательство «Абрикос», 2023

* * *

Семь прях

Лита

Какая разница, борется ли один или десять тысяч; если один чувствует, что должен бороться, он борется, вместе с соратниками или без них. Я не мог не бороться и боролся бы снова и снова. Ханс Фаллада. «Один в Берлине»

Школа дорог и мостов, организованная так называемым Братством, обосновалась в землях, схожих с Изначальным миром, но имеющих в своей основе воображение одного отдельно взятого индивида и подпитываемого другими подключившимися. Основополагающей идеей Братства является идеалистическая мысль о необходимости искоренения всех войн, установления тотального мира во всем мире и воспитания такого поколения людей, основным способом сосуществования которых будет Договор, а не Борьба. Основной метод воспитания таких людей Братство видит в развитии эмпатии и воображения. Методы, используемые Братством в Школе дорог и мостов, не раз подвергались критике и не дают устойчивого положительного результата.

Не является официальной организацией, не входит в список одобренных Новым правительством групп. Словарь проекта «Чистый лист» под редакцией И. Т. Тандина

Допрос № 4.

Дворец Первого совета, середина месяца паринаса

Советник Таир. Итак, ты утверждаешь, что всю жизнь прожила в доме Вальтанаса и Диланты, поставщиков ралинов ко двору?

Лита. Да.

Советник Таир. Ты никогда не задавалась вопросом, кто они тебе?

Лита. Я думала, бабушка с дедушкой.

Советник Таир. Где же твои родители?

Лита. Они погибли. Так мне сказали.

Советник Таир. И ты никогда не видела светлейшего ралу царя Альтиды Эрисоруса Ясноликого?

Лита (после паузы). Я видела его один раз. На улице. Его несли на таких носилках… с покрывалом.

Советник Таир. Когда это было?

Лита. В пятый день месяца микаты.

Советник Таир. Ты так хорошо запомнила дату?

Лита. Не каждый день видишь царя.

Советник Таир. Особенно если живешь не в городе… А когда ты увидела светлейшего ралу, не показался ли он тебе знакомым? Может, напомнил кого-нибудь?

Лита. Нет. А кого он мог мне напомнить?

Советник Таир. Действительно. Ты ведь всю жизнь прожила в лесу, так? Занималась собаками?

Лита. Ну, иногда в город приходила.

Советник Таир. Зачем?

Лита. Просто. Или купить рыбы, сыра. Ойра…

Советник Таир. Ойра?

Лита (поспешно). Это собака. Наша собака. Она любит рыбу и сыр.

Советник Таир. Разве ралинов можно кормить сыром? Я слышал, от сыра у собак портится нюх.

Лита. Это так, но Ойра уже очень старая. Она родила много прекрасных щенков, прямо как на подбор, послушные, и масть как надо…

Советник Таир. Понятно.

Лита. …И теперь она просто живет у нас. Доживает свой век.

Советник Таир. Давай вернемся к тебе. Ты ходила только на рынок?

Лита. Ну… по-разному. Иногда забегала в лавку к Ятлу-табачнику купить Вальтанасу табака.

Советник Таир. А Вальтанас – это…

Лита. Мой дедушка.

Советник Таир. Которого ты зовешь по имени?

Лита. А как надо? Я и бабушку так зову.

Советник Таир. А у тебя есть друзья в городе? Кроме Ятла-табачника.

Лита. Нет.

Советник Таир. Ни одного?

Лита. Ни одного.

Советник Таир. А как же маячник Ярсун с маяка Четырех китов?

Лита (после паузы). А, Ярсун… Ну да, к нему я тоже иногда заходила.

Советник Таир. Зачем?

Лита. Не знаю. Он мне просто понравился.

Пауза.

Советник Таир. Лита, давай ты расскажешь мне все с самого начала, хорошо?

Начало

В первый день зимы царица Альтиды, светлая ралу Артемис Росса, которая была больна вот уже несколько месяцев, вышла на балкон Круглой залы. Балкон выходил на тихую улицу: с одной стороны – стена дворца, с другой – яблоневый сад. Царицу увидел садовник Брахим, ну да что с того? Он видит ее почти каждый день: царица любит гулять в закрытом садике, любоваться цветами. Но сегодня к Брахиму зашел в гости старший сын, советник Таир.

– Что с нашей светлой ралу? – ужаснулся он.

Брахим отвел глаза.

– Ты знал, отец? Ты знал?

Знал не знал, а догадывался он, старый Брахим, отец семерых детей, еще с начала осени догадывался, что с их царицей. Вот и Хлоя, нянька Фиорта-царевича, ходит сердитая и зареванная, а ведь преданнее ее у царицы никого нет. Да и разве не слышал весь дворец, что спорят и спорят они – царь Эрисорус и царица Артемис. Царица выглядит неважно еще с лета, вот и объявили, что больна. Но беременность такая болезнь, которую надолго не скроешь.

– О великая Гета! – выдохнул советник Таир, сын садовника Брахима. – Почему? Почему никто не знает? Почему не знает Первый совет? Отец, почему ты мне не доложил?

Садовник Брахим свел седые брови и дал подзатыльник советнику Таиру.

– Кто я тебе, чтобы бегать докладывать?

– Прости, отец, – Таир глаза опустил смиренно, но сказал упрямо: – Но я не могу не доложить Совету. Это мой долг. Это дело государственной важности.

– Что ж, – тяжело вздохнул Брахим. – Долг есть долг.

Ему жаль свою царицу, но с государственной важностью не поспоришь.

Ох, не должно, не должно быть на свете этого ребенка! Царской семье разрешается иметь только одного наследника. Один ребенок – одна линия наследования престола. Слишком много пережила междоусобных войн Альтида, слишком много распрей! Сколько пролито крови, сколько невинных душ навсегда ушло на Верхние луга, да хранит время все их имена! А теперь ничего не изменишь, куда же денешь ребенка, ведь в каждом – божественная сила Рала или Айрус, Геты или Тимирера. Царской чете надо было соблюдать закон: после рождения царевича Фиорта им нельзя было прикасаться друг к другу. Тем более что царевич родился здоровым, красивым и сильным.

Весь город бурлит и говорит теперь только об этом. Ну да, страсть, страсть! Они молоды и так любят друг друга. Говорят, они и обряд Семи ночей прошли только с пятого раза. О горе, горе!

– Спросили бы меня! – кричала толстуха Митас на площади Токо. – Я бы дала светлой ралу одну травку, и могла бы она любить своего мужа сколько душе угодно!

Народ шарахнулся от Митас: как посмела она своими гадкими мыслями коснуться царской семьи! Ну да что с нее взять, она сумасшедшая.

– А мудрецы говорят, что появление ребенка – дело божественное, боги лучше знают, кому, когда, зачем и в какой семье родиться.

Это сказал Ятл-табачник, всеми уважаемый человек. И, может быть, с этих его слов, брошенных в толпу, станет потом шептаться народ, что Артемис понесла от самого бога ветров Тимирера, он любит земных женщин, что ребенок этот – особенный: то ли славу и силу принесет он Альтиде, то ли погибель и разрушение.

Но Первому совету что за дело до слухов и толков, до сумасшедшей Митас и Ятла-табачника? За всю историю существования Первого совета не было случая, чтобы в царской семье родился второй ребенок, и решить его судьбу оказалось сложнее, чем принимать законы. Советники думали долго, и на исходе месяца даависа объявили свое решение.

Его принесли царице в полдень, как и все решения Первого совета, на золоченой бумаге, с подписями всех советников. Четкие и ясные инструкции. Ни оспорить, ни ослушаться…

«Дабы у второго царского ребенка не было связи с альтийской землей:

– родить его в море, на корабле; корабль после сжечь;

– царицу Артемис Росса после родов отлучить от мужа и детей, посвятить в жрицы Рала и отправить в Рал-Тионский храм, чтобы более не было у нее другого занятия, кроме как смиренно служить богам;

– царю Эрисорусу в искупление греха построить храм Гете на южной окраине и посадить без помощи слуг и других помощников рощу у Восьми колодцев;

– второго ребенка воспитывать в строгости и готовить, если родится мальчик, к дипломатической службе, если же девочка – к судьбе жрицы Айрус».

Артемис прочитала, обхватила руками ставший тугим и круглым живот и расплакалась.

…Последний зимний месяц шел на убыль. Давно растаял снег, который в этом году внезапно обрушился на Альтиду. Народ говорит, что такое здесь бывает раз в сто лет; наверное, все дело в этом ребенке – конечно же, в нем. Всю зиму царица, гуляя по садику, то и дело набирала снег в пригоршню и подносила к лицу, замирая, будто вслушиваясь, вдыхала поглубже, закрывала глаза. Сейчас уже все растаяло, на пригорках вылезла трава, в низинах земля пахла пряно, вкусно. Весной пахла, зарождающейся жизнью, близким теплом. В царском саду проклюнулись крокусы. Артемис любила эти маленькие стойкие цветы. Как же их здесь называют? Никак не запомнит. Артемис погладила живот, с грустью подумала: «Хлоя говорит, это мальчик, она умеет угадывать и еще ни разу не ошиблась. А мне почему-то кажется, что девочка. Но я и про Фиорта думала, что девочка». И тут же она ахнула от боли и неожиданности: ребенок, казалось, подпрыгнул у нее в животе. Артемис тихонько засмеялась: «Если это и девочка, то крепкая и сильная, как мальчишка». И царица поспешила в свои покои – на завтрашнее утро был назначен отъезд, надо было еще успеть все подготовить. Ехать не так уж и долго, но в ее положении это будет нелегкий путь.

Будь проклят Первый совет и его безумный закон о единственном ребенке! Уже столько лет прошло с окончания последней междоусобной войны, когда четыре брата воевали друг с другом в попытке захватить трон. Альтида давно зализала свои раны, да и вопрос еще: царевичи ли развязали ту страшную войну? Артемис укусила большой палец левой руки, пытаясь утихомирить злость. Она была из другой страны и не испытывала благоговейного трепета перед мудрецами Первого совета. Артемис не привыкла жаловаться, но, когда верная Хлоя погладила ее по голове, не выдержала и расплакалась, выплескивая отчаяние и горечь. Хлоя обняла ее. От служанки пахло чужими благовониями, к которым Артемис уже привыкла. Если бы она могла вернуться… о боги, если бы могла!

– Как я расстанусь с Фиортом, Хлоя? Он еще так мал, он ничего не поймет. А этот ребенок? Я даже не успею посмотреть на него! О, Хлоя!

Если бы она могла вернуться, если бы могла… Поздно, поздно, Артемис, думать об этом, даже если бы можно было отыскать в этом мире озеро Тун, даже если бы ты решилась снова нырнуть в его ледяную воду, ты не сделаешь этого – не оставишь ни детей, ни мужа, ты будешь жить отныне не в прекрасном городе, который стал тебе родным, а в Рал-Тионском храме, далеко, далеко, далеко на побережье, у подножья гор. Ты будешь жить там в одиночестве, потому что так все равно чуть ближе к самым родным и любимым. Никуда ты не уйдешь.

Артемис чуть отодвинула Хлою, насухо вытерла слезы.

– Надо собираться.

К вечеру, когда есайский воздух стал тих и нежен, заложили кибитку. Семь колесниц должны были сопровождать царскую семью на берег моря. А в спальне царицы разгоралась ссора:

– Почему?! Почему мне нельзя взять с собой Фиорта?!

– Первый совет…

– Да плевать я хотела на ваш Первый совет! – в гневе крикнула Артемис, и у царя Эрисоруса вмиг погрустнели строгие глаза. – Он мой сын!

– Он наследник престола, Артемис. Пора бы тебе привыкнуть к этому! Мы всё обсудили много раз, зачем ты снова и снова возвращаешься к этому?

– Потому что… – Артемис прижала кончики пальцев к глазам, стараясь удержать слезы. – Потому что я люблю его. Хочу видеть, как он растет. Как меняется. Хочу читать ему книжки на ночь и…

– И это невозможно, – прервал ее Эрисорус.

Он подошел к ней, обнял со спины, стараясь не коснуться руками живота, прошептал в ухо:

– Мы же знали, что так будет. Мы нарушили закон. И наказание…

– И наказание понесу только я.

Слова вырвались сами собой. Эрисорус развернул жену к себе:

– Только ты? Ты думаешь, я не наказан? Думаешь, я не умираю каждый раз от одной только мысли о том, что мы будем жить в разлуке?

– Но наши дети будут с тобой, а я…

– А ты станешь первой жрицей…

Она лишь усмехнулась и отвела глаза. Неравноценный обмен.

– Прости меня, – прошептал Эрисорус. Он по-прежнему старался не касаться живота жены. – Но так нужно. И у нас нет выбора.

«Я умру от тоски», – подумала она, а вслух сказала:

– Почему мы не можем взять Фиорта сейчас с собой? Ведь неизвестно, когда все произойдет, – может, мы еще неделю будем в море. Я хочу, чтобы он был рядом, ведь я никогда его больше не увижу!

– Тебя ждут тяжелые дни. Не до мальчишки будет. Тем более такого… ну, радостного.

У Артемис опять намокли глаза. Радостный Фиорт, ее черноглазый мальчик, такой веселый, такой ласковый, ни секунды он не сидит на месте, каждый миг у него находятся новые дела… Но ей так хотелось, чтобы он был с ней там, на корабле! Чтобы он проводил ее в Рал-Тионский храм.

– Я не увижу его больше… – прошептала она сердцем, которое вдруг сжалось от страшных предчувствий.

– Ну что ты! Увидишь… конечно, увидишь, мы приедем к тебе через год, Первый совет разрешил видеться нам один день в году, мы приедем в храм, ты увидишь их обоих!

– Почему мне нельзя забрать этого малыша с собой, раз уж он так всем здесь мешает?

Эрисорус посмотрел на нее удивленно, будто сама эта мысль была настолько странной, что он не мог ее осознать.

– Но… я не знаю, любовь моя, ведь это мой ребенок, он должен жить во дворце и…

– И кому он будет тут нужен? Ты все время занят, к Фиорту его не подпустят, чтобы не возникало никаких конфликтов и ссор с наследником престола! – она так выделила голосом эти слова, что Эрисорус нахмурился, и Артемис тут же смягчилась, погладила его по щеке. – Позволь мне забрать малыша с собой. Ребенок должен расти с матерью.

Эрисорус покачал головой:

– Я не могу. Это не в моей власти, ты же знаешь.

– Ты царь!

– Но я не правлю, – устало вздохнул он. – Первый совет выше меня, и, пожалуйста, давай не будем тратить последние часы здесь на глупые споры.

– Глупые? – Но Артемис тут же взяла себя в руки и спросила почти спокойно: – Кто будет кормилицей этого ребенка?

– Хлоя нашла хорошую женщину, здоровую и добрую. Не плачь, не плачь, любовь моя, пусть крылья Тимирера осушат горе…

Выехали затемно, и царица нежно поцеловала на прощанье спящего сына. Он разметался во сне, скинул одеяло. Темные длинные ресницы, светлая нежная кожа, высокий лоб… он так похож на нее, так к ней привязан! Утром он проснется, и Хлоя, обливаясь слезами, расскажет, что мама уехала далеко-далеко и никогда не вернется. Он ей, наверное, не поверит. И будет ждать. Хорошо, что хоть Хлоя будет рядом – она найдет нужные слова, она сможет утешить.

– Пора.

Ей подали плащ. Усадили в повозку. Хлоя, Брахим, Тиго и остальные слуги провожали их. Эрисорусу это не нравилось, но какое это имеет теперь значение? Она уезжала навсегда.

И вот – дорога. Три колесницы королевской стражи несутся по ней, за ними повозка, и четыре колесницы едут следом.

– Они будут ехать с нами до моря? – спросила Артемис. Вот чего она точно не хотела, так это чтобы вся царская стража помогала ей рожать!

Эрисорус крикнул Элтина и сказал:

– Проводите нас до Суульских холмов и возвращайтесь во дворец.

– Но, светлейший…

Эрисорус Великий, царь Альтиды, сдвинул брови, и командир стражи покорно склонил голову.

– Спасибо, – шепнула царица мужу.

Ехали и ехали, мимо предместий, вдоль полей; у Суулы колесницы развернулись, и Элтин, заглянув в повозку, пожелал:

– Легкости и радости вашему ребенку в этом мире, ралу.

– Спасибо, Элтин, – проговорила Артемис. – Не обижайтесь, что мы отказываемся от вашего сопровождения. Но уже утро и до моря недалеко, а я волнуюсь за Фиорта: вы же знаете, чтобы уследить за этим мальчиком, даже легиона мало.

Элтин улыбнулся и снова склонил голову. Он любил царицу, и ему было жаль, что она покидает дворец. Артемис улыбнулась ему в ответ, но улыбка получилась ломаной, через силу. Эрисорус тронул царицу за руку.

– Да, – ответила та. – Кажется, начинается…

Сквозь нарастающую боль Артемис слышала удаляющийся грохот колесниц.

– Потерпи, родная! – Эрисорус встревоженно смотрел на дорогу.

Море вставало за холмами, огромное, оглушительное в своей утренней синеве, оно ждало ребенка, предназначенного ему, Айрус протягивала руки, но Гета еще крепко держала их повозку, цеплялась длинными пальцами дорог и холмов, и Артемис в предродовых муках казалось, что все боги скачут вокруг нее в диком хороводе. Она застонала.

– Нужно найти деревню, светлейший, – сказал возница Бат. – Иначе твоя жена родит на дороге, будто бродяжка.

