Мэри Роуч

Жизнь после смерти

Введение

Мать немало потрудилась для приобщения меня к вере. Я ходила на занятия по изучению катехизиса. Мне купили куклу, изображавшую монахиню, – будто сомнительное удовольствие сменить апостольник кармелитки на фартук бенедиктинки могло вдохнуть в меня хоть немного набожности. Мама, что больше всего запомнилось, по вечерам читала вслух Библию. Каждый раз, когда наступало время отходить ко сну, она «пропахивала» главу или две, порой передавая священную книгу мне – чтобы в соответствующие моменты я могла видеть цветные иллюстрации, связанные с притчами или чудесами. Рушащиеся крыши Иерихона. Шествующий по воде аки посуху Иисус с воздетыми к небу ладонями. Воскрешенный Лазарь – на рисунке в Библии он чем-то напоминал завернутого в мамины тряпки Бориса Карлоффа: казалось, несчастного сильно ударили, сбили с ног, но он, задыхаясь, смог наполовину приподняться. Мне не верилось во все это, поскольку для меня существовал другой бог – тот, который носил очки в лаборатории, умел обращаться с предметным стеклом микроскопа, а также желал знать, возможны ли эти чудеса, если взглянуть на них с научной точки зрения. Благоверие не брало меня в плен, потому что на его пути вставала наука. Стены обрушились от рева труб – или землетрясение лишь по совпадению произошло как раз тогда, когда святые дули в них? И не могло ли быть так, что Иисус ступал по отмели недалеко от берега – ведь известно, что атолловые заросли иногда находятся всего в нескольких дюймах под поверхностью воды? А вдруг Лазаря просто погребли прежде времени? Я не утверждаю, что чудес, о которых идет речь, не было. Я лишь заявляю, что предпочла бы иметь некоторые доказательства.

Нельзя сказать, что наука всегда утверждает истину. Она может ошибаться так же, как мужчины и женщины, которые ею занимаются. На любой вопрос, который может быть задан, у науки есть ответ. Но она оставляет за собой право пересмотреть его, если появятся новые данные. В ранние 1980-е наука впервые показала мне, что не лишена слабостей: тогда я узнала, что бронтозавры жили в условиях сухой и каменистой пустыни. Однако научно-популярная книжка, попавшаяся мне в детстве, рисовала их наполовину погруженными в мутную воду, а по сторонам простиралась зеленоватая трясина. Тираннозавры на страницах книги стояли прямо, как принято на приеме в приличном обществе, или неуклюже передвигались со скоростью Годзиллы. В действительности же они, как нам рассказали позже, могли бегать, устремляясь вперед, словно хорошие спринтеры – очень быстро, пригнувшись и приподняв хвост. Наука подкупала нас выгодами кровопускания и убеждала в том, что меланхолия лечится мышьяком, а эпилепсия – гусиным пометом. Сегодня в этом смысле мало что изменилось: гормонозаместительная терапия из чуда буквально на наших глазах превратилась в бедствие. Жиры, полтора десятка лет рядившиеся в мантию демона-убийцы, вдруг без предупреждения передали эту роль углеводам. Некоторое время я вела небольшую колонку под рубрикой «Альтернативное мнение» и в поисках материала для нее просматривала различную медицинскую литературу. Обнаружить в ней ученые рекомендации, утверждавшие, скажем, что пережаренное мясо полезно, а лечение ран соком алоэ вредно, было не так уж сложно.

Тем не менее наука остается для меня единственным божеством – со всеми ее изъянами подобного рода. Именно поэтому я и решила обратиться к ней, чтобы выяснить, каков ее взгляд на жизнь после смерти. Что утверждает на этот счет религия, я знаю, но чувствую, что остаюсь в смущении. Религия не дает единого, целостного, здравого в научном смысле и доказательного сценария. Религия учит, что ваша душа отправляется на небо, или, возможно, в чудесный сад с семью ярусами, или же переселяется в новое тело. А может быть, вы просто остаетесь лежать где-то, укутанный в саван, и ждете второго пришествия Христа. Разумеется, из всего этого правдой может быть только что-то одно. Значит, религия задает миллионам людей не слишком верное представление о потустороннем. Пожалуй, лучше делать ставку на науку.

В конце концов, наука имеет право заявить: «Да, именно так». Если действительно существует душа – суть, покинувшая тело, но продолжающая жить независимо от мозга человека, – то мы, ученые люди, должны об этом знать. Как заметил один из первооткрывателей структуры ДНК[1] и автор книги «Поразительная гипотеза: наука ищет душу» («The Astonishing Hypothesis: The Scientifi c Search for the Soul») Фрэнсис Крик (Francis Crick), «вы – ваши радости и печали, воспоминания и амбиции, чувство личной идентичности и свобода воли – фактически суть нечто большее, чем поведение большого числа нервных клеток и связанных с ними молекул».

Но можете ли вы доказать это, доктор Крик? Если нет, то остается лишь утверждение Ветхого Завета о Бытии Божием. Или мнение одного из убеленных сединами всезнающих стариков, известных своими чудачествами. Мне же нужны доказательства. Или свидетельства – например, о том, что некая форма бестелесного сознания продолжает существовать и тогда, когда тело закрывает лавочку. Или обоснование невозможности такого существования.

Доказательство – замечательно удобная вещь. Когда я была маленькой, меня беспокоило, что однажды та невидимая сила, которая поддерживает мою жизнь на Земле, иссякнет – без всякого предупреждения. И я унесусь в космос, поднимаясь все выше и выше, как воздушный шарик на дружеской вечеринке, пока не заледенею, или не взорвусь, или не задохнусь, а может быть, со мной случится все сразу. Потом я узнала о существовании земной гравитации, о том, что большое тело притягивает к себе малое. Выяснилось, что на этот счет имеются научные доказательства, и я больше не боялась улететь неизвестно куда. Меня стали беспокоить угри на лице и вопрос о том, мечтает ли обо мне Пат Стоун. Тревожили меня и другие проблемы подобного рода, но наука в этом случае прийти на помощь не могла.

Было бы особенно славно полагать, будто у меня уже есть ответ на вопрос о том, что же именно происходит, когда мы умираем. Как будто просто гаснет свет, и все – сон на миллионы лет? Или какая-то часть меня – то, что свойственно именно мне – продолжает существовать? На что это похоже? И чем я буду занята весь день? И найдется ли там розетка, чтобы подключить мой ноутбук?

Многое из того, о чем я расскажу далее, уже было предпринято учеными или осуществляется ими в настоящее время. Я имею в виду людей, использующих для своих исследований научные методы и работающих в уважаемых университетах и институтах. Верное направление задает, как и в случае с юридическими делами, точное знание. Меня не интересуют философские дебаты о душе (вероятно, просто потому, что я не понимаю их). Не собираюсь я пересказывать и анекдотичные объяснения о личном духовном опыте, которыми делятся с нами другие люди. Такие рассказы могут быть по-своему занимательными и порой приковывают к себе внимание, но в них нет доказательности. С другой стороны, цель моей книги – не развенчивать нечто ложное. Скептики и разоблачители, пожалуй, нуждаются в поддержке, но их деятельность предполагает достижение конечных результатов. Я же изо всех сил стараюсь не навязывать никаких заключений и избегаю заранее обусловленных действий.

Проще говоря, эта книга обращается к тем, кто готов признать, что у нас есть душа, которой уготована жизнь после смерти, но кому сложно просто принять это на веру.

Многие серьезные вопросы, на которые мы пока не нашли ответа, подвергаются постоянным абсолютно приземленным бесконечным нападкам, смешанным с хихиканьем. Спиритуалисты третируют наши попытки получить ответ на эти вопросы как дань науке. Если вы обнаружили эту книгу в той секции вашего местного книжного магазина, где торгуют изданиями нью-эйдж (New Age), не сомневайтесь: ее поставили туда явно по ошибке. Не читайте ее. Если же вы увидите эту книгу в разделе, скажем, садоводства или катеров и яхт, то знайте: ее и туда поставили по ошибке. Правда, в этом случае вы все же можете получить удовольствие от знакомства с ней.

Шестое августа 1978 года пришлось на воскресенье и праздник Преображения Господня. В тот вечер папа Павел VI лежал у себя в спальне. С ним были его врач и двое секретарей – монсеньор Паскуале Маччи и отец Джон Мейджи. В 9 часов 40 минут пополудни после сильного сердечного приступа его святейшество скончался. В тот же самый момент часы-будильник на его ночном столике зазвонили. Вспоминая об этом эпизоде, люди говорят о «любимом польском будильнике папы». Он купил эти часы в 1924 году в Варшаве и во всех своих путешествиях никогда не расставался с ними. Казалось, папа так же любил эту вещь, как фермеры – стареющих, медлительных собак, а дети – свои одеяльца. Будильник всегда был поставлен на 6:30 – в том числе и в тот день, когда папа умер.

Впервые эту историю я с замиранием сердца обнаружила в рассчитанном на легковерных читателей сборнике предполагаемых свидетельств загробного существования. Не помню названия книги, хотя заголовок одной из глав, посвященных спиритическому общению, в памяти остался – «Связь с умершим». В одном из рассказов сборника звонок, сопровождавший уход папы Римского из жизни, выдавался за доказательство влияния на работу часов[2]покидавшего тело духа его святейшества. «Понтифик» («Pontiff»), популярная биография Павла VI, передает эту историю с тем же преувеличенным драматизмом: «В тот самый момент старенький будильник, уже сработавший в 6:30 утра и более не заводившийся, начинает пронзительно звенеть…» В книге Питера Хебблетуэйта (Peter Hebbletwaite) «Павел VI – первый современный папа Римский» («Paul VI: The First Modern Pope») мы находим другой взгляд на происходившее. Утром своего последнего дня папа спал дольше обычного. Проснувшись, он спросил, который час, и ему ответили: 11 часов. «Павел открыл глаза и взглянул на свой польский будильник – на циферблате значилось 10:45. «Взгляните, – сказал папа, – мой старенький верный будильник устал. Как и я». Паскуале Маччи попробовал завести часы, но при этом сбил время, на которое был установлен звонок». Согласно этой версии, будильник прозвенел в момент смерти папы потому, что Маччи случайно установил именно это время.

Я склонна принять сторону Хебблетуэйта, и на это у меня есть две причины. Во-первых, в его книге есть скрупулезно проставленные ссылки, а во-вторых, автор не приукрашивает жизнь папы. Например, в последней главе описывается, как тот смотрит телевизор, лежа в постели. И вся соль в том, что первый католик его святейшество папа не только смотрит примитивный вестерн, но и тревожится, следя за развитием действия на экране. Хебблетуэйт приводит слова присутствовавшего при этом отца Мейджи: «Павел VI ничего не понимал в сюжете и постоянно спрашивал меня: «Кто здесь хороший парень? А кто плохой?» Папа воодушевлялся только тогда, когда на экране появлялись лошади». Хебблетуэйт рассказывает все так, как было на самом деле.

Точно узнать, что же произошло с будильником, я решила у того человека, который – единственный – мог (или не мог) нарушить установку звонка на определенное время. Имею в виду Паскуале Маччи. Я позвонила в Конференцию католических епископов Соединенных Штатов, представляющую католическую церковь в Америке, – меня адресовали к библиотекарю этой организации Анне Левекью. Она пользуется репутацией признанного знатока всего, что касается частностей и деталей, связанных с жизнью церкви, включая самые поразительные обряды. Например, только что умершего папу принято трижды бить в лоб специальным молотком из серебра. Анна знала одного из тех, кто, как говорят, встречался с Маччи сразу после кончины Павла VI. И мне дали его телефонный номер. Этот человек согласился рассказать мне все, однако потребовал не раскрывать его имени. «Я лучше буду проходить под прозвищем «Глубокая Глотка», – заявил он, навеки связав в моей голове Конференцию католических епископов США с порнографическим фильмом – ассоциация, которой американские епископы, по чести и совести, никак не заслужили.[3]

Мой информатор подтвердил основную историю: «Как мне описывали, часы зазвонили не в то же мгновение. Но если посчитать: пять, четыре, три, два, один… и вот тут сработал будильник». Слышал мой собеседник и версию о том, что, вопреки иным утверждениям, будильник не был установлен на то самое время, когда умер папа. «Существовало предположение, – продолжал рассказчик, – что звонок указал, будто душа папы покидает его тело». Затем в издании, которое назвал «папской телефонной книгой», он нашел для меня телефонный номер Маччи. Я было вознамерилась поинтересоваться, нет ли в этой книге «папских желтых страниц» с сообщениями от его службы эскорта и объявлениями о чистящих средствах для ухода за обивкой мебели в покоях его святейшества. Однако по здравом размышлении отказалась от этой мысли.

В настоящее время Маччи уже отошел от дел и не ведет службы. Спасибо друзьям моих друзей в Италии: они помогли мне отправить ему небольшое сообщение с вопросом о том, как все происходило в том случае с будильником. Архиепископ Маччи ответил мне быстро и куртуазно, начав свое послание словами: «Великодушный ученый коллега» – несмотря на то, что я обратилась к нему со словами «ваше преосвященство». Вообще-то это соответствует титулу кардинала. Между тем Маччи – его превосходительство или его светлость, в зависимости от того, с какой книгой по этикету вы предварительно сверялись. (Обращение «ваше святейшество» зарезервировано только за самим папой, превосходя все прочие – возможно, за единственным исключением в моем родном городе: «Ваших Гигантов Сан-Франциско»[4]). Вместе с письмом Мач-чи отправил мне и экземпляр написанной им биографии Павла VI – с закладкой на 363-й странице. «Утром того дня, – пишет он, – заметив, что часы остановились, я хотел завести их и нечаянно передвинул стрелку будильника на 9:40 пополудни». Тайные информаторы моего тайного информатора, похоже, вводили «Глубокую Глотку» в заблуждение.

Продолжая надоедать людям, я набрела на третью версию случая со звонком будильника. Ее мне поведал недолюбливавший Павла VI священник. Этот человек трактовал данный случай как попытку Ватикана сфабриковать ложное свидетельство о времени папской кончины, предпринятую отчасти для того, чтобы не возникало ни малейших сомнений в святом служении Павла VI.

Мораль истории такова: доказательства не всегда могут быть исчерпывающими – особенно если вы стараетесь подтвердить ими нечто неуловимое. Даже если установить, что звонок будильника прозвенел в момент смерти папы без очевидной механической причины, это еще не доказывает, будто звенеть устройство заставила именно покидающая тело душа. У меня нет и часов, чтобы с их помощью можно было все проверить.

Чем глубже вы вникаете в тему, подобную описанной выше, тем сложнее вам оставаться на твердой почве. По моему опыту, самые стойкие взгляды основываются на принятии или отрицании догм, а не на анализе собранных фактов. Чем больше вы погружаетесь во все сложности и объективные свидетельства происходящего, тем меньше остается того, что можно явно отсечь.

Но тем, полагаю, дело становится интереснее. Найду ли я те доказательства, которые ищу? Посмотрим. Но в любом случае обещаю вам увлекательное путешествие – независимо от того, чем оно закончится.

Глава 1

Он и снова он

Визит к перерождающейся нации

Не помню, в каком настроении я была в то утро, когда родилась, но могу представить себе, что пребывала в некотором недоумении. Вокруг не было ничего привычного. Люди подходили ко мне, издавали странные звуки и были одеты во что-то невообразимое. Все вокруг казалось слишком громким и как будто не имело ни малейшего смысла.

Примерно так же я чувствую себя и сейчас. Моя комфортная жизнь американки, принадлежащей к среднему классу, закончилась двое суток назад в международном аэропорту имени Индиры Ганди. Сегодня я будто вновь родилась – ничего не понимающее, тычущееся во все существо, не способное найти еду или определить, где находится ванная.

В Индии я должна провести неделю «полевых исследований» вместе с Кирти С. Раватом (Kirti S. Rawat), директором Международного центра по изучению реинкарнации и условий жизни души (International Centre for Survival and Reincarnation Researches). Доктор Рават – профессор философии в отставке из университета Раджастана и один из немногих ученых, полагающих, что реинкарнация – не метафора и не предмет религиозных наставлений. Шестеро или семеро таких же, как он, исследователей с пониманием относятся к тому, что маленькие дети требуют выслушать их, стремясь рассказать о людях и событиях из своих прошлых жизней. Эти ученые приезжают к таким малышам домой, а порой и путешествуют вместе с ними в места из их прошлых жизней и всегда, когда только возможно, ищут доказательства перемещения душ. Они расспрашивают членов семьи и других свидетелей, систематизируют полученные сведения и стремятся уловить суть явлений в целом. Научное же сообщество в лучшем случае игнорирует их, а в худшем – пригвождает к позорному столбу.