Только верному Бату, который вынянчил царя, и могли сойти с рук такие слова.

Царь думал, пока они ехали по Ривельскому холму. Артемис кусала губы, пытаясь сдержать крик.

Эрисорус Великий, царь Альтиды, любил свою жену. По-настоящему любил, нежно и трепетно. Он хотел бы взять на себя ее боль сейчас и смягчить удар судьбы, который ее ждет. И мысль о том, что новорожденный малыш мог бы помочь ей пережить разлуку с первенцем и с ним, Эрисорусом, не шла у него из головы. Еще минуту он решался, но очередная кочка на дороге сильно качнула повозку, и новый стон жены сдернул его с места. Он выпрыгнул на дорогу, подбежал и влез на козлы, рядом с Батом.

– Погода портится, светлейший, – сказал тот. – Не знаю, успеем ли до ливня. А на море уже шторм, видите? Уж я-то знаю: сколько лет ходил на арутах. На море будет несладко, но и земле достанется, защити нас Гета.

Эрисорус дотронулся до плеча Бата.

– Как проедем холмы, увидишь у дороги засохшее дерево…

Бат заметил, что слова даются царю Альтиды с трудом, и от удивления чуть не опустил вожжи.

– От него в лес идет тропа. Сверни на нее и дальше все время прямо, до развилки. Там остановись, я сам буду править, а ты пойдешь на маяк Четырех китов и будешь ждать меня там. И никому никогда не расскажешь об этом. Или я сам отрублю тебе голову, Бат.

Эрисорус забрал вожжи у Бата. Повозка повернула в сторону леса.

Штормовое море, освещенное рассветным солнцем, что пробивалось сквозь быстро сгущающиеся тучи, смотрело, смотрело им вслед.

Часть первая

Дом в лесу

Нет иного царства, что было бы равно царству лесов.Урсула Ле Гуин. На последнем берегу

Двери наши овевает ветер с холма,

а в окна проникает лишь лунный и звездный свет.Дж. Р. Р. Толкин. Властелин колец

Катоний Флац назвал Альтиду сердцем солнца, подаренным богом Ралом Океану. Что ж, побывав там, я готов согласиться. Там нет зимы, и суровые ветра, что завывают на моей родине по несколько месяцев в году, лишь изредка проносятся над этим благословенным местом, одетым девственными лесами, в глубине которых прячутся кристальные озера и шумные горные реки. Круглый год здесь цветут и плодоносят деревья, одаривая людей, зверей и птиц щедро и не требуя усиленной заботы в ответ, а море полно рыбы и всяческих морских гадов, которых местные жители также употребляют в пищу. Может, потому люди здесь дружелюбны и приветливы, что им не надо каждую минуту думать о том, как раздобыть пропитание и согреться? Недаром альтийцы считают, что их земля – любимица богов.

Огромный остров, лежащий посреди океана, омываемый теплыми течениями, весь порос величественными деревьями такой высоты и толщины, что каждое из них вызывает священный трепет. Невозможно обхватить руками этот ствол, невозможно увидеть верхушку: она теряется в облаках. Из одного дерева можно построить целый дом, но альтийцы считают эти деревья (ралуты) священными и, несмотря на то что их древесина ценится в других землях очень высоко, не торгуют своим лесом. Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

У четырех ралут

Девочка по-птичьи покрутила головой, прогоняя остатки сна, потянулась и вскочила на крепкие, сильные ноги. Она подняла с пола лоскутное одеяло, такое разноцветное, что рябило в глазах. Одеяло шила Диланта. Она помогала маме при родах и начала шить сразу, как девочка родилась. Так ей, во всяком случае, рассказывали. Даже в самые холодные зимние ночи одеяло согревало девочку, а когда дождливыми осенними вечерами некуда было деться от скуки, она разглядывала рисунки на лоскутах и каждый раз находила что-то новое. У Харзы тоже было такое одеяло.

Одним ловким движением девочка стянула с себя рубашку, в которой спала, а вместо нее надела льняную тунику. Осталось обуть сандалии, но их ремешки такие длинные, шнуровать надо до колен, это так долго! И хотя девочке очень нравилась обувь, которую шил для нее Вальтанас, она выпрыгнула через окно босиком. Сегодня она не полезет в самую чащу, будет ходить по протоптанным тропинкам. Девочка вообще не понимает, почему ее упорно заставляют носить обувь. Босыми ногами так здорово чувствовать тепло земли, мокрую от росы траву, прохладную воду ручья. Ей не больно ходить даже по опавшей хвое, даже по округлым шишкам. Но маме все это не нравится. Она говорит, что ноги у девочки должны быть нежными и мягкими, как голый живот у новорожденных щенков.

Выпрыгнув из окна, девочка оказалась на широком чистом дворе. Длинный приземистый амбар отбрасывал густую тень. В хлеву слышалось меканье коз. На псарне возились собаки. Девочка осторожно выглянула из-за угла дома: не встала ли Диланта? Нет, никого нет. Бесшумной птицей перелетела она залитый солнцем двор и затерялась между деревьев. Дом не был отгорожен от леса забором. Диланта, конечно, будет ворчать, но это уже потом. И может быть, девочка успеет вернуться к завтраку. Она только до обрыва и сразу назад!

Вальтанас и все вокруг называли деревья их леса ралута, то есть «друг бога Рала», потому что деревья эти тянутся к солнцу так упорно, что вырастают до самого неба. Но странник, который чаще других ночных гостей появлялся в их хижине и даже, бывало, жил по несколько дней, говорил, что у этих древесных гигантов есть и другое имя – секвойя. И что это имя дерево получило в память о великом древнем царе.

Девочка любила слушать сказки странника, но Вальтанас ворчал:

– Не забивай детям головы…

Девочка же думала о том, что однажды тоже найдет какое-нибудь не известное никому дерево и даст ему имя в честь своего отца, хоть он и не царь вовсе, а просто травник. Зато все – и Вальтанас, и ночные гости, и даже Диланта с мамой! – все слушаются его беспрекословно. Так что можно сказать, что он тоже царь. Царь их маленького лесного дома.

Жаль только, что он так редко появляется у них…

– У папы много дел, мое зернышко, – говорила ей мама. – Я тоже скучаю. Очень.

Мама часто называла ее «мое зернышко». Она говорила, что девочка проросла в ней, как зернышко, как семечко, и показывала семена ралуты, крохотные, плоские и невзрачные – даже не верилось, что из них может вырасти такое огромное дерево.

– Ты должна быть сильной, как ралута, – говорила мама.

Девочка обнимала маму, а потом бежала обниматься с деревьями.

Девочку звали Лита, и это имя казалось ей самой шепотом ралут в нежных летних сумерках.

Четыре ралуты растут над обрывом на берегу лесной реки. Это особенные деревья, деревья-исполины, самые огромные в этом лесу. Лита прижималась к ним щекой, животом, раскидывала руки во всю длину, и все равно кончики пальцев упирались в кору.

– Ты шире, чем вся я, – шептала она то одному, то другому дереву, обнимая их по очереди.

Ралуты эти очень древние, старше гор, старше реки в лесу. Вальтанас рассказывал, что, когда родился его прадед, эти четыре дерева уже были здесь, и были такими же, как сейчас. Еще он говорит, что они – хозяева этого леса и посвящены Карибу, богу всех лесов, сыну Геты и Тимирера. И это, конечно, так. Потому что не всякий раз и не каждый человек может их найти. Иногда эти четверо прячутся, путают тропинки, растворяются в воздухе. Но Лите всегда везет. Вот они, ее любимые, не спрятались. Лита радостно улыбнулась, бросилась навстречу и замерла, услышав жалобное поскуливание.

Как она сразу поняла, что это скулит Рами? Лита и сама не знала. Может, голос узнала, а может, все это время, гуляя по лесу, она ждала, что найдет ее, найдет, несмотря на то, что другие уже давно перестали искать.

Три месяца назад случилось небывалое. Их самый старый пес Грул вдруг рассердился на свою подругу Рами, с которой они жили душа в душу вот уже десять лет, и покусал ее. Рами очень обиделась. Она перемахнула через забор загона и скрылась в лесу.

– Вернется, когда остынет, – сказал Вальтанас, но Лита видела, что они с Дилантой очень встревожены.

Прошло два часа, а Рами не возвращалась. Вальтанас звал ее, свистел, но лес отвечал непривычной тишиной. Тогда все они отправились ее искать, даже Харза загнал коз в хлев раньше времени. Только мама, беременная Кассионой, осталась дома на случай, если Рами вернется. Искали до темноты и весь следующий день. Грул выл и рвался из загона, но Вальтанас так рассердился на него, что пригрозил посадить на цепь. И хотя все прекрасно понимали, что он никогда этого не сделает, стало не по себе. Грул глянул на Вальтанаса тяжелым, полным обиды взглядом и уполз в конуру.

– Старый дурак, – проворчал Вальтанас.

– Он раскаивается, – заступился Харза.

– Если Рами задерут волки или рысь, я его никогда не прощу! – сказала Лита. Рами была ее любимицей.

– Хорошо бы понять, почему он вдруг на нее взъелся, – сказал Вальтанас, а Диланта фыркнула:

– Будто у вас, мужчин, можно это понять!

Рами была уже немолода, и когда не вернулась через десять дней, Вальтанас покачал головой:

– Наверное, она погибла в лесу. Нам надо подыскать новую подругу для Грула.

Лита очень рассердилась: Грул обидел Рами так, что она убежала, а ему новую подружку за это? Бедняжка Рами потерялась, заблудилась, может быть, упала со скалы или попала в капкан…

– Она не погибла! Она обязательно вернется!

– Мы не можем ждать, – угрюмо объяснил Вальтанас. – Царский двор требует от нас двенадцать щенков в год, да еще троих надо отдать в новый храм Рала.

– Дурацкий царский двор! – рассердилась Лита.

Тесса залилась краской: она терпеть не могла, когда ее дети грубо разговаривали.

– Толку-то брать Грулу новую подругу, – вздохнула Диланта, будто не замечая грубости Литы. – Он сам уже старик. Пусть доживает свой век один, а мы оставим двух щенков с новых пометов.

– Но…

– Царь нас поймет.

Лита благодарно улыбнулась Диланте. Справедливость восторжествовала.

Ночами Грул выл на луну.

Вальтанас с Дилантой были важными людьми: они разводили собак породы ралин. Крупные рыжие псы с мощными длинными лапами и мягкой, шелковой шерстью были очень умны, ласковы и преданны. Издавна они считались подарком бога Рала людям, а потому участвовали во всех церемониях. Десяток-другой таких собак жили при храмах Рала и во дворце. Каждый приличный дом страны мечтал иметь хоть одного ралина. Но купить их было невозможно ни за какие деньги: царь Альтиды лично награждал граждан щенками за особые заслуги перед страной. Вальтанас говорил, что на Альтиде всего четыре хозяйства, которым разрешено разводить ралинов, их местонахождение держится в большом секрете, чтобы щенков не украли и не продали в другие страны или тем богачам, которые хотят иметь у себя чистопородного ралина. Даже Первый совет не знает, где находятся эти хозяйства. Хозяева, ралиниты, сами привозят щенков во дворец.

Дом Вальтанаса в лесу – одно из таких хозяйств. Все их ралины имеют огненную масть без пятен, здоровы, умны и послушны, поэтому их очень ценят. Собаки требуют много внимания: их нужно кормить, три раза в день выгуливать всю стаю, расчесывать по вечерам, вынимая из шерсти колючки, воспитывать щенков, а раз в месяц купать в лесном озере. Лита и Харза занимаются этим по очереди. И по очереди пасут коз – их у Диланты всего пять. А куры кормятся сами по себе, ходят по всему двору.

Лита заглянула за одну из ралут: большая рыжая собака лежала у ее корней и тяжело дышала. За три месяца бродяжничества шерсть ее потускнела и свалялась, подушечки лап были сбиты и изранены, хвост облеплен репьем, а уши – клещами. Рядом лежало трое щенков, и Лите одного взгляда хватило, чтобы понять, что они мертвы. То ли задохнулись при родах, то ли родились уже такими. Рами взвизгнула, узнав Литу, но даже поднять голову у нее не хватило сил, глаза начала затягивать мутная пленка. Что-то еще происходило у нее в животе, кто-то остался в ней. Лита села рядом, погладила собаку, нащупала живой комочек. Вот он. Еще один. Лита произнесла короткую молитву и подвинулась ближе. Она знает, что делать, ей не впервой.

Часто бывало, что Лита просыпалась среди ночи, будто от какого-то толчка, будто кто-то позвал ее или тронул за плечо: помоги. Обычно она еще секунду смотрела в темноту, чтобы понять, не приснилось ли ей? И если чувствовала, что нет, не приснилось, то сразу же вставала и выходила из дома. Она ни разу не ошиблась: кто-то из собак, а может, коз нуждался в ее помощи. Вообще, животные обычно справляются с этим делом сами. Никто не учит их рожать, природа подсказывает им, что надо делать. Но иногда случается что-то неправильное, козленок застревает, и коза тяжко дышит, жалобно блеет, не в силах помочь ни ему, ни себе. Она зовет на помощь. Никто больше почему-то не слышит этот зов, только Лита. Наверное, потому, что именно она и может им помочь.

Однажды ее любимая собака вздумала рожать посреди леса, прямо на прогулке. Она была уже старая, уставшая, а оба щенка – крупные. Лите было тогда восемь лет. Одной рукой она гладила собаку по животу, а второй помогала малышам выбраться на свет. Собака съела послед, вылизала щенков, а потом лизнула руку Лите. С тех пор Лита всегда помогала малышам родиться, если ее об этом просили. И когда два месяца назад ее мама рожала Кассиону, а Диланта с Ойрой выставили Литу за дверь, она ужасно обиделась. Впрочем, ненадолго. Надолго Лита не умела обижаться, к тому же она понимала, что люди не собаки и, наверное, у них все по-другому.

Но уж щенков-то за свою жизнь Лита приняла немало. И сейчас она ловким движением помогла малышу выбраться наружу, разорвала пленку пузыря и поднесла новорожденного к морде матери – пусть полюбуется, оближет его, поприветствует в этом мире. Но Рами не шелохнулась. Глаза ее были закрыты, а нос горяч.

– Рами, Рами, – позвала Лита.

Но собака не дышала. Остатки сил она отдала, чтобы родить последнего щенка и убежать на Верхние луга. Рами, Рами…

Лита плакала и сквозь слезы разглядывала щенка. Он был такой крохотный, такой нежный. Сморщенная мордочка с еще закрытыми глазками, а лапы широкие, сильные. Значит, вырастет крупным. Щенок был огненного цвета, сам весь – огонь, яркие всполохи хорошо были видны здесь, в тени огромных деревьев. Но на лбу у него сияла отметина – белоснежный вихор, похожий на маленький смерч. Живот и кончик хвоста тоже были белыми. В своей жизни Лита видела достаточно щенков, чтобы с ходу определить, что этот малыш мог бы стать украшением храма Рала или царского дворца, если бы не эти белые пятна. Белые пятна! Лите стало жарко. Она не смела пошевелиться, не знала, что ей делать: упасть на колени, заговорить, бежать прочь? Но она не может бежать: Тимирер – ее покровитель вместе с Гетой, она не должна убегать от него. Но разве Тимирер приходит вот так, к обычной девочке? Нет, конечно, нет, но рыжий пес с белыми пятнами и глазами аметистового цвета – одно из воплощений Тимирера, это все знают! Прочитав короткую молитву, Лита встала на колени, все еще держа щенка на ладонях, и тихо сказала:

– Здравствуй.

Верования альтийцев довольно примитивны и связаны с силами природы. Они верят, что у Всеобщей Матери Природы четверо детей (поэтому цифра четыре имеет тут сакральный смысл): Огонь, Вода, Воздух, Земля, что соответствует четырем божествам – Рал, Айрус, Тимирер и Гета.

Рал – хранитель и покровитель Альтиды, бог солнца, огня, тепла, страсти, борьбы, живущий в каждом доме (в огне очага и на фитильке свечи) и в каждом сердце, пока оно живо (любовь, страсть, гнев – все это Рал). Вместе с зарею проносится он на своей колеснице по миру, карает пожарами людей за грехи. Страшен в гневе, но без него невозможна жизнь. Цвета Рала – золотой, рыжий, алый, желтый, багряный. Ему посвящено множество храмов, а также грандиозный праздник, который проходит в самый длинный день в году и который так и называется – праздник Солнца. Иногда Рал является избранным благочестивым людям в образе огненной птицы с пышным хвостом.

Вместе с женой своей Айрус они составляют первое Неразделимое Единство. Жителям других земель трудно понять и осмыслить, что это значит, однако я понял это так: одно не бывает без другого, одно без другого не существует, и там, где есть полыхающий, страстный, обжигающий Рал, есть и утешающая, нежная, мягкая Айрус. И где существует неистовая, всепроникающая, клокочущая Айрус, там есть и согревающий, дарящий надежду и тепло Рал. Эти два бога считаются покровителями царской семьи.

Прекрасна богиня Айрус – дочь Океана (Солке; он воплощается в чудовищном существе, что живет на дне морском и поднимает бурю), мать всех озер и рек, родников и болот, морей и дождя, всего движущегося и меняющегося. Она призвана утолять жажду, успокаивать гнев Рала, нести людям исцеление от недугов. Часто является верующим в виде прозрачной лошади в пене прибоя или оборачивается огромной серебряной рыбой с золотыми глазами, которую невозможно поймать. По крайней мере, так уверяли меня жрицы ее храма. В дар Айрус приносят камни синих оттенков, жемчуг, венки из голубых цветов. Выходя замуж, девушки бросают в море, озера и реки свои гребни, прося, чтобы замужество было долгим и счастливым.

Праздник Айрус проходит в самую длинную ночь от зари до зари на берегу водоема. Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Щенок с аметистовыми глазами

Лита вошла в дом так тихо, как только смогла. Беда в том, что она мало что умела делать тихо. И даже если шаги ее были легки, она обязательно так неловко повернется, что что-нибудь да уронит. Вот и сейчас она задела маленькую скамеечку Диланты, и та с грохотом упала. Лита замерла: щенок завозился в ее ладонях.

«Я притащила домой бога Тимирера», – сказала она себе.

Поверить в это было невозможно, но как не поверить, если вот он – рыжий щенок с белыми отметинами, сопит и делает вид, что только что родился.

– Ли… – простонала спросонья мама. – Опять ты ни свет ни заря… Можешь хотя бы не шуметь?

Маленькая Кассиона плохо спала ночью, и мама не высыпалась.

– Прости, мам, – прошептала Лита, но та уже уронила голову на подушку, пытаясь снова уснуть. Тут завозилась Кассиона, захныкала, и маме пришлось вставать.

Лита закусила губу. Какая она дура! Зачем было заходить в дом? Но ей надо спрятать где-нибудь щенка Рами, чтобы Харза не увидел. А где его спрячешь? Живого… Лита чуть не охнула: вот же дуреха! Живого – к живым! Она бросилась обратно на улицу, скамеечка снова упала, мама лишь вздохнула.

Диланта уже подоила коз и теперь возилась в курятнике. Лита прокралась к собакам, погладила Бушу и прошла в закуток, где лежала Сванти со своими щенками, рожденными две недели назад. Лита подложила щенка Рами под теплый бок Сванти, сунула ему в рот ее сосок. Он жадно зачмокал. Сванти посмотрела на Литу и по-человечески вздохнула. Остальные щенки не обратили на новенького никакого внимания.

– Пожалуйста, подожди здесь, о великий Тимирер. Я не знаю, как сказать о тебе взрослым, и боюсь, что Харза отнимет тебя. Я скоро вернусь. Спасибо, Сванти.

Лита погладила собаку по голове и вышла из псарни. После завтрака ей идти с козами на пастбище – сегодня ее очередь. Взять щенка с собой или оставить под боком у Сванти? Но почему Тимирер пришел к ней? Что хочет сказать? А может быть, о чем-то предупредить? Надо бы рассказать маме, но она такая уставшая все время! Вот бы пришел отец… Уж он-то знает, что делать.

Лита вернулась в дом, села у стола. Вся семья уже была в сборе, и Лита вдруг подумала, что не знает, кем ей приходятся Диланта и Вальтанас. Они не были ее бабушкой и дедушкой, мама сама сказала ей об этом, уже давно, но почему тогда они с мамой и Кассионой живут здесь? А что, если мама – одна из «тех, кто приходит по ночам»? Только ей некуда было идти, вот она и осталась с детьми тут.

Надо обязательно выяснить это.

Лита оглядела всех, кто сидел за столом и был ее семьей. Добрая Диланта, ворчливый Вальтанас, красавица Ойра, ее сын Харза. Мама держала на руках маленькую Кассиону.

Травник не приходил уже давно.

– Я нашла Рами, – сказала Лита. – Ее надо похоронить. Она у четырех ралут.

Все заохали. Поспешно доев завтрак, пошли в лес. Вальтанас и Харза несли лопаты, Ойра – последнее угощение, а Диланта – кусок крапивного полотна, в котором хоронят животных. Кассиона капризничала, и мама отстала на полпути, пытаясь укачать ее. Их ждать не стали. Лита шла впереди и мысленно просила ралуты не прятаться, дать попрощаться с Рами.

Они не спрятались. Будто ждали и сами хотели принять погибших собак в землю у своих корней. Вальтанас выкопал яму, уложил туда Рами со щенками и прошептал молитву Гете, чтобы она забрала в свое тело умерших животных, сделала их землей и травой, а души отпустила на Верхние луга. Потом вытер лопату травой и велел Диланте сварить вечером погребальную похлебку. Всем было очень грустно, никто не хотел разговаривать. Но Лите не терпелось рассказать самое главное, и, едва дождавшись, когда они вернутся домой, она выпалила:

– А один щенок выжил. Я сейчас вам покажу!

Щенок спал под боком у Сванти и запыхтел недовольно, когда Лита взяла его на руки. Он был такой нежный, такой теплый и будто бы нежнее и теплее всех щенков, которых она держала до сих пор. Белоснежный завиток на лбу – Тимирерова отметина – сияла звездой и притягивала взгляд. Надо скорее показать его взрослым. Пусть помогут ей разобраться, как умирающая Рами смогла родить бога ветров!

Но взрослые повели себя странно. Лита держала на ладонях воплощение бога ветров Тимирера, а они сделали вид, что это самый обычный щенок! Только Ойра охнула и зашептала молитву, строго-настрого наказав сыну не приближаться к щенку, за что Лита была ей особенно благодарна. Диланта протянула руку, чтобы погладить малыша, но в последнюю минуту почему-то передумала, сказала Лите:

– Поосторожнее с ним, милая.

Вальтанас же нахмурился:

– Странный щенок. Не знаю, что с ним делать. Оставить мы его не можем, Лита.

– Почему?!

– Ну, похоже, наша Рами подружилась со снежным волком, пока гуляла по лесу, и щенок этот – их детеныш. Поэтому у него такие мощные лапы и белые пятна. И если кто-то узнает об этом, наше хозяйство закроют…

– Что узнают?

– Что у нашей собаки родился бракованный щенок.

У Литы перехватило дыхание. Что он такое говорит? При чем тут вообще снежный волк и Рами? Вальтанас продолжал хмуриться и вздыхать: «Рами, Рами…» Лита не знала, что Вальтанас делает со щенками, которых он назвал «бракованными». Такие появлялись иногда: недостаточно рыжие, со светлыми подпалинами или слишком слабые, а однажды родился одноглазый щенок. Вальтанас забирал и уносил их куда-то, а возвращался всегда без них, и Диланта ставила перед ним стакан крепкого вина, которое он пил долго и будто нехотя, через силу. Ни Лита, ни Харза никогда не спрашивали взрослых об этих щенках. Но сейчас Лита хотела знать.

– Он не бракованный! Он щенок нашей Рами и… вы что, не видите эти пятна, будто маленькие вихри? Это же бог Тимирер! Вот откроются глазки, они будут сиреневыми, поймете тогда! Куда ты понесешь его? Ему помощь нужна!

– Богу? – усмехнулся Вальтанас и зашел в дом.

Вернулась мама с Кассионой. Лита бросилась к ней, показала щенка. Мама прочитала столько книг, она поймет, кто перед ней.

– Какой хорошенький! – сказала мама, взяла щенка на руки и тихонько встряхнула, чтобы он проснулся. – Надо же, ужасно милый! Ничего, что у него пятнышки?

Значит, мама тоже не узнала его… А сама все время заставляет Литу читать книги и учить песни о богах!

– Прости их, – шепнула она Тимиреру. – Им просто трудно поверить, что ты пришел к обычной девочке.

Сванти кормила щенка Рами как своего, и с каждым днем он набирал вес, становился все сильнее и все любопытнее. Скоро у него раскрылись глаза.

– Так и есть – снежный волк, – рассердился Вальтанас. – Про меня скажут, что я плохо делаю свою работу!

Глаза у щенка были темно-синие, с аметистовым отливом, как вода глубоких горных озер. У ралинов, да и вообще у собак, таких глаз не бывает.

– Ты видел снежных волков? – тут же спросил Харза.

– Видел, – нехотя признался Вальтанас. – И если этот малыш пошел нравом в отца, нам всем несдобровать.

Лита прикрыла щенка ладонями: она не даст его в обиду, даже сло́ва плохого не позволит про него сказать.

– Придумай ему имя, – сказал Вальтанас и добавил, будто в свое оправдание: – Твой отец разрешил его оставить.

«Разве папа приходил?» – хотела спросить Лита, но не стала. Может, он был совсем недолго, пока она пасла коз или бродила по лесу. Ничего страшного, он придет еще, обязательно придет, и уже скоро. Главное, что он разрешил оставить щенка, потом они вместе разберутся, почему бог ветров пришел именно к ней.

– Это бог ветров Тимирер! – сказала Лита, но Вальтанас только покачал головой:

– Ты не можешь его так звать, Лита. Придумай ему обычное имя.

Вальтанас не стал больше ничего слушать. Ладно. Может, так надо? Может, никто не должен знать про бога-покровителя, который почему-то решил быть ее собакой? Но ведь стоит посмотреть в его глаза – и сразу все станет понятно!

– Тебе нужно имя, – пробормотала Лита, поглаживая щенка по голове. – Может, ты мне подскажешь? Я не могу звать тебя твоим божественным именем, взрослые мне не разрешают…

Щенок дурашливо помотал головой, ухватил ее палец. Лита ощутила проклюнувшиеся острые зубки, но не отдернула руку. Пусть кусает, десны у него сейчас страшно чешутся. Она с благодарностью подумала об отце, который разрешил ей оставить щенка. Хотя что значит «разрешил»? Отец не мама, не Вальтанас, он сразу понял, что это необычный щенок, он разбирается в таких вещах лучше всех.

Щенок глянул на нее аметистовыми глазами, тявкнул.

– Солке. Я назову тебя Солке. Он не главный бог, Вальтанас не будет ругаться, что я тебя так назвала. Знаешь, почему Солке? Потому что твои глаза цвета глубины, в которой водится древний бог морей Солке – отец Айрус. Он огромен, у него круглая голова с рогами, длинный хвост, и, когда он бьет им, на море поднимаются волны до неба, и брызги их долетают до щек бога Рала. Говорят, древний бог Солке умер, но я в это не верю. Может быть, он просто уснул.

Она помолчала.

– Хотела бы я его увидеть. И море, в котором он живет от начала времен. Но у нас тут только лес да холмы, ничего не поделаешь.

И они пошли гулять в лес. Солке смешно гонялся за ее ногами, путался в лапах, но упорно хотел идти первым. Он нюхал цветы и чихал от пыльцы, жевал траву. В тени ралут его шерсть светилась огнем.

Еще менее понятно второе неразделимое единство Тимирера и Геты, где Гета – это земля, прародительница всего сущего, сама жизнь, а ее вечный спутник Тимирер – воздух, владыка бескрайнего неба, ветер.

Гета – вечно юная прекрасная богиня земли, плодородия, покровительница брака, семейного очага, хранительница путешественников и земледельцев. Часто посылает Гета свою коричневую с изумрудной полосой на спине ящерку в помощь роженицам. Жрицы Геты носят зеленые и коричневые одежды, ибо это цвета земли и всего растущего на ней. Праздник Геты празднуют на Альтиде дважды – в день весеннего и осеннего равноденствия: на рассвете посыпают только что вспаханную землю крупой, поливают вином, пекут пряные лепешки и варят гетвус – особый медовый напиток с душистыми травами (невероятно вкусный, но секрет его приготовления мне не удалось узнать у строгих жриц Геты).

И самый дерзкий, самый своенравный бог Альтиды – бог Небесной долины, Верхних лугов (так альтийцы называют горизонт), легкокрылый бог ветров Тимирер. Послушны Тимиреру все облака, все птицы, все песни, что поют на земле и на небе. Тимирер – покровитель влюбленных, хранитель поэтов, музыкантов, артистов. Он же приносит людям добрые легкие сны. Этот юный бог кажется беспечным, но каждый альтиец знает, как страшен он в гневе. Сокрушительна сила ветра, и умилостивить его трудно. Часто Тимирер воплощается в пса с огненной шерстью и сиреневыми глазами, который может водить дружбу с человеком, помогая философам открывать тайны мироздания, ученым – совершать открытия, поэтам – сочинять сказки, полководцам – побеждать в битвах. Цвета Геты – зеленый и коричневый, а Тимирера – серебряный, голубой и белый.

Трое сыновей есть у этой пары богов: Кариб – бог лесов, Лурас – бог полей и лугов и Дот – бог гор, скал и утесов. Никто никогда не видел Дота, только эхом дразнит он путников и напоминает о себе на пустынных опасных горных дорогах. Лурас тоже прячется от людей, оборачивается неприметной травинкой. И только бог лесов Кариб является иногда в образе старого оленя с глазами цвета переспелой вишни. Многие боятся хитроумного Кариба, он завлекает путников в непроходимые леса, оборачивается буреломом. Но не тронет того, кто почтителен к лесу и Гете. Брачному союзу Геты и Тимирера посвящен праздник последнего летнего дня. Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Лес и холмы

Козы очень умные. Они делают вид, что им все равно, кто их выводит на пастбище, кто дает им воду, кто их доит, они вообще притворяются равнодушными и глупыми, но тот, кто общается с ними каждый день, знает: это не так. На самом деле они многое помнят и у них есть любимчики. Например, Лита. И они отлично знают, в какой день их будет пасти она, а в какой – этот желтоглазый мальчишка, от которого пахнет опасностью. К Лите они всегда бегут, радостно блея, и тычутся мягкими губами в ладони. Она гладит их и ведет на пастбище.

В древнем лесу было не так уж много полян, где козы могли бы вдоволь наесться, но недалеко от дома деревья расступались перед пологими холмами. На них росла только трава и низкие колючие кусты, на которых в начале лета распускались розовые и белые цветы, а осенью Лита с мамой и Ойрой собирали с них продолговатые темно-красные ягоды, чтобы заваривать вкусный напиток. Отец называл эти ягоды росалис и уверял, что они очень полезны.

Холмы тянулись неспешной грядой, будто складки на мягкой ткани земли. Огибая речной берег, они открывали небо, и здесь всегда бродил ветер. С южной стороны за холмами снова тянулся лес, и что за этим лесом, Лита не знала: ей никогда не разрешали уходить дальше четвертого холма. Однажды она спросила у отца про это место, и он сказал, что когда-то давно на холмах тоже рос ралутовый лес, но потом случилась война, и люди срубили деревья, чтобы продать их в другие страны и купить на вырученные деньги оружие. И с тех пор никакие деревья здесь не растут.

– Гета сильно рассердилась на людей за свои ралуты, – понимающе кивнула Лита.

– Да, это точно.

Если с холмов посмотреть на север, то в ясные дни можно увидеть заснеженные горные вершины. Они были очень далеко, их контуры сливались с облаками, и Лита никогда не ходила в ту сторону. Взрослые запрещали им с Харзой, да и горы казались чужими, холодными, они не тянули ее к себе, не то что холмы с их мягкими, плавными линиями, заросшие самыми разными травами, ягодами и цветами. Здесь в ней просыпалось какое-то особенное чувство, какое-то томление, похожее на зов, на тягу к дальним дорогам или подвигам. Лежа на теплой земле, она часто воображала, как на Альтиду нападут демоны или просто враги, вот хотя бы лумнийцы, про которых она читала в книжках, что у них дети с рождения ездят верхом и едят только мясо. Начнется война, и каждый должен будет стоять насмерть за свой клочок земли, и тогда она, Лита, возьмет меч (где-нибудь да отыщется меч, когда надо будет) и выйдет сражаться с врагом один на один, защищая вот эти холмы, и ралуты, и реку, и их дом, и всех ралинов, и маму с Кассионой.

Здесь Лита и Харза по очереди пасли коз, и здесь ее отец, Травник, собирал свои травы. Он говорил, что в лесу травам не хватает солнца и простора, они нежны и медлительны, и нужны для успокоения, для хорошего сна, их дают при лихорадке и нервных болезнях. А здесь, на холмах, растут особенные травы, они полны силы, и эта сила готова разбудить в человеке стремление к подвигам и открытиям, они лечат простуду и останавливают кровь из ран, в них надо купаться, если истощен долгой лихорадкой, и прикладывать к бессильным ногам.

Лита долго верила, что именно здесь, в холмах, и живет бог ветров Тимирер. Верила, пока не поделилась этим с Харзой, а он не поднял ее на смех.

– Дурочка! Боги не могут жить под боком у людей! Они живут далеко-далеко: Рал – в небе, Айрус – в глубине моря, а твой Тимирер – в самых высоких горах.

– А Гета? Гета живет рядом!

– О, ну да, конечно, и песенки на ночь тебе поет, будто ей больше заняться нечем! Гета живет в самых темных дремучих лесах, далеко отсюда.

– У нас тоже дремучий лес! – не сдавалась Лита.

– Ну уж! – усмехался Харза. – Да ты о настоящих лесах и не знаешь ничего, неженка!

– Сам неженка!

Они подрались тогда, и их, конечно, наказали. Лита не поверила Харзе, тем более что он, как и она сама, не был нигде, кроме холмов, ближайшего леса и берега реки. Границы их владений были строго очерчены, и ни Лите, ни Харзе не разрешалось за них выходить. Она не поверила, но все же крохотное сомнение закралось ей в душу. Так ли близки боги, как она чувствует?

Козы не задавались этими вопросами, они были благодарны Гете за вкусную траву на холмах и простор. Они радовались, что можно греть бока на солнце и пить воду из родников, которые прятались в неглубоких оврагах и не пересыхали даже в ларильский зной.