Меня бы, наверное, тоже склонили к последнему образу действий, если бы мое знакомство с предметом не ознаменовалось чтением журнальной статьи американского доктора медицины Яна Стивенсона (Ian Stevenson). В течение последних 30 лет, работая в Виргинском университете и публикуясь в таких специализированных журналах, как «JAMA» и «Psychological Reports», он изучил около 800 подобных случаев. Виргинский университет опубликовал четыре тома его материалов, посвященных изучению конкретных случаев реинкарнации. А издательство научной литературы «Praeger» недавно выпустило его труд «Реинкарнация и биология» («Reincarnation and Biology») объемом в 2000 страниц. Меня покорили как научная репутация этого человека, так и объем проделанной им работы. Если Ян Стивенсон полагает, что переселение душ заслуживает изучения, то, думала я, в этом что-то есть.

Ко времени нашего знакомства Стивенсону было около 80, и ему было уже трудно заниматься полевыми исследованиями. Поэтому он направил меня к своей коллеге из индийского Бангалора, но предупредил, что та настаивает на предварительном личном знакомстве – и, весьма желательно, в самом Бангалоре, который, судя по карте, находился чертовски далеко. Сложность ситуации подтверждали и несколько моих писем, отправленных по электронной почте, но оставшихся без ответа. Примерно тогда же я написала и Кирти Равату, с которым в 1970-е годы Стивенсон изучал многие случаи реинкарнации в Индии. Оказалось, что доктор Рават как раз находится в Калифорнии: он прилетел навестить своих сына и племянницу и находился в часе езды от меня. Я приехала к ним, меня угостили кофе, и мы приятно пообщались, а затем решили отправиться в Индию вместе и провести там неделю-другую, пока он будет изучать очередной случай.

Встречавший меня в аэропорту Кирти Рават чувствовал себя, в отличие от меня, несколько неудовлетворенным. У него случился спор с менеджерами гостиницы, в которой я заказала номера для нас, по поводу качества обслуживания. Наутро мы упаковали чемоданы и через весь Дели отправились в отель ALKA (как гласит его реклама, это «Лучший выбор в пользу роскоши»), где они с Яном Стивенсоном обычно останавливались ранее. Ковры там влажные и липкие, а сиденья в туалете, когда встаешь с них, хлопают по заду. Лифт – размером с телефонную будку. Однако доктор Рават любит вегетарианскую кухню, и обслуживающий персонал внимателен почти до невозможности. Коридорные в позолоченной униформе и туфлях с загнутыми вверх носами стояли по обеим сторонам дверей, широко распахивая их перед нами, словно мы были иностранными сановниками или Пэрис Хилтон во время шопинга.

Первый день нашего путешествия, 9 часов утра. Шофер ждет нас снаружи. Это менее экстравагантно, чем может показаться на первый взгляд. Автомобиль – 1965 года выпуска с одним работающим дворником на лобовом стекле. Но, похоже, Равата это мало смущает. Самое большее, что мне удалось вытянуть из доктора по поводу старенького автомобиля Ambassador, свелось к его замечанию: «Эти авто начинают выходить из моды». Но он выбрал именно данную машину не случайно: ему очень нравился водитель. «Он исполнителен, – заметил Рават, когда мы отъезжали. – В общем, мне нравятся люди, которые могут быть такими».

«Боже мой», – подумала я про себя.

Случай, которым нам предстояло заниматься в этот день, был связан с мальчиком, жившим в деревне Чанднер, что в трех часах езды от Дели. В пути доктор Рават постарался снабдить меня различными подробностями, но мне было трудно уделять этим сведениям должное внимание. Сразу за Дели мы влились в общий поток движения. Привычной разметки не было, только два встречных потока – хаотичных и беспорядочных. Складывалось ощущение, что всех сначала как будто собрали, словно кости в стаканчике для игры Yahtzee, а затем безо всякой системы вывалили на асфальт. Через каждые несколько футов появлялись коровы – казалось, их соединяли друг с другом в «Фотошопе»: они неспешно шествовали по средней линии кадра или лежали у нижней его кромки и все были неправдоподобно сонными. Мы погрузились в калейдоскопическую толчею. В центре этого водоворота на бетонном возвышении стоял полицейский и помахивал рукой. Не берусь сказать, регулировал ли он дорожное движение или просто развлекал самого себя ради удовольствия.

Я громко поинтересовалась, куда следуют все эти люди. «Каждый – туда, куда ему нужно», – был ответ. Очень в духе доктора Равата. Оба диплома о высшем образовании, а также ученая степень получены им в области философии. И последняя остается его страстью – наравне с духовной музыкой и поэзией Индии. Возможно, он – самый большой мечтатель из всех ученых. Накануне вечером, когда мы ехали в шумном, душном и грязном такси, он склонился ко мне и спросил: «Вы не будете против, если я прочту вам одну из своих поэм?»

Доктор Рават рассказал, что случай, который мы должны исследовать, абсолютно типичен. Ребенок по имени Айшвару в трехлетнем возрасте принялся говорить о людях, которых знал по опыту прежних воплощений. Девяносто пять процентов детей, которыми занимался Стивенсон, начинали рассказывать о прожитых в прошлом жизнях в возрасте от двух до четырех лет, но к пяти годам обычно забывали об этом.

«Типично также, если ПЛ внезапно погибает жестокой смертью».

«Простите, что вы сказали?»

«ПЛ – прежняя личность. Исчезнувшая личность, которая, как считается, должна пережить новое воплощение. Мы говорим ПЛ просто для сокращения. Но, возможно, они так не говорят».

Айшвару, как полагали члены его семьи, реинкарнировал из фабричного рабочего Вирпала, жившего через несколько деревень от их дома и погибшего от удара тока незадолго до рождения мальчика. Доктор Рават открыл портфель и вынул конверт с фотографиями, сделанными в прошлом месяце, когда он начал расследовать эту историю. «Вот Айшвару на вечеринке по случаю дня рождения своего «сына». Здесь ему четыре года. А «сыну» только что исполнилось десять». Но в данном случае причиной мучившей меня неясности был не возраст: к эластичной ленте на праздничном шутовском колпаке «сына» оказалась приделана длинная белая борода. Утром, перебирая папку с перепиской доктора Равата, я наткнулась на письмо, включавшее и такие строки: «Я так рада, что вы выдали замуж Вашу дочь». По вполне понятным причинам, хотя и не имея полной уверенности, полагаю, что имелось в виду именно это «выдать замуж».

«Смотрите, вот этот паренек рядом с Рани». Рани – 26– летняя вдова погибшего фабричного рабочего. На фотографии Айшвару нежно смотрит на свою предполагаемую жену из прежней жизни. Если провести в Индии слишком много времени в обществе исследователей реинкарнации, то можно сказать: паренек на фотографии глядит на стоящую рядом женщину даже со страстью, исполненной вожделения. Это наблюдение поразило меня как одна из самых невозможных, химерических вещей, которые приходилось видеть в жизни. Тут я выглянула в окно автомашины и заметила, что по Делийскому шоссе тяжело бредет слон.

Когда я жила в Калифорнии, мы полагали, что предполагаемый объект реинкарнации должен быть отпрыском королевской крови или кем-то из аристократов. Поэтому новое воплощение души рабочего было для меня чем-то новеньким. Но доктор Рават заметил, что для местных краев такая ситуация типична: «Простые люди вспоминают жизни простых людей». Хотя, разумеется, встречаются и исключения. В конце концов, ему встречались шесть ложных воплощений Неру и восемь – Ганди.[5]

В случае с Айшвару предполагаемая прежняя личность происходила из такой же бедной семьи, как и сам мальчик. Доктор Рават полагал, что данное обстоятельство усиливает вероятность произошедшего, поскольку отсутствует финансовая награда, которая могла бы служить мотивом для мошенничества. Известно, что небогатые семьи порой фабрикуют истории о «повторном рождении» – в надежде, что семья «прежней личности» (а нацеливаются обычно на состоятельных людей) из признательности окажет материальную поддержку новой семье умершего родственника. Доктор Рават поведал мне и о другом творческом методе использования эрзац-реинкарнаций – об уходе от нежелательного брака. Несколько лет назад он исследовал случай, когда, как заявлялось, одна женщина неожиданно заболела и моментально умерла, но затем ожила, чтобы продолжить жить как вместилище души другого человека. И теперь, когда она «родилась снова», ей уже якобы не нужно жить с прежним мужем и спать с ним (развод остается в Индии серьезным позорным действом). Доктор Рават расспросил обследовавшего ее врача. «Но он вовсе и не был врачом. Он был костоправом. А сама дама не умирала. И он говорил мне: «Ну, ее пульс исчезал».

Пока доктор Рават дремал, я перелистывала его книгу «Реинкарнация: насколько убедительны научные доказательства?» («Reincarnation: How Strong Is the Scientifi c Evidence?»). Давайте на некоторое время забудем об «убедительности» и сосредоточим внимание на «научных доказательствах». Подобно многим психологическим и философским теориям, идея о перевоплощении души не поддается проверке в лабораторных условиях. Вы не можете наблюдать за тем, как все происходит, и не существует биологических теорий, посредством которых можно было бы объяснить происходящее. Методы тех, кто изучает реинкарнацию, более всего напоминают работу детективов. Это изнурительный, не допускающий отклонений поиск фактов, постоянно требующих подтверждения. Исследователь должен войти в контакт с родителями ребенка, а затем приехать в их деревню или город. Нужно попросить родителей припомнить в точности, что же произошло – слово за словом, подробность за подробностью. После чего выяснить, что именно сказал ребенок, когда впервые заговорил о людях или местах, относящихся к прошлому и никак не связанных с его нынешней жизнью. Необходимо также отыскать заслуживающие доверия подтверждения тому, о чем рассказывает ребенок, а затем поговорить с ним лично.

К тому моменту, когда исследователь появляется на месте событий, семья обычно уже находит наиболее вероятного кандидата на роль предыдущего воплощения души их ребенка. Большинство сельских жителей Индии принимают реинкарнацию как нечто само собой разумеющееся. Прежнюю личность на интервью не пригласишь, поскольку человек умер. Но можно опросить членов его семьи. Если утверждается, будто ребенок узнал свой дом из прежней жизни, или членов той семьи, или характерные черты города, в котором жил, то исследователь опрашивает свидетелей упомянутых встреч или подразумеваемых мест.

Наиболее сильное впечатление производят те случаи, когда родители записывают рассказы ребенка о прошлой жизни до встречи с семьей или друзьями того, кто воплотился в их ребенке. (Такие ситуации – редкость. Среди тех, которые задокументировал Стивенсон, только около 20 основаны на первоначальных записях.) Если письменных свидетельств нет, исследователь вынужден работать с воспоминаниями родителей о рассказах ребенка. Так поступают, чтобы избежать шатких свидетельств – не потому, что сельские жители лживы, а потому, что память может серьезно подводить их. Ее порой уводят в сторону предрассудки и желания самого рассказчика. Что происходило в самом начале: мальчик действительно рассказал о пережитом в прошлом электрошоке (до того, как его родители начали говорить между собой о смерти Вирпала) или, возможно, пересказывает услышанное от них? Он в самом деле говорил, что его убило электрическим током, или же его мамочка, узнав о чем-то, проинтерпретировала факты двусмысленным или ложным образом? Не исключено, что мальчик толковал о корде, подразумевая веревку, а его мать, зная что-то об инциденте с током, домыслила картину происшествия, имея в виду уже электрический провод. Такие ситуации тоже встречаются.

Большинство систематизированных записей Яна Стивенсона включают сводные таблицы, в которых суммируются все данные о прошлой жизни и о людях, о которых ребенок смог вспомнить. Для каждого из подобных утверждений или воспоминаний Стивенсон приводит «свидетельские показания», если таковые находятся. Как правило, такая таблица занимает 8 – 10 страниц, и чтение ее постепенно перемалывает любой скептицизм – по мере того как вы знакомитесь с именами и сведениями, напечатанными мелким шрифтом. Если же вы захотите дать работе Стивенсона окончательную оценку, то вам будет сложно сделать любой вывод, кроме одного – реинкарнация существует.

Скептики склонны отвергать работу Стивенсона априори, и очень немногие берут на себя труд проверить один факт за другим. Один из тех, кто готов проанализировать их, – Леонард Энджел (Leonard Angel), профессор-гуманитарий из колледжа Дугласа в Британской Колумбии. Он выбрал случай с Имадом Элаваром, мальчиком-друзом из Ливана – притом, что сам Стивенсон считает этот кейс одним из самых убедительных. Основное его отличие от прочих, включающих письменные записи, сделанные до обнаружения предполагаемой прежней личности, заключается в том, что документировал рассказы сам Стивенсон. Благодаря этому в записях нет двусмысленных сведений, сделанных под влиянием вторичных факторов. Энджел отмечает, что исследователь нигде не выдвигает утверждений, основанных исключительно на словах мальчика или его родителей. Стивенсон просто записывает, что последние «верят, будто [мальчик] был Махмудом Бухамзи из Кхриби, имел жену по имени Джамиля [эти имена парнишка назвал первыми, а затем не раз повторял] и был смертельно ранен грузовиком после ссоры с водителем».

Стивенсон сопровождал эту семью во время ее первого в жизни визита в Кхриби. Ему не удалось обнаружить там следы Махмуда Бухамзи, однако, расспрашивая людей в округе, он нашел Ибрагима Бухамзи и его жену Джамилю. Последнего никогда не переезжал грузовик, однако это случилось с его родственником по имени Саид – хотя ссоры никто не припомнит. Ученый предположил, что родители мальчика, основываясь на его рассказах, сделали неверные выводы. Хотя подробные записи самого Стивенсона не содержат точных слов самого ребенка, трудно решить, что думать в этом случае. Нет объяснения того, почему мальчик постоянно упоминал имя Махмуд – ведь все указывало на Ибрагима. И этот факт послужил отправной точкой для дальнейших исследований.

Ни я, ни Леонард Энджел никогда не бывали в Кхриби. Что-то упорно подсказывало Стивенсону, что описанный случай служит весомым доказательством существования реинкарнации. Опиралось ли это понимание на твердые факты или же ученый принимал желаемое за действительное, сказать не берусь.

Я прибыла в Индию как раз для того, чтобы отыскать ответы на свои вопросы. Мне хочется проникнуть вглубь ситуации – встретиться с членами вовлеченной в происходящее семьи. Я должна сама услышать, как и что они говорят, увидеть, как они общаются.

Как выяснилось во время моего пребывания здесь, ответы не всегда соответствуют вопросам. Этим утром я спросила официанта, какой сыр кладут в омлет масала.

«Нарезанный тонкими ломтиками», – ответил он.

Надеюсь, у меня получится лучше, чем в данном случае.

* * *

Дорожная пробка рассосалась, позволив нашему шоферу вести автомобиль в том стиле, который ему нравится. Наша машина разгоняется до тех пор, пока почти не въезжает в багажник ехавшей впереди, затем притормаживает и выруливает в другой ряд. Если автомобиль перед нами не хочет уступать дорогу, мы выскакиваем на встречную полосу – осталось только врезаться в идущий в лоб полугрузовик. Но наш водитель немного сдает назад – причем в самый последний момент. Дополняют картину домашний скот и рытвины на дороге, возникающие будто из ничего. Все это – в стиле Джеймса Бонда – требует то быстро менять направление движения, то тормозить. Похоже, будто мы попали внутрь видеоигры.

«Почему бы ему просто не перестроиться в крайний левый ряд и вести там машину с наибольшей скоростью?»

«Скоростной полосы у нас вообще нет», – отозвался доктор Рават. Он спокойно посмотрел за окно, где промелькнули козье стадо и билборд с рекламой обуви фирмы Relaxo. «У нас на шоссе все ряды одинаковы. Тот, кто снижает скорость, берет правее, прижимаясь к обочине». Он говорил нейтральным тоном с повествовательной интонацией – будто описывая цивилизованный и безопасный стиль движения по дороге. Агрессивные гудки клаксона и миганье фарами здесь считаются проявлением хорошего тона: вы просто сигнализируете другому водителю, что просите его быстренько убраться с вашей дороги. (Зеркала заднего обзора здесь явно предназначены исключительно для того, чтобы лишний раз взглянуть, в порядке ли ваша прическа. А зеркало со стороны водителя обычно дает ясное и четкое отражение приборной доски.) Призывы «Гуди!» и «Мигай фарами» нарисованы на бортах большинства грузовиков. Поэтому стоит ли удивляться тому, что любой, даже самый медлительный шофер ведет машину, сигналя и светя всеми огнями – как если бы его команда только что выиграла Кубок мира. Я нахожу, что релакс на такой дороге не слишком возможен.

В Индии, куда ни погляди, люди ведут себя на дороге так, как мы в США сочли бы страшно, смертельно рискованным – особенно со всеми этими постоянно вспыхивающими огнями автомобилей и преувеличенно громкими звуковыми сигналами. Женщины в сари, но без всяких шлемов на голове, восседали, точно в дамском седле, на задних сиденьях скоростных мотороллеров Vespa. Велосипедисты волнами пробивались сквозь транспортные заторы, вдыхая выхлопные газы. Пассажиры в кабинах грузовиков возвышались над всеми, чем-то напоминая тех цирковых акробатов, которые по несколько человек взгромождаются на один велосипед. Грузовики были перегружены, в их кузовах что-то было уложено многими слоями, как горки оладий, – и эти сооружения грозили в любую минуту рассыпаться и погрести проезжавших мимо мотоциклистов, обрушившись на них тоннами незаконно провозимой цветной капусты или картофеля. («Опасный участок дороги!» – было написано на указателях, будто дорога может быть сама по себе ответственна за самоубийственные поступки водителей.) Здешний люд, как видно, относился ко всему не так, как мы, американцы, питающие отвращение к необоснованному риску и очень ценящие жизнь. Я начинала понимать, почему – даже если на время отвлечься от религиозной доктрины – переселение душ должно было быть столь привлекательной идеей в здешних местах. Сельская Индия выглядит той землей, где люди легко расстаются с жизнью, потому что вокруг слишком много несчастных случаев, болезней детей, нищеты и убийств. Если вы знаете, что вас ждет еще одна жизнь в следующем воплощении, то зачем так цепляться за эту, нынешнюю?

Автобус засигналил и въехал нам в бок. Послышалась крепкая брань.

Доктор Рават вздрогнул. «Медди! Не смотри туда!» Мы проспорили все утро. Надо сказать, что доктор Рават спланировал три моих посещения его родного города и желал узнать, как «оценивают учителей» в клубе Lions Club[6] в Индоре. Я была ему нужна на четыре дня, тогда как сама намеревалась выделить для этого мероприятия только два. Я пыталась извиниться, ссылаясь на то, что мне нечего надеть. Он предложил поносить сари своей супруги. «Это, – завил доктор, когда я заартачилась, – самая элегантная одежда для женщины». И добавил: «Вы одеваетесь не для того, чтобы доставить удовольствие себе, а для того, чтобы вами были довольны окружающие». Можете представить себе, как славно все это было. Бедняга Кирти. Он предпочел бы ванильное мороженное, а ему будто подсунули разновидность перца чили.

Для начала сегодняшний план предполагал заезд в деревушку – чтобы еще раз побеседовать с матерью Айшвару. Затем вместе с этой семьей мы должны были отправиться на автомобиле в две соседние деревни – для встречи с членами семьи Вирпала, который, как предполагалось, был предыдущей личностью мальчика.

Пока мы добирались до деревни Чанднер, доктор Рават суммировал все семейные рассказы. Мунни – отец Айшвару – утверждал, что сын узнал всех дядюшек и тетушек Вирпала, когда те посещали Чанднер, а также поименно называл многих людей, чьи фотографии увидел в семейном альбоме Вирпала. По словам Мунни, мальчик говорил еще и о том, что в прежнем воплощении у него было трое детей, его семья жила в Камалпуре, а сам он – из касты лудхов; все это точно соответствует обстоятельствам жизни Вирпала. Когда Мунни отправился покупать сари в подарок вдове Вирпала Рани, Айшвару, как говорят, настаивал на том, чтобы одеяние было бирюзового цвета. Позже Рани призналась, что Вирпал обычно покупал ей сари именно этого цвета. Мунни также говорил, что однажды Айшвару пытался отхлестать палкой электрический столб, обзывая его «оскорбительными словами». Жена Мунни Рамвати сообщала, что видела, как сын пытался целовать Рани в губы и гладить вдову по груди.

Доктор Рават утверждал, что подобное поведение с сексуальной окраской – редкое, но известное побочное явление, связанное с перерождением души. «Это еще что, – добавил доктор. – Мне рассказывали, что однажды муж заявил жене: «После своей смерти я вернусь к тебе как твой сын и не буду сосать молоко из твоей груди». Легко предположить, что, согласно этой истории, во время беременности женщины ее муж умер, а ребенок, появившийся на свет через несколько месяцев, отказывался брать грудь. «Говорили, что она была ему матерью и женой одновременно».

«Да вы все, мужчины, этого только и жаждете, – в ответ заявила я. – Ничего странного в той истории нет».

Семья Айшвару выращивает кукурузу и сахарный тростник. Пройдя по размокшей земле через двор, мы увидели, что на бетонном полу под навесом сушится урожай зерна. Неподалеку в жидкой грязи лениво стояла пара буйволов. Рога по бокам их голов закручивались спиралеобразными лентами. Ступени лестницы вели наверх, где под крышей располагалось единственное спальное помещение для всей семьи. В этой комнате стояли три деревянных ложа и мерцающий черно-белый телевизор.

Мать Айшвару кипятила воду для чая, присев на корточки у плиты в углу. Доктор Рават сидел на кровати рядом с мальчиком и показывал ему фотоснимки, сделанные на дне рождения в прошлом месяце. Указав на парнишку с приклеенной бородой, он поинтересовался: «Кто это?» И перевел для меня ответ: «Это мой сын». Некоторые фотографии не вызывали никакой реакции. Даже фото Вирпала: Айшвару покачал головой и поглядел в сторону матери. «Не похоже, чтобы мальчик многое помнил», – заметил доктор Рават.

Мунни ввел нас в курс новых подробностей. У него, как и у его жены, были ослепительная улыбка, правильные черты и приятное выражение лица. Айшвару ходил к мальчику, живущему в городе Вирпала, и говорил ему: «Твои родители приходили ко мне в больницу, чтобы посмотреть на меня». Родители второго мальчика подтвердили, что действительно навещали Вирпала после несчастного случая. Минни в этой связи вспомнила, о чем ей рассказала тетя Вирпала. Однажды она играла, дурачась, с Айшвару, и тот сказал ей: «Тетечка, вы верны своим привычкам». Эта фраза в точности соответствует тем словам, которые Вирпал имел обыкновение произносить в разговорах с ней. Доктор Рават взял это на заметку, потому что после обеда мы как раз планировали отправиться к тете Вирпала.

Однако прежде мы прошли по всей деревне, чтобы посетить еще одного паренька, который, как говорили, вспоминал о прошлой жизни. В индийских селениях рождаются многочисленные рассказы о перевоплощениях души. «Вы приходите, чтобы проверить данные одного случая, – говорит доктор Рават, – а для вас уже заготовлены четыре!»

Но подобного не бывает в городах или деревнях, где реинкарнация не входит в систему верований. Воспоминания о прошлой жизни очень редко посещают американских детей. Причем в переселение душ верят, по опросу Гэллапа, проведенному в 2001 году, только четверть от общей численности населения. Этот факт – возможно, более чем любой другой – заставляет усомниться в реинкарнации. Рассказы о повторном рождении выглядят весомее в тех культурах, религиозные основы которых не поддерживают подобного рода представления. Напротив, аналогичные повествования кажутся более легковесными там, где принято верить в переселение душ и, что очень важно для нас, предполагать, будто подобные вещи вполне могут происходить. Если ребенок, родившийся и воспитывающийся в западном обществе, начнет толковать о каком-то никому в его ближайшем окружении не известном человеке, то родители подумают, что имя незнакомца – плод воображения. Но если дело происходит у индийцев, друзов или тлингитов, то родители с большей вероятностью склонны верить, что речь идет о ком-то из прошлой жизни их ребенка. Так что же нам дают подобные истории – решение проблемы или искусственные построения? «Это наиболее распространенное критическое замечание, направленное против исследователей реинкарнации», – утверждает профессор психиатрии из Виргинского университета Джим Такер (Jim Tucker), занимающийся изучением так называемой прошлой жизни. С этим соглашается и Стивенсон: «У меня нет исчерпывающего объяснения на этот счет, – признавал он в одном из интервью. – И данное обстоятельство меня беспокоит». Стивенсон и Рават полагают, что различную оценку детских рассказов следует связать с реакцией, типичной для родителей. В обществе, где принято верить в возможность реинкарнации, ребенка поощряют делиться со взрослыми своими воспоминаниями. Но в других культурах подобные воспоминания просто игнорируются или считаются чем-то, выходящим за пределы нормы и потому нежелательным, – и детей это не вдохновляет на откровенность.

Что касается второго случая, который мы должны были исследовать в Чанднере, то доктора Равата он весьма воодушевляет, поскольку индийский мальчик вспоминает свою прошлую жизнь в качестве мусульманина. (По описанным выше причинам еще более вдохновляющим был бы случай, если бы мальчик-мусульманин вспоминал о своем существовании в качестве индуса.) На месте мы обнаружили толпу, в которой было много детей. Казалось, мы служили поводом для выманивания всех из дома – хотя было ощущение, что ребятишкам там делать нечего. На пути в эту деревню мы проезжали мимо мальчика, запускавшего в небо воздушного змея. Ветра не было, и паренек просто раскручивал змея на бечевке. Наш приезд оказался для деревни самым заметным событием со времени появления электричества.

Доктор Рават рассказал мне о другом случае «превращения» мусульманина в индуса, произошедшем несколькими годами ранее. «Этот мальчик помнил обряд обрезания, – рассказывал доктор, нащупывая в уличной грязи свой путь от камня к камню. – Более того! Он родился с пенисом без крайней плоти!»

Я была близка к тому, чтобы спросить, не думает ли Кирти, будто уникальные обстоятельства, связанные с пенисом, могли разбудить воображение мальчика или его родителей, но в этот момент мои сандалии стала засасывать уличная грязь. Когда я потянула обувь обратно, ремешок развязался, и заднюю часть моей юбки забрызгало грязью. Мальчишки и девчонки вокруг захихикали и загомонили: мол, пусть остается все как есть!

Когда мы наконец добрались до интересующего нас дома, количество провожатых увеличилось до полусотни, если не более. Доктору Равату не улыбалась перспектива задавать вопросы перед лицом толпы, поскольку в этом случае искажения в ответах были бы почти неизбежны. Поэтому он запер тонкую покосившуюся калитку на запор. Толпа навалилась на преграду. Сооружение заскрипело и, казалось, стало подаваться – подобно двери, ведущей в будуар в дешевом фильме ужасов. Мы присели на веранде, чтобы поговорить с бабушкой и дедушкой этого мальчика (родителей дома не было). Наблюдатели взобрались на крыши домов, стоявших напротив нашего. Они устроились на краях и, похожие на странных горгулий с коричневыми глазами, не отрываясь глядели на нас. На одном из выступов стены висела газета, вся изрезанная ножницами и напоминающая салфетки с характерной бахромой в домах представителей среднего класса – таких, как, например, доктор Рават. «Аплодируем четырежды!» – гласил заголовок в рекламе цифрового фотоаппарата. И еще: «Будущее уже здесь, и оно взывает к нам!»

Семилетний мальчик говорил, что помнит себя мусульманином и вором по имени Гуддин и что жил он в городке Дхампур, что в 70 км отсюда. Доктор Рават выступал в роли переводчика. «Я убил двух полицейских, а потом полицейские убили меня». Затем возникла некая дискуссия, и я почувствовала, что в голове моей воцаряется сумятица. «Другие утверждают, что полицейских было двенадцать, – переводил доктор Рават. – Бабушка и дедушка добавляют к этому, что их внук всегда боялся полицейских машин. Мальчик говорит, что его жену звали Дхамьянта, однако это не мусульманское имя. Ну, а теперь мы должны сделать несколько фотографий его пениса». Ученый хотел выяснить, нет ли у ребенка каких-либо анатомических дефектов, которые указывали бы на обрезание в прошлой жизни. «Мы проверим состояние его крайней плоти».

Мы с доктором Раватом, мальчиком и его бабушкой проскользнули в дом и закрыли за собой дверь. Бабушка подняла внука и поставила его на стол. Мальчик спустил штанишки и отвернул лицо. Он не выглядел подавленным – лишь несколько смущенным. Его крайняя плоть была обычной, но доктор Рават все равно взялся за фотоаппарат. Модель была новой, и доктор еще не вполне ее освоил. Секунды шли – фотограф будто ждал, пока парнишка улыбнется. Затем нажал кнопку на задней панели фотоаппарата. Загорелся красный сигнал. Вот, хорошо. Мы включили функцию подавления «красных глаз» при съемке со вспышкой. Если бывают моменты, когда хочется, чтобы все закончилось поскорее, то это был один из них. Наконец сверкнула вспышка, и мальчик мог снова одеться.

Несколько слов о дефектах и отметинах, появляющихся при рождении. В обществах, где верят в реинкарнацию, подобные отклонения от нормы принято считать свидетельствами прошлой жизни ребенка. Часто эти знаки ассоциируют со смертью предполагаемой предыдущей личности. В книге «Реинкарнация и биология» Ян Стивенсон приводит десять примеров детей, имевших родовые отметины в тех местах, в которые их предполагаемые прошлые личности получили смертельные ранения.

Представления о родовых отметинах отчасти базируются на теории о том, что они могут быть связаны с обстоятельствами, повлиявшими на мать. На удивление, многие врачи в XVI–XVII веках верили, будто такие дефекты и отклонения от нормы следует объяснять испугом, пережитым матерью во время беременности. Если, например, дитя появляется на свет без руки, то мать вспоминает, что ей повстречался страшный нищий оборванец. Появление на теле ребенка «чешуек» (fi sh scales) – в наши дни такое состояние кожи называется ихтиозом – объясняли тем, что мать напугали морские змеи. И так далее.[7] Со времен Плиния и Гиппократа сообщения о влиянии на роженицу полученных в период беременности впечатлений добавили в медицинские тексты немало перца, и ниточка протянулась к американскому изданию «Учебного пособия по родовспоможению», вышедшему в 1903 году. В нем в качестве вероятных последствий впечатлений, полученных матерью при вынашивании ребенка, приводились такие варианты, как болезнь Джона Меррика, прозванного «Человеком-слоном». Менее известным примером того же рода могут служить разъездные представления с участием «Человека-черепахи».

Применительно к большинству случаев родовых отметин Ян Стивенсон в книге «Реинкарнация и биология» предполагает, что мать могла видеть труп того убитого человека, чья душа вселилась в тело ее еще не рожденного ребенка. Исследователь не разделяет убеждение в том, что абсолютно все родовые знаки следует объяснять впечатлениями, полученными матерью во время беременности, однако вполне допускает подобную возможность.

Сторонники теории материнских впечатлений считают, что при эмоциональных потрясениях кожа становится исключительно уязвимой. Стивенсон описывает полдюжины дерматологических заболеваний, которые могут быть объяснены психологическим эффектом импринтинга. Эти явления имеют широкий спектр проявлений: от относительно общеизвестных (крапивница и волдыри, вызванные сильными эмоциями) до далеких от научного понимания (стигматы, «наведенные» бородавки, увеличение бюста под влиянием внушения). Думаю, если человек верит, будто силой гипноза можно увеличить женскую грудь, то легко предположить и вероятность влияния сильного испуга матери на возникновение дефектов кожи ребенка в ее утробе.