Из козьего молока Диланта с мамой делали сыр, а из шерсти пряли нитки, из ниток ткали теплые плащи на зиму, вязали носки. Ойра ходила продавать все это в город. Лита давно просила, чтобы Ойра взяла ее с собой, ей хотелось посмотреть, что такое базар и как живут городские люди, но ни мама, ни Вальтанас не разрешали. Это было обидно, потому что, хоть она и любила свой лес и холмы больше всего на свете, ведь так интересно посмотреть на весь остальной мир!

Лита выгнала коз из хлева, повела их на дальние поляны. Плохо, что не успела заглянуть на псарню, проверить, как там ее найденыш. Может, уже улетел, убежал по своим божественным делам. «Не обиделся бы, что я поселила его на псарне», – подумала Лита и провела левой рукой по лицу – от лба к подбородку. Этот жест прогонял проклятия, если вдруг на тебя посмотрит кривобокая старуха, или девушка с разными глазами, или перебежит дорогу черный заяц. Но можно ли защититься от обиды самого Тимирера? Лита вздохнула. На душе было тревожно.

В холмах она успокоилась. С ней всегда так: стоит подняться на их теплые бока, как сразу становится легче на душе. Ничего странного, что ее покровителями стали Гета и Тимирер, ведь ей так хорошо в их объятьях, хотя папу это почему-то расстроило, она слышала, как Диланта с мамой обсуждали, что вот Рал не стал ее покровителем, как же Травнику не расстроиться. Интересно почему?

Лита услышала, как зашумел ветер в кронах деревьев, оставшихся внизу, и улыбнулась. Бог Тимирер любит ее. Он воплотился в сиреневоглазого щенка, чтобы быть с ней рядом. Может, он хочет помочь ей стать великой жрицей? Ой, нет. Наверное, это скучно – жить всегда в одном и том же храме и молиться. Она спохватилась и подставила лицо ветру:

– Прости! Если ты захочешь, я, конечно, стану твоей жрицей! Но лучше бы… знаешь, больше всего мне бы хотелось отправиться в путешествие на большом корабле, посмотреть другие земли… Папа рассказывал, что Альтида торгует со многими странами, где люди говорят на других языках и молятся другим богам, у них непохожая на нашу еда и одежда другая. Вот бы увидеть все это! Хочу путешествовать, как Шарлах Ал-Лари, и записывать все, что увижу!

В доме у Вальтанаса и Диланты было много книг, и папа всегда дарил ей новые на день рождения и день преодоления. Были у них книги и про дальние страны, и про невиданных животных, и про героев, живущих в древние времена, и про растения, что встречаются в их лесу. Лите больше всего нравилось читать про отважных мореплавателей и путешественников, а еще – волшебные сказки, в которых герой идет за тридевять земель.

Козы разбрелись по холму, щипали траву, а Лита улеглась под черетой – деревом с черными вкусными ягодами. Она не спала, просто лежала и разглядывала переплетение травинок. Мысли текли медленно, тихо. Из леса вышел Харза.

– Что тебе здесь надо? – рассердилась Лита. Вечно он мешает!

– Вот так прием! Я бросил все свои дела, разыскал тебя в лесу, и где же благодарность?

– А зачем ты меня искал? – тут же встревожилась Лита. – Что случилось?

– Почему обязательно что-то случилось? Может, я просто соскучился?

Лита толкнула его кулаком в плечо.

– Говори сейчас же!

– Да ничего не случилось, просто пришел!

– Ладно.

Они помолчали.

– Давай играть, – сказала Лита.

Пока не появился Харза, ей не было скучно, она могла бы весь день просидеть здесь, просто глядя на коз, на ход облаков в небе, на букашек в траве. Но вот он пришел, и сразу стало казаться, что сидеть просто так – совсем неинтересно. Харза поморщился.

– Давай! – снова попросила Лита. – Ты будешь царем, а я ведьмой, которая тебя заколдовала!

– Фу! – надулся Харза. – Очень надо быть царем! Скукотища! Давай ты будешь царевной, а я буду рыцарем, у меня будет меч, и я буду тебя спасать!

– От кого?

– От полчища кровожадных рогатых чудовищ!

Он схватил палку и бросился на коз, они шарахнулись в сторону.

– Прекрати! Перестань, Харза, ты их распугаешь! Хватит!

Но Харза делал вид, что не слышит, и носился за козами, а они разбега́лись с обиженным блеяньем. Наконец он запыхался, низко поклонился Лите и сказал:

– О, теперь царевне придется собирать своих подданных по всему лесу! Пойду искупаюсь.

– Харза! – закричала Лита в бешенстве.

Но он только захохотал в ответ, юркнул в сафритовые заросли и крикнул уже оттуда:

– А, да, кстати! Совсем забыл: твой отец пришел!

Лита со слезами бросилась созывать коз. Противный, гадкий, подлый Харза! Ведь наверняка его отправили сюда, чтобы он заменил ее! Отец приходит так редко и всегда внезапно, невозможно угадать, когда он появится вновь на пороге их дома: высокий, красивый, в легком светлом хитоне, с сумкой, полной трав, на плече. Он поцелует маму, обнимет по очереди Вальтанаса, Диланту, Ойру и, наконец, их с Кассионой. Лита вдохнет его запах, особенный, ни на что не похожий – наверное, это запах трав, которые он собирает в неведомых лугах, далеко отсюда. Его борода будет чуть-чуть колоть ее щеки, но она только крепче прижмется к нему. Она всегда так сильно скучает!

Подлый, подлый Харза! Ну, теперь-то ему точно несдобровать, все взрослые накажут его, даже жаловаться не придется! Отец так на него посмотрит, что Харза сам загонит коз в хлев, напоит, подоит, да еще и прощенья будет у нее, Литы, просить!

Она наконец сбила коз в стадо и погнала к дому. Они недовольно мекали и косились на нее желтыми глазами с узкими длинными зрачками. Она бежала вниз по холму, потом по лесу, понукая и ругая коз, и ей казалось, что она слышит хихиканье Харзы где-то рядом, за деревьями. Он спрыгнул с ралуты, когда Лита уже заходила во двор, и начал пересчитывать коз с таким видом, будто он тут самый главный – в их доме и во всем лесу.

– Надо же, все!

Лита со всей силы дала ему кулаком в живот и рванула в дом.

Отец сидел за столом с Вальтанасом, они склонили головы над каким-то свитком. Ни мамы, ни Ойры, ни Диланты дома не было.

– Лита! – воскликнул отец, но она не услышала сильной радости в его голосе, скорее удивление, будто ее не должно быть здесь.

Но она все равно кинулась ему на шею, потерлась щекой о его щеку, вдохнула запах, резкий, непонятный, но его, родной. Поверх ее головы отец сказал Вальтанасу:

– Ладно, пойду погуляю с дочерью, а ты убери это подальше.

Она потащила отца на псарню.

– Куда ты меня тащишь, Лита? Погоди, я…

– Вот, смотри!

– У вас новые щенки? Да, прекрасные, такие сильные, сразу видно. Вальтанас уже знает, куда их отдаст: во дворец или в храм? Говорят, в городе завершили строительство нового храма Рала. Вот, может, как раз туда?

Отец поглаживал по спинкам всех щенков, кроме того, что Лита нашла в лесу. Будто не видел его, хотя тот был самый яркий и самый маленький, но отцовская рука обходила его, тихо посапывающего под боком у Сванти, будто его там и не было.

– Пойдем лучше в лес, – выдавила Лита и спросила: – А где мама с Кассионой?

– Они ушли на реку.

– Без тебя?

– Они не знают, что я здесь. Я пришел на одну минутку, Лита. И мне уже пора. Передашь маме и Кассионе мой поцелуй?

Лита кивнула. Если бы не Харза, она бы смогла побыть с отцом подольше. Как все-таки странно, что он пришел будто бы только к Вальтанасу, а не к ним с мамой. До реки не так уж и далеко, мог бы дойти, чтобы повидаться. Но, похоже, разговоры с Вальтанасом были для него важнее. И что за свиток они разглядывали? Старый, пожелтевший. Лита смотрела вслед отцу, на его ровную спину, твердый шаг, а потом побрела к реке. Она касалась пальцами стволов и думала о том, куда уходит все время ее отец. И есть ли отец у Харзы? Жив ли? И если да, то почему не приходит к сыну? А если нет, то что с ним случилось и почему о нем не говорят? Лита не могла объяснить, но чувствовала, что, если бы Харза знал своего отца, он бы не злился так на нее. Лес всегда помогал ей думать, поэтому дорогу к реке она выбрала самую длинную.

Сколько помнит себя Лита, столько есть в ее памяти этот лес. Бесконечно тянулся он по всей земле, и не было ему ни конца ни края. В холмах он будто делал передышку, а потом начинался вновь. Множество еле заметных глазу тропинок, что разбегались от их дома, могли привести к земляничным полянам, ореховой роще, роднику, маленькому и почти круглому озеру, к скале над тихой медленной рекой, у которой росла черета. Все это тоже был лес, и ничего, кроме него, на земле не было.

От «тех, кто приходит по ночам» она знала, что есть города, степи, есть моря, горы. Но она не могла представить, что это такое, и ей казалось, что это тоже лес, только по-другому называется. Это потом, когда мама научила ее читать, а отец привез откуда-то красивые книжки с картинками, она узнала, что такое море, что такое город, что такое пустыня. И поняла, что они совсем друг на друга не похожи.

Она любила и понимала свой лес. Были законы, которым учили ее взрослые, и она не нарушала их, потому что они были логичными и шли от самой жизни, а не из головы. Нельзя было ходить по одной и той же тропинке, чтобы она не стала очень заметной; нельзя разорять птичьи гнезда и муравейники; нельзя ломать ветки и нарушать покой деревьев…

– Лес кормит и одевает нас, – говорила мама. – Мы должны уважать его и помогать ему.

Самым строгим был закон о четвертой стороне. Лита и Харза могли сколько угодно бродить по лесу у реки, вдоль холмов и даже за рекой. Но им строго-настрого запрещалось ходить в ту сторону, где с холмов были видны остроконечные горы.

– Там живет сердитый бог Дот, сын Геты и Тимирера, он ловит непослушных детей и утаскивает в свои подземелья. Попадешься Доту – и будешь всю жизнь сидеть в темной норе, добывать для него драгоценные камни, – пугала их в детстве Диланта.

Повзрослев, Харза не раз хвастался, что пойдет туда и посмотрит на Дота и его горы, но Лита всерьез опасалась северной стороны, ведь недаром даже деревья прикрываются от нее ажурным голубым мхом, будто боятся. Деревьям Лита доверяла больше, чем людям. Да и что ей делать на севере, когда столько дел и дома, и в лесу, и на холмах?

Были законы, которые Лита открыла сама. Утро – лучшее время в лесу, ночью лес не любит гостей. Река – своенравна и капризна, но есть два тихих места, где можно купаться. В сумерках можно увидеть Кариба, одного из сыновей Геты, который любит превращаться в оленя. Маме лучше не говорить, как далеко в холмы ты уходишь. А еще мама (и никто в лесном доме) не знает, что не было случая, чтобы от Литы спрятались четыре ралуты. Она всегда их находила, хотя даже Вальтанас мог заплутать и сбиться с пути.

Те, кто приходит по ночам

Вечером за деревянным столом, сколоченным Вальтанасом, собиралась большая семья. Вальтанас, седой, длиннорукий, молчаливый; его жена Диланта, острая на глаз и на язык; Ойра, высокая, стройная, с золотой косой до колен и сильными, крепкими руками. Говорят, что такими красивыми бывают только жрицы бога Рала. Но Лита никогда их не видела, она не знает. Ойра кажется ей сказочной королевой из сказок, которая бежала из своей родной страны, чтобы спастись от злых колдунов, и прячется здесь, в лесном доме, притворяется обычной женщиной. Рядом с Ойрой сидит Харза, ее сын. Он одного возраста с Литой, но сильно задается. Харза – его ложное имя, а настоящего не знает никто, кроме Ойры и Диланты. Харза родился очень слабым, и все думали, что он умрет. Ойра плакала, а дом готовился к смерти. Тогда Диланта ушла в лес. Она поймала там молодую и сильную желтую куницу, харзу, убила и сожгла ее, а пепел зашила в кожаный мешочек. Она вернулась с этим мешочком домой, повесила его на шею умирающему мальчику и сказала всем забыть его настоящее имя и называть Харзой. Это была очень древняя магия. Мальчик выжил. Он стал ловким и сильным, он умел бесшумно ходить по лесу, лазить по деревьям, а слух у него был такой острый, что Харза слышал шуршание зайцев в кустах за домом. И никогда никто в их семье не трогает желтых куниц, хоть они, бывает, и таскают кур.

С Литой Харза то дружит, то нет. Харзе хотелось дружить с кем-нибудь из героев, достойных его дружбы, с одним из тех, кто приезжает к ним в дом иногда. Особенно Харзе нравился Травник, отец Литы, про которого нельзя было ничего спрашивать, но у которого был тонконогий черный конь и такой сверкающий меч, что у Харзы перехватывало дыхание. Приезжал Травник редко, одевался просто, говорил мало. Он уходил в лес то со своей женой Тессой, то со своими детьми, то с Вальтанасом, а на Харзу почти не обращал внимания. Раньше Харза спрашивал у Ойры, где его собственный отец, но та только вздыхала и говорила:

– Однажды он вернется, милый, но я не знаю когда.

Поэтому Харза внимательно вглядывался в «тех, кто приходит по ночам». Так звали их про себя Харза и Лита. Харза был уверен, что его отец – один из них, из скитальцев. Незнакомые странники, они приходили ночью, стучали в окна особенным стуком, и тогда Вальтанас вскакивал, как ужаленный, будил Диланту и спешил открыть дверь, даже не спрашивая, кто за ней и который час. Пришедшему грели воду, чтобы обмылся с дороги, кормили, расспрашивали о чем-то так тихо, что даже Харза, с его острым слухом, не мог расслышать, иногда забирали у гостя какие-то свертки, иногда давали похожие свертки ему. Укладывали спать, а утром, просыпаясь, Лита и Харза не находили в доме посторонних и не были уверены, что им не приснилось.

Иногда ночные гости приводили с собой детей. Те жили у Вальтанаса и Диланты день-два и исчезали. Ни Лита, ни Харза не успевали с ними подружиться, и оба сердились на взрослых за это. Среди «тех, кто приходит по ночам» были разные люди. Кого-то Лита и Харза знали, потому что они приходили часто, кого-то нет, и они, появившись раз, растворялись в памяти и пространстве.

И Лите, и Харзе нравилось, когда приходил Лура – встрепанный старичок, маленький и сухонький, как ломкий осенний лист. Он не приносил подарки или невиданные угощенья, как делал Севруджи; с ним никогда не было детей, как со странником Ламаром или красивой Яниной. Но Лура был мастер говорить обо всем на свете. Он рассказывал диковинные истории, например, о том, что солнце – это гигантский шар, который висит в черном-черном небе посреди других шаров и так горяч, что все, что приближается к нему, тут же превращается в пепел. Лита и Харза переглядывались и прятали усмешку: ну какой еще шар? Как он должен висеть в небе? Солнце – это Рал, великий и всемогущий бог. И нет никакой черноты там, в его чертогах, есть бесконечные луга голубой травы, где Рал пасет свои белоснежные табуны.

– А как же ночь? – хитро прищуривался Лура, который всегда разговаривал и спорил с ними на равных. – Куда же девается ваша голубая трава?

– Так Рал накидывает на луга темный платок, чтобы дать лошадям отдохнуть, а траве подрасти, – объясняла Лита. – А вот ваш раскаленный шар куда прячется по ночам, почему не светит?

– Вот я тоже все время об этом думаю, – бормотал Лура. – Возможно, что наш мир – это тоже огромный шар, что висит в темноте. Может быть, они с солнцем и луной двигаются и иногда заслоняют друг друга от людей, но как тогда…

И он пускался в совсем уж путаные размышления, а иногда хватался за бумагу и перо, что-то чертил, писал и злился, если заканчивались чернила. Лита любила наблюдать за ним. Он был будто бы из другой страны, такой далекой, что там даже не знают альтийских богов.

Лура всегда приходил к Вальтанасу, приносил ему рукописные книги, которые Вальтанас прятал, они о чем-то подолгу говорили. А вот Севруджи нужен был только Травник. Севруджи был единственным человеком, который казался Лите главнее отца. Отец не то чтобы робел или боялся Севруджи, но будто бы становился меньше ростом. Может, Севруджи был полубогом, героем легенд? А еще Лита понимала, что Севруджи приходит не просто так, а чтобы собрать какие-то сведения об Альтиде, его интересовали и древние свитки, и последние новости. И он всегда был очень приветлив с Тессой. Лите даже казалось, что они старинные приятели, что выросли вместе, как она с Харзой.

Все это было еще более странно, чем разговоры Луры о солнце, и тревожило сильнее.

В одной из комнат дома был алтарь. Сюда Диланта приходила молиться своим покровителям – Ралу и Гете, мама – читать толстую книжку в кожаной обложке на незнакомом языке, а Вальтанас – чинить обувь. Вальтанас считал, что делать свое дело хорошо и без злого умысла – это и есть чтить богов. Ойра смешливо фыркала, когда он так говорил, а Диланта проводила по лицу ладонью, отгоняя божий гнев.

На алтаре – невысоком столике с резными ножками – стояли толстые желтые свечи, они пахли пчелиным воском, и четыре фигурки, вырезанные из дерева: Рал и Айрус, Тимирер и Гета. Лита любила разглядывать их. Мастер, что их вырезал, может, был не сильно искусен – резец срывался не раз, образуя морщины и лишние складки одежды, – но очень старался, и боги получились похожими на людей, добрых соседей, если бы они были у них, в этом лесу. Самым красивым был Тимирер.