Однако что произошло с мальчиком, у которого не было крайней плоти? Пенис его прошлой личности пострадал при несчастном случае? Вряд ли. Скорее следует говорить о внушенном сходстве явлений. Стивенсон и семьи, с которыми он беседовал, были склонны проводить простые параллели – физические и психологические – между тем, что происходило с ребенком, и тем, что случилось в жизни человека, который, как они верили, был прошлой личностью мальчика. Исследователь также чувствовал, что генетика и факторы влияния социальной среды недостаточны для объяснения всех странностей и фобий – медицинских и психологических, – с которыми появляемся на свет мы, человеческие существа. В поисках ответов на те вопросы, которые бессильна найти генетика, Стивенсон обращался к странностям и фобиям прошлой личности. Такой подход очень интуитивен. Например, страх ребенка перед японскими солдатами объясняется тем, что в прошлой жизни он участвовал во Второй мировой войне. Музыкальную одаренность – при отсутствии у остальных членов семьи не только таланта, но даже слуха – можно истолковывать как следствие того, что в прошлой жизни ребенок был воплощением музыканта-виртуоза. Однако при подобном подходе вы просто меняете одну тайну на другую. Каким образом – минуя генетику – может новый организм унаследовать мастерство, страхи или склонности умершего человека? Каков механизм такой передачи свойств? Если искать материальные причины, то у нас не остается опоры толщиной даже в папиросную бумагу.

Не связанный установленными биологией ограничениями, Стивенсон волен распространять свою теорию на все случаи, которые его заинтересовали. Тем или иным влиянием в этом контексте можно объяснять любые аспекты отклонений от нормы – чего бы они ни касались, – а также происхождение, наличие третьего соска, альбинизм (отсутствие пигмента в коже), особенности походки, боязнь женщин, тягу к игрушечным самолетам, заячью губу, папулы, задержку речи, просветы между верхними передними зубами, а заодно и «любовь к угрям, сигарам и алкоголю». Если смотреть на вещи так широко, то реинкарнацию легко принять за истину. Возьмите любого ребенка и все его уникальные особенности: так ли трудно будет обнаружить среди них одну или две, которые можно ассоциировать с кем-то из известных вам, но уже умерших людей?

Построения Стивенсона кажутся еще более шаткими, если принять во внимание то обстоятельство, что в большинстве описываемых им случаев ребенок вспоминает какого-то ушедшего из жизни близкого родственника. И что может добавить реинкарнация к тем вполне обоснованным объяснениям, которые дает нам биология посредством генетики? Даже жена Стивенсона, казалось, была не во всем с ним согласна. Выражая благодарность некоторым людям в начале книги «Реинкарнация и биология», исследователь, в частности, писал о ней так: «Поддерживая мою работу со всей преданностью, она, однако, выражала – со всей возможной мягкостью – некоторый скептицизм относительно тех выводов, к которым я приходил».

Мы пешком возвращались в дом Айшвару, чтобы взять его семью с собой в Камалпур на время визита к тете Вирпала. Ради этого мальчик переоделся. Доктор Рават, проявлявший неусыпную бдительность во всем, что касалось родовых отметин и рубцов от ран, намеревался проверить происхождение полукруглого выступа на груди Айшвару.

«Как вы полагаете, – спросил меня доктор Рават, – что это?»

«Думаю, это грудина», – ответила я.

* * *

Мы добрались в Камалпур после двух пополудни. Молва уже обогнала нас. Мальчик здесь! Его будущее определилось! Толпа окружила машину еще до того, как шофер успел выключить двигатель. «Слетелись, как мухи на мед!» – воскликнул доктор Рават. Ну, или как мухи на что-то другое. В то мгновение, когда мы остановились, медлительные черные летающие существа стали садиться на мои руки, на мою юбку и на обивку сидений позади меня. Ситуацию не спасало даже то, что в качестве узора на ткани присутствовали маленькие пчелы.

Мы вышли из автомобиля и пешком отправились к дому Шарбати – тетушки Вирпала. Многие женщины на улицах из скромности прикрывали лица уголком сари, хотя – к моему удивлению – область вокруг пупка у них была открыта.

Доктор Равати остановил процессию у дерева, под которым находилась небольшая гробница. Мунни говорил, что, по словам сына, за домом тетки Вирпала должна быть расположена гробница. И вот перед нами усыпальница, о существовании которой Айшвару, как говорили, знал. «А там, – доктор Рават повернулся на 180 градусов и указал на причудливо разукрашенную голубую входную дверь, видневшуюся ниже по улице на расстоянии примерно в полквартала, – находится дом». То есть само место находится перед домом. Или, говоря по-другому, не более перед именно этим домом, чем перед любым другим в пределах видимости.

Деревни в этой части Индии очень похожи друг на друга, поэтому некоторые из утверждений мальчика в данном случае не выглядели столь уж убедительными. «Пол был каменным». «Семья держала коров и быков». «В доме было две комнаты». Факты такого рода можно применить к дюжине домов в любом индийском селении. Однако в литературе описано немало истинных свидетельств с отличительными чертами обстановки. И дети порой вспоминают характерные особенности. Например, «у него был игрушечный деревянный слон Кришны и шарик на резинке». Или: «у него была маленькая желтая машина». Трудно решить, что делать с такими фактами.

Шарбати побывала в деревне Айшвару несколько недель назад, однако доктор Рават встречался с ней впервые. Дом представлял собой типичную постройку с двумя комнатами. Как и в большинстве деревенских зданий в этой местности, у передней было всего три стены. Когда мы подошли поближе, нам открылись сцены домашней жизни – точно в витрине обувного магазина. Ребенок, только начинающий ходить, играл с кочерыжкой от кукурузного початка, как будто с сигарой. Женщина укладывала стопкой высушенные лепешки коровьего навоза. Мужчина брился.

Доктор Рават, не обращая внимания на толпу, принялся записывать тетушку на видео. Если нет входных дверей, это не слишком затруднительно. Я сосчитала ноги стоявших вокруг. Всего их оказалось пятьдесят пять пар – большей частью босые. Камалпур – деревня еще более бедная, чем Чанднер. Мой взгляд упал на брюки со сломанной молнией и сари с заплатами из какой-то ленты. И вновь доктор Рават был полон воодушевления: когда речь идет о повторном рождении людей, скептики часто отмечают корыстные мотивы. В случае с Айшвару семья его нынешней инкарнации передала семье из прошлой так же много подарков (несколько сари для вдовы), как и последняя подарила мальчику (рассовав ему по карманам сотню рупий).

Присутствие толпы создавало особую атмосферу: вас будто покрывало что-то тяжелое и липкое – и оставалось на вашей коже, как глазурная корка. Зевая, Айшвару уронил голову матери на колени. У тетки Вирпала был прокуренный голос, один ее глаз косил, и она стояла, упершись рукой в бедро. В общем, напоминала мне того, с кем на узкой дорожке лучше не встречаться. Доктор Рават снова и снова побуждал ее рассказывать только о тех событиях и словах мальчика, о которых она узнавала из его уст. Он спросил ее и о той фразе, которую упоминал Мунни: «Тетушка, вы не расстаетесь с прежними привычками». Она согласилась: да, мальчик действительно это говорил – но неверно думать, будто ее племянник имел обыкновение произносить эту фразу. В конце концов оставалось только предполагать, что сам мальчик поверил, будто он стал реинкарнацией Вирпала. Принимая во внимание местную культуру и тот факт, что в перевоплощение явно верили сами родители Айшвару, наш вывод не казался чем-то очень уж удивительным.

Труднее было найти объяснение тому, что говорил нам дядя Вирпала Гайрай, к которому мы отправились чуть позже. Он – школьный учитель в этой деревне: мрачноватый мужчина с плешью, одетый в традиционный белый костюм дхоти. «Расскажите мне, пожалуйста, что вы видели и слышали», – попросил доктор Рават в то время, когда в передней комнате сервировали чай с чем-то сладким. Над дверным проемом красовались две бадминтонные ракетки, скрещенные, как сабли в чьих-то руках. Рядом со мной стоял подросток, обмахивая нас чем-то напоминающим негнущийся ламинированный флаг.

«Я возвращался с моей фермы, – начал говорить Гай-рай. – И когда вошел в деревню, люди сказали мне: «Вирпал вернулся!» Я был очень удивлен. Как мог вернуться Вирпал? Там было две или три сотни человек. В тот момент ребенок ничего не рассказывал. Затем позвали Мокеша». Этот человек был близким другом Вирпала. «Староста деревни пришел и спросил мальчика, узнает ли он Мокеша. Ребенок в ответ промолчал. Тогда староста спросил, указывая на Мокеша: «Как его зовут? Скажи мне на ухо». Мальчик так и сделал. Мы тоже расслышали: «Мокеш».

«Вы сами это слышали?»

«Да».

«Что еще?»

«Мальчик подошел ко мне и сказал: вы – мой дядя».

«Он назвал ваше имя?»

«Нет».

Гайрай добавил, что парнишка узнал сестру Вирпала. Он сказал: «Она моя сестра, Бала». Бесстрастное лицо Гайрая и монотонное перечисление других членов семьи Вирпала смутили меня. Встречи и разговоры с Айшвару, о которых шла речь, выражали эмоции не более, чем слышится в голосе маркетолога, который расспрашивает покупателя мыла о его предпочтениях при выборе товара. Единственное движение в комнате производил юноша с «опахалом», который энергично и, пожалуй, не в меру описывал им в воздухе восьмерки. (Мне все еще было жарко, но я чувствовала себя так, словно выиграла гонку Indy 500.) Я представила себе, что потеряла брата или племянника, а затем, через несколько месяцев, выяснила, что он возродился в образе мальчика из соседней деревни – да я бы не так об этом говорила! Я была бы полна волнения и благоговейного трепета. Возможно, так держаться их заставляла видеокамера. И, откровенно говоря, встреча с самим мальчиком нам еще только предстояла. Мы планировали увидеть его при следующей остановке – в деревне Буландшахар, где он должен будет впервые встретиться с отцом Вирпала.

Ближе к концу разговора Гайрая спросили, верит ли он сам, что Айшвару – его племянник, переживший новое рождение. Учитель ответил утвердительно и добавил, что это не первая реинкарнация, с которой он встречается в жизни. «В моей школе я узнаю многих детей – снова и снова».

Двое братьев Гайрая, с которыми мы побеседовали по окончании первого разговора, казалось, были не так твердо уверены в статусе мальчика, как сам новоявленный дядя. Оба сообщили, что мальчик не признал их.

«Так что вы обо всем этом думаете? – спросил доктор у третьего дяди, завершая разговор. – Вы верите, что этот мальчик был Вирпалом?» Третий дядя, одетый в белую майку и покрытый потом, пришел в затруднение: «Не могу сказать».

Утверждать, что индийцы верят в реинкарнацию, – это само по себе бессмысленно. Католики «верят», что они едят тело Христово во время причастия, но многие ли воспринимают это буквально?[8] В Индии я начала думать, что местные жители верят в перевоплощение так же, как христиане – в небеса, то есть более или менее отвлеченно. Большинство христиан не ожидают, что после смерти их домом станет гора облаков. Однако они могут веровать, не ограничивая себя буквальным смыслом: небесная жизнь может благодарно принять их или отвергнуть – в зависимости от поведения на Земле.

Я начала менять свое отношение к этому вопросу, проведя несколько послеполуденных часов за перелистыванием страниц «Законов Ману»[9] («The Ordinances of Manu»). Эти законы основываются на священном знании Вед и появились, как принято считать, за пять веков до Рождества Христова. «Законы Ману» охватывали практически все сферы. В них предусмотрены наказания за преступления. Например, «если человек низкого рождения плюнет на высокородного, то царь должен повелеть отрезать виновному губы, а если первый обрызгает второго, то отсечь следует пенис, а если на высокородного попадут ветры, пущенные низкородным, то последнему отрубают ягодицы». В этот же сборник законов были включены также правила гигиены и соблюдения здоровья. Например: «То, что расклевали птицы, и то, что остается зловонным после коров… то, на что попало чихание или заражено вшами, может быть очищено, если посыпать землей». Разумеется, в «Законах Ману» нашлось место и для переселения душ.

Во времена Ману реинкарнация считалась не абстрактным религиозным принципом, а чем-то вполне конкретным и влекущим за собой последствия с точки зрения закона. Если современный преступник может оказаться в калифорнийской государственной тюрьме Пеликан-Бей (Pelican Bay), то злоумышленник времен Ману мог получить срок в роли настоящего пеликана. В качестве примера могу привести закон о свидетельствовании 66 из главы XII «Законов Ману». «Человек может превратиться в цаплю, воруя огонь, и превратиться в осу, воруя домашнюю утварь; и воруя крашеную ткань, некто может возродиться дичью, называемой jivijivaka». Точно так же, воруя шелк, лен, хлопок, корову или черную патоку, вор в последующем рождении превращался соответственно в куропатку, лягушку, кроншнепа, игуану или птицу vagguda. Наихудшие же кармические последствия предусматривались для тех, кто «нарушал наставления гуру». Я не вполне себе представляю, что за всем этим кроется, но полагаю, что речь в «Законах» идет все-таки не об обивочных материалах, поскольку злополучный преступник приговаривался к тому, чтобы возрождаться «сотни раз в виде травы, кустов, виноградных лоз и животных, которые поедают зеленые побеги… и животных с их дикой жестокостью». И точно так же не считается мудрым брахман, который «не хранит верности своим правилам и правам», потому что такому, как он, предстоит переродиться в дух Улька-мукха, пожирателя отбросов».

Вот что я хочу сказать после донкихотского пробега по смущающим ум страницам «законов Ману»: реинкарнация традиционно понимается в Индии как нечто вполне реальное, а не аллегорическое. Деревенские жители, с которыми я встречалась на этой неделе, задавались вопросом, могут ли рождаться вновь умершие, не более, чем мы спрашиваем себя, подвержены ли трупы разложению. Вирпалу предстояло вновь прийти на эту землю в чьем-то теле – так почему не в обличье Айшвару? Не берусь утверждать, что события в описываемых случаях реинкарнации лживы. Я только говорю о том, что ни один из сельских жителей не мог судить о них в достаточной мере критично. И, наконец: «никто не должен по собственной воле оставаться рядом с нанесенной мазью» («Законы Ману». глава IV, закон 132).

Дорога, ведущая в Буландшахар к дому родителей Вирпала, проходила через широко раскинувшийся базар под открытым небом. Перерождение происходило по всему рынку. Восемь стареньких мотороллеров Vespa стояли в грязи рядом с ремонтной мастерской в ожидании новых двигателей. На туфлях меняли подметки. Электровентиляторы потрошили и заставляли работать с новой начинкой. Мальчик вел велосипед, покрытый отвратительной ржавчиной, с сиденьем, опущенным на металлическую раму. Вероятно, он направлялся к палатке вендора. Последний смотрел на все с видом абсолютно скучающего человека. Рядом на натянутую между двумя деревьями веревку, как браслеты, были нанизаны колесные ободы без шин. Фруктовые ряды, горы кастрюль и мисок, шеренга чистых фаянсовых унитазов – ничто из выставленного на продажу не представляло особого интереса. Картинки бесконечно чередовались, но главное оставалось неизменным.

Родители Вирпала жили в 20 милях от Камалумпура – семья Айшвару когда-то тоже жила где-то в этих краях. «С научной точки зрения, – заметил доктор Рават, – близость двух семейств является слабым местом». Если ребенок сообщает подробности о незнакомце из отдаленной местности, это всегда весомее, чем рассказы о семье из города или деревни, хорошо знакомых родителям рассказчика. Наименее убедительными считаются повествования о том, как в ребенке воплотился кто-то из членов его собственной семьи. В книге Стивенсона есть немало подобных историй. В обществах, где много говорится о повторных рождениях, реинкарнация внутри одной семьи – явление ожидаемое. Просто это происходит, когда вы умираете, – и все понятно. В сельской местности Индии душа умершего часто ищет новое тело не слишком близко, но крайне редко далее, чем за сотню миль.

Я спросила доктора Равата, почему человеческая душа так склонна к домоседству. То, что я поняла когда-то о скорости и легкости «астральных» путешествий, подводит к мысли, что душа умершего легко порхает с континента на континент. Доктор Рават пожал плечами: «Дома, в родном окружении, всегда чувствуешь себя комфортнее. Улетев, хочется вернуться». В этом что-то есть.

Я хотела видеть лицо Айшвару, когда он бросит первый взгляд на Матхана Сингха – того человека, который, как считалось, был его отцом. Но, оставаясь позади толпившихся людей, упустила нужный момент. Впрочем, доктор Рават тоже. Мы шагнули в комнату как раз тогда, когда Айшвару уже устроился на коленях у мужчины. У мистера Сингха было приятное лицо с глубоко вырезанными чертами. Он держался скованно и был худ настолько, что его сжатые колени заметно проступали под одеждой.

«Вы видели, как мальчик попал на колени муж чины?»

«Кирти, он взял его на колени».

«Посмотрите, насколько естественно мальчик себя чувствует».

«Судя по всему, так же, как и вчера, когда я сажала его к себе на колени. Он умеет удобно устроиться».

Я уже настроилась скептическим образом и была готова ко всему придираться, но тут кое-что произошло. Наблюдая за Матханом Сингхом, я не могла взять в толк, почему он не заглянет мальчику глубоко в глаза, чтобы понять, правда ли все происходящее. Почему отец не пытается каким-либо образом установить контакт с душой своего погибшего сына? Боюсь, я воображала: должно происходить нечто вроде показанного Деми Мур в фильме «Привидение» в соответствующий случаю момент – тогда, когда она каким-то образом ощутила (Бог пришел ей на помощь), что ее убитый муж здесь, рядом с ней, и временно вошел в тело Вупи Голдберг. Но вместо этого я увидела нечто иное. Матхан Сингх сидел, обхватив мальчика руками, о чем-то говорил с ним и выглядел совершенно удовлетворенным. Мне пришло на ум, что это не обязательно должно соответствовать или не соответствовать переселению души потерянного им сына в парнишку у него на коленях. Суть происходящего, начала понимать я, была в другом: если Матхан Сингх верит, что душа его сына воплотилась в этого мальчика, и если эта вера облегчает его горе, значит, в этом и кроется главный смысл. И еще у меня промелькнула мысль, что я не знаю хинди и у меня нет ни малейшего представления, о чем говорит этот человек, что чувствует и во что верит. Он мог бы сказать: «Вся эта затея с повторным рождением – дерьмо. Этим меня не купишь».

Я потянула доктора Равата за рукав: «Можете вы спросить его, что он сейчас чувствует?»

Доктор выполнил мою просьбу. «Он говорит, что счастлив. И говорит: мой сын жив, и поэтому я счастлив. Такая терапия прошлой жизнью».

Сквозь дверной проем в соседнюю комнату было видно, как две матери Айшвару смеются над чем-то и пьют чай. Я могла бы подумать, что между ними возникнет ревность и соперничество, но доктор Рават сказал, что с подобным он редко сталкивался. Раз уж настоящая нынешняя мать Айшвару и его «жена» встретились, они привяжутся друг к другу впятеро сильнее обычного и через каждые три недели будут навещать одна другую.

В это время на сцене появилась группа одетых по-западному молодых мужчин. Один из них представился. Его зовут Натхан, и он прибыл из Дели. Городские жители Индии заметно меньше склонны верить в реинкарнацию, и я спросила его, что он обо всем этом думает.

Натхан обвел глазами помещение. «Все прекрасно, госпожа!»

Однажды в мой первый день на улицах Дели откуда-то сверху свалилась живая крыса. Не то чтобы ее кто-то швырнул – она падала вертикально, пролетев прямо у меня перед носом и приземлившись практически на мои туфли. Вероятно, она просто сбилась с пути как раз в тот роковой момент, когда я, прибыв в этот город, оказалась на тротуаре под ней. Происшествие потрясло меня – словно над ухом прозвучал ужасающе громкий звонок. Я столкнулась с чем-то отвратительным, с меня чуть скальп не сняли, и это походило на предвестие чего-то страшного и явно показывало, в каком провальном состоянии находится здесь общественная гигиена.

«О!» – воскликнул доктор Рават. Он был удивлен не менее меня, однако в остальном наше отношение к этому эпизоду разнилось. «Вы отмечены знаком свыше, предвещающим счастье! Крыса приведет за собой бога Ганешу!»

Этот случай заставил меня задуматься. Если вы индус в мере, достаточной, чтобы увидеть в падающей крысе вдохновляющий знак, хватит ли вас и на то, чтобы, оставаясь индусом, отвергнуть идею реинкарнации, ибо именно к этому и вели все факты? Меня интересовало, в какой мере доктор Рават способен быть объективным. Он говорил о своем изучении реинкарнации как о владеющей им страсти, как о пагубной привычке. «Как пьяница припадает к бутылке, так и я – к моим кейсам!» – говорил он мне, когда мы впервые встретились. Но что он делает на самом деле – исследует это явление или охотится за свидетельствами в пользу его существования? Как ему удается не позволять вводить себя в заблуждение?

Я была готова задать ему этот вопрос. Нас пригласили на прием и ланч на свежем воздухе – по случаю того, что один из его друзей запускал в эфир новое телешоу о реинкарнации. Почти не меняющиеся злодеи, исчадия ада и ревнивые любовники неоднократно и энергично убивают главного героя, открывая ему все новые и новые возможности родиться повторно. По случаю такого начинания я настраиваюсь хлопать в ладоши изо всех сил. (Да, я надела сари.) Ребятам из этой команды нужен открытый кредит. Директор, перекрикивая царящий шум, говорит преувеличенно отчетливо: «Как человек выбрасывает износившуюся одежду и надевает новую, так и душа отбрасывает износившееся тело и проникает в другое, новое…»

«Как индиец, – начинаю я, – вы верите в реинкарнацию. Трудно ли вам как исследователю сохранять объективность?»

«Я родился в семье, где верили в реинкарнацию, – ответил доктор Рават. – Более того, мне рассказывали, что у нас в роду был один случай переселения души. Я знаю, что, вольно или невольно, могу быть пристрастным». И доктор настаивает на том, что данное обстоятельство заставляет его быть более осторожным, чем наоборот. «И чтобы, – продолжает он, – мои личные убеждения и опыт не примешивались к моим научным устремлениям, я принимаю на себя роль критика, исследуя лишь свои кейсы, а не тех, кто принимает происходящее на веру».

Доктор Рават настаивает на том, что не полностью разделяет доктрину индуизма. «Я верю в любую религию и вместе с тем ни в одну из них», – сказал он мне, управляясь с кукурузными оладьями пакора у себя на тарелке. Он видит смысл и верные наставления во всех религиях – равно как и находит в них вещи, которые отвергает. Он яростно критикует бесконечный список ритуалов и правил поклонения богам, характерный для индуизма. «Искупайся в такой-то реке – и можешь думать, что все твои грехи растворились в воде. Это нонсенс. Если вы делаете добро другим, то это и значит, что вы – по-настоящему религиозный человек».

Нашу беседу прервала девушка, которая, затаив дыхание, попросила надписать ей книгу. «Госпожа, я восторгаюсь всеми вашими фильмами!» Чуть раньше какой-то мужчина спросил меня, каково это – встречаться с президентом Бушем. Неожиданно продюсер обнародовал пресс-релиз, полный экстравагантных неточностей, касающихся моей карьеры.

Свое неверие в религиозные догмы доктор Рават относит на счет влияния со стороны отца. «Он учил меня не верить чему-то лишь потому, что так написано в священных книгах». В студенчестве юный Кирти поступил на философский факультет, но под давлением отца перешел на медицинский. Парапсихология стала для него чем-то вроде компромисса.

Я доверяю доктору Равату в том смысле, что он не переоценивает факты, которые устанавливает. И я не верю, что люди, с которыми он сегодня беседовал, занимались подтасовками. Значит ли это, что я поверила, будто реинкарнация Вирпала Сингха действительно состоялась? Ничуть.

Скажу, что именно, как я предполагаю, могло происходить. Снова и снова доктор Рават должен был останавливать процесс интервьюирования и советовать своим собеседникам сосредоточиться только на том, что они лично видели или слышали. Он сам признает, что такое пожелание практически невыполнимо. Добавьте к этому и вероятность того, что рассказы деревенских жителей не могли не содержать примеси домыслов. Это вроде одной зажигательной игры в испорченный телефон, которой предаются индийцы. Нечто похожее превратило меня на время в кинозвезду, водившую компанию с самим президентом Бушем. Никто не стремился лгать, но правда все равно искажалась и терялась.

В случае с Айшвару доктор Рават согласен со мной. «Во всем этом есть некоторые сомнительные несоответствия, – сказал он, укладывая турецкий горох на традиционный хлеб наан. – Некоторые факты Айшвару действительно описывал не так, как он, по словам Мунни, передавал их раньше в разговоре с ним. Есть еще одна вероятность: пусть мальчик не искажал факты, но он мог узнать что-то случайно – из разговоров, которые вели между собой его отец и мать. Это – одна из самых серьезных ловушек на моем пути».

Я спросила, как он оценивает этот случай в целом. Он промокнул губы салфеткой, а затем откинулся в кресле. «По зрелом размышлении могу сказать, что этот случай совершенно неубедителен. Три деревни находятся настолько близко друг от друга, что мы никогда не узнаем, сколько информации циркулировало нормальным образом – в отличие от паранормального. Особенно при участии отца».

Энтузиазм Минни подрывает целостность всей картины. «Это минус, очень серьезный минус, если люди так горячо хотят, чтобы все оказалось правдой». Они очень часто ошибаются. Деревенские жители, с которыми работает доктор Рават, склонны принимать за ясные свидетельства смутные и сомнительные утверждения. «Они, – формулирует доктор Рават, – готовы хвататься за что угодно!»

Этим вечером Кирти, его жена, а также двое детей телепродюсера отвезли меня на железнодорожный вокзал. Они оставили мне подарки и снабдили в дорогу большой сумкой с пышными индийскими слойками. Кирти и его жена повесили мне на шею цветочную гирлянду, как если бы я была божеством, а не докучливой и неблагодарной личностью, с которой они имели дело всю неделю. Я обняла доктора Равата так крепко, что цветы смялись, и следы пыльцы остались на нашей одежде. «Мне жаль… Я даже сама не знаю, чего. Простите, если порой я бывала слишком настырной».

«Все в порядке. Вы ненадолго забывались только дважды».

Вовсе не обязательно быть малообразованным деревенским жителем, чтобы впечатлиться такой историей, как случай Айшвару, и потерять рациональный взгляд на происходящее. Я наблюдала нечто подобное около 10 лет назад в сельской местности в Ирландии, когда путешествовала автостопом по графству Вексфорд. Одна из наиболее распространенных фамилий там – Колфер. Так звали и мою бабушку, и я страстно желала прикоснуться к своим ирландским корням. В какой-то момент наткнувшись на лавку с вывеской над окном «Мясная торговля Колфера», я вошла внутрь и спросила мясника: «Вы Колфер?»

«Да, я Колфер», – ответил он. Через три часа я сидела в пабе в компании девяти Колферов и изучала свое фамильное древо, уставленное пивными кружками. Некоторые имена совпадали: Катерины, Джоны, несколько Маргарет. Одна из последних даже эмигрировала в Чикаго – и мой отец останавливался у нее там, когда впервые попал в США.

Я быстро почувствовала, что не все согласуется друг с другом, но нас переполняли эмоции: общее возбуждение нарастало, а пиво лилось рекой. Когда пришло время прощаться, я обняла своего давно потерянного дядю Мика и пообещала больше не пропадать. Обретенные родственники внесли в мою жизнь новизну и очарование. То была своего рода эйфория, которой невозможно не поддаться.

Спустя еще шесть недель, когда я уже вернулась домой, из Дублина прибыло свидетельство о рождении моей бабушки. Оказалось, что, по документу, она появилась на свет на 10 лет раньше, чем я думала. Моя ирландская «семья» состояла из дружелюбных незнакомцев, с которыми я провела время в пивной. Меня подхватила волна возбуждения, связанная с поисками разгадки родственных отношений. Поэтому я внимала фактам и датам, которые, казалось, отвечают тому, чему, как выяснилось при повторном взгляде на них, они вовсе не соответствовали.

Вполне возможно, что в семье Вирпала, как и в семье моего давно потерянного дяди Мика, есть истинные связи, и в людях оживают души давно умерших. Допустим, вы терпеливо проложите себе путь сквозь колоссальный объем сведений, собранных и систематизированных Яном Стивенсоном. Но все равно ваши сомнения не развеются: предлагаемые вам заключения таковы, что не исключают совпадений и случайного стечения обстоятельств, хотя явных мотивов для мистификации как будто нет.

Позднее я не единожды раздумывала о том, какова, так сказать, механика всего этого и в какой непостижимой пропорции смешались здесь метафизика и эмбриология. Каким образом душа, внезапно ставшая бесприютной, обретает себе место где-то еще? Как дух, ищущий более совершенно устроенный мир, попадает в группу клеток, которые делятся и множатся, прилепившись к стенке матки? Иными словами, как мы попадаем сюда?

Когда-то ученые и философы для обозначения этого момента, который невозможно себе представить, использовали особое понятие. Они толковали об одухотворении и столетиями вели дебаты. Если бы Национальный фонд науки был создан в XVII веке, то стал бы щедро финансируемым Институтом Одухотворения, призванным изучать мистерию человеческого существования во многих поколениях – чтобы понять наконец, как возникает первоначальная искра нашей жизни. Большинство исследований, о которых идет речь в этой книге, посвящены происходящему с человеком в этот момент, а также сразу после того, как тело достигло финишной черты. Но есть смысл потратить еще немного времени и понять, что же происходит там, за чертой.

Глава 2

Дух в большом пальце ноги

На поиски души с микроскопом и скальпелем

Весьма вероятно, вы недооцениваете историческое значение морского ежа.[10] В 1875 году немецкий биолог Оскар Гертвиг (Oscar Hertwig) наблюдал в микроскоп за тем, как сперматозоид самца морского ежа добрался до яйцеклетки самки и слился с ней, образовав в результате единую клетку. Человеку нашей цивилизации понадобилось 6000 лет, чтобы понять, как зарождается жизнь, – и честь открытия принадлежит скромному Оскару и его иглокожим морским ежам.

Ученые давно подозревали, что воспроизводство человека должно быть как-то связано с яйцами. Каждый, у кого есть куры, склонен, вероятно, думать так же. Было известно и о вероятности существования некой связи между половым актом и семенем, но ученым недоставало ясного понимания специфики. Это объяснялось главным образом тем, что ее трудно было разглядеть. Яйца морского ежа как предмет изучения предоставляли два пре имущества. Во-первых, они прозрачны. А во-вторых, оплодотворение происходит вне тела самки – в самом океане или, в отдельных случаях, под микроскопом немецкого исследователя.

Иными словами, в течение 6000 лет возникало множество гипотез о том, откуда берутся и как появляются на свет человеческие существа. Одна из самых первых и основательных принадлежит Аристотелю. Ученый грек – который, как мне было небезынтересно узнать, всю жизнь шепелявил – решил, что человеческое семя питает дух будущего живого существа. Дух в те далекие времена представлялся чем-то вроде дымки или дуновения, порождавшего дыхание всего сущего. Поэтому Аристотель говорил о пневме, что в переводе с греческого означает «ветер». Философ верил, что она, несомая семенем, «оркеструет» создание человеческого существа со всем многообразием его будущих свойств. Попадая в матку, пневма начинает действовать, строя новую жизнь из подручных материалов. Или, если выразиться точнее и пренебрегая приличиями, из менструальной крови. Аристотель описал этот процесс как свертывание, используя относительно подходящую, но неточную аналогию с отвердением получаемого из молочной массы сыра. Чтобы новое существо «установилось», необходимо семь дней: за это время пневма должна проникнуть в «массу», внеся в нее первую из трех конечных духовных субстанций. Вегетативное начало, как следует из самого названия, – это своего рода первоначальный дух, открывающий возможность человеческого существования. На данном этапе зародыш – это то, что ест и растет: нечто более значимое, чем картошка, но еще не вполне человек.

На 40-й день, если следовать теории Аристотеля, проточеловек преобразуется – под воздействием того, что называется «сенситивным» первоначалом. Греческий мыслитель имел в виду «принадлежащее чувствам и ощущениям», поскольку, согласно его логике, именно к этому сроку у эмбриона начинают формироваться органы чувств. Затем проходит еще некоторое не вполне определенное количество времени, и пневма позволяет творческому «сенситивному духу» дорасти до рационального. Это уже уровень человеческого существования, при котором дух поднимает человека над животными страстями и мимолетными эмоциями. Этот же дух помогает не принимать всерьез тех, кто хихикает при слове семя.