Раньше Лита частенько пробиралась в комнату с алтарем и играла с фигурками богов, наряжая их в разноцветные тряпочки, украшая цветами. Они ходили друг к другу в гости, ссорились и мирились, влюблялись и женились. Но однажды Литу застала Диланта (Тимирер как раз плыл на Солке, держась за его рога, сквозь шторм к далекой земле, чтобы спасти из плена свою возлюбленную Гету) и так отругала, напророчив всяких бед, которые пошлют ей боги в отместку за неуважение, что Лита стала относиться к этой четверке настороженно. Семья ее не была очень уж набожной… Ну, кроме Диланты, конечно. Мама никогда не заставляла учить длинные молитвы, считая, что молиться надо просто от души, а праздники каждого из четверых они справляли скорее потому, что любили праздники.

Но в тот день, когда Лита нашла щенка у четырех ралут, она пробралась в комнату с алтарем. Зажгла свечи и долго разглядывала фигурки богов, пытаясь найти ответ.

Девочка из очень далекой страны

Так они и жили в своем просторном доме в лесу. Прошло два года со смерти Рами, и Солке вырос в высокого крупного пса с мощными лапами, он был добродушным и любил, когда ему гладили живот, но, если ему вдруг казалось, что кто-то обижает Литу, он вскакивал, щерился, и уже никто не сомневался, что его отец – снежный волк.

Травник приходил все так же редко, и мама хмурила тонкие черные брови, и Лите становилось больно от обиды и нежности. Мама такая красивая! И добрая! Зачем отец обижает ее? Почему не живет с ними? Будто в их лесу трав меньше, чем где-то еще!

Однажды вечером Лита долго обнималась с мамой, в доме уже погасили свет, Кассиона уснула. Они лежали на кровати, так тесно прижавшись друг к другу, будто были одним целым. И Лита чувствовала на макушке горячие мамины слезы. Сердце ее разрывалось от жалости. Потом мама шмыгнула носом и шепнула:

– Ну, беги, зернышко, спи спокойно. Все устроится.

Лита перебралась на свой край кровати, обняла мамины ноги своими. Они всё еще спали вместе, все втроем, но Вальтанас уже начал мастерить для Литы отдельную кровать. Лита долго не могла уснуть и все придумывала, как ей поговорить с отцом, как найти слова, чтобы объяснить ему, что мама страдает без него. А потом в дверь постучали. Тем самым стуком. И сразу вскочил Вальтанас, открыл, и кто-то ввалился к ним в дом, прохрипел:

– Воды!

Лита соскочила с кровати, наполнила ковш водой из бочки, протянула его мужчине, который держался одной рукой за косяк, а второй прижимал к себе девочку с очень длинными волосами. Она лежала на нем, как куль с мукой, а волна черных волос закрывала ее всю, до самых пяток. Вальтанас перехватил девочку, положил на свое место на кровати. Диланта тоже уже проснулась, встала и начала хлопать девочку по щекам.

– Что случилось? Что с девочкой? Ты ранен?

Человек помотал головой и прохрипел:

– Озеро Тун.

Он протянул ковшик Лите и попросил:

– Еще.

Тут только Вальтанас заметил ее и шикнул:

– Марш в постель, Лита!

Это было правило – правило их дома: никто, кроме Диланты и Вальтанаса, не должен просыпаться и разговаривать с «теми, кто приходит по ночам». Но Лита все-таки принесла человеку воды в ковшике и только потом вернулась в постель. Со своей кровати она смотрела в открытую дверь комнаты Вальтанаса и Диланты и видела бледный профиль девочки в обрамлении гладких черных волос.

Девочка, привезенная в их дом странником по имени Ралус, оставалась тут долго, весь чудесный месяц леен, когда весна набрала свою живую звонкую силу, а лес стоит свежий и будто заново рожденный. Девочка была очень странная, с неестественно бледным лицом и очень длинными очень черными волосами, она почти не говорила, а смотрела на все так, будто ее только что достали из темного погреба. Сначала она плакала, выкрикивая одно-единственное слово:

– Унаунаунауна!

Это было похоже на плач птицы солтен, что живет глубоко в лесах и не предвещает ничего хорошего. Но Ойра и Диланта быстро привели ее в чувство, отпоили целебной травой. И оказалось, что Уна – ее имя.

Харза подшучивал над ней, а Лите ужасно хотелось узнать, где девочка жила раньше, откуда пришла и куда собирается теперь. Но та лишь отвечала:

– Я не знаю, Человек-Солнце заберет меня.

Сначала Лита думала, что она считает бога солнца Рала человеком, способным ее убить, и водила ее гулять только по самым тенистым тропинкам в лесу. Но потом оказалось, что так она называет человека, что привел ее сюда и оставил. Она почему-то говорила, что он не ее отец, хотя Лите они показались похожими.

Этот человек носил солнечное, божественное имя – Ралус. У него была лысая голова и очень грустные глаза. Этими грустными глазами он смотрел на Ойру так, что она роняла то полотенце, то ложку и краснела. Харза выглядел встревоженным.

Ралус подолгу разговаривал с мамой, Лита слышала, что они вспоминают и Севруджи, и Янину, а еще какого-то Арса, которого уже не спасти. Вечером, лежа в обнимку с мамой, Лита спросила:

– Ты давно знаешь Ралуса?

– Нет, но у нас есть общие… знакомые, – она будто споткнулась об это слово и выдохнула другое: – Друзья.

– Ралус тоже твой друг? Поэтому он пришел к нам?

– Нет, его я никогда раньше не видела, но он знает моих друзей, нуждается в помощи, и… у нас много общего.

Лита попыталась представить, как это – иметь друзей. Совсем чужие люди, которые становятся тебе важными, необходимыми, потому что у вас много общего. Они вот с Харзой выросли вместе, у них один на двоих дом, у них есть Диланта и Вальтанас и одинаковые обязанности, но разве они дружат?

– Ты выросла вместе со своими друзьями?

Тесса улыбнулась.

– Можно и так сказать. Мы вместе учились… в одной особенной такой школе.

– Что такое школа?

– Ох! Ну это… как бы тебе объяснить… – Лита увидела, что мама не может найти слов, и тогда задала вопрос попроще:

– А чему вы учились? Ухаживать за ралинами? Варить сыр? Ткать?

– Да, – усмехнулась мама. – Пожалуй, это можно назвать ткачеством, а мы… да, мы учились ткать. Спи, зернышко, завтра долгий день.

Лита лежала и, засыпая, думала, что нет, они с Харзой не друзья, а вот с Уной – да.

Вместе они много бродили по лесу, и Лита объясняла Уне, как он живет и какие у него законы, как называются деревья, травы. Они собирали ягоды, и Уна брала их в рот так, будто это самое вкусное, что она пробовала в жизни. Она мало говорила, но зато научилась улыбаться, и с каждым днем делала это все охотнее.

Им было хорошо вместе, тихо-радостно и спокойно. Ойра учила Уну читать, а Диланта – доить коз. Мама каждое утро расчесывала ее бесконечные волосы и заплетала в тугую косу, а Кассиона все время ей что-то рассказывала, и Уна отвечала так, будто понимала ее детский лепет. Правда, она почему-то боялась ралинов, даже Солке не хотела гладить. Хоть в это и трудно было поверить, но, кажется, она впервые в жизни видела собак.

Лита мечтала, чтобы Уна осталась у них навсегда.

Но однажды ночью Человек-Солнце вернулся и увез ее. Они скомканно попрощались, и Уна ушла, унося на руке теплый браслет из крохотных ралутовых шишек, который сплела ей Лита. Лита почувствовала, что все взрослые выдохнули с облегчением, а сама она долго плакала в лесу, обняв ралуту.

Покровители выбираются, когда ребенку исполняется четырнадцать месяцев. Считается, что за это время он привык к этой жизни и уже ее не покинет, а значит, нужно выбрать тех, кто будет ему помогать и кого человек будет чтить с особым рвением. Перед малышом кладут четыре предмета, которые символизируют четырех богов: золотую монетку (Рал), чашку с водой (Айрус), шишку (Гета), флейту (Тимирер). Те боги, чьи два предмета ребенок возьмет первыми, и будут его покровителями. Считается удачей, если ребенок выбрал пару, составляющую неделимое единство, – значит, будет богатым и счастливым. Менять же покровителей нельзя. Хорошая примета – носить одежду тех цветов, что любят твои покровители, а если девочка захочет (или будет вынуждена) стать жрицей, то только в храме своего бога-покровителя. Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Город

Теперь лес стал для Литы пустынен и скучен. Она бродила по нему, мучаясь неясной тоской и не понимая, как можно было так привязаться к чужому человеку, прожив с ним всего один месяц. Все, что она видела, слышала, чувствовала, ей хотелось рассказать Уне. Но та была неизвестно где.

«Куда ее могли увезти? Где оно, это озеро Тун, которое высасывает из человека все силы, но перемещает на огромные расстояния в мгновение ока? Если бы я знала, где искать Уну, я бы пошла за ней. Почему нас разлучили? Разве в нашем доме мало места?»

В один из особенно тоскливых дней она бродила по лесу, выбирая совсем незнакомые тропки, по которым, кажется, совсем никогда не ходила. Солке бежал впереди, обнюхивая траву и то и дело фыркая и мотая головой. Лита подумала, что хорошо бы все-таки посмотреть город. Вдруг Уну увели не в другой мир, а просто в город? Взрослые говорят, там много людей и домов, там можно потеряться. Значит, и спрятать бледную девочку с длинными черными волосами, которая понимает малышей и коз, тоже можно. Солке иногда оглядывался, будто проверяя, не отстала ли Лита. Тропинка стала шире.

Лита вдруг заволновалась: можно ли ей уходить так далеко от дома? Взрослыми была очерчена строгая граница, и Лита знала: вверх по течению реки, на север, им с Харзой нельзя. А если она заблудится, потеряется, не сможет вернуться? Если Кариб заведет ее в такую чащу, что не выбраться? Или заманит ее прямо в руки к своему сердитому брату Доту? Солке тоже остановился, оглянулся, почесал за ухом, а потом подпрыгнул, смешно дернув всеми четырьмя лапами, и побежал вперед еще быстрее. Лита бросилась за ним. «Кто я такая, чтобы сворачивать с дороги, по которой ведет меня бог? – думала она на бегу. – Так и скажу маме, если что».

Оглушенная, уставшая, перегруженная впечатлениями, Лита сидела на крыльце своего дома. Был уже вечер. На псарне возились собаки, Солке устало дышал рядом: набегался… Сумерки у них в лесу всегда недолгие, светлые, прохладно-синие. Лита подставила разгоряченное лицо теплому вечеру, поблагодарила за этот долгий день и – главное – за то, что сумела вернуться домой.

Когда Солке вывел ее из леса, они оказались у подножья холма, по которому карабкались виноградники. Осенью отец часто приносил им вкусные прозрачно-зеленые ягоды, мама называла их виноградом, а папа говорил, что эти ягоды растут на Суульских холмах. Вкуснее Лита ничего в жизни не ела. Правда, она всегда представляла, что эти ягоды растут на огромных, как ралуты, деревьях, а не на таких вот скрюченных кустиках. Но по листьям и завязывающимся гроздьям она узнала сейчас виноград и пожалела, что только начало лета и ему еще зреть и зреть, набирать на солнце сладость и вес.

Тропинка вела ее через виноградники довольно долго и уткнулась в каменный заборчик, невысокий, но Лита все же не стала перелезать, а пошла вдоль него, пока не отыскала калитку. Она открыла ее и оказалась в городе.

Сидя сейчас в лесной тишине, в которую вплетались привычные звуки их дома, коз, кур и собак, она вспоминала, как застыла там на месте, моментально растеряв всю свою уверенность от количества людей, разнообразия их одежд и голосов. Как Солке сел у ее ног, будто говоря, что он свое дело сделал, а теперь ей решать, куда идти и чем заняться. Оторвавшись от нагретой солнцем калитки и долго еще чувствуя ее тепло между лопаток, Лита пошла по улице между двумя каменными белыми заборами, пряча глаза от прохожих, которые мало обращали внимания на босоногую девочку в светло-зеленой тунике.

Улица привела ее на площадь перед холмом, на котором стоял огромный дворец. Белые колонны, украшенные резьбой, поддерживали золотую крышу. Высокие двери, множество окон, а у входа – стража в золотых одеждах, с длинными копьями. На холм вела лестница, по краям которой застыли диковинные животные из камня: крылатые кони, птицы с человеческими головами, ящерицы размером с быка. Лита поднималась на холм, разглядывая каждую. Вид у них был устрашающий, но вдруг она увидела собаку со щенком, ралинов и сразу успокоилась. Она хотела рассмотреть волшебный дворец поближе, и ноги сами несли ее вверх, пока стражники молча не перегородили ей дорогу, скрестив перед самым носом копья.

– Ну и ладно, – Лита вернулась на лестницу.

Обойти вокруг дворца она не решилась и быстро сбежала вниз, погладив по дороге каменных собак.

Город распахнулся перед ней, как шкатулка с драгоценностями. Он звенел голосами уличных торговцев, сверкал куполами храмов и белоснежных статуй, десятки улиц разбегались от дворцового холма, и каждая звала Литу за собой. Но теперь Солке перестал указывать ей путь, бежал позади, и надо было выбирать самой. Лита крутила головой, разрываясь на части от желания узнать и увидеть все сразу.

Вдруг рядом с ней остановилась колесница, и невероятно красивая женщина с копной огненных волос и в ярко-синей с золотыми нитями тунике обратилась к ней:

– Ты заблудилась, милая? Тебе нужна помощь?

Лита кивнула, не понимая и не слыша толком вопроса, но не в силах отвести глаз от красавицы. Та показала ей на место за своей спиной, и Лита впервые в жизни взобралась на колесницу. Рыжеволосая красавица крикнула лошадям:

– Хэйро!

И вот они уже несутся по улицам города неизвестно куда, все дальше от дворца, виноградников и леса. Солке бежит следом, уворачиваясь от прохожих и других колесниц.

Ее звали Алоика, и ее дом, маленький, уютный и обставленный с изяществом, которое могут позволить себе только очень богатые люди, стоял сразу за храмом Рала. Этот дом, пропахший благовониями, был настолько не похож на их дом в лесу, насколько сама Алоика не была похожа на тех женщин, которых Лите приходилось видеть до этого дня. Она заливисто смеялась, носила яркую одежду и распущенные волосы, она задавала странные вопросы, от которых Литу бросало в жар:

– От кого ты сбежала, милая? Какие мужчины тебе нравятся? Ты всегда так бедненько одеваешься? Кто-нибудь уже целовал эти сладкие губки? Какие у тебя стройные ножки, только что-то ты худая, ты что, не ешь досыта? Хочешь остаться у меня?

Лита робела, не знала, что отвечать, а новые вопросы сыпались и сыпались на нее.

– А я марика, – сказала Алоика. – Помогаю мужчинам стать счастливее.

Лита постеснялась спросить, как именно, а Алоика накрыла на стол и какими-то невероятными яствами угостила Литу, которая всю жизнь ела только простую пищу, что давал им лес, огород, куры и козы. Каждый кусочек вызывал вихрь вкуса и ощущений. Она съела целую тарелку под внимательным взглядом Алоики.

– Ты никогда не ела правглу, да? Откуда ты вообще взялась в городе? Тебя что, растили в глухом лесу?

Лита уже готова была кивнуть в ответ, но Солке, лежавший на пороге, глухо заворчал и гавкнул, будто напоминая, что ни в коем случае нельзя говорить о лесе, о доме, где рождаются щенки ралинов, о своей семье.

– Какой у тебя забавный пес, – сказала Алоика и приподняла бровь, глядя на Литу. Она ждала ответа.

– Нет, я… я из одной деревушки, далеко отсюда. Приехала с тетей на базар, отпросилась погулять, а сама заплутала.

Алоика кивнула.

– Тогда понятно, почему ты набросилась на правглу и худая, как палец Геты. Говорят, все деревни живут в такой бедности, что даже последнему нищему в городе и не снилось.

Лита пожала плечами. Она даже не знала, что на Альтиде есть какие-то деревни. Но Алоика расценила ее жест по-своему:

– Ну да, если там живешь и никакой другой жизни не знаешь, то тебе и кажется, что все нормально, все хорошо и правильно. Но стоит попасть в город!..

Алоика полулежала на низком диванчике и обмахивалась веером, хотя было не очень жарко. В ее расслабленной позе и в том, как она вставала, чтобы налить себе разбавленного водой вина, – во всех ее движениях было что-то такое, что подсказало Лите: Алоика ждет ребенка и скоро станет мамой. Она быстро прикинула в уме:

– Твой малыш родится в середине даависа, да?

Алоика вспыхнула и прижала руки к животу, чем еще сильнее убедила Литу.

– Откуда ты знаешь? Никто не знает! Уже живот видно, да?

– Ой, нет! Ничего не видно, я просто чувствую такие вещи, – улыбнулась Лита. – Я даже могу угадать, кто будет, я редко ошибаюсь. Хочешь?

– Нет! – слишком поспешно выкрикнула Алоика, но тут же смягчилась. – Не надо, не хочу ничего знать заранее.

Она вдруг растеряла всю свою веселость, будто бы вмиг устала и постарела. Выпила залпом вино и встала с диванчика, подошла к Лите и приподняла за подбородок ее лицо, глядя в глаза. Лите было неприятно, но она сидела не шелохнувшись.