После того как Аристотель облек свое понимание в слова, люди в течение еще 2000 лет продолжали во многом разделять его представления. Человеком, который понял ключевую роль яйцеклетки в зарождении жизни, был врач и естествоиспытатель XVII века Уильям Гарвей. Его имя обычно связывают с открытием замкнутой системы артерий и вен, по которым в нашем теле циркулирует кровь. История помнит и о том, что он действовал как подвижник, в научных целях анатомировавший трупы – включая и тело своей сестры. Однако женщины должны быть особо обязаны ему тем, что, ведя пионерские исследования в области воспроизводства человеческого рода, ученый все же оставил прекрасную половину в покое и обратил свой интерес на стада оленей, бродивших по землям его главного работодателя – короля Чарльза I. Как и подобает последователю школы Аристотеля, Гарвей, иссекая матки олених, ожидал увидеть соответствующий коагулированный шарик. Однако с большим удивлением обнаруживал вместо него маленьких тоненьких оленят: зародыши и матки были как бы упакованы в мешочек, и Гарвей ошибочно полагал, что имеет дело с яйцами. Однако он точно уловил: яйцо содержит то, что «порождает все живое». Хотя дело касалось воспроизводства человеческого рода, семя, однако, низводилось до роли «контагиозного элемента» – примерно как вирусы, вызывающие грипп.

Но как жизненная сила или дух проникают в яйцо? В этом вопросе наука отвергала Гарвея, и он вновь ощутил в себе тягу к религии: «…небеса посылают, или солнце, или Всемогущий Творец».

Подобно многим биологам своего времени, Гарвей страдал от нехватки оборудования. Лупа в его распоряжении была. Но что ему действительно было нужно, так это микроскоп. Поэтому нет ничего удивительного в том, что следующий этап связан с именем Антони ван Левенгука – любителя микроскопов. Голландец не был изобретателем этого прибора или образованным ученым. Он служил бухгалтером у галантерейщика, а позднее занял пост управляющего службой судебных приставов в своем родном городе Делфте. Эта должность оставляла ему массу времени для любимых занятий, но он увлеченно предавался только одному – шлифовал линзы и делал микроскопы. И они у него получались высшего по тем временам качества, поэтому вскоре стали пользоваться спросом у членов расположенного в Лондоне Королевского научного общества, являвшегося тогда чем-то вроде сегодняшнего Национального научного фонда США. Со временем это общество начало печатать и сообщения Левенгука о его исследованиях – голландец вступил на исторический (хотя и лишенный оплаты за труды) путь человека, который по праву может считаться отцом микробиологии.

В 1675 году Левенгук открыл целый мир созданий, до того совершенно не известных, – микроорганизмов, простейших и бактерий. Помогла ему в этом деле капля воды, взятая из дождевой бочки во дворе его дома. Тех, кого он там увидел, Антони назвал «микроскопическими животными». Трудно точно передать, какое удивление вызвало его открытие и какими необыкновенными казались результаты его исследований в то время. Представьте, например, что современные ученые открыли жизнь на Марсе. Левенгук и сам испытывал благоговейный трепет: «Для меня это стало самым чудесным из всего, что открылось мне при изучении чудес природы. И я должен сказать: мои глаза не наблюдали более приятной картины, чем тысячи живых созданий в единой капле воды».

Левенгук храбро направил инструмент на самого себя. «Мои зубы, – писал он, – не так уж чисты. И я хочу знать, что за вещество прилипло и осталось между некоторыми из них… белая субстанция, жирная на ощупь, как жидкое тесто». Он смешал немного «теста» со свежей дождевой водой и положил мазок под микроскоп. Нашлись ли там «микроскопические животные»? Смело бейтесь об заклад, что да. «Во всех Нидерландах, – заключил исследователь, – не отыщется столько людей, сколько живых существ – у меня во рту». Слова Левенгука о бактериях в зубном налете могут служить примером его любви к биологии: «Они милые и живые».

Продолжая изучать фауну рта и одновременно испытывая на прочность супружеское терпение, Левенгук сунулся во рты своих жены Корнелии и дочери Марии. «Я взял на пробу немного вещества, собранного с помощью иглы у них между зубами, и исследовал его». Затем исследователь взялся за мужчину, который «никогда в жизни не полоскал рот», и обследовал его. Как оказалось, в слюне этого человека присутствовало обычное число «микроскопических животных», или анимакул, тогда как в веществе, собранном между его зубами, их было «небывало много». День шел за днем, и постепенно – благодаря линзам Левенгука – возникала современная наука о гигиене рта. Ученый отметил связь между «вонью изо рта» и «анимакулами, живущими в зубном налете». За три столетия до открытия «Листерина» (жидкости для ополаскивания рта. – Прим. переводчика) Левенгук сделал вывод о том, что винный уксус способен убивать «микроскопических животных» при контакте со слюной, однако «не проникает сквозь весь слой вещества, которое плотно заполняет собой промежутки между передними зубами и резцами, но убивает анимакул только на выступающих частях белого цвета».

Проявляя полную вежливость по отношению к путешествию Левенгука в ротовую полость, члены Королевского научного общества, однако, призывали его не оставлять без внимания и другие влажные выделения, связанные с жизнедеятельностью человека. В особенности его побуждали к изучению семенной жидкости. Кто знает, а вдруг там откроется субстанция человеческого духа? Сначала исследователь отказывался. «Он хотел проверить верность написанного о семени и половом акте», – замечает Е. Г. Рустов (E. G. Ruestov) в статье, опубликованной в журнале «Journal of the History of Biology». Через несколько лет студент-медик презентовал Левенгуку пузырек с семенной жидкостью мужчины, больного гонореей. (Вот спасибо!) Он также сообщил, что наблюдал в ней маленьких живых существ с хвостом, которые, как он полагает, имеют какое-то отношение к гонорее. Левенгук предположил нечто иное и решил исследовать собственное семя. В письме 1677 года он описывает свои изыскания в этой области, в котором, в частности, отмечает, что лабораторный материал «остался после коитуса, совершенного в брачном союзе» и не является продуктом «собственных греховных и постыдных действий».

В этом же письме ученый дал первое научное описание спермы: анимакулы столь маленькие по размеру, что «миллион их не достигнет величины крупной песчинки…» Он описывает очевидные трудности при плавании в семенной жидкости, отмечая, что «крохотные животные должны взмахнуть хвостом 8 – 10 раз, прежде чем смогут продвинуться на ширину человеческого волоса». Левенгук сделал восемь рисунков «маленьких животных в семени»: некоторые существа имеют вытянутый хвост и похожи на булавку с головкой, хвосты других напоминают синусоиду, и ощущается, как им сложно плыть в плотной жидкости против течения.

Затем исследователь ступил на путь, который должен был привести его к самой грубой ошибке в карьере. Он предположил, что может увидеть сеть сосудов в тех телах, из которых состояла сперма, и вообразил, что из последней развиваются все органы, которыми обладает человек. Это направление мысли получило название преформационизм[11] и завоевало немало сторонников. До сего дня издатели трудов по эмбриологии наполняют учебные издания неотразимыми иллюстрациями, связанными с историей этой области науки. На старинных гравюрах на дереве и металле можно увидеть изображение спермы, в «пузырьках» которой можно разглядеть крошечных человечков: головы опущены, колени подтянуты к груди, а сами они как будто скручены судорогой или погружены в глубокий сон. Возможно, одна из подобных гравюр повлияла и на Левенгука. Известно, что однажды он получил от французского аристократа Франсуа де Плантада письмо, в которое были вложены две гравюры с изображением миниатюрных человечков в сперме. В данном случае, правда, они находились вне оболочек и стояли, застенчиво прикрывая свои интимные места скрещенными руками. На головах у них было что-то похожее на шляпы или круглые захваты, делавшее этих маленьких существ похожими на очаровательные брелоки.

Как-то Левенгук пробовал «снять шелуху» со спермы. Хотя в целом он не стремился обнаружить «сформированных заранее» людей, но постепенно начал верить, что они могут там быть. Ученый пришел к мысли, что в каждой частице спермы может оказаться скрыт тот дух, который способен развиться в человеческое существо. Женщине в процессе репродукции отводилась роль принятия и питания совершенно сформированного будущего человека. (Левенгук был не первым, кто придерживался подобного направления мыслей. Гиппократ тоже полагал – вероятно, под влиянием съеденных завтраков, – что яйцо может служить человеческому развитию исключительно в виде пищи. Он рассуждал так: как только яйцо будет съедено, оно может привести к зарождению будущего ребенка – похоже на то, как мы приобретаем что-то в бакалейно-гастрономической лавке.)

Левенгук был одним из тех, кого называли спермистами. Ярлык указывает на существование овистов и спермистов,[12] у которых было обыкновение вести за обедом ученые споры друг с другом. Я узнала о спорах между ними из очаровательной книги «The Ovary of Eve»,[13] написанной Кларой Пинто-Коррейей (Clara Pinto-Correia). Автор – уважаемый биолог и человек, добившийся литературного успеха своего труда. Не знаю, из чего сделана она, но материал был, очевидно, лучше того, из которого слепили меня.

Овисты указывали на тот факт, что сферическая форма яйца свидетельствует о его высоком предназначении. Форму сферы имеют, например, планеты и звезды – это Господь придал им совершенный вид. (А сперма похожа на червяков.) Левенгук смотрел на все иначе. Он видел в яйце не две совмещенные полусферы, а нечто шарообразное – глобулу.[14] «Разве мы не знаем, что все экскременты, производимые как человеческими существами, так и животными, состоят из глобул?» – вопрошал он. И пояснял: «И мы знаем, что жир, гной и отчасти конская моча также состоят из глобул». И это говорил тот, кто не желал писать о семени.

Главным недостатком «овумного» подхода к пониманию того, что именно следует обозначить вместилищем человеческого начала, была слишком тесная связь с женщиной, которую в те дни считали – в самом общем смысле – существом второго сорта. «Если принять овизм верным объяснением воспроизводства человеческого рода, то Бог послал нам двусмысленную весть, – пишет Пинто-Коррейя. – Он замкнул нас в пространстве совершенства. А затем поместил совершенство внутрь несовершенства».

Другим аргументом в пользу главенствующего значения спермы служила ее подвижность. Казалось, ее частицы несли в себе живительный дух. Однако если они принадлежат к животному царству, то не означает ли это, что они должны есть, испражняться и копулировать? В книге Пинто-Коррейя приводится детальная иллюстрация, обязанная своим происхождением излишне разыгравшемуся воображению одного французского эмбриолога, который стремился показать крошечную пищеварительную систему, якобы имеющуюся в частичке человеческого семени. Возникает вопрос: если сперма порождает людей, то кто или что порождает ее саму? Стоит ли удивляться тому, что в поисках ответа создавались противоборствующие теории, пытавшиеся объяснить, для чего она нужна. Некоторые ученые полагали, что семя не имеет никакого отношения к размножению, и видели в нем симптом болезни яичек. Другие полагали, что сперма, вызывая в тестикулах ощущение дискомфорта или нечто похожее на зуд, заставляет мужчину не уклоняться от своих обязанностей и заниматься сексом. Хотя мне воображение рисует другую картину – что-то вроде общей сумятицы в стиле Вуди Аллена с подбадривающими криками и малюсенькими мегафонами.

Споры тянулись до того времени, пока не появился Оскар Гертвиг и не внес в дело полную ясность. С утверждением новых представлений особую актуальность приобрел вопрос о том, когда именно дух проникает в зарождающуюся жизнь, наполняя собой это клеточное смешение мужского и женского начал? Мистическое слияние яйцеклетки и сперматозоида – вполне логично – быстро вытеснило теорию Аристотеля об эволюционирующем духе. Современные споры о том, насколько моральны аборты, и исследования репродуктивного механизма на клеточном уровне вновь стимулировали интерес к вопросу о времени проникновения в человека духовного начала. Лучшее из того, что я читала на этот счет, – книга «Когда я начну?» («When do I Begin»), написанная Норманом Фордом (Norman Ford) и изданная в Кембридже. Автор, философ-моралист и монах-католик из Салезианского колледжа (Баттерси, Англия), находит простой и элегантный аргумент, призванный прояснить данный вопрос. По его мнению, зарождение личности (если вместо одухотворения применить более светский термин) не может начаться до того момента, пока не станет невозможным раздвоение самости – то есть не ранее 14 дней после зачатия. В течение этого времени у зиготы (у оплодотворенной яйцеклетки, диплоидной клетки, образовавшейся в результате слияния мужской и женской половых клеток. – Прим. переводчика) при дальнейшем делении сохраняется возможность дать начало жизни близнецов. Действительно, если дух нисходит при зачатии, то что происходит далее? Если затем возможно появление близнецов, то разделится ли сошедший к человеку дух на две половинки? Нет, аргументирует свою позицию Форд. В течение первых 14 дней после оплодотворения – пока зигота потенциально способна дать начало жизни двух отдельных и самостоятельных существ – мы не можем, по зрелому размышлению, видеть в оплодотворенной яйцеклетке будущую личность. «Я утверждаю, что в этой группе клеток следует видеть биологический материал, а не целостный живой организм человека», – пишет он.

Однако не вполне ясно, что будет происходить с личностью по окончании 14-го дня. Этот или следующий дни знаменуют появление изначальной структуры, зачатков нервной системы – и некоторые из тех, кого интересует духовность человека, ссылаются на этот факт. Однако ни один из них – по крайней мере на научной основе – не может уверенно сказать, когда именно душа, дух или будущее «Я» человека проникает в него. Или встраивается. Или делает что-нибудь другое, но, в любом случае, оказывается внутри, а не снаружи. Остается неизвестным и то, из чего состоит это зерно духовной субстанции или где оно находит себе место в человеке. Или еще проще – существует ли оно вообще. Последний вопрос возвращает нас на путь наших основных исканий.

Появление Декарта в мясных лавках Амстердама было делом обычным: он покупал только что привезенные с бойни тела животных. Когда к нему приходили и просили показать библиотеку, Декарт приводил посетителей в комнату, где находились его «учебные пособия» по анатомическим иссечениям тел. «Вот мои книги», – говорил он.

Приведенный фрагмент взят из книги Карла Циммера (Carl Zimmer) «Дух творит тело» («Soul Made Flesh»),[15] посвященной одному из малоизвестных проектов Рене Декарта – попытке понять, каким образом устроена «человеческая машина». Что делал Декарт с анатомируемыми телами? Искал в них дух. Он полагал, что последний коренится, вероятно, в мозге, – и «наглядные пособия» в личной библиотеке исследователя выглядели как коровьи головы. В абзаце, предшествующем процитированному, Циммер пишет, что в тот период жизни ученый много времени проводил в уединении, которое, «скрываясь в пещере», сам же себе и устраивал. Туши, которые он препарировал, должно быть, ему немало помогали.

Декарт был одним из тех немногих философов-ученых, которые рано принялись за поиски физического существования духа и, в частности, вскрывали туши животных в попытках найти то место, где в телесном пребывает духовное. В конце концов он обнаружил то, что впоследствии стали называть шишковидной железой (эпифизом), и решил, что дух прячется в ней. Для тех, кто знает, что функция этой железы – регулировать выработку мелатонина, выбор Декарта кажется странным. Однако его самого смутило расположение железы в центре головы, а также то обстоятельство, что, в отличие от многих других структурных частей мозга, она не образует пары. Разумеется, философ не думал, что маленькая уродливая железка является воплощением духа. Скорее она рассматривалась им как своего рода «хаб» (hub) – центр, в котором сходятся каналы сенсорной информации и пересекаются потоки духовных течений (сродни Аристотелевой пневме), определяющие в совокупности жизнь человеческого «Я».