– Не знаю, увидимся ли мы снова, только ты не говори никому обо мне, хорошо? Сохрани мой секрет. Обещаешь?

Лита кивнула, и Алоика ее отпустила. Что такого, если женщина ждет ребенка? Малыши – это же прекрасно! Но тут же она вспомнила, что, когда ее мама ждала Кассиону, все тоже очень тревожились: и Диланта, и Вальтанас, и Ойра. Но больше всех – отец. Он прямо сам не свой был. Поэтому Лита решила не спорить. Может, так положено: волноваться и беспокоиться. Даже собаки немного нервничают, когда ждут потомство.

Алоика тряхнула головой, будто прогоняя тяжелые мысли, и обернулась к Лите. Ее красивое лицо снова озаряла улыбка.

– Ты мне очень нравишься, милая, хорошо бы нам подружиться!

– Спасибо тебе! – обрадовалась Лита. – Но мне пора, надо еще найти тетю…

– А ты знаешь, где ее искать?

– Если найду холм, на котором стоит дворец, то и ее отыщу.

– Ну, здесь недалеко. Я не смогу тебя проводить, ко мне сейчас придет важный гость, а ты, как выйдешь из дома, обогни храм Рала и иди все время прямо. В конце улице поверни налево, а там уже недалеко. Царский дворец видно отовсюду.

Лита кивнула и пошла к двери.

– Будешь в городе – приходи в гости, милая! В моем доме для тебя всегда найдется чашка правглы!

– Спасибо. Солке, пойдем.

В дверях она столкнулась с красивым молодым мужчиной, высоким и темноглазым. Он улыбнулся ей, но в ту же секунду нахмурился, и взгляд его прямо впился ей в лицо, будто он хотел прочитать ее мысли или узнать тайные желания. Лита покраснела и скорее побежала прочь, а оглянувшись, увидела, что он смотрит ей вслед.

Сидя сейчас на крыльце своего дома, растворяясь в привычной тишине леса, она поняла, что этот мужчина, его улыбка, его взгляд – это и было самым загадочным и волшебным за весь ее первый день в городе. Он кого-то напомнил ей, будто был похож на кого-то знакомого, близкого, но на кого именно, Лита не могла понять.

Вдруг что-то ткнулось ей в бок, будто ралутовая шишка подкатилась. Это Солке приткнулся рядом. Лита улыбнулась. Хоть он и бог, но, когда устает, любит прижаться к ней, как обычный пес.

– Мама, а кто такие марики? – спросила за ужином Лита, и Ойра выронила ложку, мама чуть не пролила похлебку, а Диланта вытаращилась на нее так, будто она превратилась в Дота.

– Что-что? – спросил Вальтанас.

Один Харза ничего не понимал и смотрел на взрослых в недоумении.

– Где ты услышала это слово, Лита? – спросила мама звенящим голосом.

– Я… я не помню.

– Лита!

– Я гуляла у дальнего озера, – начала вдохновенно врать Лита. – Я ушла далеко сегодня, а там ловили рыбу два человека, ничего не поймали, там вообще нет рыбы, на том озере, если бы они поднялись чуть выше, до Рулфа, помнишь, Харза, мы прошлой осенью там…

– Лита! Не морочь мне голову!

– Они говорили что-то о мариках, – сникла Лита. – О том, что они делают мужчин счастливее.

Ойра вспыхнула и вышла из-за стола. Диланта покачала головой, а мама сказала так сурово, как, наверное, никогда в жизни с ней не говорила:

– Мы строго-настрого запретили тебе уходить далеко, Лита. Разве ты не знаешь, что никто не должен знать о нашем доме и о нас?

– Я спряталась, они меня не видели!

– Все равно. Просто не ходи туда больше – и все.

– Да, мам.

Город снился ей. Будто звал всеми переулками, улочками, величественными храмами, апельсиновыми рощами, мозаичными площадями, всеми этими людьми, загадочными, непохожими на маму, Ойру или Вальтанаса с Дилантой. И трех дней не прошло, как Лита опять вышла к виноградникам Суулы, легко и без подсказки отыскав нужную тропинку. Она знала, что мама не будет волноваться. Все привыкли, что и она, и Харза подолгу пропадают в лесу. Главное, успеть домой к позднему ужину. Одета она была в ту же светло-зеленую тунику, что и в первый день. Ей казалось, что так вернее. Правда, в этот раз она надела сандалии, потому что увидела, что никто в городе не ходит босиком. А жаль! Камни мостовых так приятно греют ноги.

Поражают воображение даже бывалого путешественника альтийские храмы. Огромные, как самые величественные горы Ал-Тарпли, возвышаются они над одноэтажным и уютным Золотым городом (единственным на Альтиде) и расположены крестом в разных его концах.

Большая честь для каждой альтийской семьи – отдать дочь в жрицы одного из храмов, особенно в храм бога Рала, покровителя Альтиды. Жрицы Рала берут себе в воспитанницы высоких, светловолосых и белокожих девочек, обладающих музыкальным слухом и приятным голосом, ибо во время праздника Солнца, а также во время богослужений поется очень много красивых и сложных в исполнении гимнов. Жрицы бога Рала изучают астрономию, философию. Жрицы Айрус – медицину, географию и историю. Жрицы Геты сведущи в траволечении и древоведении, а жрицы Тимирера могут предсказать погоду по облакам, разбираются в литературе, прекрасно танцуют. Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Флейта из ралутовой ветки

С утра мама, Ойра и Лита сели вычесывать собак. Диланта увела Кассиону в лес, чтобы та не лезла помогать, Вальтанас понес подросших щенков Буши в город. Расставаться было грустно, Лита перецеловала их мокрые носы и погладила Солке.

– Хорошо, что тебя никогда никому не отдадут, – прошептала она ему в ухо.

– Хватит нянчиться с ним, Лита, – сказала мама. – Бери гребень, пора за работу.

Лита любила день чёса. С утра чувствовалась в доме какая-то деловитая суета. Любила еще и за то, что коз в этот день приходилось пасти Харзе, даже если была ее очередь. Этим все домашние давали понять: есть дела, в которых она, девочка, понимает лучше ловкого Харзы, и без нее не справятся.

Раньше Лита всегда начинала с Грула, чтобы побыстрее закончить с самым неприятным псом, но сегодня взяла Бушу, которая нервничала и переживала из-за разлуки со щенками. Шерсть у нее была яркая и густая, но свалялась в колтуны, пока Буша, лежа на боку, выкармливала щенков, и теперь требовалось немалое терпение, чтобы ее вычесать. Солке крутился тут же, лез под руку, Лите даже пришлось легонько оттолкнуть его, а Буше – рыкнуть. Обиженный Солке фыркнул и гавкнул на ящерицу, пригревшуюся на бревнах.

Собаки, приученные к чёсу с детства, стояли, широко расставив мощные лапы, а женщины, взяв в руки железные гребни (сначала с редкими зубьями, потом с частыми), вели ими от хребта к животу, начиная с головы, вытаскивая попутно репьи и колючки, состригая колтуны.

– И где ты только набрал их такую кучу, – ворчала обычно Диланта, как будто пес мог ей ответить.

На гребнях оставались рыжие комья, их складывали в корзины. Ралины никогда не линяли, и их шерсть больше напоминала нежные детские волосы.

– Давай-ка, мой старичок, выстригу тебе лапы, – сказала Тесса Грулу.

Лита подняла лапу Буши – между подушечек у нее отросла шерсть, которую всегда надо выстригать, чтобы не цепляла колючки: они могли поранить лапы.

Постепенно корзины наполнялись, мама и Ойра специальными чесалками теребили шерсть еще раз, убирая мелкий мусор, и относили в прядильню. Потихоньку они спрядут из этой шерсти нитки. Лита будет им помогать, чувствуя себя совсем взрослой.

Из прядильни мама вынесла корзину, доверху наполненную мотками шерсти, что спряли еще зимой.

– Лита, ты закончила чесать? Разведи костер. Надо покрасить шерсть.

Во дворе у них стояла бочка с дождевой водой, и туда кидали шишки ралуты, собранные в лесу. Шишки намокали и окрашивали воду в красно-коричневый цвет. Когда ниток, спряденных из собачьей и козьей шерсти, накапливалось много, во дворе разводили большой костер и ставили на него огромный чан, сливали туда воду вместе с шишками и кипятили ее долго-долго, пока она не начинала гореть ярким, сочным цветом. Воду процеживали, убирали шишки и мелкие веточки и снова ставили на огонь, только теперь в нее опускали мотки шерсти. Перед этим Ойра или Лита раскладывали их, разбирали по цветам: блекло-серую, козью, в одну сторону, ярко-рыжую, ралинов, – в другую. Отдельно клали белоснежную шерсть козы по имени Облачко. Серую они окрашивали почти всю, рыжую – примерно половину, белую оставляли. Белой было мало, а мама очень ее любила. Шерсть долго варилась в шишечной воде, а потом закреплялась капустным рассолом, становилась насыщенно-коричневой, с красными всполохами, и Лите казалось, что полотно, сотканное из таких ниток, было особенно мягким и теплым, будто хранило солнце, что впитали в себя ралутовые шишки; пахло не только козами, собаками и рассолом, но и деревьями, лесом. Домом.

Освобождая бочку от использованных шишек, Лита выгребала мелкие семена ралуты и разбрасывала их по лесу. Вдруг вырастут? Харза издевался над ней, но Лита все равно делала, как считала нужным. Ей было их жалко: в каждом крохотном семечке она видела будущее дерево, лес, который может из них вырасти.

Костер еще не успел догореть, как вернулись Диланта с Кассионой. Кассиона держала за руку отца.

– Смотрите, кого мы привели! – сказала Диланта и пошла в дом, накрывать обед.

– Папа!

Лита бросилась отцу на шею. Мама вытерла потный лоб и посмотрела на них с улыбкой. Отец полюбовался ралинами, погладил каждого, даже Солке, хоть и нахмурился при этом, потом подхватил Кассиону и несколько раз подбросил в воздух. Лита смотрела с завистью, жалея, что стала слишком большая и тяжелая. Она до сих пор помнила это чувство полета и крепости, надежности папиных рук, когда они подбрасывают тебя прямо в небо, ловят и снова подкидывают. Отец наконец отпустил Кассиону и посмотрел на Литу. Улыбнулся и достал из своей сумки для трав какую-то палку.

– Вот, смотри, что у меня есть для тебя.

Лита взяла ее в руки и ощутила тепло и гладкость дерева. Это была флейта, сделанная из ветки ралуты, легкая, звонкая, она удобно лежала в руке, и у Литы сразу получилось извлекать из нее звуки: низкие, протяжные и высокие, стремительные. Она бросилась отцу на шею снова, так по душе пришелся ей подарок. Он посмеялся и протянул руки жене.

Иногда Лита гадала: куда уходит ее отец? Понятно, что если он Травник, то почти все время собирает травы. Он приносил их охапками, и Лита любила помогать маме разбирать их, связывать в пучки и развешивать на просушку на чердаке. Но нельзя же все время только и делать, что собирать травы! Чем еще он занимается? Продает эти травы на рынке в городе? Ходит в дальние деревни, чтобы лечить ими тамошних жителей? Лита не была уверена, что эти деревни есть. Она видела разбросанные на дальней речной отмели рыбацкие лачуги и еще знала, что существуют другие ралинские хозяйства (время от времени они обменивались щенками, чтобы исключить родственные связи), но были ли на Альтиде деревни и другие города? Лита никогда о них не слышала, а спрашивать почему-то стеснялась. Да это и не сильно ее занимало. У нее был свой мир – мир ее дома, псарни, леса, холмов, реки, а теперь еще и города. И ей этого хватало.

Лита стала всюду носить флейту с собой и играть каждую свободную минуту, не запоминая придуманные мелодии, но радуясь, что звук становится все чище и точнее. Мелодия вела ее, уносила в небо, почти как папины руки.

В город Лита сбегала каждый свободный день и сразу шла к Алоике, в ее яркий гостеприимный дом, куда часто приходили мужчины, пили вино, ели правглу, слушали, как Алоика играет на маленькой арфе и поет. А если Алоика не открывала ей, Лита шла на огромный рынок, где было столько всего: людей, животных, товаров, запахов, звуков. Она бродила по рядам, перебирая бусы и ракушки, нюхая цветы и фрукты, касаясь тканей и мехов. И всегда старалась пройти мимо царского дворца, что возвышался над городом, делая его особенно красивым, и побывать в храмах, удивляясь их похожести, а ведь боги такие разные! О многом она читала в книжках, но увидеть своими глазами, потрогать, почувствовать – о, мир был так разнообразен, так многоцветен! Лите хотелось попробовать все, познакомиться со всеми.

Следуя за Алоикой то в лавку Ятла-табачника, то к толстухе Митас за какими-то травами, то в храм Рала, которого марики особенно почитали, то в порт, Лита представляла, что живет в городе, что она одна из марик, такая же красивая и свободная, что у нее есть своя повозка и свой маленький домик и что она умеет так же хорошо танцевать и петь.

– Хочешь, научу тебя нашим танцам? – спросила как-то Алоика, и Лита с радостью согласилась.

Теперь она стремилась в город еще охотнее. Ей нравилось танцевать. Нравилось чувствовать свое тело, легкое и гибкое, нравилось, что Алоика ее хвалит и говорит, что она красивая. Никто никогда раньше не говорил ей этого. Нравилось, что мужчины, которые приходят в гости к Алоике, смотрят и на нее тоже, хотят поговорить, просят сыграть на флейте. Правда, после разговоров Алоика всегда отсылала ее, но Лита понимала: это ведь не ее гости, конечно, Алоике самой хочется быть с ними, смеяться над их шутками и петь им песни. Лита не обижалась и не расстраивалась, она уходила бродить по городу и делала все новые и новые открытия. Оказывается, в городе живут разные люди: есть богатые и свободные, а есть те, кто служит им. Лита не очень понимала, что значит слово «вечные», которым их называли, но видела, что они безмолвно и безропотно выполняют все, что им скажут, и молчат, даже если их колотят. Один раз она попыталась вмешаться, но ее прогнали возмущенными воплями, кричали, что нажалуются Первому совету. Лита еле унесла ноги, спряталась в домике у толстой Митас.

– Что, к Алоике еще приходят мужчины? – спросила в тот день Митас.

– Да, иногда приходят.

– Дурочка, думает, можно скрыть…

– Ребенка?

Митас выронила чашку, которую только сняла с огня, обожглась выплеснувшимся отваром, зашипела.

– Она сказала тебе?

– Нет, я сама догадалась, – похвасталась Лита. – Сразу же видно.

– Ничего еще не видно.

– Не по животу, – объяснила Лита. – А просто по походке, и как она садится, и как встает. Беременные все двигаются иначе, даже собаки.

Митас расхохоталась, а потом сказала серьезно:

– Ты скажи ей, девочка, чтобы она уже остановилась. Негоже ей теперь принимать мужчин.

Лита пожала плечами:

– Ей нравится, она всегда смеется с ними.

– Много ты понимаешь, – вздохнула Митас, но больше ничего не сказала, хотя Лите показалось, что слов у той припасено немало.

А еще Алоика показала ей море. Не то, что плещется в порту, зажатое каменными причалами и суетливыми арутами. Нет, однажды Алоика привела ее на обрывистый берег, и Лита не смогла сдержать вопля – таким бесконечным, таким божественным показался ей этот синий простор. Она упала на колени, приложив сомкнутые ладони ко лбу и шепча молитву великой богине Айрус. Вот она, вся как есть, открылась ей, обычной девочке! Вот что значит любовь богов – смотреть и смотреть в эту синюю даль! Ее обнял ветер и будто бы поцеловал в лоб, в разгоряченную макушку, погладил по плечам. О Тимирер, нежноликий бог, возлюбленный ее покровитель, вот где ты властвуешь – здесь, на этих обрывах, над этой синевой!

Алоика тихо посмеивалась.

Сегодня и вот уже почти три века на Альтиде правит царский род Аскера. Самый прославленный герой Альтиды, остановивший Войну четырех городов (то есть победивший в этой войне), Гиор – из этого рода, а нынешний царь Эрисорус Илтар Тиарос – его прямой потомок. Цари облечены огромной властью, но не абсолютной. Есть немало законов, ограничивающих не только царствующих особ, но и их личную жизнь. Так, позволяя царям богатой и сильной Альтиды, которой не нужно искать дружбы с соседними государствами, жениться по любви хоть на самой бедной девушке в мире, им, тем не менее, разрешено иметь только одного ребенка – единственного наследника. Закон этот показался мне странным и не очень логичным, ибо жизнь непредсказуема, но альтийцы верят, что это был завет самого Гиора, а все, что завещано Гиором, – свято. За соблюдением законов следит Первый совет – некий орган, имеющий такую власть, что фигура царя кажется больше представительской.

В Первый совет входят 49 советников, по семь от каждого округа, избираются народным голосованием на площади. Ты не можешь заявить свою кандидатуру на эту должность, но если тебя выбрал народ, то не можешь и отказаться служить в Совете. Советникам выплачивается жалованье, начисляемое из налогов всех жителей Альтиды. Возглавляет Первый совет косул – выбирается раз в 10 лет самими советниками. Это невероятно успешная система; хотел бы я, чтобы она была принята и на моей родине, и во всех диких странах, где жизнь людей до сих пор зависит от одного человека. Впрочем, приберегу эти мысли: у меня на родине за них, пожалуй, повесят. Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Отец

Лита в наряде марики исполняла свой первый танец на площади. Вокруг нее были другие марики, как и она, танцующие впервые, они так же робели в своих слишком открытых одеждах. Сегодня решалась их судьба.

– Будешь красиво танцевать – понравишься какому-нибудь богатею, и он купит тебе дом или подарит украшения, – говорила Алоика. Она немного пополнела, но двигалась все так же грациозно и так же заливисто смеялась.

Литу это не волновало: дом у нее есть, а украшения, кроме браслета Уны, она не носила – в лесу в них неудобно. Но страшно интересно было станцевать на виду у всех. Посмотреть, как твой танец отзовется в сердцах людей, будут ли тебе хлопать и бросать цветы… Алоика намазала ей кожу каким-то маслом, и та заблестела, источая тонкий нежный аромат. Потом расплела волосы и велела надеть особую тунику.

– Вот эту? – с ужасом спросила Лита. Туника была ниже колен, но с разрезами до бедер, а самое главное – из полупрозрачной ткани.

– Конечно, глупышка! Ведь они должны разглядеть тебя как следует!

– Кто «они»?

– Те, кто станут твоими покровителями.

«У меня уже есть покровители, – подумала Лита, – Тимирер и Гета». Но почему-то не посмела сказать этого вслух. Ей стало казаться, что она делает что-то неправильное, но Алоика так нахваливала ее, говорила такие ласковые слова, от которых сладко трепетало сердце.

– О, только не уведи у меня царевича, – погрозила она пальцем.

И опять Лита ничего не поняла, но внутри у нее все содрогнулось.

– Может, я не буду сегодня танцевать? – робко спросила она.

– Ты что? Мы же готовились! Будешь! И танцевать, и на флейте играть! Сегодня праздник, в городе столько гостей, на тебя обратят внимание, уж поверь, я знаю мужчин.

Лита тоже знала их! Она знала папу, Вальтанаса и Харзу, и она понимала, что ни одному из них не понравилось бы, что она танцует в прозрачных одеждах на улице. Но сил сопротивляться Алоике у нее не было.

Танец начался, заиграли флейты и харбы, марики двигались в общем круге. Потом каждая из них будет танцевать одна, играть на музыкальных инструментах или петь. Таков обычай, говорила Алоика, горожане любят его. Пока Лита двигалась в общем танце, волнение прошло, она забыла и про прозрачную тунику, и про полную площадь народу и чувствовала лишь свою красоту, молодость и легкость. Когда подошла ее очередь играть на флейте и она взяла первые ноты, толпа принесла весть: царь, едет сам царь, он будет проходить мимо площади, танцуйте и пойте, о прекрасные девы, ибо с ним царевич, вдруг одна из вас приглянется ему!

Лите было любопытно посмотреть на царя и царевича, но она боялась сбить дыхание, а потому играла, не поднимая глаз, и только на последних нотах окинула взглядом толпу и увидела, что на царских носилках, в тунике золотого цвета и в золотом обруче, обхватывающем высокий лоб, восседает ее отец, Травник, он в ужасе смотрит на нее. Лита опустила флейту, не дав отзвучать последней ноте.

Толпа восхищенно гудела, осыпая носилки царя лепестками летуиры. К ногам Литы тоже сыпались монетки и записки. Отец хлопнул в ладоши, и воцарилась тишина. Царь не сводил глаз с дочери, а она стиснула флейту так, что костяшки пальцев побелели. На соседних носилках сидел тот самый темноглазый молодой мужчина, который часто приходил к Алоике и которого она называла царевичем. Он настороженно переводил взгляд с отца на Литу.

Потом царь Эрисорус кивнул марикам, толпа взревела восторженно, носилки качнулись и двинулись сквозь ликующую толпу. Следующая марика начала петь, а Лита все стояла и смотрела вслед царю и его сыну. Щеки ее пылали, а голова раскалывалась.

Что-то щебетала Алоика; мужчины, наполнившие ее дом, кричали, пели, шутили, кто-то попытался посадить Литу к себе на колени, но она отвела чужие руки. В голове шумело, и она стала пробираться на воздух.

– Куда ты, глупенькая?! Праздник только начался! – крикнула ей Алоика вслед.

Будто враз опьянев, не чувствуя ни ног, ни рук, Лита добралась до задней комнаты и переоделась в свою зеленую тунику. Она вылезла через окно, опасаясь, что, если пойдет через дверь, кто-нибудь опять остановит ее, прикоснется, заморочит разговором, заставит выпить еще бокал вина…

Что такое она видела сегодня на площади? Ее отец – царь?! Как такое может быть? Или ей только привиделось? А может, царь Альтиды просто очень похож на ее отца? Ведь если бы он видел, что она вот так, одна, в городе, танцует посреди площади, а все смотрят на нее… он бы ведь не прошел мимо, да? Или в этом нет ничего странного? Алоика вот похвалила ее, сказала, что она была лучше всех. Алоика собрала все монетки и записки, которые бросали, пока Лита играла. Алоика пригласила в дом много мужчин и каждому пообещала, что Лита тоже там будет. Но взгляд царя, полный ужаса, говорил: да, я твой отец, и ты сделала что-то очень, очень плохое, девочка.

Тяжелые ноги несли Литу через лес. Она с трудом узнавала дорогу, но ноги помнили лучше головы и привели ее к дому. Солке выбежал навстречу, начал лизать руки, фыркнул, учуяв благовония и вино, толкнул ее под колени лбом, как делал всегда, только вот сегодня Лита не устояла, упала прямо посреди двора. Ей не хотелось вставать. Тело было тяжелым и чужим.

Она смутно помнила, как ее подняли, потащили куда-то, как чьи-то руки опустили ее на кровать, а далекие, расплывающиеся голоса вопрошали:

– Где ты была, Лита? Что с тобой, Лита? Боги, Диланта, от нее вином пахнет! Где ты нашла вино, Лита?

– Да какое вино, Тесс!

– Понюхай сама, она вся пропахла правглой и вином, как самая дорогая марика. Лита! Где ты была?

– Где ты была?

– Где ты была?

Лита пыталась заткнуть уши, голова болела ужасно, но ей надо было сказать маме главное:

– Я видела папу. – Язык не слушался ее, был каким-то распухшим. – Он царь. И у него есть царевич. Красивый.

Дальше было что-то еще. Вроде бы кто-то молчал, ахал, плакал, кричал. Но мир стремительно уплывал от нее, растворялся в винной темноте.

Странен обычай имянаречения на Альтиде, я так и не смог разобраться в нем полностью. Они меняют имена, как модница – браслеты, а точнее, добавляют к имени, данному при рождении, другие имена, будто нанизывают на нитку бусины. Иногда мне кажется, что альтийцы считают, что чем больше у человека имен, тем милостивее к нему боги, но я не уверен, что правильно понял этот обычай. Итак, первое имя дается человеку при рождении. Обычно это имя – пожелание судьбы или же своеобразная зарубка на память о дне, когда человек родился (имя может переводиться со староальтийского – а все имена имеют именно староальтийские корни – как «счастлива в браке», «могучий воин», или «ясный день», или «звездная ночь»). Потом к нему присоединяется имя отца, если это мальчик, и имя матери, если это девочка. Потом идет имя рода. Человек растет, живет, совершает поступки или просто проводит дни в праздности, и к его имени присоединяются другие имена, те самые, которые он получает по делам своим. Однажды я выпивал в трактире с человеком, одно из имен которого можно было перевести как «покоритель луж» – уж не знаю, что имели в виду те, кто его так нарек, он рассказать мне об этом не захотел. И, как бусины, все эти имена нанизываются на нить жизни, и бывает, что к старости человек и разогнуться не может под тяжестью своих имен… Из «Дневника путешествий» Шарлаха Ал-Лари

Бракованные щенки

Наутро Лита долго лежала, укрывшись с головой своим детским одеялом. Как они посмотрят на нее, что скажут? А главное – что им соврать? Потому что правду сказать невозможно – так она чудовищна. «Я сбежала в город, танцевала почти голой на площади, напилась вина с незнакомыми мужчинами… Я видела отца, которого все называли царем Альтиды». Лита откинула одеяло.

Мама стояла у стола, сматывала окрашенную и просохшую шерсть в тугие клубки. Посмотрела на дочь. Лита опустила глаза. Но тут же вскинула вновь.

– Папа уже приходил? – спросила она.

– Это все, что ты хочешь спросить?

Лицо у мамы было суровым. Но Лита не отвела глаз. Ее вопрос все равно важнее всего, в чем может обвинить ее мама.

– Где папа?

– С чего ты взяла, что он здесь? – спокойно спросила мама. – Он был совсем недавно и придет теперь не скоро.

Лита спустила ноги с кровати, осторожно встала. Голова немного кружилась, и было очень противно во рту. Значит, он не пришел… А вдруг вообще ничего не было, вдруг ей все привиделось вчера? Площадь, танец, царь с царевичем? Вдруг она просто отравилась какими-нибудь ягодами в лесу?

– Мама…

Тесса отложила клубки, подошла к дочери, усадила ее на кровать и села рядом. Даже обняла.

– Пожалуйста, расскажи, что с тобой вчера случилось. Где ты была?

«Значит, я все-таки где-то была…» – Лита попыталась сосредоточиться. Очень хотелось пить.

– Я ходила в город, – выдавила она и увидела, что мама смотрит на нее так, будто ее ударили под дых.

– В город? Зачем? Как ты нашла туда дорогу?

– Меня мой бог вел.

– Лита!

– Мама, я не вру! – взмолилась Лита и рассказала маме все с самого начала. Как она нашла Рами и помогла ей родить Солке, как она сразу узнала в нем бога ветров – мама, ты же сама рассказывала мне, помнишь? И как однажды он отвел ее в город, и там она встретила Алоику, познакомилась с Ятлом-табачником и травницей Митас, как ей нравилось там, среди людей и на берегу моря…

– А вчера? Что было вчера? Кто напоил тебя вином?

Лита помолчала. Ладно, пусть будет вино, но про танец на площади рассказывать, пожалуй, не стоит – она уже поняла, что в этом доме марик не любят.

– Там был праздник… и всех угощали. Я не знала, что это вино! Я тоже выпила. А потом все пили за здоровье царевича и сказали, что надо снова пить…

– Ты видела его? – мама схватила ее за руку. – Царевича?

Лита не поняла, почему мама так испугалась. Царевич показался ей добрым и мягким человеком.

– Да. Видела. Я видела его вчера, и… он… он хороший, мама, совсем не злой. И очень красивый.

Мама вдруг закрыла лицо руками, и через секунду Лита поняла, что она плачет.

В комнату вошла Диланта с Кассионой. Диланта начала ворчать, а Кассиона забралась маме на руки, стала ее целовать и вытирать ей слезы, лопотать и сердито смотреть на Литу, но та никак не могла понять, чем так расстроила маму. Она тоже обняла ее и проговорила:

– Я никогда больше не буду пить вина, мама, клянусь, я больше к нему не притронусь, честное слово!

– Да уж, – фыркнула Диланта. – Это ж надо до такого додуматься! Даже Харзе такое в голову не пришло, а ты, девочка… Да как напилась-то! Еле до дому дошла, как тебя еще бродяги не украли… Вот отец появится, он тебе задаст.

– Хватит, Диланта, – шмыгнула носом Тесса. – Мы обо всем поговорили с Литой, она обещала, что больше не будет. Да, Лита?

Мамины заплаканные глаза почему-то сияли.

Весь день Лита ждала встречи с отцом и боялась ее. Но он не пришел ни к вечеру, ни на следующий день. Диланта и Вальтанас все еще посмеивались над ней, Харза дразнил «маленькой пьянчужкой», и они дважды подрались, но мама простила ее, только взяла слово больше не бывать в городе. Лита пообещала.

Отец пришел только на третий день. Лита бросилась было к нему навстречу, но обожглась о взгляд – тот самый, так же он смотрел на нее со своих царских носилок! Ничего ей не приснилось, не привиделось, она не обозналась, это и вправду был он!

– Мне нужно поговорить с мамой, – сказал он, целуя и тут же отстраняя от себя Кассиону.

С мамой отец разговаривал долго. Лита успела таких ужасов себе навоображать, что начала собирать вещи, чтобы сбежать из дома. Потом она вспоминала, как отец смотрел на нее на площади, как был потрясен и… испуган – да, он боялся не меньше! Она сжала в руках шишку ралуты, которая всегда лежала у нее под подушкой. Пусть сначала он объяснит, что делал на царских носилках, а потом уже ругается!

Тихо зашла мама. Глаза у нее были заплаканные, кончик носа покраснел.

– Папа ждет тебя у реки. Пожалуйста, не ври ему и постарайся не перечить.

Она присела перед дочерью, взяла ее за руки, заглянула в глаза.

– Тебе предстоит трудный разговор, но, пожалуйста, помни, что все, что он говорит или делает, он делает ради нашей безопасности. Пожалуйста, зернышко!

Лита послушно кивнула. Она готова была согласиться на что угодно, лишь бы не плакала мама и не сердился папа. Чтобы все стало как прежде, чтобы она снова могла ждать его прихода и радоваться ему.

В лесу ей, как обычно, стало легче. Голова пылала, но ноги были легки и мысли прояснились. Она шла босиком по еле видной тропке, сжимала в кулаке шишку, подобранную тут же. Солке семенил за ней. Она посмотрела на него и прошептала:

– Помоги мне, о Тимирер! Ведь он любит меня, и я его люблю, пусть он не сердится, что я танцевала голая там, и пусть объяснит, кто он.

Отец стоял спиной к тропе, смотрел на реку. На нем был незнакомый плащ, темно-красный, с золотой каймой по подолу. Лите так хотелось броситься к нему, обнять и долго-долго плакать. Но она не посмела. Подошла и встала рядом, чуть позади. Отец не взглянул на нее, молчал. Река несла свои медленные тяжелые воды, летали над ними ярко-синие стрекозы.

– Ты осквернила мой подарок, флейту из ралуты, – медленно сказал отец и повернул к ней лицо.

«Флейта! Где моя флейта?» – ужаснулась Лита и поняла, что флейту из ралуты она оставила у Алоики… Значит, ей придется еще раз сходить в город, нарушить обещание, данное маме. Она посмотрела на отца. Сейчас у него на голове был тот же золотой обруч, что и вчера. От этого лицо его казалось чужим.

– Ты царь? – выпалила она.

– Да.

– Всего-всего? Всех земель?

Отец улыбнулся и тут же погасил улыбку.

– Я – Эрисорус Илтар Тиарос Светлоликий, царь Альтиды. А ты – моя дочь. И ты танцевала вместе с мариками, на виду у всего города! Как ты вообще туда попала?

Лита сделала глубокий вдох и повторила свою историю: как к ней пришел Тимирер в облике рыжего щенка с белыми отметинами, как ей было грустно расставаться с Уной, как Солке привел ее в город, как она встретила там добрую женщину и подружилась с ней, как та предложила ей станцевать, потому что праздник и так принято…

– Так не принято! – прервал ее царь. Увидев, что дочь отпрянула от него, сказал спокойнее: – Так не принято, Лита. Мариками становятся те, кто… у кого нет дома, нет семьи, кому некуда идти или кто опозорил себя недостойным поведением. Это порочные женщины и…

– Она сказала, марики делают мужчин счастливыми, – опустила голову Лита.

Она все еще не могла понять, почему отец так сердится. Что плохого, если Алоика поет и танцует перед мужчинами, разговаривает с ними, читает им стихи? И если это плохо, то почему отец не запретит это? Раз он царь.

Эрисорус шагнул к дочери, приподнял за подбородок ее лицо:

– Запомни, Лита, ты – царевна, хозяйка этих лесов! И здесь тебе нечего бояться, нет для тебя преград и нет безвыходных ситуаций. Но в городе… В городе ты никто, песчинка, каждый может растоптать…

– Горожане – добрые люди, им незачем меня обижать.

– Да… но люди разные. В тебе заключена слишком страшная тайна, – голос отца вмиг перестал быть пафосным, стал усталым, даже скорбным. – Если Первому совету станет все известно, не ходить тебе по земле. Ни тебе, ни маме, ни Кассионе.

– Почему?

Эрисорус вздохнул, опустил руку.

– Давай присядем, – сказал он, снял свой богатый плащ, расстелил на земле. Притянул к себе Литу, обнял одной рукой и спросил: – Ты же помнишь, что была Война четырех городов? Мама рассказывала тебе о ней?

– Ммммм… это когда непобедимый Гиор сразился с чудовищем и развеял его прах по Суульским холмам?

Отец улыбнулся:

– Вижу, мама чаще читала тебе сказки, чем исторические книги. Но да, Гиор – герой той войны, и вся Альтида почитает его как великого воина. Но я хотел напомнить не об этом. Война четырех городов… только представь: много-много лет беспощадных битв, крови, слез, матери хоронили детей, пылали города…

– Города? Я думала, на Альтиде один город.

– Остался один, но раньше было четыре. Прекрасные, богатые города. Синола, Кибра, Вэрса, Сейра. После войны уцелел только город-победитель, Синола, его теперь называют Золотым, а от других остались одни развалины, и ни один не смог восстановиться.

– За что люди воевали? Зачем? Иноземцы хотели захватить нас?

Отец грустно улыбнулся.

– В том-то и дело, девочка моя, в том-то и дело. Священна война, когда народ защищает свою землю, свою родину, но когда брат идет на брата, потому что хочет отобрать у него трон, хочет власти, – это позорная война, но именно она и обрушилась на нас. Четыре брата, четыре крупных города, четыре претендента на трон. У каждого своя армия, у каждого своя правда. Страна захлебывалась кровью, и боги отвернулись от нас, устав от распрей. Чудище, которое в сказке победил Гиор, было войной, Лита. Он был великим полководцем, но главная его заслуга в том, что он смог положить конец этой бессмысленной бойне. Одолев своих врагов, он не стал их убивать, чтобы сыновьям не пришлось мстить, а отправил в изгнание, заставив поклясться в храме Всех богов, что ни один из их потомков не ступит на землю Альтиды. Такие клятвы не нарушают, ты знаешь. И он учредил закон о единственном ребенке в царской семье. Тогда казалось, что нет решения мудрее.

Отец положил руку ей на плечо.

– Первый совет создали тогда же. Гиор был мудр, но и он понимал, что в одиночку ему не справиться. Страну надо было поднимать из руин и…

– А если рождалась двойня? – перебила Лита.

– Пару раз такое случалось, да… – Отец помолчал. – Выбирали того, кто сильнее.

– А второго?

– Это не наше дело, Лита. Это решал Первый совет.

– Но ты знаешь, что с ними делали?

Отец молчал.

– Их отдавали на воспитание, да? В какую-нибудь рыбацкую деревню, чтобы никто не догадался… как в «Легенде о Саролейн»!

Отец молчал.

– Или, скорее, не беднякам, а в храм, жрицам, да? Ведь служить богам – что может быть почетнее…

Отец молчал.

– Хотя еще надежнее отвезти их в чужие земли, да? Как велел Гиор своим братьям.

Отец молчал так, что Лита наконец поняла.

– Их убивали.

Их просто убивали, вот и все.

– Бракованные щенки, – прошептала она.

– Что?

– Их просто убивали, как Вальтанас убивает бракованных щенков… Но как можно было угадать, кто из двоих станет лучшим правителем? Кто будет умнее, справедливее, отважнее?

– На все воля богов.

– А если случалось несчастье и единственный ребенок погибал? Ведь такое тоже могло произойти. От болезни, укуса змеи, упал с лошади, утонул – умер! – Литу трясло, как в лихорадке, и царь видел это, но не спешил успокаивать и утешать. Ему важно было объяснить ей сейчас, как опасны ее прогулки в город.

– Тогда царской чете разрешалось родить второго ребенка.

– А если это произошло слишком поздно, царица состарилась и у них больше нет детей?

– Не знаю, дочка, такого в нашей истории не было.

– Но можно поменять и царицу, конечно, – почему-то ей вспомнился Грул и Рами. – На более молодую…

Она подумала о маме. У нее всегда грустные глаза, даже когда она играет с Кассионой.

– Вот что с вами произошло, да? С тобой и мамой. Вы слишком любите друг друга, чтобы стать чужими и никогда больше не прикасаться, не целоваться, не… Я помешала вашему счастью. Меня не должно было случиться.

– Лита! Ты – самое большое наше счастье, поверь. И я, и мама…

– Я незаконна! Меня не должно быть!

Лита сама не заметила, что кричит. У ее родителей уже есть сын. Взрослый, красивый. Наверное, добрый и умный, он будущий царь. Зачем им она, зачем Кассиона?

– Почему меня не убили?

– Не говори ерунды! Жизнь ребенка священна!

– Но ведь раньше…

– Это были темные времена, Лита. Никто бы никогда в жизни не убил тебя, я бы не позволил, да и Первый совет суров, но справедлив, хотя нынешний косул…

– А что сказал Первый совет, когда я родилась?

Отец вздохнул:

– Тебя должны были отдать в храм Айрус, сделать жрицей. Маму тоже должны были увезти в храм. Далеко отсюда.

– Почему же мы здесь?

– Потому что… – Отец запнулся. – Потому что я слишком вас люблю. Я не мог смотреть, как твоя мама страдает, и мне было больно думать о том, что ты будешь расти в чужом доме, как сирота, пусть даже это дом бога. Вальтанас – мой старый друг, я доверяю ему, и это место защищено ралинами, даже Первый совет не знает, где оно находится. И я могу навещать вас время от времени, могу видеть вас, быть с вами. Это риск, но…

«Но без него не было бы Кассионы», – подумала Лита, но не посмела сказать этого вслух. Она плохо представляла, как все происходит между людьми, а собаки – это все-таки собаки.

– Зато нам разрешают жениться по любви, – ласково сказал отец. – Не все царства могут даровать такую милость своему царю. На Альтиде же царь волен выбрать себе жену из любого сословия, лишь бы по взаимной любви и девушка была здорова. Жрицы говорят, что только в любви может родиться здоровый и сильный ребенок.

– И ты выбрал маму, да? Где ты ее встретил?

– Да вот тут, у Вальтанаса, – тихо и ласково засмеялся отец. – Но она не всегда жила здесь.

– Откуда же она?

– Из очень далеких земель… Но пусть лучше она сама тебе расскажет, это ее история.

Они помолчали, глядя на дремотное течение реки. Потом отец сказал:

– Я преступил закон, Лита. У меня есть второй и третий ребенок, я солгал Первому совету, я тайно встречаюсь со своей женой, которую все считают погибшей, как и тебя… И если хоть одна душа опознает в тебе мою дочь…

– Хорошо, папа, я поняла. Я не буду больше ходить в город.

В голосе ее было столько печали, что сердце Эрисоруса дрогнуло. Он понял вдруг, что его дочь заперта в этом лесу, как в темнице, что что-то есть у нее в городе, что-то влечет ее туда – может быть, люди, может быть, воздух, а главное – природное любопытство. И разве она виновата, что рождена второй царской дочерью?

– Что тянет тебя туда? – выпалил он, не успев остановить себя. – По чему ты скучаешь больше всего?

В голове Литы пронесся рой картин: дом Алоики, в красно-золотых тонах, с вечным запахом лероки и правглы; царский дворец на холме, величественный и недоступный, там живет ее отец, там живет ее веселый темноглазый брат Фиорт, которого она видела лишь мельком; лавка Ятла-табачника и запах дальних стран, упакованный в длинные коричневые сигары и деревянные коробки; тихие улицы и шествие жриц на закате; шумный базар и толстая Митас, торгующая травами… Но все эти картины захлестнуло синее и соленое, огромное, вечное. И ветер, что летит над его просторами.

– Море, – выдохнула Лита.

– Море? – удивился отец и облегченно засмеялся. Он-то уж испугался, что его повзрослевшая дочь влюбилась в какого-нибудь городского мальчишку. Это было бы ему не по силам. А уж с морем он как-нибудь справится.

– Пойдем, я покажу тебе кое-то.

Они поднялись, долго шли лесной тропой, а потом – краем холмов и наконец оказались на обрывах. Отсюда простирался морской простор – синяя глубина, распахнутое небо. Внизу был виден маяк, а далеко слева – краешек города. Отец обнял Литу, и они долго смотрели в лицо горизонту.

Теперь Лита часто брала Солке и приходила сюда, на обрывы. Море всегда было одинаковым, но в нем постоянно что-то происходило, и поэтому Лите никогда не надоедало смотреть на него. Этим море и лес были похожи, как братья. Один раз она увидела, как из воды показалась голова огромного животного. Лита распахнула глаза и сказала:

– Смотри, смотри, Солке, вот тот, в чью честь ты назван, – отец Айрус, морской властелин.

Соленый ветер дул ей в лицо, и Лита улыбалась.

Маячник Ярсун

С маячником Ярсуном Литу познакомил Солке.

Она не могла нарушить слово, данное отцу, и теперь вместо города ходила только на тот берег моря, который он ей показал. Лес подступал совсем близко к обрывам, недалеко виднелась каменная коса, уходившая в воду, на ней стоял маяк. Раньше Лита непременно дошла бы до него, забралась бы внутрь, познакомилась с маячником, но теперь она боялась людей и их вопросов. Она еще не успела переварить все, что узнала о себе, еще не придумала, как убедительно врать, если ее спросят, кто она и откуда. Когда не знаешь всей правды, врать легче, любая выдумка может стать правдой.

Пока она думала обо всем этом, глядя на море, слушая ветер, Солке убежал в сторону маяка и теперь захлебывался лаем.

– Солке, ко мне! – крикнула Лита, но пес не вернулся, залаял еще отчаяннее.

Лита пошла на зов. Она увидела, что Солке стоит над человеком. Человек лежал на боку, подложив под щеку ладонь, будто спал. Лита замерла. Он умер? Или ему плохо? Может, он утонул и его выбросило море? Солке ткнул человека носом и посмотрел на Литу. Гавкнул. Она подошла поближе. Покойников она боялась. Ей еще не доводилось видеть мертвых людей, только собак. Что она должна сделать? Позвать на помощь? Но кого? Этот пустынный берег, это обещание отцу…

Солке снова ткнулся носом человеку в лицо, и тот вдруг что-то пробормотал, отталкивая собачью морду.

– Хвала богам! – воскликнула Лита и бросилась на помощь.

Человек был не молод и не стар, наверное, чуть моложе ее отца, его лицо заросло щетиной, а волосы были грязные и слипшиеся. А еще от него воняло. По́том и чем-то знакомым…

– Да он пьяный! – поняла Лита, вспомнив запах крепкого вина, которое Диланта наливала Вальтанасу, когда приходилось убирать бракованных щенков.

Она отступила на шаг. Ее ли это дело – ворочать пьяных мужчин, уснувших на берегу? Но Солке залаял, а море, будто подсказывая, плеснуло волну, намочив пьянчуге босые ступни.

– Ясно. Если я ему не помогу, он утонет. И куда мне его тащить?

Лита огляделась. Рядом не было никаких строений, только маяк. И дверь, казавшаяся крошечной родинкой на его огромном теле, была открыта.

– Ладно, давай попробуем напроситься в гости к маячнику.

Пьяный опять что-то забормотал, но Лита не стала вслушиваться. Она видела однажды пьяным Вальтанаса – он был молчалив и очень суров. Она видела пьяных мужчин в доме Алоики в тот злополучный день – они были веселые, шумные, пытались схватить ее. Этот человек был пьян по-другому. Он был как-то отчаянно, тяжело пьян.

Лита попробовала его поднять, но это ей не удалось. Тогда она посадила его и, держа за плечи, сказала:

– Послушайте, вы слишком тяжелый, я не подниму вас. Но вам надо уйти с берега. Вы лежите слишком близко к прибою. Слышите? Ну же, вставайте!

Она опять попробовала его поднять, Солке толкал человека в спину, и тот пробормотал:

– Хорошая п-п-псина…

– О да! Только не падайте!

Им удалось поднять его, но пьянчуга тут же навалился всем телом на Литу. Она бы упала, наверное, но Солке подставил ей бок.

– Спасибо, Солке. Ну, давайте, идем… как же от вас воняет!

– П-простите…

Казалось, человек трезвеет с каждым шагом. Вот он нахмурил темные брови, вот сглотнул, скосил глаза на Литу, выпрямился, стараясь больше не опираться на нее, но тут же споткнулся и чуть не упал.

– Пожалуйста! Если вы снова упадете, я вас уже не подниму!

Человек выпрямился, отодвинул рукой Литу, сказал:

– Я сам.

И, шатаясь, побрел к маяку. Лита и Солке потащились следом. Неизвестно ведь, надолго ли его хватит. Он ввалился в дверь маяка, там что-то грохнуло, послышались ругательства.

– Смотритель маяка его прибьет. Это ведь не наше дело, да, Солке? Мы вообще не должны показываться людям, ни ты, ни я…

Но Солке уже мчался к маяку, и Лита побежала следом.

Оказалось, что на маяке никого нет. Что пьяный упал прямо около лестницы и расшиб лоб. Лита сама готова была ругаться и плакать, так ей надоел этот человек. Но она нашла тряпку, смочила ее в бочке с дождевой водой, что стояла у входа, и приложила к ссадине.

– Попить дай, – попросил человек, и она нашла в комнатке рядом с входной дверью кружку, налила в нее воды из той же бочки, напоила.

Человек приходил в себя. Взгляд его сделался более осмысленным. Он даже смог сказать ей «спасибо».

– Чего это вы так напились? – буркнула она в ответ.

Он пожал плечами. Погладил Солке.

– Поспать надо, – пробормотал он. – Но ведь маяк… усну сейчас, не проснусь вовремя.

– Вы маячник? – ужаснулась Лита.

Из книг она знала, для чего нужны маяки, как важна их работа, а тут… а этот… а если корабли разобьются по его милости?!

– Слушай, – пьяный маячник с трудом подбирал слова. – Мне хотя бы немного надо поспать. Разбуди меня, а? Вот как солнце зацепится за шпиль храма Айрус, так ты меня и разбуди. Пожалуйста.

Лита вышла на берег. Отсюда и правда хорошо был виден белоснежный храм. Он стоял на холме около озера, и его шпиль протыкал синее небо.

– Очень тебя прошу… – бормотал ей вслед маячник. – Я так – никогда, но сегодня… просто сегодня… эх!

«Он все равно уснет, – подумала Лита. – Надо остаться».

– Хорошо, – сказала она. – Спите. Я разбужу вас.

Пока он спал, Лита облазила весь маяк. Он был высоченный, и у нее заныли колени, пока она поднималась к лампе. Порыв ветра распахнул дверку, ведущую на круговой балкон, Лита выбралась на него и закричала, не в силах сдержать восторг:

– Ааааааааааааааааааа!

– Ну хватит, хватит, китов распугаешь.

– О, вы очнулись!

Маячник выглядел помятым и уставшим, но больше не падал, и речь его стала осмысленной. Лита спустилась с балкона в круглую комнату с узкими окнами. Маячник залпом выпил кружку воды, потер лицо ладонями и сказал:

– Я должен извиниться. И поблагодарить.

– Да ладно, – хмыкнула Лита. Она не знала, что следует говорить в таких случаях, но не удержалась и спросила: – Зачем вы пьете?

Маячник вздохнул.

– Не надо бы… просто день такой сегодня. Памятный. Прости. Ты беги давай домой, а то скоро стемнеет, а до города неблизко. Ты из города?

– Д-да.

– Пес у тебя славный…

– Да. Не пейте больше. Пожалуйста. От вас зависят корабли.

– Я постараюсь, – улыбнулся маячник и сказал: – Меня зовут Ярсун. А тебя?

– Лита.

И она увидела, что маячник вздрогнул.

Лита стала бывать на маяке Четырех китов. Ярсун нравился ей. Он всегда разговаривал с ней как со взрослой, мог часами объяснять устройство маяка или аруты, рассказывать о китах или морском властелине Солке, о дальних странах и людях, говорящих на других языках, верящих в других богов. Он не спрашивал, кто она и откуда, и почему у ее собаки, похожей на ралина, глаза аметистового цвета и белые пятна. Он был спокоен и терпелив, и этим напоминал отца. Лита приносила ему лепешки и козий сыр, он угощал ее рыбой и креветками. Она спросила у отца, можно ли ей навещать маячника Ярсуна, разговаривать с ним, и отец, подумав немного, разрешил.

– Но больше ни с кем, Лита. Только с ним, хорошо?

– Обещаю, папа.

Она никогда не встречала на маяке людей, но как-то раз, к исходу лета, они сидели в маленькой маячной кухоньке, и в дверь постучали. Лита дернулась, но Ярсун сказал ей:

– Тихо. Просто спокойно сиди, ты у меня в гостях. Тебе нечего бояться.

Если бы он знал! Но маячник Ярсун не знал о ней ничего и открыл дверь маяка. На пороге стоял человек в плаще Первого совета.

Бессонница советника Таира

Советник Таир впервые увидел эту девочку в середине дариона, первого летнего месяца. Она шла по улице и с таким жадным любопытством разглядывала самые обычные дома, что он поневоле улыбнулся. Одета девочка была скромно, если не сказать бедно, и он подумал, что, наверное, она впервые в городе, скорее всего, прибыла сюда по какой-то надобности из отдаленной рыбацкой деревни, где и домов-то нормальных нет, вот и глазеет, открыв рот. А потом девочка встретилась с ним взглядом, смущенно улыбнулась, и что-то в этой улыбке – но особенно в том, как она вскинула голову, – показалось ему щемяще-знакомым и немножко странным. Будто это не она, а он должен был смутиться и отвести глаза. Он долго смотрел ей вслед, любуясь, как царственно она держит свою изящную голову на длинной шее.

Боги ведают, какими дорогами нам идти, каких людей встречать на пути, и потому советник Таир почти не удивился, когда увидел девочку вновь. На этот раз она разговаривала с Ятлом-табачником около его лавки, смеялась, и советник Таир подумал вдруг: «Сколько ей лет? Она младше нашего царевича лет на пять, должно быть…» Странная это была мысль. При чем тут царевич Фиорт?

В следующий раз он увидел ее на городском рынке, она ничего не покупала, но долго перебирала стеклянные бусы, гладила бока глиняных кувшинов, нюхала пучки свежей зелени и особенно долго разглядывала большие ракушки, что продавались тут почти даром – их брали пуговичники и ювелиры. «Что она, ракушек не видела?» – недоумевал советник Таир, ведь, если он правильно предположил, девочка выросла в рыбацкой деревушке.

На исходе дариона они столкнулись почти нос к носу около дворцового холма. И опять советнику показалось, что, несмотря на простую одежду, в этом ребенке слишком много величия и изящества. Но тут же он мотнул головой: «Не сошел ли я с ума? Просто девчонка. Иногда в рыбацких деревнях рождаются такие вот… царевны. Взять хотя бы царицу Артемис, да хранит время ее имя…»