Декарт мечтал создать тщательно продуманную модель нервной системы – со струнами-трубками, клапанами и маленькими воздушными мехами. Он описывал духовные течения, идущие по нервным путям, предвидя, что последние имеют трубчатую форму. Он полагал также, что по трубочкам-нервам дух поступает в мускулы и заставляет те сокращаться, надувая одни или другие их части. В книге «Вместилище духа: теории церебральной локализации в средние века и позднее» невролог О. Д. Грюссер (O. J. Grusser, «Seat of the Soul: Cerebral Localization Theories in Mediaeval Times and Later») указывает, что прообразом для своей модели Декарт выбрал оргáн, являвшийся в то время очень популярным музыкальным инструментом. Пятнадцатью веками ранее, добавляет Грюссер, греческий врач Гален разработал свою теорию потоков, оживляющих человеческое тело, – он взял за основу систему циркуляции, применяемую в римских банях. Альберт Великий (немецкий философ и теолог XIII века. – Прим. переводчика) черпал вдохновение в изучении оборудования, используемого для дистилляции алкоголя. Так все и шло, пока в XX веке не появились магнитофоны и компьютеры, служащие сегодня рабочими моделями для исследования механизмов сознания.

Пару лет назад я контактировала с Бетти Пинкус (Betty Pincus), профессионалом в области компьютерных технологий, которая занимается этим делом около 40 лет. «Меня всегда интересовало, – писала она, – каким образом некоторые из моих коллег используют специализированную техническую терминологию для описания работы своего сознания. В 1960-х они говорили о «проигрывании [магнитофонной] пленки» или о том, что «стек переполняется». С развитием технологии речь пошла об «использовании дискового пространства» или «мультизадачности». Меня всегда занимал вопрос: изобретатели «умных машин» создавали их по образу и подобию своего разума, или же работа компьютеров обусловливала особенности их мышления после того, как устройства уже были созданы?»

Хочу привести еще лишь два свидетельства, характеризующих поиски духа, которые ученые ведут, копаясь в трупах.[16] Одно я нашла в Мидраше, древнем собрании комментариев, сделанных раввинами к Торе. Здесь упоминается одна неразрушимая кость, называемая луз (luz). По форме она напоминает турецкий горох (или миндаль – в зависимости от того, к какому рабби вы обращаетесь) и располагается на верхнем конце спинного хребта (или на нижнем – в зависимости от того, к какому рабби вы обращаетесь). Именно из этой косточки, утверждает Мидраш, и возрождается человек после физической смерти. Она – вместилище духа.

В Мидраше есть взятое из Торы описание тех опытов, которые проводились для доказательства уникальной неразрушимости косточки луз. За дело взялся рабби Джошуа бен Хананиа, а его идейным противником выступал римский император Адриан. «Докажи мне это», – якобы потребовал последний. Первый так и сделал. «Ему принесли одну кость луз…» (Как будто он обернулся в чью-то сторону и велел: Смитак, достань луз!) «Он бросил луз в огонь, но луз не сгорел; и он бросил луз в дробилку, но луз не перемололо в пыль. Он положил луз на наковальню и ударил по нему молотом; наковальня раскололась, молот сломался, но с лузом ничего не случилось».

Нет особой нужды уверять вас в том, что на протяжении столетий разговоров о лузе было немало. Поэтому, когда в средние века анатомия получила дополнительный импульс к развитию, те, кто ею занимались, считали, что нашли эту кость. На роль луз номинировались: копчик, крестец, 12-й позвонок, так называемые мягкие кости черепа (в современной медицине служат показателем некоторых болезней. – Прим. переводчика) и сесамовидная кость большого пальца. Конечно, любую из этих костей нетрудно разрушить, и анатомы в конце концов решили: лучше оставить их философам в качестве повода для размышлений. Знаменитый анатом эпохи Возрождения Андреас Везалий, перепортив однажды днем множество сесамовидных костей, сделал правильный вывод широкого значения: «Мы должны раз и навсегда, – писал он в труде «О строении человеческого тела», – отринуть все утверждения о чудотворных возможностях или мистической силе, приписываемых косточке большого пальца правой ноги».

Подойти к пониманию современных дискуссий, которые ведут раввины, толкуя о лузе, сложнее. Один парижский моэль (mohel)[17] прислал на сайт Ask the Rabbi («Спроси рабби». – Прим. переводчика) электронное письмо с просьбой помочь ему найти информацию о лузе. В своем ответе рабби подтвердил предполагаемую нераз-рушаемость этой косточки и добавил, что, по некоторым описаниям, «внутри нее имеется сеть переплетающихся и похожих на паутину кровеносных сосудов». Для получения дополнительной информации рабби адресовал моэля к проживающему в Париже доктору Эли Темстету.

По электронной почте я отправила этому моэлю письмо с просьбой рассказать мне, что же ему удалось выяснить. «Доктор Эли Тестет из Парижа ушел в лучший мир, – было написано в ответном сообщении. – Теперь он, несомненно, точно знает, что представляет собой и где находится луз». Тогда я направила электронный запрос на сайт Ask the Rabbi: известен ли им некий документ, в котором говорится, будто в лузе имеются похожие на паутину кровеносные сосуды? Однако функцию «Ответить отправителю» никто на сайте так и не использовал. Я взялась за книгу по талмудической медицине, но не нашла ни единого упоминания о подобных сосудах, пронизывающих кость, которая должна служить вместилищем человеческого духа.[18]

Первым, кто принялся искать дух человека в трупе, был врач по имени Герофилус, живший в Александрии в III веке до нашей эры. Считается, что именно он первым в истории иссек человеческий труп с научными целями. И, кстати, немало обнаружил. Например, открыл четыре камеры, или вентрикулы (желудочки) головного мозга. Он полагал, что человеческая душа «квартирует» в четвертой из них. Зачем понадобилось Герофилусу искать дух в теле мертвого человека, если египтяне верили в загробное существование отлетающей души? Не могу точно ответить на этот вопрос. Знаю только, что он, как поговаривали, анатомировал и живых людей тоже. Двое коллег обвинили его в проведении жестоких экспериментов на преступниках. Вероятно, его плохие манеры объяснялись тягой к потустороннему.

Если ваша цель, образно говоря, – «насадить на иголку» душу, то куда больше смысла в том, чтобы экспериментировать с живыми, а не с мертвыми. Простейшим планом действий в этом смысле было бы собирать или исключать данные о соответствующих структурах, полагая, что свет истины рано или поздно забрезжит. Именно так в действительности дело и пошло. Подобно Декарту, многие ученые нацеливались на то, чтобы выяснить, как работает мозг. (С давних времен наблюдения врачей указывали: изменения в личности человека могут быть связаны с повреждениями головы, и, следовательно, существует связь между мозгом и внутренним «Я».) Гален был одним из первых нейровивисекторов: экспериментируя, он перерезáл (со всеми вытекающими отсюда последствиями) нервы у соседских свиней. Основываясь на подобных опытах, он полагал, что душа человека пребывает в веществе его мозга, а не в желудочках, как думал Герофилус.

Позднее Леонардо да Винчи сузил охват предметной области. В 1996 году Роландо Дель Маэстро (Rolando Del Maestro), профессор нейрохирургии из университета Макгилла, курировал выставку «Леонардо да Винчи: поиски души». В одном из материалов, подготовленных для нее, он описал рукопись 1487 года с заметками, сделанными Леонардо да Винчи и связанными с войнами между римлянами и карфагенянами. Во фрагменте, рядом с которым сделаны пометки Леонардо, приведен простейший способ убить слона – вогнать острый стержень в ту точку, которая находится у животного между ушами на самом верху позвоночного столба. Да Винчи проделывал то же самое с лягушками. «Лягушка всегда погибает, если повреждена ткань спинного мозга, – так, по словам профессора, писал в своих заметках Леонардо. – Однако лягушка может некоторое время жить без головы, без сердца или любого внутреннего органа, а также без кишечника или кожи – если не проводить с ней подобную операцию». (Думаю все же, что лягушка – лишенная шкурки, обезглавленная, выпотрошенная и с вынутым сердцем – могла жить, как имелось в виду в заметках да Винчи, очень недолго.)

Среди искателей души нашелся только один ученый, решившийся проделать столь бесцеремонную операцию с живым человеком. Его имя – Жиго де ла Пейрони. Он основал Французскую Королевскую академию хирургии и был хирургом самого короля. Пребывая в этом качестве, он мог делать все, что хотел. В 1741 году де ла Пейрони опубликовал труд под названием «Наблюдения, благодаря коим некто пробовал исследовать часть мозга, в которой действует душа». Объектом наблюдения служил 16-летний парень, которому камнем проломили череп. Через три дня постоянного ухудшения состояния юноша потерял сознание. Де ла Пейрони «вскрыл голову» и обнаружил развитие гнойного процесса в глубине мозга – примерно в том месте, где располагается мозолистое тело («мостик» между полушариями мозга. – Прим. переводчика). Хирург дренировал рану, не забыв измерить объем отделяемого вещества, который оказался равен «приблизительно куриному яйцу». Как только гной, давивший на мозолистое тело мозга, был убран, больной, как пишет де ла Пейрони, вышел из комы. Хирург также отметил, что, когда каверна вновь наполнилась тяжелой гнойной массой, юноша снова потерял сознание. Врач повторно удалил гной, и больной вновь очнулся. Мозолистое тело мозга, решил ученый, вероятно, и является вместилищем души. Чтобы увериться в своем предположении, он решил провести небольшой эксперимент: наполнил спринцовку солевым раствором и ввел жидкость непосредственно в раненую область, предварительно очищенную от гноя. Как и предполагалось, парень опять потерял сознание. Но едва де ла Пейрони втянул жидкость обратно, юноша снова пришел в чувство.

Исследователь нашел и другие подтверждения своего вывода – во время лечения трех пациентов, которые вследствие ранения головы впадали в кому, а затем умирали. Аутопсия показывала, что у каждого из них имелись абсцессы в области мозолистого тела мозга. Среди этих троих один был солдатом, которого ударила копытом лошадь, и, как отмечается в записях врача, карман с гнойным содержимым снова «по размеру и форме напоминал куриное яйцо».

Аутопсия позволила де ла Пейрони исключить не совпадающее с его выводами утверждение Декарта о том, что душа чувствует себя как дома в шишковидной железе. Ученый подвергал вскрытию после смерти и тех пациентов, у которых, как выяснялось, шишковидная железа отсутствовала или была повреждена. Я нахожу, что писания и поступки француза несколько высокомерны. Ему бы стоило знать, какими его соотечественники предстанут перед американцами позднее. Впрочем, свечку Ле Петоману он не держал. Я имею виду артиста из кабаре «Мулен Руж», «fartiste» («флатулист» или «метеорист»: комедиант, профессионально управляющий испусканием газов, фартингом, перед публикой. – Прим. переводчика). Перед последним, впрочем, зажженную свечку никто бы не удержал.[19]

Де ла Пейрони был последним из славной плеяды тех, кто не уставал искать душу с помощью анатомии. Большинство анатомов, глубоко интересовавшихся деятельностью нервной системы, должны были признать: человеческое «Я» слишком сложно и многообразно, чтобы найти пристанище в одном месте или действовать из одного органа. Советский Союз – нечто, казалось бы, единое и широкое – после Горбачева разделился на дюжину меньших по размеру республик. Подобную аналогию можно провести и по отношению к пониманию природы души. В прошлое уходили неприятные и часто противоречивые штудии, основанные на изучении строения животных, – и с ними теряли прежнее значение такие методы, как тыканье в живой мозг, хирургические операции с удалением и искромсанная плоть. Не оправдывали себя и вскрытия как метод соотнесения повреждений мозга или отклонений в его строении с доминирующими характеристиками личности. Ученые мужи принялись составлять карту-схему функций мозга и его «недвижимого имущества» – этот проект продолжается и в наши дни.

Среди всех «картографов мозга» не было никого, кто работал бы тщательнее, чем венский врач Франц Йозеф Галль (Franz Josef Gall). Он утверждал, что точно установил местоположение и границы 27 определенных «органов» человеческого мозга, каждый из которых связан со специфической чертой характера или некоей функцией. Одаренный во всех отношениях врач и анатом, Галль точно определил речевой центр мозга и центр, связанный с запоминанием слов. Другие из названных им «органов» вызывали некоторые вопросы. Например, «Орган поэтического таланта». Или «Орган метафизики». Или особенно любимый мною «Орган инстинктивной тяги к собственности и накоплению пищевых запасов». Эта теория вызвала жгучую ненависть церкви, которая заклеймила ученого как еретика, якобы учащего тому, что в человеке живет множество душ, – ложное обвинение, отвергаемое Галлем.

Австриец отчасти сбился с пути, используя необычную методологию. Быстрое физическое разложение тканей мозга во время исследований мешало изучать его в течение продолжительного периода времени, поэтому все внимание он сосредоточил на черепах – как мертвых людей, так и живых. Если «орган» мозга, рассуждал Галль, особенно хорошо развит, то он должен давить изнутри на кости черепа и образовывать выпуклость, которую можно увидеть или ощутить под волосами. (Френология – популяризированное для широких масс изложение его теории – нашла живой отклик во многих головах и раздражала ученого не один десяток лет). Галль собрал коллекцию из 221 черепа. Она всегда путешествовала с ним, служа наглядным материалом во время лекций, зля носильщиков и приводя в смятение пронырливых мальчишек – коридорных и посыльных. Исследователю принадлежали и 102 гипсовых слепка с человеческих голов – причем многие маски он сделал сам. То были слепки с голов тех, кого он встречал во время своих поездок: характеры этих людей находили выражение, по мнению Галля, в одной-двух доминирующих чертах и соответствующих выпуклостях – что и должно было свидетельствовать в поддержку его теории. Череп № 5491, например, принадлежал мистеру Вейлманну, директору компании, выпускавшей компактные водородные газогенераторные установки.[20] Данный образец отличался наличием очень заметной выпуклости, связанной с «органом понимания механики, строительства и архитектуры».

Галль очень преданно относился к своей коллекции. Чтобы отыскать подобающий образец для «органа предрасположенности к убийству и проявлению плотоядных наклонностей», он провел поиск в тюрьмах, ища убийц с грядкообразными выступами над ушами. Еще одним местом плодотворных находок стали для него приюты для лунатиков: благодаря посещению этих учреждений его коллекция гипсовых слепков ощутимо пополнилась – ее каталог включает множество подписей вроде: «№ 5494. Слепок в гипсе с черепа полного идиота».[21]

В поисках образцов, связанных с «Органом поэтического таланта», Галль, любовно отбирая нужный ему материал, обратился к мраморным бюстам великих поэтов. Как свидетельство существования «органа веры в существование Божье» он использовал серию картин Рафаэля. На этих полотнах Христос изображается с шишкой на самой макушке – будто Сатана ухитрился ударить его в это место трезубцем. Не был ли ученый слегка помешан на своей идее? Возможно. Вот пример найденного им свидетельства наличия «органа инстинкта к размножению». Галль знал одного молодого часовщика, который, «эякулируя во время занятий онанизмом», терял сознание от начинавшихся у него конвульсивных и продолжительных подергиваний головы и сильной боли в задней части шеи. «Я думаю, – писал исследователь, – что должна быть связь между функцией плотской любви и церебральными частями в затылочной области». В данном случае, конечно, связь между конвульсивными подергиваниями головы и болью в затылочной области шеи.

Желая найти новые свидетельства в пользу существования «органа инстинкта к размножению», Галль приводит слова молодой вдовы, признавшей, что с детских лет ощущала «сильное влечение, которому невозможно было противостоять» и в подобные моменты задняя сторона ее шеи горела. Ученый описал, как однажды положил руку на заднюю часть ее шеи в момент, когда та горела описанным выше чувственным образом. По его словам, «ясно различалась округлая выпуклость» – и, боюсь, одна из нескольких других, которые могли возникнуть в этой комнате в то же время.

Предмет, которому в коллекции Галля присвоен номер 19 216, – череп Франца Йозефа Галля. Его ученик Н. Д. Оттин (N. J. Ottin) отметил, что «затылок отчетливо указывает на выраженную тягу к сексу».

С того времени, когда работал Галль, дух из таких материальных областей знания, как анатомия и неврология, стал постепенно уходить, наполняя собой более воздушные области – религию, философию, парапсихологию. Казалось, ученые мужи от медицины покончили с исканиями души в плотской оболочке. Правда, с одним на редкость странным исключением.

Глава 3

Как взвесить душу?

Что происходит, когда человек (или мышь, или пиявка) умирает на весах

Славное то было местечко, в таком приятно умирать. Большое здание на Блю-Хилл-авеню в Дорчестере, штат Массачусетс, служило местом проведения выставок. Это строение называли Гроув-Холл. В нем было четыре яруса и галерея с портиком, а перед ним свободно росли купы деревьев. Сначала здание было домом Т. К. Джонса, негоцианта, разбогатевшего на торговле с Китаем. В 1864 году его продали врачу-хилеру «вера-пациента-включена-в-лечение», которого звали Чарльз Куллис. Последний устроил здесь приют для туберкулезных больных (Consumptive’s Home), в котором им оказывалась благотворительная помощь на поздних стадиях развития этой болезни. До открытия антибиотиков оставалось еще около 60 лет, и лучшим лечением в те годы считалась молитва. Рутинная практика была проста: больных отправляли в санатории соответствующего профиля под предлогом обеспечения таким образом комплексного «лечения». Однако главной целью была их изоляция – для предотвращения распространения болезни.

Случись вам посетить приют в апреле 1901 года, вы, возможно, стали бы свидетелем любопытного начинания. Полноватый, смиренного вида мужчина 34 лет в очках с тонкой металлической оправой и с волосами менее пышными, чем когда-то, стоял на платформе украшенных орнаментом весов производства компании Fairbanks. Его задачей было уравновесить устройство, с одной стороны которого (на площадке) находилось нечто более всего напоминающее армейскую походную койку, а с другой – система рычажного противовеса. Весы являлись коммерческой моделью, были предназначены для взвешивания кип шелка и имели повышенную вместимость – несомненно, то было наследие торговых дней Т. К. Джонса.

Однако сверху помещалось нечто необычное. Хотя потеря веса была для пациентов приюта делом обычным, никто не стремился использовать для ее измерения торговые весы.

Человек, о котором идет речь, – Дуглас Макдугалл (Douglas Makdougall) – держал в руках деревянный молоток. Он был уважаемым врачом и хирургом и жил в собственном доме неподалеку, в Хаверхилле. В приюте Макдугалла знали как приходящего медика – в штате он не числился. Он также не лечил никого из пациентов и даже не возносил за них молитвы. Все обстояло как раз наоборот: врач ждал – в буквальном смысле и с горячим нетерпением, – когда кто-нибудь из больных умрет.

В течение четырех лет перед этим Макдугалл вынашивал план доказательства существования души человека. Если, рассуждал он, как утверждают многие религии, люди, умирая, покидают свои тела и продолжают существовать в форме духа, то разве душа не должна занимать определенное место в пространстве? «Немыслимо, – писал Макдугалл, – что личность и сознание суть атрибуты того, что не имеет места». А если они занимают определенное место в пространстве, следовал вывод, то они должны сколько-то весить. «И я спросил себя: почему бы не взвесить человека при наступлении смерти?» Если весы в этот момент выйдут из равновесия, рассуждал он, и покажут потерю хотя бы унции, то, значит, это и будет весом души, покидающей тело.

Макдугалл заручился поддержкой двух врачей – Спрулла и Гранта, – которые, однако, предпочли, чтобы их имена не значились среди авторов данного исследования. Или им просто не предложили соавторства? Как бы то ни было, но главным было поместить медицинскую кушетку («походную койку») на платформу весов, после чего уложить на нее умирающего туберкулезника. Уход из жизни такого больного обычно происходит тихо и спокойно, что вполне устраивало Макдугалла, требовавшего особой, как он сам предполагал, «щепетильности». «Больные туберкулезом вследствие долгого течения болезни теряют жизненные силы, а тела их становятся очень легкими. Поэтому весы в надлежащий момент могут показать едва заметное отклонение. Соответственно, – предупреждал ученый, – мы должны вести предварительное наблюдение, находясь в ожидании, возможно, в течение многих часов». Я нахожу, что в подобном энтузиазме есть нечто почти любовное по отношению к своему делу, но в то же время и внушающее беспокойство. Могу себе представить, как Макдугалл, вербуя добровольцев, обращался к пациентам в палате. (В статье для профессионального издания «Journal of the American Society for Physical Research» он отмечал, что стремился заручиться согласием больных за несколько недель до предполагаемой смерти.) «Вы, – убеждал он людей в приюте, – в полной мере подходите для этого дела. Во-первых, вас легко поднять на весы, во-вторых, вы будете практически без сознания, когда мы начнем…» Кто знает, о чем думали сами пациенты, слушавшие врача, просившего помочь ему в его экспериментах.

В 17.30 10 апреля 1901 года было отмечено, что смерть пациента номер один стала неизбежной. Как писал сам Макдугалл, то была «благоприятная возможность для меня». Мужчину обычного телосложения и «обыкновенного американского темперамента» выкатили из палаты и подняли на площадку весов, как кипу истончившегося шелка. Ученый вызвал своих врачей – партнеров по эксперименту. В течение трех часов сорока минут трое медиков наблюдали за тем, как их подопытный бледнеет и увядает. Вместо грусти и печали, обычных у койки умирающего, они, затаив дыхание, следили за происходящим. Возможно, в их лицах было что-то почти хищное – как, например, у инженеров NASA во время обратного отсчета перед запуском ракеты.

Один из докторов вел наблюдение за грудью умирающего, другой следил за его лицом. А сам Макдугалл не отрывал взгляда от шкалы весов. «Вдруг, в момент, совпавший со смертью больного, – писал он позже, – рычажный конец весов (с равновесным грузом на конце. – Прим. переводчика) заметно пошел вниз и, ударившись о нижний ограничитель, застыл в этом положении. Потеря веса составила три четверти унции». Это 21 грамм. Голливуд не преминул заметить событие, так его и обозначив – «21 грамм». И ясно почему: ну кто пойдет на фильм с названием «Семьдесят пять сотых унции»?

Через несколько лет Макдугалл провел тот же эксперимент на пяти других больных. Статья с описанием результатов наблюдений появилась в журнале «American Medicine» в 1907 году.

В последующие несколько месяцев дипломированные медики высказали немало критики и сомнений, засыпав редактора длинными письмами. Но исследователь парировал все. Один из читателей указывал на то обстоятельство, что при смерти наступает расслабление мускулов тазового дна и сфинктеров, поэтому вероятную потерю веса нужно связывать с отхождением мочи и каловых масс. Макдугалл терпеливо разъяснял, что общая масса на площадке все равно не изменилась бы, а весы не вышли бы из равновесия. Другие критики объясняли потерю веса тем, что, умирая, человек выдыхает из легких остатки воздуха. Опровергая это утверждение, ученый – наполовину в шутку, наполовину всерьез – улегся на экспериментальную кушетку и «выдохнул изо всех сил». Спрулл в это же время следил за стрелкой весов. Никаких изменений.

Наиболее близким к истине казалось утверждение о «незаметной потере веса»: тело якобы при дыхании постоянно теряет часть массы, поскольку с выдыхаемым воздухом частично уходит (испаряется) вода. Но Макдугалл заявил, что подумал и об этом. Его первый подопытный, писал он, терял массу со скоростью примерно одной унции в час – это слишком медленная потеря веса, чтобы ею можно было объяснить внезапное его уменьшение в момент смерти.

В исторической перспективе одним из авторитетов в споре о незаметной потере веса можно считать физиолога Санкториуса из города Падуи. Общеизвестно, что он – «отец-основатель изучения метаболического баланса», а термин «незаметная потеря веса» впервые ввел в 1690 году в занимательном труде «Medicina statica».[22] Чтобы помочь себе в исследованиях, этот физиолог изобрел специальные весы. Он поместил площадку на массивные железные весы. На ней размещалась скамья с отверстием посередине и ведром снизу, а перед платформой был дополнительно установлен стол с двумя емкостями: «Входящее» и «Исходящее». Санкториус сам сел на эту скамью, с удовольствием поел, а затем восемь часов просидел в том же положении, по мере необходимости облегчаясь в ведро. Взвешенное затем содержимое ведра, замечательно определенное им как «выделения из кишечника», позволило ему сделать на основе своих наблюдений некие выводы. Он заметил: часть того, «что облегчает некоторых», как бы ускользает. Санкториус обнаружил, что небольшая часть всего съеденного остается в итоге неучтенной – проще говоря, вес того, что оказывается в ведре, меньше массы принятой ранее пищи. Исследователь истолковал это как свидетельство существования потерь, связанных с выделением пота и испарением воды при дыхании, и обозначил термином «незаметное испарение».

Проведя вычисления, Санкториус определил: в течение одного дня потребление восьми фунтов еды и питья дает пять фунтов «незаметного испарения». Это значит, что потери в процессе дыхания и потения составляют в среднем три унции в час – у Макдугалла получалось в три раза меньше. Поэтому Санкториус писал об усвоении «более чем восьми фунтов».[23] Вскоре стало ясно, что существует некоторое наложение данных о потеющих едоках времен Санкториуса и о смирных и сухих умирающих туберкулезниках Макдугалла. Я адресую читателя к главе 6, где мы поговорим о некоторых эффектах, связанных с половыми излишествами и «незаметным испарением». У Санкториуса была замечательная привычка облекать результаты своих наблюдений в афоризмы. Вот два примера. «Афоризм XXXIX. Движения тела, подобные собачьим при соитии, более болезненны, чем обычное истечение семени, поскольку последнее связано только с внутренними частями, но не с костями и нервами». «Афоризм XL. Совокупление стоя и на полный желудок может быть болезненным, потому что мешает действовать костям тела». Санкториус проповедовал, что препятствия для «незаметного испарения» могут вызывать неумеренность в сексе и, как следствие, «дрожание бровей и суставных сочленений», а также напряжение в глазных оболочках. Последнее утверждение, полагаю, и породило миф о слепоте, которую якобы способна вызвать мастурбация. Санкториус проповедовал и сексуальную умеренность – причем с пылом заядлого брюзги, что особенно странно для книги, в которой устрицы преподносились как «наилучшее питание».

Если подвести черту под попытками найти ключ к загадке «незаметной потери веса», то все же теряется одна унция в час, как думал Макдугалл, или три? Я позвонила американскому Санкториусу наших дней, Эрику Равуссину (Eric Ravussin). В настоящее время он работает в Пеннингтонском центре биомедицинских исследований в Батон-Руже, штат Луизиана, но в свое время выполнял специальные исследования для Национального института здоровья. В частности, он измерял незаметную потерю воды во время сна – укладывая участников эксперимента в кровати, установленные на специальной платформе, позволяющей измерять вес испытуемых. Его результаты в точности соответствуют данным Макдугалла – около одной унции в час. Последний был прав: невозможно представить незаметную потерю воды, достигшую показателя в три четверти унции.

Относительно того, что может вызвать внезапную потерю веса в момент смерти, никаких идей у Равуссина не было. Он посоветовал мне обратиться к книге Макса Клайбера (Max Kleiber) «Огонь жизни: введение к пониманию животных энергий» («The Fire of Life: An Introduction to Animal Energetics»). Книга эта, хотя и несколько трудная для восприятия из-за обилия формул, местами оказалась не менее увлекательной, чем труды Санкториуса. Из нее можно узнать, к примеру, что «сверхбольшая вагина у коровы брахмана (зебу. – Прим. переводчика) – орган, эффективно рассеивающий тепло». В подобном же стиле Шмидт-Нильсен (Schmidt-Nielsen) «наблюдал за тем, как ректальная температура у верблюда может изменяться в течение дня в диапазоне от 34,2 до 40,7 градуса», хотя я, откровенно говоря, несколько сомневаюсь в полученных данных. В некоторых случаях приходится полностью погружаться в проблему, как сделал в 1945 году сам Макс Клайбер. Ему понадобилось точно определить, каковы будут «незаметные потери жидкости у коров на выгоне, если, надев на животных специальные намордники, не давать им доступа к воде и пище и собирать все выделяемые мочу и навоз». Я бегло просмотрела эту книгу в поисках каких-либо упоминаний о внезапной потере веса в момент смерти. Не нашла ничего. Только одно суждение имело некоторое отношение к теме. По словам Клайбера, «если настаивать на том, чтобы все наши потребности в энергии пополнялись за счет яиц, то очень скоро мы встретим свой конец». Ну да, а что еще?

Так как же нам развеять туман, окутывающий изыскания Макдугалла? У меня есть несколько теорий на этот счет, которые я и хочу предложить на ваше рассмотрение.

Теория первая. Дункан Макдугалл был слегка полоумным и эксцентричным человеком. Поначалу я и сама склонялась к «теории эксцентричности» – ведь этот ученый был членом Массачусетского общества врачей-гомеопатов. Его дипломная работа по окончании курса обучения в медицинской школе была посвящена закону подобия, воплощающемуся в принципе «лечи подобное подобным», который в гомеопатии считается основополагающим. Не берусь судить, кем стали гомеопаты в наше время, но в дни моего детства, если взглянуть на дело в ретроспективе, они были людьми эксцентричными. Их «Библия» – «A Dictionary of Practical Materia Medica» – это трехтомный справочник по растительным, животным и минеральным средствам, а также по симптомам, требующим применения этих средств, и действию при приеме. И гомеопаты использовали все это – порой сумасшедшим образом. Основной догмат гомеопатии: средства, способные вызывать у здоровых людей симптомы определенных болезней, должны лечить болезни с этими симптомами. Гомеопаты ранней поры годами отмеряли себе, а также друзьям и пациентам соответствующие субстанции и скрупулезно каталогизировали симптомы и получаемые результаты. Не берусь судить о реальных достижениях и вкладе гомеопатии в искусство врачевания (без контрольных групп и методики плацебо, если судить по современным нормам, «Materia Medica» просто не имеет смысла), однако должна отметить хорошее языковое чутье гомеопатов. Например, alumina (окись алюминия) способна «вызывать сны о лошадях, сны со ссорами, сны с неприятностями», а также «создавать такой оттенок на коже лица, как если бы оно было покрыто белой пленкой, покрывающей яичную скорлупу». Agnus castus (прутняк) «создает для нашего носа запах селедки или мускуса», а также «способствует ослаблению эрекции» и – что всегда ясно и без слов – ведет к «великой печали». И еще есть chamomile (ромашка аптечная), о которой говорится, что она способна справляться с «симптомами, неподвластными врачу».

Однако в 1893 году, когда Дункан Макдугалл поступил в медицинскую школу, гомеопатия не считалась всего лишь дополнением к медицине. Почти половина подобных заведений страны, включая и альма-матер Макдугалла – Бостонский университет, широко обучала гомеопатии как практике врачевания. (Бостонский университет изменил этот подход только в 1920-х годах.) Все это говорю к тому, что во времена Макдугалла врачи-практики повсеместно использовали гомеопатию в лечебных целях.

Мешают видеть в нем поверхностного человека со странностями и многочисленные примеры того, как Макдугалл придерживался норм специализации в своей области. Он был классным президентом и отличным оратором в университете Бостона. Из статьи 1907 года, напечатанной в газете «Boston Sunday Post», ясно следует: ученый решительно отвергал спиритуализм и так называемые психические феномены. «Haverhill Evening Gazette» описывает его как «трезвого практика». Грег Лейнг, заведующий историческим отделом публичной библиотеки Хаверхилла, помнит, как еще мальчиком бывал вместе с родителями дома у Макдугалла, – поэтому я спросила Лейнга, стоит ли считать этого врача таким уж чудаком. (Сам Макдугалл к тому времени уже умер, но его вдова и сын были живы.) «Боже мой, нет! – воскликнул Грег. – Они все были такими твердыми, строгими людьми. По чести и совести, им не нужна была никакая эзотерика». Я позвонила Оливии Макдугалл, вдове единственного внука исследователя. Хотя ее муж никогда не был знаком с дедом, Оливия подтвердила, что семья совершенно не была склонна к мистике: ее свекор, сын Дункана, был банкиром и юристом.

Автор некролога, посвященного Дункану Макдугаллу и напечатанного в «Gazette», старался приписать ему немного веселья, но то была не очень удачная попытка. «В комнате больного Макдугалл держался бодро, и пациентам запомнились некоторые его шутки и обнадеживающие фразы. Последние порой становились крылатыми – например: «Стоит ли беспокоиться, девочка моя, все будет как надо». Или: «Волноваться не нужно, и выздоровеешь быстро-быстро».

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания