Дэниел Полански

По лезвию бритвы

Моим родителям посвящается

1

В первые дни Великой войны, в битвах при Апре и Ивесе, я научился прогонять дремоту морганием глаз. Привычка была насущной необходимостью, ибо любители крепко поспать имели все шансы ощутить на себе гостеприимство дренского диверсанта с траншейным ножом. Пожалуй, эту подробность моего прошлого я опущу, принимая во внимание все прочие обстоятельства. Положение вещей редко требует восприятия всеми органами чувств, и в целом мир кажется гораздо лучше, если видишь его только в приглушенных тонах.

Взять хотя бы комнату, где я проживал, – конура, видеть которую лучше всего в полудреме или хмельном исступлении. Лучи позднего осеннего солнца просачивались сквозь пыльное окно, выставляя и без того убогую обстановку в еще более неприглядном свете. Даже по моим достаточно скромным меркам комната была мусорной свалкой. Из мебели – только старый посудный шкаф, побитый по углам стол, пара стульев да простая кровать. Стены и пол покрывал слой въевшейся грязи. Мочился я в судно, а мусор выбрасывал прямо на улицу.

Жизнь Низкого города била ключом. Старые торговки рыбой оглашали улицы визгливыми криками, пытаясь сбыть дневной улов грузчикам, несущим поклажу на север, в сторону Старого города. На рынке, в нескольких кварталах к востоку, купцы отпускали посредникам неполновесный товар за порченые медяки, а чуть дальше, на Светлой улице, беспризорники подкарауливали неосторожных толстосумов и аристократов, нечаянно забредших в эту часть города. На углах улиц и в переулках мальчишки-зазывалы вторили старым рыботорговкам, хотя кричали тише и назначали более высокую цену. Измученные шлюхи, что вышли в раннюю смену, тащились по мостовым, подзывая прохожих вялыми взмахами рук в надежде заработать на дневную выпивку. Опасные люди в основном еще спали, держа вложенные в ножны клинки у постели. Но по-настоящему опасные люди уже давно поднялись, взявшись с новыми силами за перья и учетные книги.

Схватив с пола карманное зеркальце, я повернул его к себе в вытянутой руке. Даже при наилучших обстоятельствах, надушенный и с маникюром, я похож на урода. Одутловатый нос висел под огромными глазами, рот – словно косая рана, оставленная ножом. Дополнением моему природному очарованию служило скопление шрамов, которые посрамили бы мазохиста. Рубец нездорового цвета бежал вверх по щеке в том месте, где меня зацепил осколок артиллерийского снаряда, едва не сразив насмерть. Рваная мочка левого уха напоминала об уличной драке, в которой я занял второе место.

Пузырек амброзии на ветхом деревянном столе с искушением пожелал мне доброго утра. Я выдернул пробку и втянул аромат. Приторно-сладкие испарения заполнили ноздри, принеся с собой знакомое жужжание в ушах. Я взболтал бутылочку – наполовину пустая, ее содержимое быстро заканчивалось. Надев рубашку и башмаки, я достал из-под кровати свою заплечную сумку и спустился по лестнице навстречу позднему утру.

В «Пьяном графе» было тихо в эти часы, и посреди пустого зала за барной стойкой заметно выделялась громадная фигура Верзилы Адольфуса, моего партнера, с которым мы вместе владели трактиром, и трактирщика по совместительству. Несмотря на высокий рост – а он был на голову выше моих шести футов, – бочкообразное тело Адольфуса было до того обширным, что на первый взгляд производило впечатление исключительной тучности, однако при более близком рассмотрении полнота моего компаньона оказывалась гармонией жира и мускул. Адольфус был уродлив еще до того, как дренская стрела лишила его левого глаза, так что и черная повязка, закрывшая пустую глазницу, и грубый шрам на рябой щеке ничуть не улучшили положения. Через свое уродство и медленный пристальный взгляд Верзила мог показаться бездумным убийцей и полным болваном, и, хотя он не был ни тем ни другим, внушаемое им впечатление заставляло посетителей заведения вести себя благоразумно в его присутствии.

Когда я вошел в зал, Адольфус намывал барную стойку, жалуясь на несправедливости времени одному из самых рассудительных завсегдатаев нашего заведения. Обычное занятие, когда мало работы. Я протиснулся между стойкой и рядом стульев и уселся на самое чистое место.

Адольфус был слишком увлечен решением стоящих перед народом проблем, чтобы позволить банальной вежливости прервать его монолог, и в качестве приветствия он лишь удостоил меня небрежным кивком.

– И ты, конечно, согласишься со мной, что его светлость потерпел полный провал на посту верховного канцлера. Уж лучше бы снова отправлял на виселицу смутьянов, как Исполнитель Королевского правосудия, по крайней мере, эта задача ему по зубам.

– Если честно, не пойму, о чем ты толкуешь, Адольфус, – ответил я. – Всякому известно, что наши правители столь же мудры, как и честны. И кстати, не слишком ли я припозднился для тарелки яичницы?

Адольфус повернул голову к кухне и проревел:

– Женщина! Яичницу! – С этими словами он снова повернулся к своему полутрезвому собеседнику поневоле. – Пять лет я отдал Короне, пять лет и свой глаз. – Адольфус любил упомянуть в обычной беседе о полученном ранении, очевидно исходя из того убеждения, что оно было недостаточно заметно для окружающих. – Пять лет по горло в дерьме и грязи, пять лет банкиры и аристократы богатели на пролитой мною крови. Ползолотого в месяц не так уж много за пять лет войны, но я его заслужил, и будь я проклят, если позволю им забыть об этом. – Трактирщик швырнул тряпку на стойку и указал на меня своим похожим на сардельку пальцем в ожидании одобрения. – Кстати, и ты заслужил его, дружище. Что-то ты слишком спокоен для человека, забытого королевой и страной.

Что я мог бы ответить на это? Верховный канцлер все равно будет поступать по-своему, и никакие громкие речи одноглазого ветерана-копейщика не переубедят его. Я уклончиво проворчал. Аделина, в противоположность своему мужу-гиганту тихая и невысокая, вышла из кухни и с застенчивой улыбкой поднесла мне блюдо с яичницей. Приняв тарелку, я улыбнулся в ответ. Адольфус продолжал разглагольствовать, но я не обращал на него внимания и принялся за еду. Десять с половиной лет мы оставались друзьями, потому что я прощал ему его словоохотливость, а он извинял мне мою неразговорчивость.

Силы возвращались ко мне. Нервы постепенно крепли, зрение становилось острее. Я закинул в рот кусок обжаренного черного хлеба и обдумал свои планы на предстоящий день. Надо было навестить своего человека в таможне – тот еще две недели назад обещал сделать чистые документы, но до сих пор не сдержал слова. Затем, как обычно, нужно обойти перекупщиков, что брали у меня товар, теневых барменов и временных торговцев, зазывал и толкачей. А вечером предстояло еще заглянуть на вечеринку на Корских высотах – я обещал Йансею Рифмачу, что зайду перед его выступлением.

Тем временем пьянчужка у стойки воспользовался шансом прервать поток невразумительного светского злословия:

– Не слышно ли каких новостей о малышке?

Мы с Верзилой обменялись удрученными взглядами.

– От гвардейцев нет никакого толку, – ответил Адольфус и вновь принялся драить прилавок.

Три дня назад дочь портового грузчика исчезла, в последний раз ее видели в переулке по соседству с домом. С тех пор Маленькая Тара сделалась чем-то вроде знаменитости среди жителей Низкого города. Гильдия рыбаков объявила награду тому, кто найдет девочку, в церкви Прачеты решили служить молебны за ее благополучие, и даже гвардейцы позабыли на время привычную апатию и принялись обходить дома и обыскивать колодцы. Однако девочку не нашли, а затеряться на семьдесят два часа в самом густонаселенном квартале Империи – чересчур долгий срок для малолетнего ребенка. Шакра даст, с девочкой все будет в порядке, только я не поставил бы на это даже не назначенного мне ползолотого в месяц.

Упоминание о потерянном ребенке каким-то чудесным образом заставило Адольфуса замолчать. Покончив в тишине с завтраком, я отодвинул тарелку и поднялся.

– Если будут какие-то вести – я вернусь после заката.

Адольфус на прощание помахал мне рукой.

Покинув трактир, я тут же окунулся в полуденную круговерть улиц и первым делом направился к городской гавани, что расположена в восточной части Низкого города. В квартале от «Графа» я ненадолго остановился и, подперев стенку, начал с серьезным видом скручивать сигарету, когда внезапно заметил пять с половиной футов Малыша Мака, сутенера и отъявленного головореза. Его карие глаза над старыми побледневшими шрамами пристально глядели на меня; одежда, от широкополой шляпы до серебряной рукояти рапиры, была безукоризненна, как всегда. Он вытянулся во весь рост с видом, сочетавшим в себе одновременно физическую угрозу и глубокое безразличие.

За годы, прошедшие с тех пор, как он поселился у нас в квартале, Мак сумел расчистить для себя маленькую территорию с помощью искусства обращаться с клинком и безграничной преданности своих шлюх, каждая из которых была влюблена в него, точно мать в своего первенца. Мне часто казалось, что во всем Низком городе не сыскать более простой и легкой работы, чем у него. Можно было подумать, будто его задача по большей части сводилась только к тому, чтобы не допустить кровопролития между своими работницами, готовыми поубивать друг друга, лишь бы заслужить симпатию патрона. Хотя хмурое выражение его лица вряд ли внушило бы вам такое мнение. Мы с Маком водили знакомство с тех самых пор, как он открыл дело, обменивались информацией и время от времени оказывали друг другу услуги.

– Мак.

– Смотритель. – Он предложил мне сигарету. Запалив спичку о свой ремень, я прикурил.

– Как твои девчонки? – поинтересовался я.

Высыпав табаку из кисета, Мак начал скручивать себе новую сигарету.

– Исчезновение ребенка переполошило их, как цыплят. Рыжая Энни ныла полночи, не давая никому спать, пока Ефимия не приласкала ее кнутом.

– Какие они у тебя ранимые. – Я вынул из сумки приготовленный для Мака сверток с товаром и украдкой передал ему в руку. – Есть новости о Вонючке Эдди? – Я напомнил Маку об одном из его соперников, которого неделю назад вытурили из Низкого города.

– Работает в двух шагах от головной управы и думает, что ему за это ничего не будет? Эдди слишком глуп, чтобы жить. Готов биться об заклад – ему не дожить до конца зимы.

Одной рукой Мак докрутил сигарету, другой – сунул сверток в задний карман.

– Я бы так не сказал, – возразил я.

С глумливой усмешкой Мак взял сигарету в рот. Мы курировали отправку товара с нашего участка.

– Уже получил новые пропуска? – спросил он.

– Как раз иду повидать своего человека. Скоро достану что-нибудь и тебе.

Он буркнул в ответ нечто похожее на согласие, и я повернулся, чтобы уйти.

– Тебе следует знать, что ребята Заячьей Губы торгуют к востоку от канала. – Мак затянулся сигаретой и пустил в чистое небо ряд ровных колец. – На прошлой неделе девчонки несколько раз видели его людей.

– Я слышал. Будь осторожен, Мак.

И он снова принял угрожающий вид.

Остаток дня я провел, разнося товар и бегая по разным мелким делам. Мой человек из таможни наконец сподобился сделать для меня пропуска, однако, учитывая скорость, с которой развивалось его пристрастие к амброзии, оказанная им услуга могла стать последней.

Я управился с делами только к началу вечера и остановился у любимого уличного лотка, чтобы взять горшочек говядины в соусе чили. Мне надо было еще успеть повидаться с Йансеем до его выхода на сцену. В тот вечер он выступал перед какими-то напыщенными аристократами неподалеку от Старого города, а туда нужно было еще добраться. Так что я пошел переулками, чтобы выиграть время, как вдруг увидел нечто такое, что заставило меня задержаться. Я остановился так резко, что едва не оступился и не упал.

Свидание с Рифмачом теперь могло подождать. Передо мной лежало тело ребенка, страшно изуродованное и завернутое в простыню, которая стала мокрой от крови.

Все как будто говорило о том, что я нашел Маленькую Тару.

Остатки ужина пришлось выбросить в сточную канаву. Аппетит вдруг куда-то пропал.

2

Я быстро оценил ситуацию. Крысы в Низком городе водились в неимоверном количестве, но тело ребенка пока оставалось нетронутым, стало быть, девочка пролежала недолго. Я присел и опустил ладонь на крошечную детскую грудь – холодная. По всей вероятности, ребенка выбросили на улицу уже мертвым. Наклонившись чуть ближе, я смог лучше разглядеть увечья, нанесенные девочке ее мучителем, и с содроганием немедленно отпрянул назад, почуяв при этом необычный запах. Тело источало не удушливо-сладковатое зловоние гниющей плоти, а какой-то резкий алхимический аромат, от которого у меня запершило в горле.

Я вернулся на главную улицу и подозвал двух мальчишек, что неподалеку сидели без дела под навесом. Среди людей низкого сословия мое имя имеет небольшой вес, потому оба пострела тут же подбежали ко мне, явно рассчитывая, что я предложу им некое выгодное дельце. Они были рады воспользоваться таким случаем. Вручив медную монету мальчишке, более глупому на вид, я отправил его на поиски стражника. Как только малой исчез за углом, я повернулся к тому, что остался со мной.

Я поставляю девок и разбавленное пиво половине гвардейцев Низкого города, так что с ними обычно не возникает трудностей. Однако убийство подобного сорта потребует от сыщика большей бдительности, и подозрения могут пасть на меня, если он окажется глуп. Мне следовало избавиться от товара.

Бледнокожий мальчонка уставился на меня глубоко посаженными темно-карими глазами. Как и большинство уличной детворы, он был полукровкой, черты трех коренных народностей Ригуна смешались в нем с чертами безвестного числа прочих иноземных рас. Даже по меркам беспризорников мальчишка был неимоверно тощим, лохмотья едва скрывали выступы его костлявых плеч и локтей.

– Знаешь меня?

– Ты Смотритель.

– Знаешь, где трактир «Пьяный граф»?

Мальчуган ответил кивком, его глаза стали шире, но по-прежнему светились ясным, бесхитростным взором. Я протянул ему свою сумку.

– Отнеси это туда и передай циклопу за стойкой. Скажи ему, что он должен тебе серебреник.

Мальчишка потянулся за сумкой, и я схватил его пальцами за тонкую шею.

– Я знаю всех шлюх, карманников, нарков и каждую улицу Низкого города. И я запомнил твое лицо. Если по возвращении я не найду там свою сумку, то разыщу тебя. Уяснил? – Я ослабил хватку.

Мальчик не испугался.

– Я человек слова, – ответил он.

Его голос поразил меня своей холодной уверенностью.

Я выбрал того, кого надо.

– Тогда вперед. – Я передал ему сумку, и мальчишка в мгновение ока исчез за углом.

Я вернулся назад в переулок и выкурил сигарету, дожидаясь блюстителей порядка. Они объявились позже, чем я предполагал, учитывая серьезность ситуации. Как же все-таки неприятно убеждаться в очередной раз, что стражи закона не заслуживают даже того невысокого мнения, которое у тебя сложилось о них. Я успел выкурить две сигареты, прежде чем появился первый мальчишка, притащив за собой двух гвардейцев.

Об этой парочке я имел смутное представление. Один из них был новичком, прослужив в силах правопорядка всего полгода, хотя второго я много лет прикармливал взятками. Теперь оставалось только проверить, чего стоили мои старания, если дело начнет принимать крутой оборот.

– Привет, Венделл. – Я протянул ему руку. – Рад нашей встрече, даже несмотря на такие скверные обстоятельства.

Венделл энергично потряс мне руку.

– Я тоже, – ответил он. – Я всю дорогу надеялся, что мальчишка водит меня за нос.

Мне ни о чем не пришлось говорить. Венделл опустился на колени у тела, полы камзола упали на грязную землю. Молодой напарник за его спиной заметно побледнел, явно намереваясь изрыгнуть рвоту. Взглянув на него через плечо, Венделл с укоризной прикрикнул:

– Эй, возьми себя в руки. Ты же гвардеец. Прояви-ка немного мужества. – Он снова повернулся к мертвому телу, будто не зная, что предпринять. – Похоже, надо посылать за агентом, – произнес он, как бы спрашивая меня.

– Думаю, ты прав, – согласился я.

– Беги назад в управу, – велел Венделл напарнику. – Скажи, чтобы послали за обморознем. Лучше даже за двумя.

Гвардейцы следят за соблюдением городских обычаев и законности, когда им не платят, чтобы смотрели в другую сторону, но расследование тяжких преступлений не совсем по их части. Если убийца не стоит над своей жертвой с окровавленным ножом в руке, пользы от гвардейцев бывает мало. В случае когда преступление совершено против лица с положением, дело передается агенту Короны, официально назначенному отправлять королевское правосудие. Обморозни, морозильники или серые дьяволы – зовите их как угодно, только обязательно склоняйте пониже голову, когда они проходят мимо, и немедленно отвечайте на их вопросы, ибо обморозни не бестолковые стражники, и во всех силах правопорядка опаснее неграмотного агента может быть только сведущий агент. Мертвое тело, обнаруженное в Низком городе, редко удостаивается внимания с их стороны – а число убийств у нас поистине баснословно, – однако в данном случае дело касалось не утопшего в луже пьяницы и не зарезанного ножом нарка. Ради такого случая пришлют агента.

Прошло еще несколько минут, и на место преступления прибыл отряд гвардейцев. Некоторые из них начали обходить соседние улицы. Остальные обступили с важным видом мертвое тельце. Вряд ли можно было назвать их действия эффективными, но мне не хватало духу сказать им об этом.

Наконец, то ли устав от ожидания, то ли желая произвести впечатление на вновь прибывших, Венделл решился попробовать свои силы в следственном деле.

– Наверно, еретик какой-нибудь, – изрек он, почесывая двойной подбородок. – Шел через порт в Кирен-город, увидал девчушку, ну и… – Он резко рассек воздух рукой.

– Да, я слышал, такое случается сплошь и рядом, – согласился с ним его коллега с глуповатым лицом, источающим яд, и тяжелым дыханием. – Или островитянин. Сам знаешь, какие они.

Венделл глубокомысленно кивнул. Он, разумеется, об этом знал.

Я слышал, что в некоторых новейших лечебницах для душевнобольных врачи сажали умалишенных и дураков от рождения за тупую работу, поручая пришивать на ткань горы пуговиц, поскольку однообразный труд действует как бальзам на их поврежденный разум. И порой мне кажется, что и гвардия задумана как продолжение такой практики, но в гораздо большем масштабе, как продуманная социальная программа, смысл которой в том, чтобы создать у служащих низкого ранга иллюзию важности.

И все же, ради блага самих пациентов, разрушать ее было бы несправедливо. Будто пораженные внезапной догадкой, Венделл и его подручный впали в молчание.

Канун осени прогнал остатки дневного света за горизонт. Гул честного торга, насколько подобная вещь существует в Низком городе, сменился гнетущей тишиной. В доходных домах по соседству разводили огонь, и дым горящих поленьев почти заслонил уродство мертвого тела. Я скрутил новую сигарету.

Вы можете почувствовать их прибытие прежде, чем увидите их: плотные людские массы Низкого города разбегаются с их пути, словно обломки и мусор, смытые наводнением. Пара мгновений – и вы уже можете различить их в толпе. Обморозни гордятся единообразием своей амуниции, и каждый из них – универсальный солдат малого воинства, что контролирует город и бо́льшую часть государства. Бледно-серый плащ с воротником, поднятым к серой широкополой шляпе. Короткий, с серебряной рукоятью меч на ремне – одновременно чудо искусства и совершенное орудие смерти. Темный полупрозрачный камушек в оправе из серебра на шейной цепочке – Око Короны, символ их законных полномочий. Каждый дюйм – воплощение порядка, сжатый кулак в бархатной перчатке.

И хотя я никогда не говорил об этом вслух, хотя даже самая мысль об этом была мне противна, признаюсь: мне страшно хотелось еще раз надеть эту чертову форму.

Криспин узнал меня, хотя нас разделял почти квартал. Заметив меня, он тотчас нахмурился, но шагу не сбавил. Пять лет не оставили на нем почти никаких отпечатков. Тот же благородный взгляд буравил меня из-под полы серой шляпы, все та же прямая осанка – свидетельство юности, проведенной в танцевальных классах и на уроках этикета. Темные волосы утратили былое великолепие, но орлиный, изогнутый нос по-прежнему возвещал о долгой родословной своего хозяина каждому, кто осмеливался смотреть на него. Я знал, что Криспин клянет судьбу за то, что на месте преступления оказался именно я, как и я сожалел о том, что вызвали именно его.

Второго агента я не признал, должно быть, новенький. У него был такой же длинный и заносчивый нос, как у Криспина, но волосы были настолько светлые, что издали казались белыми. В остальном, пожалуй, лишь эта серебристая шевелюра и отличала его от самого обычного агента Короны: подозрительный, но не проницательный взгляд голубых глаз, крепкие мускулы под одеждой, внушающие опасение, если, конечно, вы не знаете, чего от него ожидать.

Оба агента остановились в начале переулка. Взор Криспина промчался по месту преступления, ненадолго задержался на прикрытом трупе и упал на Венделла, который внимательно ждал распоряжений, стараясь изо всех сил изобразить выражение, приличествующее королевскому стражу закона.

– Гвардеец, – произнес Криспин, подзывая его резким кивком.

Второй агент, я все еще не знал его имени, пока не сказал ни слова и только стоял, плотно скрестив на груди руки и кривя губы в некоторое подобие ухмылки. Уделив должное внимание протоколу, Криспин обратился ко мне:

– Ты нашел ее?

– Сорок минут назад, но до этого она уже пролежала здесь какое-то время. Убийца кинул ее тело сюда после того, как закончил с ней.

Криспин медленно обошел место преступления. Чуть дальше по переулку стоял заброшенный дом, и Криспин задержался возле его двери, положив на нее руку.

– Думаешь, он вышел из этой двери?

– Необязательно. Такое крошечное тело легко можно спрятать – достаточно маленькой корзины или пустого пивного бочонка. На закате здесь мало прохожих. Можно выкинуть и спокойно продолжить свой путь.

– Дело синдиката?

– Ты сам прекрасно все знаешь. На плантациях Букирры за невинного ребенка дают пятьсот золотых. Ни один работорговец не станет лишать себя дохода. Если бы это преступление совершили они, то нашли бы более подходящий способ избавиться от трупа.

Уважение, проявленное незнакомцу в лохмотьях, напарнику Криспина показалось явно чрезмерным. Он приблизился к нам, сгорая от надменности, которая передалась ему вместе с врожденным чувством превосходства, упроченным обладанием публичной властью.

– Кто этот человек? – спросил он. – При каких обстоятельствах обнаружил тело? Что он тут делал? – Агент взглянул на меня с глумливой ухмылкой.

Должен сказать, он знал, что такое насмешка. Несмотря на свою прозаичность, она не из числа тех выражений, что в совершенстве даются каждому. Но я оставил ее без внимания, и он обратился к Венделлу:

– Вы нашли у него что-нибудь? Что показал обыск?

– Господин офицер… – начал Венделл, моментально позабыв о своем низкогородском говоре. – Судя по тому, что он заявил о трупе, мы подумали… то есть… – Венделл утер нос тыльной стороной пухлой руки и дал четкий ответ: – Мы не обыскивали его, господин офицер.

– Так-то гвардейцы проводят расследование? Подозреваемый стоит возле трупа ребенка, а вы, значит, ведете с ним задушевные беседы прямо над телом? Выполняйте свои обязанности и обыщите этого человека!

Бледное лицо Венделла раскраснелось. Пожав плечами, он с выражением извинения двинулся вперед, чтобы обшарить меня.

– В этом нет необходимости, агент Гискард, – вмешался Криспин. – Этот человек… бывший коллега. Он вне подозрений.

– Могу заверить вас только в этом. Агент Гискард, кажется? Непременно, агент Гискард, обыщите меня. Никогда нельзя быть ни в чем уверенным полностью. Кто сказал, что я не похищал девочку, не насиловал и не пытал ее, не выкинул тело на улицу, часок подождал, а потом вызвал гвардейцев? – (Физиономия Гискарда немного порозовела, необычно контрастируя с цветом его волос.) – Довольно умно, не правда ли? Полагаю, такая изобретательность скорее типична для людей вашего сословия.

Гискард сжал руку в кулак. Я подавил усмешку. Криспин встал между нами и начал давать распоряжения.

– Прекратить. У нас полно работы. Агент Гискард, возвращайтесь в Черный дом и велите прислать гадателя-скрайера. И если вы поспешите, то, возможно, он еще успеет что-нибудь обнаружить. Остальным оцепить место преступления. Через десять минут здесь будет полсотни горожан, а я не хочу, чтобы они затоптали улики. И, во имя милости Шакры, один из вас должен разыскать родителей несчастного ребенка.

Гискард сверкнул в меня беспомощным взглядом и удалился. Вытряхнув табаку из кисета, я начал скручивать новую сигарету.

– Новый партнер весьма полезен. Чей он племянник?

– Графа Гренвика, – чуть улыбнувшись, ответил Криспин.

– Рад видеть, что ничего не меняется.

– Он не настолько плох, как кажется. Ты спровоцировал его сам.

– Его было легко спровоцировать.

– Когда-то ты сам был таким.

В этом Криспин, возможно, был прав. Годы смягчили меня, или, по крайней мере, мне хотелось так думать. Я предложил сигарету своему бывшему напарнику.

– Бросил – стало трудно дышать.

Я зажал сигарету в зубах. Годы дружбы пролегли между нами шатким мостком.

– Если что-нибудь узнаешь, обращайся прямо ко мне. Сам ничего не предпринимай, – сказал Криспин тоном, похожим на нечто среднее между просьбой и приказанием.

– Я не расследую преступления, Криспин, потому что я не агент. – Я чиркнул спичкой о стену и прикурил. – Ты позаботился об этом.

– Ты позаботился об этом сам. Я только наблюдал за твоим падением.

Моя задержка в пути чересчур затянулась.

– Труп издавал странный запах, – вспомнил я. – Теперь он, наверное, уже испарился, но стоит проверить. – Мне трудно было заставить себя пожелать ему в этом удачи.

Когда я покидал переулок, толпа зевак уже начала собираться, человеческое несчастье всегда популярное зрелище. Поднялся ветер. Я плотнее укутался в куртку и прибавил шагу.

3

Я вернулся в трактир «Пьяный граф». Закончилась трудовая неделя, и торговля там шла полным ходом, приветствия Адольфуса то и дело гулко отражались от стен. Я протиснулся сквозь плотные ряды завсегдатаев и занял место у стойки. Адольфус наполнил бокал пивом и передал его мне, наклонившись поближе.

– Мальчишка принес твой пакет. Я отнес его тебе в комнату.

Я почему-то не сомневался, что малец выполнит поручение.

Изуродованное лицо Адольфуса имело смущенный вид.

– Он рассказал о том, что ты нашел. Я сделал маленький глоток пива.

– Если хочешь поговорить…

– Не хочу.

Пиво было густым и темным, и я выпил еще с полдюжины глотков, силясь выкинуть из головы воспоминания о переломанных руках и кровоподтеках на бледной коже. Вокруг меня бушевала толпа фабричных рабочих, закончивших трудовую смену, и местных гуляк, искавших себе развлечения на ночь. Наше совместное дело всегда напоминало мне о том, почему я стал совладельцем, однако веселая толпа босяков, глотающих дешевое пойло, была мне не по нутру.

Я опустошил свою кружку и встал из-за стойки.

Отодвинув посетителя в сторону, Адольфус подошел ко мне.

– Уходишь?

Я утвердительно буркнул. Должно быть, вид моего лица предвещал драку, поскольку Адольфус положил мне на плечо свою могучую лапу, когда я повернулся, чтобы уйти, и добавил:

– Тебе нужен нож? Или напарник?

Я покачал головой, и Адольфус только пожал плечами и вернулся к разговору с клиентами.

Я собирался нанести визит Танкреду с тех пор, как полмесяца назад заметил, что его толкачи сбывают сон-траву на моей территории. Танкред, прозванный за свою внешность Заячьей Губой, был мелким дельцом, которому удалось занять некоторое положение путем омерзительной комбинации подлости, насилия и коварства. Однако он не смог бы удерживать завоеванную позицию дольше нескольких сезонов. Он будет недоплачивать своим ребятам, или попытается хитростью уменьшить долю гвардейцев, или встанет на пути синдиката и умрет с кинжалом в брюхе где-нибудь в глухом переулке. И я даже не видел особой нужды торопить его встречу с Той, Которая Ожидает За Пределами Всего Сущего, но в нашем деле ошибки недопустимы. Торговать на моей территории означало бросить мне вызов, и по всем правилам этикета мне полагалось дать на него ответ.

Заячья Губа оттяпал себе небольшой кусок земли к западу от канала, возле Изворота, и руководил действиями своей шайки из второсортного кабака, жалкой дыры под названием «Кровавая девственница». Танкред извлекал барыши в основном из того, что сбывал змия в мелкую розницу да выколачивал из окрестных торговцев жалкие суммы под предлогом защиты. На такое не позарились бы ребята из синдиката, считая занятия подобного сорта либо мелочью, либо мерзостью, о которую не стоит и руки марать. Путь до его поганого заведения был долог, зато у меня появилось время выветрить из головы хмель. Я сходил к себе за пузырьком амброзии и двинулся в путь.

В западной части Низкого города царило спокойствие, купцы разошлись по домам, и ночная жизнь переместилась южнее, к причалам, так что я прошагал с десяток кварталов до канала почти в одиночестве. В час позднего вечера обветшалый Бюстовый мост смотрелся зловеще, его мраморные рельефы стали неразличимы от времени и бытового вандализма. Оббитые руки каменных Дэвов скорчились в мольбе к небесам, тонкие черты лиц стерлись, превратив их в физиономии с выпуклыми глазами и раскрытыми ртами. Под мостом размеренно и спокойно текли воды реки Андела, величественно унося с собой в море городские отходы. Я продолжил свой путь и остановился у входа в здание неопределенного вида в полумиле к западу от моста.

Со второго этажа дома доносился шум. Я втянул в ноздри пары амброзии, сделал еще один вдох, и еще, и еще, пока склянка не опустела и в голове не зашумело так, будто рой пчел загудел возле ушей. Разбив пузырек о стену, я помчался по лестнице, перескакивая через ступеньку.

«Кровавая девственница» принадлежала к числу тех притонов, покидая которые немедленно возникает желание хорошенько отмыть щелоком кожу, – по сравнению с ним атмосфера «Графа» казалась великосветским чаепитием при королевском дворе. Факелы бросали тусклый свет на убогую обстановку внутренних помещений, нескольких комнат под трухлявой деревянной крышей, которые Заячья Губа сдавал по часам вместе с командой печального вида шлюх. Последние, словно каторжные, вырабатывали по две нормы, и даже при скудости освещения было ясно, что женщины обречены на длительное служение своему ремеслу.

Оценив ситуацию сквозь отверстие в стене, служившее окном, я подозвал взмахом руки одну из подавальщиц.

– Ты знаешь, кто я? – спросил я у нее. Служанка с вытянутым лицом и коричневатыми волосами кивнула в ответ, посматривая на меня тупым и безмятежным взглядом раскосых глаз. – Принеси-ка мне что-нибудь, куда не плевали, и доложи своему хозяину, что я здесь. – Я кинул ей медяк, и утомленная трудами служанка медленно удалилась.

Я дышал резкими, отрывистыми глотками и плотно прижимал кулаки к телу, чтобы не дать рукам задрожать. Я с подозрением озирался на посетителей и размышлял о том, как хорошо спланированный поджог заведения мог бы поспособствовать облагораживанию округи.

Через несколько минут служанка вернулась с большой кружкой пива.

– Хозяин скоро будет, – сообщила она.

Пиво было сильно разбавленным. Я с трудом проталкивал его в горло, стараясь не думать об убитом ребенке.

Дверь у дальней стены отворилась, Заячья Губа и двое его ребят вышли в зал. Танкред получил верное прозвище: глубокая щербина на его лице разделяла губы ровно посередине, и даже густая борода не могла скрыть этот природный недостаток. Помимо этой подробности, я мало что о нем знал. Когда-то он завоевал репутацию жесткого человека, но, по-моему, это ужасное впечатление скорее внушалось людям его увечностью.

Двое его спутников выглядели грубыми и тупыми – пара дешевых уличных забияк, которыми Танкред так любил себя окружать. Первого, которого все называли Пауком, я знал – наполовину островитянин, пухлый коротышка с подпорченным зрением от частых стычек с гвардейцами. В прошлые времена он вместе с ватагой второразрядных речных крыс нападал ночами на торговые баркасы и драпал с награбленным добром. Второго я никогда раньше не видел, но его рябое лицо и скверный запах свидетельствовали о низком происхождении так же явно, как и о его окружении и выборе поприща. Я допускал, что оба они были вооружены, хотя я заметил оружие только у Паука – кинжал отвратительного вида, заткнутый за ремень. Они обступили меня с трех сторон.

– Привет, Танкред, – начал я. – Есть хорошие новости?

Он ухмыльнулся в ответ, хотя трудно было сказать наверняка, что это усмешка – мешал разрез на губе.

– Слышал, что у твоих людей возникли трудности с компасом, – продолжил я.

Теперь у меня не осталось сомнения в том, что он ухмыляется.

– Какие еще трудности, Смотритель? Что ты этим хочешь сказать?

– Танкред, канал служит границей между нашими владениями. Тебе известно, что такое канал. Это та большущая канава к востоку отсюда, наполненная водой.

Танкред улыбнулся, и разрез между его верхней губой и носом растянулся, обнажив гнилые десны.

– Граница?

– В нашем деле, Танкред, важно помнить о своих обязательствах. И если у тебя возникают трудности, то, возможно, пора подыскать занятие более подходящее твоим природным талантам. Из тебя вышла бы замечательная хористка.

– У тебя колючий язык, – огрызнулся он.

– А у тебя змеиный, но мы такие, какими нас создал Творец. Правда, я здесь не затем, чтобы обсуждать теологию. В данный момент меня больше занимает география. Так, может, все-таки ты напомнишь мне, где проходит наша граница?

Заячья Губа отошел на шаг, его парни придвинулись ближе ко мне.

– Сдается мне, пора перекроить нашу карту, – ответил он. – Не знаю, какие у тебя дела с синдикатами, и мне наплевать на твою дружбу с гвардией, только у тебя кишка тонка, чтобы удержать свой участок. Насколько могу судить, ты независимый делец, а в наше время для независимого частника не осталось места.

Он продолжал говорить, подзадоривая себя к надвигавшейся стычке, но я едва слышал его сквозь шум в голове. Да и детали его монолога не имели большого значения. Я пришел сюда не ради дискуссий, и Танкред вывел свою шайку не для переговоров.

Звон в ушах ослаб, как только Танкред закончил выдвигать свой ультиматум. Паук положил ладонь на рукоять кинжала. Безымянный головорез прищелкнул языком в зубастой ухмылке. Почему-то эти двое вообразили себе, что справиться со мной будет легко, и я сгорал от желания разочаровать их.

Допив остатки пива, я бросил кружку на пол левой рукой. Звон осколков отвлек внимание Паука, и я резко ударил его кулаком, втопив его нос в его глупую физиономию. Прежде чем напарник Паука успел вынуть оружие, я обхватил его руками за плечи и вылетел вместе с ним в открытое окно за его спиной.

Полсекунды я не слышал ничего, кроме потока ветра и бешеного биения своего сердца. Потом мы грохнулись на землю, и я всем своим весом в сто восемьдесят фунтов придавил тело противника, окунув его лицом в грязь. Глухой треск дал понять, что от падения бугай сломал себе несколько ребер. Я скатился с него и поднялся на ноги. Во мраке улицы луна казалась ослепительно-яркой. Я глубоко втягивал воздух, чувствуя, что с головы сочится кровь. Парень с рябым лицом попытался привстать, но я ударил его ногой по голове. Он простонал и перестал шевелиться.

Я смутно сознавал, что в результате падения повредил себе лодыжку, но был еще слишком взвинчен, чтобы чувствовать боль. Надо было спешить и завершить дело прежде, чем мое тело начнет стонать от причиненного ему вреда.

Когда я снова вошел в «Девственницу», Паук, с разбитым в кровь носом и кинжалом в руке, уже стремительно спускался по лестнице. Он огрызнулся и отчаянно накинулся на меня – явная глупость с его стороны, но Паук относился к числу людей, которых приводит в ярость малейшая боль. Я ринулся вперед и бросился ему под ноги, ударив его плечом по коленям, и Паук покатился вниз по ступеням. Обернувшись назад с намерением довершить дело, я увидел белый осколок кости, торчащий из руки Паука у запястья, и понял, что дальнейшее применение силы бессмысленно. Паук поддерживал поврежденную руку и визжал, точно новорожденный младенец.

Наверху большинство посетителей заведения жались к стенам в ожидании исхода драки. Пока я был занят внизу, Танкред обзавелся тяжелой деревянной дубинкой и теперь воинственно постукивал ею по растопыренной пятерне. Его увечное лицо скривилось в злобную маску смерти, по рукояти дубинки бежала длинная полоса углублений под пальцы, но в глазах был заметен испуг, и я знал, что легко совладаю с ним.

Я нырнул вниз, и деревянная палица просвистела над моей головой, затем я ударил его кулаком в брюхо. Танкред зашатался и попятился назад, тяжело дыша и беспомощно размахивая дубинкой. Со второго броска я схватил его за запястье и яростно скрутил руку, подтягивая его к себе. Танкред взвыл от боли и выронил оружие. Я поймал его взгляд. Рваные губы Танкреда дрожали от злобы, и я сокрушил его мощным ударом, от которого у Танкреда подогнулись колени.

Он лежал у моих ног и жалобно скулил. Небольшая толпа зевак сверлила меня застывшими взглядами: раздутые от пьянки носы и тупые миндалевидные глаза, зверинец рожденных в близкородственном браке уродцев, дышащих через рот пропойц и прочей швали. Меня так и подмывало схватить дубину Танкреда и обрушиться на них, поколотить эти бестолковые головы – трах-трах-трах, – пропитать древесину их кровью. Я сдержался, сказав себе, что мое желание вызвано только парами амброзии. Пора было с этим кончать, но не так быстро. Довершить дело следовало театрально. Мне хотелось, чтобы это отребье разнесло молву о том, что они видели здесь.

Я подтащил безвольное тело Танкреда к соседнему столу и растянул одну его руку на деревянной столешнице. Прижав к ней его ладонь своей левой рукой, я крепко схватился правой за его мизинец.

– Где наша граница? – спрашивал я, загибая назад его палец до хруста.

Танкред скулил, но молчал.

– Где проходит граница? – продолжал я, ломая следующий палец. Танкред залился слезами, с трудом глотал воздух и едва не лишился способности говорить. Но ему стоило попытаться. Я загнул еще один палец. – Вторая рука пока осталась у тебя целой и невредимой! – рассмеялся я. Не знаю, было ли это действием разыгранной пьесы. – Где наша граница?

– Канал! – провизжал Танкред. – Граница идет по каналу!

Только его стенания нарушали молчание зала. Наслаждаясь моментом, я повернулся к зрителям и продолжил речь негромким голосом. Достаточно было, чтобы мои слова слышали первые ряды публики.

– Ваша деятельность заканчивается у канала. Забудете об этом снова – и по нему поплывут ваши тела.

Оттянув Танкреду последний палец, я отпустил его. Танкред рухнул под стол, я развернулся и медленно зашагал к выходу. Паук скорчился у подножия лестницы и, когда я проходил мимо, отвел взгляд.

Пройдя несколько кварталов к востоку от убежища Танкреда, я остановился возле уличной стены и оперся о нее рукой. Амброзия выветрилась, и меня долго рвало, пока, едва дыша, я не сполз вниз по стене, в грязь и рвоту. Некоторое время я стоял там на коленях, дожидаясь, пока пульс не придет в норму. По дороге к дому нога разболелась, и мне пришлось купить костыль у одного из мнимых уличных калек, чтобы как-то проковылять остаток пути.

4

Я проснулся с головной болью и опухшей лодыжкой, точно поденщик с рыболовецкой шхуны за десять золотых в час. Я попытался встать, но в глазах замерцали круги, а желудок возвестил о готовности исполнить на бис вчерашнее представление, так что я снова присел на кровать. Силы небесные! Скоро совсем пропаду, если больше ни разу не вдохну аромата амброзии.

Поток солнечного света, бивший в мое окно, означал, что часы давно пробили полдень. Я всегда придерживался того мнения, что если пропустил утреннюю зарю, то можешь оставаться в постели до вечера, однако у меня были еще дела. Я привел себя в вертикальное положение, затем оделся и спустился вниз.

Как обычно, я занял место у стойки. Адольфус забыл надеть повязку на глаз, и прорезь в его башке взглянула на меня с укоризной.

– Для яичницы слишком поздно. Даже не проси. – (Я подозревал, что час пополудни – довольно позднее время для завтрака, и горько сожалел о том, что мои подозрения подтвердились.) – Мальчишка, который приходил вчера вечером, уже три часа ждет, когда ты проснешься.

– Кофе хотя бы есть? И где именно мой юный друг?

– Кофе нет, а мальчишка в углу.

Я обернулся и увидел, как подросток, с которым мы познакомились прошлым вечером, отделился от дальней стены. Похоже, он обладал особым талантом оставаться незамеченным, или же просто мое похмелье было сильнее, чем я представлял.

– Я бы не стал слоняться попусту под твоей дверью пол-утра, – сказал я. – Чего тебе нужно?

– Работу.

По крайней мере, он был прямолинеен и краток – само по себе это уже кое-что. У меня раскалывалась голова, и я напрягал извилины, пытаясь сообразить, где раздобыть себе завтрак.

– И чем же ты можешь мне быть полезен?

– Я мог бы выполнять ваши поручения. Как прошлым вечером.

– Похоже, ты решил, что я часто натыкаюсь на трупы пропавших детей. Только то, что произошло вчера, – редкий случай. Боюсь, я не смогу позволить себе содержать постоянного работника, который будет сидеть и ждать, когда такое снова случится. – Мое возражение, казалось, мало поколебало его намерения. – Чем, по-твоему, я занимаюсь?

Мальчишка лукаво улыбнулся, словно он совершил какую-то гадость и теперь был рад случаю признаться мне в этом.

– Вы держите в своих руках весь Низкий город, – ответил он.

О, каким сладким было это местечко!

– Гвардия могла бы с этим поспорить, – парировал я.

Малец фыркнул. Надо сказать, не без оснований.

– У меня была долгая ночь. Я не в духе обсуждать этот бред. Скройся с глаз моих.

– Я могу быть на посылках, передавать вести, все, что потребуется. Я знаю все улицы как свои пять пальцев, я уме ю драться, и никто не увидит меня, если только я этого не захочу.

– Послушай, шкет, это работа для одного. И если бы я и решил завести помощника, то первым делом нашел бы такого, у кого яйца отвисли.

Оскорбление едва ли смутило его. Он слыхал выражения и похлеще, уж это наверняка.

– Разве вчера я не справился? – ответил он.

– Вчера ты прошел шесть кварталов и не подвел меня. Я мог бы этому научить любую собаку, и мне не пришлось бы ей даже платить.

– Тогда дайте мне новое поручение.

– Я задам тебе хорошую трепку, если ты не слиняешь отсюда, – ответил я и изобразил рукой жест, словно намереваясь отвесить ему оплеуху.

Судя по реакции мальчика, угроза не произвела на него впечатления.

– Клянусь Заблудшим, ты маленькая надоедливая бестия. – Спуск по лестнице разбудил дикую боль в лодыжке, и вся эта болтовня лишь усиливала агонию пустого желудка. Я порылся в кармане и вынул оттуда серебреник. – Живо отправляйся на рынок и принеси мне два красных апельсина, миску абрикосов, моток веревки, кошель для монет и нож для подрезки деревьев. И если я не получу назад полсеребреника сдачи, значит, ты или плут, или слишком туп для того, чтобы суметь выторговать справедливую цену.

Мальчишка умчался с такой прытью, что я было засомневался, запомнил ли он все, о чем я просил. В этом подростке было что-то особенное, отчего я не рискнул бы поставить против него. Я развернулся и принялся ждать свой завтрак, но вскоре мое внимание привлекла хмурая верхушка каланчи Адольфуса.

– Хочешь что-то сказать?

– Не знал, что тебе нужен напарник.

– А чего ты хотел от меня? Чтобы я надавал ему тумаков? – Я медленно растирал двумя пальцами виски. – Есть новости?

– Через несколько часов начнутся похороны Тары у церкви Прачеты. Думаю, ты не пойдешь?

– Думаешь неправильно. Есть еще что-нибудь интересное?

– Ходят слухи о твоей встрече с Заячьей Губой, если ты спрашиваешь об этом.

– Об этом, об этом.

– Тогда я все сказал.

Именно в эту минуту мой мозг словно решил, что настало самое время вырваться из многолетнего заточения, и начал яростно, хотя и безуспешно, пробиваться наружу. Аделина издали заметила мои мучения и поставила на огонь котелок с кофе.

Меня отпаивали второй чашкой темного и сладкого напитка, когда вернулся мальчишка. Он водрузил мешок с покупками на прилавок и положил рядом сдачу.

– Осталось семь медяков, – сказал я. – Что ты забыл купить?

– Я принес все, что вы просили. – Он не то чтобы улыбался, однако линия его губ заметно приподнялась. – Я стащил нож.

– Так ты карманник? Мои поздравления. Подходящая компания. – Я вынул из мешка апельсин и начал чистить его. – У кого брал фрукты, у Сары или у Ефета-островитянина?

– У Ефета. У Сары наполовину гнилье. Я съел одну дольку плода.

– Кто у него сегодня в помощниках, сын или дочь?

– Дочь. Сына уже несколько недель нет в городе.

– Какого цвета у нее сегодня рубашка?

– Она сегодня в серой фуфайке, – последовал ответ после непродолжительной заминки. Полуулыбка мальчишки вернулась. – Но вы бы все равно не узнали, говорю ли я правду, потому что вы еще не выходили сегодня на улицу.

– Я бы узнал, лжешь ты мне или нет. – Прикончив апельсин, я бросил кожуру на прилавок и ткнул сорванца двумя пальцами в грудь. – Я всегда все узнаю.

Он кивнул, не сводя с меня глаз.

Я сгреб мелочь в кошель, который мальчишка купил для меня, и соблазнительно держал его в руке перед собой.

– У тебя есть имя? – спросил я.

– Ребята зовут меня Воробьем.

– Считай это остатком недельной платы. – Я бросил ему кошель. – Потрать часть денег на новую рубаху, а то ты похож на пугало. И будь вечером тут. Возможно, ты мне понадобишься для дела.

Мальчишка принял свое повышение без ответа и проявления чувств, будто оно и вовсе не имело для него значения.

– И прекрати воровать, – добавил я. – Если работаешь на меня, значит, не тянешь из бюджета соседей.

– Что значит «тянуть из бюджета»?

– В данном смысле – не воровать. – Я кивнул головой на выход. – Пошел. – (Мальчонка направился к двери, хотя и без особой спешки. Я вытащил из мешка второй апельсин. Лицо Адольфуса вновь приняло хмурое выражение.) – Хочешь мне что-то сказать?

Он покачал головой и снова принялся намывать стаканы, что остались с прошлого вечера.

– Ты такой же притворщик, как подушка из камня. Выкладывай, что у тебя на уме, или прекрати метать в меня колючие взгляды.

– Ты же не плотник, – ответил он.

– Тогда какого черта мне понадобился этот нож для подрезки деревьев? – спросил я, помахивая инструментом. Грубые губы Адольфуса продолжали кривиться. – Ты прав, я не плотник.

– И не кузнец.

– Кто бы в этом сомневался.

Адольфус резко поставил большую пивную кружку, вспышка гнева напомнила мне случай в Апре, когда эти громадные руки расплющили череп дренца с такой легкостью, с которой я раздавил бы яйцо, кровь и мозги фонтаном выплеснулись наружу.

– И если ты не плотник и не кузнец, тогда какого дьявола тебе брать мальчишку в ученики?

Последнюю фразу Адольфус выпалил в меня с изрядным количеством слюны.

Пустота в том месте, где когда-то у него сидел глаз, давала ему несправедливое преимущество, и я потерял контакт.

– Я не осуждаю тебя за твое ремесло, – сказал он. – Но оно не из тех, которым следует обучать ребенка.

– Что дурного в том, что он принес мне завтрак?

Адольфус недоверчиво пожал плечами.

Разделавшись со вторым апельсином, я принялся за абрикосы в относительной тишине.

Ужасно, когда Адольфус не в духе. Меня это огорчает. Отчасти оттого, что всякий раз, когда с ним это случается, требуются усилия половины города, чтобы улучшить ему настроение, но главным образом оттого, что просто противно смотреть на то, как киснет здоровый бугай.

– У тебя сегодня поганое настроение, – начал я.

– Ребенок, – ответил он.

Он явно подразумевал не того, который только что вышел за дверь.

– Мир болен, и это не первое тому свидетельство.

– Кто станет стараться ради ребенка?

– Гвардия займется расследованием, – ответил я, хотя и сам понимал, какое это слабое утешение.

– Гвардия не смогла бы отыскать и шлюху в борделе.

– Они призвали на помощь Корону. Двух расфуфыренных агентов. Послали даже за гадателями. Что-нибудь найдут.

– Ребенок-то может рассчитывать на правосудие, но душа ее никогда не обретет покоя.

Единственный глаз Адольфуса задержался на мне. На этот раз я не отвел взгляда.

– Это не мои трудности, – сказал я.

– Ты позволишь мучителю девочки спокойно разгуливать по земле? – Следы скитанского говора у Адольфуса проявлялись сильнее во времена его меланхолии. – Дышать нашим воздухом, отравлять воду в наших колодцах?

– Он где-то рядом? Дай-ка его сюда, я найду что-нибудь тяжелое и проломлю ему башку.

– Ты мог бы начать его поиски.

Я выплюнул абрикосовую косточку на пол.

– А кто сказал, что я теперь нарушаю законы?

– Смейся, смейся. Шути, прикидывайся дурачком. – Адольфус снова грохнул кулаком по прилавку, сотрясая толстые деревянные доски. – Только я знаю, почему вчера вечером ты ушел, и помню, как я тащил тебя с поля у Гискана, когда все уносили ноги и небо дышало смертью. – (Доски стойки пришли в равновесие.) – Не притворяйся, будто тебя это не волнует.

Трудность со старыми друзьями состоит в том, что они помнят о том, о чем сам предпочитаешь забыть. Разумеется, я не обязан был сидеть здесь и предаваться воспоминаниям прошлого. Последний абрикос исчез у меня во рту.

– У меня еще есть дела. Выброси эту чушь из головы и накорми мальчишку ужином, если вернется.

Внезапное окончание нашей ссоры лишило гиганта сил, гнев потух, единственный глаз потускнел, лицо осунулось. Когда я покидал трактир, он бессмысленно протирал тряпкой прилавок, едва сдерживая слезы.

5

Из «Графа» я вышел в подавленном настроении. Обычно я рассчитываю получить от Адольфуса заряд утренней бодрости, и теперь мне не хватало ее, чтобы быть во всеоружии. Да и погода стояла скверная, и я уже начинал жалеть, что не остался верным своему принципу и не провел остаток дня в постели, покуривая сон-траву. Радовало только то, что день клонился к концу.

Неожиданная находка прошлого вечера помешала моим намерениям навестить Рифмача, и мне требовалось загладить вину. Он, конечно, простил бы мне мое отсутствие, причина которого, вероятно, была ему уже известна, но все же нам надо было поговорить. В такое время Рифмач обычно либо давал представление в порту, либо репетировал у себя на чердаке, в доме матери. Его мамаша имела привычку сводить меня с женщинами своей округи, поэтому я решил поискать Йансея сначала на пристани и поковылял в том направлении. Боль в ноге не желала оставить меня в покое, как и похмелье.

Йансей, возможно самый талантливый музыкант в Низком городе, был, кроме того, и чертовски полезным знакомым. Я подружился с ним в свою бытность агентом. Рифмач тогда был членом труппы островитян, вместе с которыми выступал на балах придворных и аристократов. Однажды я спас его от ареста, и взамен он стал снабжать меня информацией: передавать грязные подробности, сплетни, негласные разговоры. Хотя он никогда ни на кого не доносил. Однако позднее мы начали двигаться в противоположных направлениях по лестнице успеха, и в наши дни его таланты пользовались спросом в самых изысканных кругах столицы. Его уши по-прежнему были открыты для меня, хотя цели, к которым я прилагал его дарования, изменились.

Ирония судьбы, которую понимали мы оба.

Я нашел его у западного причала. В окружении горстки равнодушных слушателей он исполнял концерт для барабана кпанлого и декламировал стихи, за которые и получил свое прозвище. Несмотря на его таланты, я, признаться, не встречал уличного музыканта хуже, чем Йансей. Он не принимал заявок, выбирал малолюдные места и грубо обходился со зрителями. Обычно день проходил удачно, если ему удавалось заработать несколько медных монет – поистине скромная награда для человека его способностей. Впрочем, я никогда не видел его унылым, и мне думается, он находил удовольствие уже в том, что выставлял свои неземные таланты напоказ неблагодарной публике. В любом случае он получал достаточно серебра, ублажая своей игрой слух высшего света, чтобы не считаться с доходами от уличных концертов.

Я скрутил сигарету. Йансей не выносил, когда его прерывали посреди выступления, ни при каких обстоятельствах. Однажды мне пришлось оттаскивать его от одного придворного, который имел неосторожность засмеяться во время его концерта. Йансей отличался непредсказуемым нравом, свойственным маленьким людям, тем особенным гневом, который вспыхивал так же быстро и яростно, как и угасал.

Пару минут спустя он закончил свой стих, и немногочисленная публика ответила ему слабыми аплодисментами. Посмеявшись над недостатком восхищения у слушателей, Йансей обратил свой взор на меня.

– Ба, Смотритель собственной персоной! Наконец удосужился навестить старого друга Йансея? – произнес он густым, сладкозвучным голосом.

– Обстоятельства задержали меня.

– Слышал. – Он печально покачал головой. – Скверное дело. Пойдешь на похороны?

– Нет.

– Ну а я иду, так что помоги мне собрать инструменты. – Йансей начал разбирать свой набор крошечных кожаных барабанов, убирая каждый из них в отдельный хлопчатобумажный мешочек. Я взял наименьший из барабанов и проделал с ним то же самое, одновременно вложив внутрь пайку товара, предназначенную для Рифмача. При обычных обстоятельствах Йансей, скорее всего, нанес бы какое-нибудь увечье человеку, опрометчиво решившему прикоснуться к его инструментам, однако Рифмач знал о моих намерениях и потому позволил мне это сделать, не говоря ни слова. – Твое отсутствие прошлым вечером огорчило аристократов.

– О, их печаль лежит тяжким грузом у меня на душе.

– Клянусь, ты потерял сон. Если желаешь наверстать упущенное, то можешь прийти в имение герцога Илладора во вторник вечером, около десяти.

– Ты же знаешь, как важно для меня мнение пэров. Полагаю, ты рассчитываешь получить как обычно?

– Если только у тебя нет желания добавить.

Такого желания у меня не имелось. Мы продолжали собирать инструменты в молчании, пока зрители не отошли достаточно далеко, чтобы не слышать нас.

– Говорят, ее нашел ты, – сказал Йансей.

– Правильно говорят.

– Тебя это не трогает?

– Пытаюсь не думать об этом. Йансей сочувственно кивнул.

– Плохие дела. – Он закончил складывать инструменты в толстый холщовый мешок и закинул его на плечо. – Поговорим об этом позже. Хочу занять приличное место на площади. – Мы ударили кулаками. И он пошел прочь. – Не суетись.

Причалы практически обезлюдели. Привычные для этого времени дня толпы рабочих, торговцев и покупателей ушли на похороны, довольные возможностью пораньше закончить работу под предлогом участия в спектакле публичного траура. С уходом людей на гавань опустилось немое спокойствие, столь отличное от повседневной суеты этих мест. Убедившись, что никто не видит меня, я потянулся за пузырьком амброзии. Головная боль успокоилась, боль в ноге начала отступать. Я наблюдал за тем, как серое небо отражается от водной глади, и вспоминал тот день, когда стоял на пристани вместе с пятью тысячами других юношей, готовясь взойти на палубу военного корабля, что отправлялся в Гуллию. Тогда мне казалось, что униформа мне очень к лицу, а мой стальной шлем ярко блестел в лучах солнца.

Я решил выкурить сон-травы, но передумал. Раскисать и разводить сантименты никуда не годилось – действие травки часто только усиливает твои тревоги, вместо того чтобы притуплять их. Одиночество оказалось плохим лекарством, и ноги сами собой потащились на север, в сторону церкви. В конце концов и я как будто решился пойти на похороны.

К тому времени, когда я добрался до места, служба уже началась и площадь Щедрости была так плотно забита людьми, что едва был виден помост. Я обошел основную толпу, протиснулся в переулок, ведущий к площади, и уселся там на груду корзин. Я сидел слишком далеко, чтобы слышать слова первосвященника церкви Прачеты, но уверен, что говорил он очень красноречиво, – вам ни за что не достичь того жизненного положения, когда люди будут обсыпать вас золотом, если вы не умеете говорить красивые слова в нужный момент. А кроме того, поднялся ветер, и большинство пришедших все равно не слышали его речь. Поначалу они проталкивались вперед и напрягали слух, чтобы разобрать смысл слов. Когда это не помогало, они раздражались, дети тянулись к родителям, рабочие топали ногами, чтобы согреться.

На помосте, примерно в десяти шагах позади священника, сидела мать девочки. Несмотря на расстояние, я узнал женщину по выражению ее лица. Во время Войны я видел такое на лицах юношей, потерявших конечности, – выражение страдания от полученных ран, от которых они должны были умереть, но судьба пощадила их жизнь. Такое выражение со временем оседает, словно влажная штукатурка, постепенно въедаясь в кожу. И, глядя на нее, я подозревал, что несчастная женщина уже никогда не расстанется с этой маской печали, и однажды холодной ночью, когда тяжесть муки станет невыносимой, она не вскроет вены стальным ножом.

Священник достиг кульминационной части, или, во всяком случае, мне так показалось. Я по-прежнему ничего не слышал, однако его торжественные жесты и благоговейное бормотание толпы вроде бы указывали на приближение финала. Я попробовал прикурить сигарету, но ветер задувал огонь, и, уничтожив полдюжины спичек, я отказался от своего намерения. Такой вот выдался день.

Вскоре все кончилось: речь произнесена, молитвы исполнены. Первосвященник поднял над собой золоченый образ Прачеты и сошел с помоста, процессия с гробом двинулась следом за ним. Часть толпы присоединилась к процессии. Но большинство разошлись по домам. Все-таки на улице было холодно, а до кладбища путь неблизкий.

Подождав, пока толпа на площади поредеет, я поднялся с места. Во время речи священника, из которой не слышал ни слова, я решил нарушить свое добровольное отлучение и вернуться в Гнездо. Я хотел поговорить с Синим Журавлем.

Чертовы похороны. Чертова мать. Чертов ребенок.

6

Гнездо царит над Низким городом, как Шакра Перворожденный царит над Чинватом. Изумительно стройный столп, темно-голубой на фоне серых доходных домов и складов, устремленный в бесконечность. Не считая королевского дворца, с его хрустальными бастионами и широкими воротами, это самое необычайное строение в городе. Вот уже тридцать лет башня штурмует небосклон, являя разительный контраст окружающим ее трущобам. Казалось таким утешением иметь наглядное свидетельство того, что видишь еще не все, что можно увидеть, и где-то существует иная жизнь, не изгаженная зловонием и испражнениями. Так думал я в юности.

Надежда, разумеется, оказалась ложной, но в этом не виноват никто, кроме меня самого. Много воды утекло с тех пор, и башня давно перестала служить мне напоминанием о расточительных обещаниях. То были лишь глупые надежды несмышленого юноши.

Чтобы освободить место для площади Торжества, как теперь называлось пространство вокруг Гнезда, целый квартал сровняли с землей, но никто не возражал. Это случилось в мрачные годы после великого поветрия, когда население Низкого города сократилось до жалкой доли того, что было в прежние времена. На месте снесенных домов построили белокаменный лабиринт. Башню со всех сторон окружили причудливо-замысловатой паутиной стен, высота которых едва доходила до пояса, и любой, кто пожелал бы выставить себя идиотом, мог перебраться через них вскачь. В детстве я часами развлекался здесь игрой в кошки-мышки, прячась за рядами гранита или носясь на цыпочках вдоль стен.

Похоже, площадь оставалась единственным местом Низкого города, которое пока еще не изуродовали его обитатели. Несомненно, репутация Синего Журавля, как одного из величайших магов нашего государства, способствовала в какой-то мере обузданию вандализма, однако в действительности жители Низкого города все как один преклонялись перед своим покровителем и просто не потерпели бы осквернения его твердыни. В любом кабаке между каналом и портом грязные высказывания в адрес волшебника грозили вам по меньшей мере побоями, а то и ударом ножа под ребро. Синий Журавль был нашим кумиром, самой обожаемой личностью, ценимой превыше королевы и патриарха, вместе взятых. Он не скупился на благотворительность, поддерживая деньгами полдюжины сиротских приютов, и раздавал милостыню, радостно принимаемую благодарной публикой.

Я остановился перед домом моего старейшего друга и прикурил сигарету. Ветер немного стих, позволив мне это маленькое удовольствие. Пять лет я не виделся со своим наставником, чему имелись веские основания, и я пускал табачный дымок в прохладный воздух, складывая в стопку причины нашей разлуки, пока они не нависли над блажью, что привела меня в такую даль. Я мог бы еще положить конец этой глупости, вернуться в трактир «Пьяный граф», зажечь сон-траву и проспать до утра. Мысль о мягкой постели и разноцветном дымке угасла, едва я переступил порог первой арки, и ноги медленно понесли меня вперед вопреки моим собственным предчувствиям, на которые я, должно быть, в последнее время обращал мало внимания.

Я пробирался все дальше сквозь лабиринт, полузабытые воспоминания вели меня то вправо, то влево. Сигарета потухла, но мне не хватало сил запалить ее вновь, и я просто сунул окурок в карман своей куртки, чтобы не оставлять мусор во владениях Журавля.

Последний поворот – и я очутился у входа, перед очертаниями двери в высокой лазурной стене, без дверного молоточка и прочих приспособлений для доступа внутрь. В нише над дверью сидела горгулья из того же белого камня, что лабиринт, с выражением, похожим скорее на самодовольную улыбку, нежели на звериный оскал. Пробегали секунды. К счастью, вокруг меня не было свидетелей моей трусости. Наконец я решил, что не напрасно прошел лабиринт, и ударил дважды по двери.

– Приветствую тебя, молодой человек. – Голос, созданный Журавлем для своего привратника, плохо сочетался с его миссией, так как был мягче и дружелюбнее, чем можно было бы ожидать от уродливой твари. Ее каменные глаза медленно осмотрели меня сверху вниз. – Теперь, пожалуй, уже и не такой молодой. Хозяин предупрежден. Он примет тебя в верхней комнате башни. Мне дано распоряжение пропускать тебя в любое время.

Щель на фасаде начала раздвигаться, камни заскользили по камням. Морда горгульи скривилась в ухмылку – вовсе не такой уж пустяк для существа, изваянного из куска минерала.

– Хотя я начал уже сомневаться, что когда-нибудь доведется исполнить его, – добавила горгулья.

Не в первый раз я задавался вопросом о том, что в целом свете побудило Журавля наделить свое творение чувством сарказма, в коем человеческая раса не испытывала ни малейшего недостатка. Я вошел в башню, не получив ответа.

Нижний холл был небольшим, немногим шире платформы длинной винтовой лестницы, бегущей вверх до самого неба. Я начал подъем. Мой путь освещали расположенные на равном расстоянии друг от друга стенные фонари, ронявшие чистый белый свет. Я сделал остановку на полпути, чтобы перевести дух. В детстве восхождение давалось намного проще, и я бежал по крутым ступеням с легкостью, неизвестной заядлому курильщику, которым я стал. После передышки я продолжил подъем, с каждым новым шагом сопротивляясь сильному желанию повернуть назад.

Просторная гостиная занимала бо́льшую часть верхнего этажа Гнезда. Мебель была опрятной и строгой по стилю, ее малочисленность компенсировалась тонким изяществом отделки. Два широких больших кресла стояли напротив камина, встроенного в простенок, что отделял гостевое пространство от личных покоев Учителя. Внутреннее убранство, казалось, не менялось с тех пор, как я впервые побывал здесь, и непрошеные воспоминания зимних вечеров у огня и почти позабытого детства захлестнули мой разум.

Темная фигура Учителя стояла возле огромного стеклянного окна, обращенного на юго-восток, в сторону гавани. На такой высоте зловоние и шум Низкого города уступали место далекому бескрайнему океану.

Учитель повернулся ко мне и накрыл сухими ладонями мои руки. Я боялся взглянуть на него и хотел отвести глаза.

– Как давно это было, – произнес он.

Годы взяли свое. Синий Журавль всегда был сухопарым, тело его казалось слишком худым, чтобы поддерживать такой рост, редкие пучки белесых волос торчали на голове и тощем подбородке. И вместе с тем он всегда обладал некой чудесной энергией, которая будто маскировала истинный возраст. Теперь я едва мог бы его определить. Кожа, тонкая, словно бумага, обтянула кости, в глазах появился желтоватый оттенок. По крайней мере, не изменились его привычки в одежде: скромное платье того же ярко-синего цвета, как и все прочее в его цитадели.

– Приветствую вас, Магистр, – начал я. – Благодарю за то, что приняли меня без назначения встречи.

– Магистр? Так-то ты приветствуешь человека, который натирал тебе мазью оцарапанные коленки и варил шоколад, чтобы согреть?

Было очевидно, что слова давались ему нелегко.

– Я боялся, что проявлю непочтительность, если позволю себе прежние вольности.

Маг принял хмурое выражение и крепко скрестил на груди руки.

– Вижу, к тебе вернулась былая сдержанность. Даже в детские годы в тебе было больше гордости, чем у половины королевских придворных. Но не думай, будто я мог бы отречься от тебя. Даже после того, как ты ушел с королевской службы и… взялся за новое ремесло.

– Хотите сказать, после того, как меня лишили ранга и я начал торговать дурью на улице?

Старик вздохнул. Я все еще помнил, как он издавал этот звук, когда я приходил к нему с подбитым во время драки глазом или когда он понимал, что я играю с новой игрушкой, которую украл.

– Я положил годы, чтобы отбить у тебя эту привычку.

– Какую привычку?

– Привычку принимать все за оскорбление. Это признак дурного воспитания.

– Я действительно дурно воспитан.

– Мог бы больше поработать над тем, чтобы научиться скрывать это. – Маг улыбнулся, и я поймал себя на том, что делаю то же самое. – Ерунда, ты вернулся, и я ужасно рад тебя видеть, но не могу не спросить, чем обязан возвращению блудного сына? Разве что он не явился спустя целых пять лет лишь затем, чтобы справиться о моем здоровье?

В годы моего детства Журавль был моим благодетелем и покровителем, проявляя ко мне столько доброты и тепла, сколько мог принять самый дерзкий мальчишка Низкого города. Служа агентом, я часто обращался к нему за советом и помощью. Несмотря на прежнюю дружбу, новая просьба едва не застряла у меня в глотке.

– Мне нужна ваша помощь.

Его лицо напряглось. Естественная реакция на мольбу о помощи от человека, с которым маг не виделся полдесятка лет, и в особенности от человека, стоящего по ту сторону закона.

– И какая же тебе требуется от меня помощь?

– Я нашел Маленькую Тару, – ответил я, – и думал спросить, а вдруг вы разузнали что-нибудь о ней по своим каналам. Если есть какой-то магический способ, который мог бы помочь, я прошу вас сделать это, не ставя в известность ни Черный дом, ни соответствующее министерство.

Возможно, он предположил, что я обратился к нему ради денег или чего-нибудь незаконного. Во всяком случае, моя просьба не вернула ему привычного расположения духа, доброжелательного и чуточку озорного.

– Похоже, я неверно осведомлен о круге твоих новых обязанностей.

– Боюсь, я не совсем понимаю, что вы хотите этим сказать, – ответил я, хотя, конечно же, понимал его.

– Я попробую выразиться яснее. Каким именно образом поиски детоубийцы вписываются в границы твоих нынешних полномочий?

– Каким образом помощь преступнику вписывается в круг полномочий Первого мага королевства?

– Ха! Первый маг! – Журавль кашлянул в руку влажным и неприятным звуком. – Я не бывал при дворе с юбилея королевы. Даже не знаю, где теперь мои платья.

– Те, которые расшиты золотой нитью и стоят полгавани?

– Проклятые воротники натирали мне шею. – Синий Журавль залился смехом, и, поскольку день начал клониться к закату, лучи солнца упали на старого утомленного человека. – Сожалею, друг мой, но, боюсь, ничего не могу тебе предложить. Вчера вечером, узнав о преступлении, я послал весточку своему человеку в Министерстве магии. Мне ответили, что они дали поручение гадателю по стеклу, но усилия скрайера не принесли результата. И если они не смогли ничего узнать, сомневаюсь, что мне удастся достичь большего успеха.

– Как такое возможно? – удивился я. – Магический кристалл был замутнен?

– Полностью замести за собой следы смог бы лишь исключительно одаренный мастер своего дела. Во всем Ригусе наберется не более двух десятков магов, способных справиться с такой сложной задачей, и я не могу представить, кто из них мог бы совершить подобную гнусность.

– Сила не служит гарантией порядочности, чаще даже наоборот… но я согласен с вами в том, что маг с такими возможностями нашел бы более простой способ удовлетворения своих желаний, склонись они в том направлении. – Я почувствовал, как вновь заработали старые мускулы, пробуждаясь от долгих лет спячки. Прошло много времени с тех пор, как я занимался расследованием своего последнего дела. – Что, помимо магии, могло бы помешать вашему скрайеру обнаружить следы?

Взяв с каминной полки графин с зеленой жидкостью неприглядного вида, Журавль налил зелья в высокий бокал, что стоял рядом с графином.

– Мое лекарство для горла, – пояснил он и выпил жидкость одним быстрым глотком. – Если бы тело девочки очень тщательно вытерли или обработали каким-нибудь химикатом. Или если бы одежда, которая была на ней, соприкасалась бы с ее телом только короткое время, гадатель тоже не нашел бы следов. Это не моя сфера. Я не совсем уверен.

Запах, который я учуял на теле девочки, мог быть очистительным химикатом. Конечно, он мог означать массу других вещей, но хотя бы было уже от чего оттолкнуться.

– Для начала хотя бы что-то. – Собравшись с духом, чтобы развернуться и тронуться в обратный путь, я вдруг поймал себя на том, что не хочу уходить. Какая-то часть меня желала погрузиться в мягкое синее кресло, выпить чашку чая с моим старым учителем и поболтать о прожитых днях. – Благодарю за помощь. Очень признателен вам за то, что приняли меня. Я дам вам знать, если найду что-нибудь.

– Надеюсь, ты отыщешь человека, который совершил это, и надеюсь, это не последний твой визит. Я скучал по тебе… и неприятностям, которые ты приносил к моим дверям, точно приблудный кот с мертвым голубем в пасти.

Маг улыбнулся. Я тоже ответил ему улыбкой и двинулся к выходу, но неожиданно строгий голос старого наставника остановил меня:

– Селия хочет повидаться с тобой, пока ты не ушел. – Кажется, я все-таки вздрогнул при упоминании ее имени, хотя и старался держать себя в руках. – Она в оранжерее. Должно быть, ты не забыл дорогу.

Разумеется, не забыл.

– Как она? – поинтересовался я.

– Готовится к получению мага первого ранга через пару недель. Это большая честь.

Маг первого ранга – высшая степень, которую может получить маг. Высоким званием обладало лишь десятка два искуснейших чародеев королевства, каждый из которых отличился особыми заслугами перед страной либо оказал нужную услугу нужным людям. Журавль был абсолютно прав: получить такую высокую степень было подлинной честью, особенно в возрасте Селии. Но я спрашивал не о том.

– Как она поживает?

Журавль отвел глаза в сторону, и я получил тот единственный ответ, который хотел услышать.

– Хорошо, – сказал маг. – У нее все… хорошо.

Я спустился на этаж ниже и остановился перед дверью с мутным стеклом. Как ни велик был соблазн достать из-под куртки пузырек амброзии, я все же сдержался. Лучше сделать все быстро и на трезвую голову.

Оранжерея была прекрасна, как и все в Гнезде. Садовые растения, привезенные отовсюду из Тринадцати Земель, буйно росли в теплой и влажной среде, цветы различных оттенков добавляли живости однообразию стен из синего камня. Ярко-лиловые конусы королевских пальчиков выступали на фоне оранжевых метелок гусиных лапок, пышные гроздья цветов Дэвы наполняли своим ароматом все помещение, да и многие другие заморские растения процветали во влажном зное теплицы.

Селия слышала, как я вошел, но не оставила своего занятия, продолжая колдовать с филигранным серебряным кувшином в руке над маленьким папоротником в углу оранжереи. Голубое платье плотно натянулось на пояснице склоненной фигуры, приоткрыв бедра, но, как только Селия выпрямилась, оно легко опустилось до самых колен. Она повернулась ко мне, и я увидел ее лицо, такое знакомое, несмотря на годы разлуки, и мягкие каштановые волосы над карими миндалевидными глазами. Изгибы нежно-медовой шеи обнимало простенькое ожерелье, лакированный деревянный медальон на нитке, расписанный спереди киренскими буквами.

– Ты вернулся. – По ее тону я не мог разобрать, что она чувствует, рада ли нашей встрече. – Дай-ка взглянуть на тебя. – Она протянула руки к моему лицу, будто собираясь приласкать меня или дать мне пощечину. И то и другое было бы уместно. – Постарел, – произнесла она наконец, отдав предпочтение первой возможности, и ее пальцы прикоснулись к моей загрубевшей коже.

– Говорят, время берет свое, – ответил я.

Неумолимый бег времени иссушил мою душу и оставил следы на моем лице, однако Селии изменения пошли только на пользу.

– Да, так говорят. – Она улыбнулась, и я снова увидел в ней ту девушку, какой запомнил ее: тот же открытый и добрый взгляд, та же легкость, с которой она простила мое исчезновение, и тот же знакомый свет, который она излучала бессознательно и без раздумий. – После того как ты ушел из Черного дома, я каждый день бегала в «Пьяного графа», хотела увидеть тебя. Адольфус говорил, что тебя нет дома. И так продолжалось месяц. Потом я перестала искать с тобой встреч.

Я молчал, не желая вдаваться в объяснения ухода с королевской службы и своего исчезновения.

– Ты бросаешь нас на пять лет, пропадаешь бесследно, не сказав ни слова, даже не известив нас. – Казалось, Селия больше не сердится на меня, рана на ее сердце уже зажила, но остался заметный рубец. – И теперь ты даже не хочешь ничего объяснить?

– У меня были на это причины.

– Эти причины были нелепы.

– Возможно. Я принимаю множество нелепых решений.

– С этим я не буду спорить. – В ее словах была немалая доля правды. – Я очень рада видеть тебя, – наконец произнесла она, обдумывая каждое слово, словно хотела сказать что-то еще.

Я опустил глаза и уставился на свои башмаки. Но они не поведали мне ничего нового.

– Слышал, скоро тебя произведут в маги первого ранга. Мои поздравления.

– Я не уверена, что достойна такой чести. Не сомневаюсь, Учитель приложил все усилия, чтобы подмазать мое восхождение.

– Значит, теперь ты можешь разрушить любое творение архитектуры, если сочтешь его безобразным, и обратить непослушных слуг в грызунов?

Лицо Селии приняло натянутое выражение, которое я часто наблюдал у нее, когда девочкой она не могла понять шутку.

– Я приучала себя следовать по стопам Учителя и потому изучала предметы, в которых он преуспел: алхимию, защитную и лечебную магию. Учитель никогда не имел желания учить заклинания, с помощью которых можно наносить вред окружающим, и у меня даже в мыслях не было следовать теми путями, которых он предпочел избегать. Даже практика темных сторон Искусства требует от человека определенных качеств. Ни один из нас не способен на такое.

Каждый способен на все, что угодно, подумал я, но ничего не сказал.

– Он необыкновенный. Боюсь, в детстве мы едва ли это осознавали. Получить честь учиться у его стоп… – Селия положила крохотные ручки на грудь и покачала головой. – Понимаешь ли ты, что значат его обереги для этого города? Для этой страны? Сколько людей умерло от чумы? И сколько еще умерло бы, если бы его заклинания не защищали нас по сей день? До его открытий крематорий в летние месяцы приходилось топить круглые сутки только затем, чтобы не выбиваться из графика, – и это тогда, когда чума не достигла еще своего пика. Ну а когда красная лихорадка разразилась в полную силу, некому было даже собирать тела с улиц.

Воспоминание о тех событиях закралось мне в мозг. Мальчик шести-семи лет робко перешагивает через тела соседей, стараясь не наступать на их распростертые руки, и напрасно взывает о помощи.

– Я знаю, что значит для всех нас работа Учителя.

– Не знаешь. Боюсь, этого не понимает никто. Мы не представляем себе, сколько погибло людей в Низком городе, среди островитян и портовых рабочих. В тех санитарных условиях, что были прежде, могла вымереть треть населения, половина и даже больше. Благодаря Учителю мы выиграли Войну. Без него не осталось бы достаточно живых мужчин, чтобы собрать нужное войско. – Ее глаза благоговейно поднялись кверху. – Мы всегда будем перед ним в неоплатном долгу.

Когда я ничего не ответил, она слегка покраснела и смутилась.

– Ну вот, по твоей милости я начала снова. – Ее непринужденная улыбка обнажила тонкую паутинку морщин на коже, морщинок, что так разительно отличали ее от девочки, живущей в моих воспоминаниях, в образах, которые могут отойти в прошлое, но навсегда останутся дороги сердцу. – Полагаю, ты вернулся не затем, чтобы выслушивать мои избитые дифирамбы Учителю.

– Не совсем за этим.

Слишком поздно я понял, что мой полуответ позволил ей вывести собственное заключение о причине моего визита.

– Разве мы на допросе? Может быть, мне привязать тебя и силой выпытать ответ?

Я не планировал рассказывать ей, но, в конце концов, я вообще не планировал видеться с Селией. Разумнее было раскрыть ей истинную причину моего появления, нежели поощрять ее склонность к фантазиям.

– Ты слышала о Маленькой Таре?

Селия побледнела, игривая улыбка улетучилась вмиг.

– Мы живем не настолько далеко от города, как ты думаешь.

– Вчера я нашел ее тело, – продолжил я. – И решил зайти и узнать, не известно ли чего-нибудь об этом Учителю.

Селия по привычке нервно покусывала нижнюю губу. Хотя бы что-то сохранилось в ней со времен нашего детства.

– Я поставлю свечку Прачете с тем, чтобы она даровала утешение семье девочки, и еще одну – Лизбен, чтобы помогла ее душе отыскать путь домой. Но, признаться, не пойму, какое тебе до этого дело. Предоставь расследование Короне.

– Знаешь, Селия, звучит так, будто это сказал я.

Смутившись от стыда, она снова залилась краской.

Я подошел к высокому буйноцветущему растению, привезенному из какого-то дальнего уголка земли. Его аромат был тяжел и приторно-сладок.

– Ты счастлива здесь, следуя заветам Учителя?

– Мне никогда не достичь его мастерства, я не смогу овладеть Искусством так же виртуозно, как он. Но быть преемницей Журавля – это высокая честь. Я учусь день и ночь, чтобы стать достойной такой привилегии.

– Метишь на его место?

– Конечно же нет. Никто не смог бы занять место Учителя. Но ведь и он не вечен. Кто-то должен продолжать его дело. Учитель осознает это, и отчасти поэтому меня повышают в звании. – Она приподняла подбородок – самоуверенность, граничащая с властностью. – Когда придет время, я буду готова защитить жителей Низкого города.

– Одна в этой башне? Похоже на затворничество. Возраст Журавля перевалил за половину, когда он уединился здесь.

– Способность к самопожертвованию – часть ответственности.

– Что насчет твоей службы в Министерстве магии? – поинтересовался я, намекая на пост, который она занимала в то время, когда я виделся с ней в последний раз. – Помнится, место тебе очень нравилось.

– Я поняла, что имею более высокие цели и не желаю провести остаток дней в конторе, перекладывая бумажки с одного стола на другой и пререкаясь с невеждами и бюрократами. – Ее взгляд стал ледяным, являя досадный контраст нежности, с которой она смотрела на меня прежде. – Ты знал бы больше о моих целях, если бы последние пять лет не избегал встреч со мной.

С этим было трудно поспорить. Я снова повернулся к цветам.

Гнев Селии испарился, и через мгновение она опять повеселела.

– Хватит об этом. Впереди у нас еще столько лет, чтобы все наверстать. Чем теперь занимаешься? Как поживает Адольфус?

Продолжение разговора никому из нас не сулило ничего хорошего.

– Был рад повидать тебя. Приятно узнать, что ты все еще присматриваешь за Учителем. И то, что он все еще заботится о тебе.

Селия блеснула улыбкой.

– Так ты придешь завтра? Приходи на обед. Мы накроем для тебя, как в прежние времена.

Я щелкнул пальцем по лепестку цветка, на который долго смотрел, и крошечные частички пыльцы разлетелись по воздуху.

– Прощай, Селия. Будь благополучна и счастлива.

Я ушел прежде, чем она успела ответить. Я мчался вниз к подножию лестницы, почти не чувствуя под собой ног, одним рывком отворил входную дверь башни и выскочил в сумрак раннего вечера.

Пробежав полквартала от площади Торжества, я прислонился к стене в переулке и нащупал в кармане пузырек амброзии. У меня обессилели руки, и я испугался, что не сумею вытащить пробку. Хотя и с трудом, но мне это все-таки удалось, и я быстро поднес горлышко к носу. Долгий, глубокий вдох, еще один.

Нетвердой походкой я возвращался в трактир «Пьяный граф» и мог бы стать легкой жертвой любого грабителя, который отважился бы напасть на меня, окажись он на моем пути. Но грабители мне не встретились. Я шел в одиночестве.

7

Мальчишка сидел за столом напротив Адольфуса. По широкой улыбке и размашистым жестам гиганта я уже издали смог догадаться, что он рассказывает одну из своих полуправдивых историй.

– А лейтенант говорит: «С чего это ты взял, что восток в том направлении?» А тот отвечает: «Потому что или это утреннее солнце слепит мне глаза, или меня ослепило ваше сияние. И если бы я ослеп, то вам пришлось бы научиться пользоваться компасом». – Адольфус залился громким смехом, и его огромная физиономия скривилась в гримасу. – Можешь себе представить? Сказать такое перед всем батальоном! Лейтенант прямо и не знал, как быть: то ли наделать в штаны, то ли отдать его под трибунал!

– Эй, парень, – вмешался я. Воробей неспешно поднялся со стула, словно давая понять, что рассказ Адольфуса о нашей военной службе не пробудил в нем рвения к армейской дисциплине. – Насколько хорошо ты знаешь Кирен-город?

– Я найду дорогу везде, куда бы вы меня ни послали, – ответил мальчик.

– Пойдешь по Широкой улице мимо Фонтана Путников. С правой стороны от тебя будет кабак с вывеской в виде синего дракона. За прилавком увидишь жердяя с рожей, как у битого дурака. Скажешь ему, чтобы передал Лин Чи, что тебя прислал я. Вели также передать Лин Чи, что завтра я появлюсь на его территории. Скажи, что это не связано с торговлей. Скажи, что я сочту это за услугу. Он тебе ничего не скажет – эти люди не любят давать скорый ответ, – но этого и не потребуется. Просто передай на словах и возвращайся. Воробей кивнул и скрылся за дверью.

– И принеси мне чего-нибудь поесть на обратном пути! – крикнул я мальчику вслед, надеясь, что он услышит меня. – Я повернулся к гиганту. – Прекрати рассказывать мальчишке военные истории. Незачем забивать ему голову небылицами.

– Небылицами! В той истории каждое слово – правда! Я даже помню, как ты ухмылялся, когда он уходил.

– Что стало с тем лейтенантом?

Улыбка слетела с лица Адольфуса.

– Он вскрыл себе вены на следующую ночь после того, как провел атаку на Ривес.

– Мы нашли его в лужи крови, когда он не явился к побудке, так что больше ни слова о добрых старых временах. Добрыми они не были даже наполовину.

Адольфус выкатил на меня свой единственный глаз и поднялся.

– Клянусь Перворожденным, ты не в настроении. Он был недалек от истины.

– Сегодня выдался трудный день.

– Хватит дуться, давай-ка налью тебе пива. Мы подошли к стойке, и Адольфус протянул мне плоскую бутыль эля. Я потягивал горький напиток, дожидаясь начала вечернего наплыва завсегдатаев нашего заведения.

– А мальчонка мне нравится, – вдруг произнес Адольфус, будто понял это только сейчас. – Ничего не пропускает, все видит, хотя держит язык за зубами. Как думаешь, где он спит?

– Полагаю, на улице. Уличные мальчишки имеют обыкновение жить там.

– Не будь таким сентиментальным – на прилавке останутся пятна от слез.

– Ты хотя бы представляешь, сколько в Низком городе бездомных детей? И этот ничем не отличается от других. Он мне не родня. До вчерашнего вечера я вообще не знал о его существовании.

– Ты действительно так думаешь?

События дня тяжелым грузом легли мне на плечи.

– Адольфус, я слишком устал, чтобы спорить с тобой. Хватит петлять, говори прямо, чего тебе надо.

– Я собирался предложить ему спать у нас в задней комнате. Аделине он тоже приглянулся.

– Трактир твой, Адольфус. Ты волен распоряжаться им, как тебе заблагорассудится. Но готов поставить золотой на то, что мальчишка сделает ноги вместе с твоей постелью.

– Решено. Скажи ему, когда вернется. Я буду занят работой.

Посетители понемногу прибывали, и Адольфус вернулся к своим обязанностям. Я сидел и попивал пиво, погрузившись в сентиментальные мысли. Некоторое время спустя мальчик вернулся, принеся маленькую чашку говядины в соусе чили. У мальчишки был острый слух. Мне стоило это запомнить. Я взял чашку и принялся за еду.

– Адольфус кормит тебя? – спросил я.

Мальчик кивнул.

– И все равно голоден? В твоем возрасте мне всегда хотелось есть.

– Я в порядке. Стянул кое-что с рыбного воза по дороге назад, – ответил он так, словно этим поступком можно было гордиться.

– Я же дал тебе денег утром?

– Дал.

– Уже потратил?

– Ни одного медяка.

– Тогда тебе незачем красть еду. Без нужды крадут только недоумки. Если желаешь идти этим путем, можешь убираться ко всем чертям. Я не собираюсь давать поручения какому-то идиоту, который тащит кошельки только потому, что это будоражит ему нервы.

Судя по его гримасе, мои сравнения не слишком понравились сорванцу, хотя он и ничего не сказал в ответ.

– Где ты ночуешь?

– По-разному. Когда было тепло, спал под набережной. Последнее время ночую на заброшенной фабрике возле Бреннока. Там есть сторож, но он делает обход только после заката и перед рассветом.

– Адольфус сказал, что ты можешь спать у него в задней комнате. Аделина, наверное, приготовит тебе постель.

Детские глаза тут же скривились в злобные щелки: домашний уют – крайнее оскорбление для уличного дикаря.

– Я просил только работу и не нуждаюсь в вашей благотворительности.

– Пора тебе уяснить, сопляк, на случай, если не хватает мозгов понять самому: благотворительность не по моей части. Мне наплевать, где ты спишь. Можешь ночевать хоть в Анделе, если тебе так нравится. Я только передаю тебе предложение Верзилы. Желаешь принять его, принимай. Не хочешь, к утру я забуду о нашем разговоре.

В подтверждение своих слов я приложился к бутылке, и через миг мальчишка исчез в толпе.

Закончив с ужином, я поспешил подняться к себе, пока пивная окончательно не заполнилась публикой. Где-то по пути от Гнезда к дому боль в подвернутой ноге снова дала о себе знать, и короткое восхождение по лестнице оказалось неприятнее обычного.

Я лег на кровать и скрутил длинный косяк сон-травы. Вечер просачивался в открытое окно, принося запах мускуса. Запалив скрутку, я погрузился в думы о планах на завтра.

Запах, который шел от тела убитой девочки, был крепким, сильнее любого средства для кухни и ванной. И простого средства для чистки было бы недостаточно, чтобы сбить со следа скрайера. Возможно, какой-нибудь сильный растворитель с мыловарни или одной из клеевых фабрик, расположенных в Кирен-городе. Киренцы получили монополию на производство такого сорта, потому я и отправил сегодня мальчишку объявить их главарю о своем визите. Как бы только вся эта затея не навредила моему основному занятию. Задув лампу, я пускал в воздух колечки разноцветного дыма. Смесь была отличного качества, сладковатая на вкус и крепкая, пробирающая до самых легких. Вся комната наполнилась прозрачными прядями меди и жженой охры. В полудреме я затушил сигарету о дно кровати и закрыл глаза, легкая эйфория растекалась по моему телу, заглушая шум завсегдатаев трактира.

В своих снах я был снова ребенком, без родни и без крова, моих мать и отца унесла чума, младшая сестренка погибла во время хлебных бунтов, уничтоживших остатки гражданской власти. Так я впервые попал на улицы Низкого города. Там я научился рыться в отходах в поисках пищи и ценить нечистоты за то тепло, которым они могут согреть тебя во время сна. Там я впервые увидел, как низко может пасть обычный человек, и там познал, чего можно достичь, падая еще ниже.

Я спал, свернувшись калачиком, в дальнем углу аллеи, когда их голоса разбудили меня.

– Урод. Эй, урод! Что ты делаешь на нашей территории? – Их было трое, старше меня всего на несколько лет, но этих нескольких лет хватило бы им. Щадить детей – пожалуй, самая удивительная особенность красной лихорадки. Вполне возможно, что эти трое были самыми взрослыми представителями человеческой расы на десять кварталов вокруг.

У меня не было ни одной ценной вещи. Одежда превратилась в лохмотья, которые разошлись бы по швам, как только их попытались бы снять, и я потерял ботинки в хаосе прошлого месяца. Я не ел полтора дня и спал в яме, которую вырыл под стеной дома. Но этим троим от меня ничего и не было нужно. Они просто были рады возможности совершить надо мною насилие, окружавшая обстановка обострила природную жестокость детей до болезненной страсти.

Я поднялся с земли, голод так обессилил меня, что даже это простое действие далось с трудом. Трое мальчишек, в таких же лохмотьях, такие же грязные, как и я сам, медленно приближались. Судя по гнойным язвам на лице предводителя, он перенес чуму, одержав победу над смертью. В остальном он мало чем отличался от своих спутников, голод и нужда сделали их почти неразличимыми отощалыми потребителями отбросов и падали.

– У тебя еще хватило наглости, сосунок, заявиться в наш квартал, не спросив положенного разрешения.

Я стоял молча. Даже ребенком я сознавал всю нелепость пустой болтовни, что предшествует драке. Почему бы сразу не перейти к делу?

– Тебе нечего мне сказать?

Предводитель повернулся к своим, словно пораженный моей неучтивостью, затем нанес мне удар сбоку по голове, и я полетел на землю. Я лежал в ожидании побоев. Я знал, что сейчас меня начнут избивать. Я слишком привык к этому, чтобы рассуждать о несправедливости мира, слишком привык, чтобы оказать сопротивление, и мог только истекать кровью. Парень ударил меня ногой в висок, и в глазах помутнело. Я не кричал. Наверное, у меня просто не было на это сил.

Должно быть, мое молчание сильнее разозлило его, и внезапно он бросился на меня, колени прижали мою грудь к земле, рука сдавила мне шею.

– Ублюдок! Мерзкий ублюдок!

Я слышал, как издали доносились возгласы спутников моего мучителя, пытавшихся образумить его, однако их старания не имели успеха. Я пробовал оказать сопротивление, но он снова ударил меня по лицу, прекратив мои робкие попытки самозащиты.

Я лежал на земле, его локоть давил мне на горло, мир бешено вращался вокруг меня, кровавая каша облепила язык, и мне уже казалось, что вот-вот за мной придет смерть. Но смерть долго не шла. На мое счастье, у Той, Которая Ожидает За Пределами Всего Сущего, вероятно, были какие-то дела в Низком городе в том году, а я был еще совсем ребенком. За такую незначительную оплошность ее можно было простить, тем более теперь, когда она явилась исправить ошибку.

Свет начал меркнуть.

Мои уши наполнились шумом, похожим на рев водопада.

Затем моя рука нащупала что-то твердое и тяжелое, и я занес камень над головой мальчишки и ударил его. Груз, сдавивший мне шею, ослаб, а я бил снова и снова, пока не оказался верхом на противнике. Я слышал крики, его и свои, но продолжал наносить удары, а потом кричал уже только я.

В тишине я поднялся над телом подростка, и его друзья больше не заливались смехом. Теперь они смотрели на меня так, как никто никогда еще не смотрел на меня, и, хотя их было двое и они были выше меня, оба боязливо попятились а затем обратились в бегство. Глядя им в след, я понял, что мне понравилось выражение страха, которое я видел в их глазах, и был доволен собой. И если ради такого пришлось немного запачкать руки в липкой мозговой жиже, не беда, всего лишь малая цена победы – совсем даже и не цена.

Дикий ураган смеха подкатил из утробы к горлу, и я изрыгнул его в окружающий мир.

Я проснулся с тяжестью в груди и сдавленным, частым дыханием. Поднялся с кровати и привел сердце в нормальный ритм, считая удары: раз-два, раз-два. Рассвет почти наступил. Я оделся и спустился вниз.

В пивной царила тишина. Наши клиенты разошлись по домам, чтобы поколотить жен или проспаться. Я опустился на стул у крайнего стола в ряду и несколько минут просидел в темноте, затем направился в заднюю комнату.

Поленья в печи догорели до углей, и в комнате было холодно. На полу возле очага стояла стопка неиспользованного постельного белья. Никаких следов пребывания здесь бездомного мальчика не было.

Я вышел за дверь «Пьяного графа» и прислонился к стене, скручивая сигарету дрожащими от холода руками. До наступления утра оставалось еще несколько минут, и в предрассветных сумерках город казался серым, словно в дыму. Промозглость осени вызвала во мне кашель, и его громкий грохот прокатился эхом по пустым улицам. Я прикурил сигарету, чтобы успокоить его. Где-то вдали петух пропел зорьку.

Как только найду насильника девочки, сотворю с ним такое, что расправа над Заячьей Губой покажется ласками новой любовницы. Я поклялся всем святым на земле, что эта гнида будет умирать долго.

8

Спустя восемь часов и потратив шесть золотых, я не продвинулся ни на шаг к своей цели. Без маковой росинки во рту я обошел все цеха, где изготавливается или используется растворитель, от Широкой улицы до Светлой. Нескольких медных монет обычно достаточно для того, чтобы получить нужные сведения. Если это не помогало, я показывал бумагу с подтверждением того, что я состою на гвардейской службе, и задавал свои вопросы менее вежливо. Получить ответы оказалось довольно просто. Всегда легко получать ответы, которые никуда не ведут.

Воробей догнал меня вскоре после того, как я вышел из «Графа», не дав мне никаких объяснений своего исчезновения. Он вообще ничего не сказал, просто шел следом за мной и молчал. Мальчишка начинал нервничать. Видимо, не ожидал, что работа со мной окажется такой скукой. Мне самому нравилось наше занятие ничуть не больше. Чем дольше продолжались поиски, тем более абсурдной казалась моя убежденность в успехе нашего предприятия, и я часто вспоминал о том, что одно из достоинств моего ремесла состоит в том, что люди разыскивают меня, а не наоборот. Но мысли о мертвой девочке и мое природное упорство гнали меня вперед, и, вопреки всем уговорам здравого смысла, я надеялся, что удача еще улыбнется мне.

Старушка за прилавком, таким же обшарпанным, как и она сама, ни на полдюйма не изменилась в лице за все время нашего разговора. Никто из ее работников не отлучался последние три дня. И было их всего двое, обе женщины, и работали они шесть дней в неделю от зари до полуночи. История старухи оказалась не слишком интересной, чтобы оправдать три медяка, которые я заплатил ей.

Из маленькой мастерской я вышел на улицу, когда день уже угасал, и подумал, что пора прекратить бесплодные поиски, вернуться домой и восстановить силы, как вдруг ветер сменил направление, принеся знакомый запах. Улыбка растянула мне уголки губ. Заметив ее, Воробей посмотрел на меня с любопытством.

– Что случилось? – спросил он, но я оставил его вопрос без ответа и пошел против ветра.

Мы прошли два квартала, и едкий запах сделался крепче. Еще несколько шагов – и вонь стала почти невыносимой. Пройдя немного вперед, я понял почему. Перед нами стояла большая клеевая фабрика, каменные ворота выходили на просторный двор, где кучка киренцев топила в бурлящих котлах хрящи и кости. Я был близок к цели. Я открыл калитку и вошел внутрь. Воробей не отставал, держась в полушаге за моей спиной.

Быстро мелькнула в воздухе моя фальшивая грамота, и управляющий принял вид дружелюбной услужливости. Я завел разговор по-киренски намеренно хуже, чем умел.

– Рабочие, все здесь последние три дня? Кто-нибудь нет? – Я положил на стол серебряную монету, и глаза управляющего просветлели. – Важные сведения, большая цена.

Его совести потребовалось полсекунды, чтобы одобрить продажу чужеземцу своего соотечественника, монета исчезла, и он указал на человека среди рабочих на фабричном дворе.

Он был выше меня, выше любого из киренцев, которых мне доводилось видеть. Еретики обычно низкорослые и жилистые. Киренский великан тащил огромный мешок порошка к бурлящим котлам, и было что-то бестолковое и вялое в его движениях. На правой щеке великана имелись бледные синяки, какие могла бы оставить девушка, неистово защищая себя от насильника. Разумеется, синяки могли бы остаться от чего угодно.

Но только могли бы.

И я почувствовал, как внутри меня пробуждается былое волнение, поднимается через грудь и наполняет руки. Это был он. Безжизненные глаза лишь отдаленно напоминали его собратьев, склад лица даже на таком расстоянии выдавал его преступную сущность. Особенная ухмылка, какой не бывало на моем лице с тех пор, как меня выставили с королевской службы, появилась вновь. Я глубоко вдохнул отравленный воздух и спрятал улыбку.

– Ты, парень, возвращайся в трактир. Ты заслужил ночной сон.

Проведя столько времени в поисках, Воробей явно желал увидеть развязку.

– Я останусь, – ответил он.

Киренец теперь смотрел на меня, поэтому я продолжал говорить, не сводя с него глаз.

– Мы не равноправные партнеры, парень, ты мой холоп. Если я говорю тебе проглотить горячую головешку, ты мчишься за ней к ближайшему огню. Если я велю тебе исчезнуть, ты исчезаешь. Теперь – исчезни.

Немного поколебавшись, Воробей повернулся, чтобы уйти. На миг я задался вопросом, отправится ли мальчишка обратно в трактир или в отместку за мое оскорбление растворится на улицах города, но мне было решительно все равно.

Тем временем киренец пытался разгадать, чем вызван мой к нему интерес. Непрошеные воспоминания его преступлений теперь терзали его, и разум пытался успокоить душу уверениями в том, что мои намерения безобидны, что они должны быть такими, ибо я не мог ни о чем знать.

Я положил на стол еще один серебреник и сказал управляющему на смеси киренского и своего родного:

– Меня тут не было.

Начальник раболепно поклонился, и монета исчезла в складках его одежды, пустая улыбка распласталась на его лице.

Я улыбнулся в ответ, не упуская из виду свою цель. Еще несколько секунд я пристально глядел на киренца, чтобы растревожить ему нервы, потом повернулся и вышел за ворота.

Операции такого рода лучше проводить хотя бы вчетвером, по одному на каждый выход и еще один человек просто для надежности. Но я не беспокоился об этом. Тот, кого я ждал, вряд ли рискнул бы раньше уйти с работы. Я даже представил, как он терзается теперь на пыльном фабричном дворе, пытаясь убедить себя в том, что его страхи необоснованны, что я всего лишь наивный гуай-ло, к тому же он был осторожен, хорошенько позаботился о теле и даже не поленился очистить его кислотой, украденной из мастерской. Никто не видел. Он непременно отстоит смену.

Я уселся на бочку напротив главного выхода и стал ждать наступления сумерек. Однажды, в бытность агентом, я, переодевшись нищим, проторчал у борделя восемнадцать часов и, когда нужный мне человек вышел, не упустил шанса огреть его костылем по затылку. Но тогда я был в полной боевой готовности – терпение принадлежит к числу навыков, которые быстро теряются, когда ими не пользуешься. Я боролся с желанием скрутить сигарету.

Прошел час, другой.

Наконец долгожданный звон колокола над воротами прозвучал, возвестив об окончании рабочего дня, и киренцы начали спешно покидать фабрику. Подняв свое усталое тело с бочки, я побрел в хвосте толпы. Моя цель заметно возвышалась над своими земляками, облегчая мою задачу преследования, хотя я и так справился бы. Толпа двигалась в южном направлении, втекая в кабак с незнакомыми киренскими письменами. Я уселся снаружи и скрутил сигарету. Несколько минут ушло на перекур. Я затушил окурок и вошел внутрь.

Заведение было, как и у всех еретиков: широкий и тусклый зал, заставленный рядами длинных деревянных столов. Грубые, неуслужливые половые подавали чашки горького зеленого кисваса каждому, у кого в кармане водились монеты. Я уселся на стул у задней стены, понимая, что я здесь единственный некиренец, однако меня это мало тревожило. Ко мне подошел половой с плоским, будто сплющенным дубовой доской лицом, и я заказал порцию популярного среди еретиков напитка. Его принесли на удивление быстро, и, потягивая из чаши, я принялся разглядывать публику.

Мой киренец сидел в одиночестве, что не удивило меня. Он был словно отмечен пороком такого сорта, который люди обычно чувствуют на расстоянии. Его сослуживцы, конечно, не объяснили бы это такими словами. Они предпочли бы назвать его странным или замкнутым, сказали бы, что у него гнилые зубы и он никогда не моется, но под этим они все равно понимали бы что-то ненормальное в этом человеке, нечто такое, что можно почувствовать, но нельзя назвать. По-настоящему опасные люди научились скрывать свои пороки в окружающем их море банальной безнравственности. Этот же экземпляр не отличался умом, необходимым для таких дел, а потому одиноко сидел за длинным столом, скучная фигура среди развеселых компаний работяг.

Он делал вид, будто не замечает меня, хотя быстрота, с которой он глотал свой напиток, опровергала его спокойствие. По правде сказать, его хладнокровие впечатлило меня. Удивительно, что ему вообще хватило мозгов следовать привычному распорядку занятий после трудовой смены. Я проверил, на месте ли опасная бритва, которую носил в своей сумке. Как оружие, лезвие было бы малопригодно, но вполне подошло бы для дела, которое я задумал. Я махнул киренцу рукой. Он побледнел и отвел взгляд.

Пришло время действовать. Я допил остатки кисваса, скорчив гримасу от кислого вкуса, и вышел из-за стола, чтобы присоединиться к намеченной жертве. Как только киренец догадался о моих намерениях, его губы скривились, взгляд уткнулся в чашку. Люди из его окружения тревожно уставились на меня, неприязнь к земляку уступила инстинктивной ненависти людей одного цвета к чужаку другого оттенка кожи. Я обезоружил их широкой улыбкой, глуповатым смешком и притворным похмельем.

– Кисвас, хао чи! Кисвас, хорошо, – промычал я и погладил живот.

Подозрения толпы рассеялись, люди заулыбались мне, довольные тем, что белый человек выставляет себя на посмешище. Они что-то отвечали мне, но слишком быстро, чтобы я смог разобрать слова.

Моя жертва не разделяла всеобщего веселья и пока не разгадала моей уловки. Я плюхнулся на лавку, заняв место напротив киренца, и повторил свою мантру:

– Кисвас, хао чи! – Растянув губы в тупую улыбку, я продолжал: – Ну рен – маленькая девочка – хао чи ма? – Отчаяние заструилось ручейком пота по его желтоватой коже. Я заговорил громче: – Кисвас, хао чи! Ну рен, хао хао чи!

Киренец-исполин резко поднялся, пытаясь проскочить в узкий проход между столами. Я тоже встал и преградил ему путь, подойдя достаточно близко, чтобы почувствовать едкий дух его немытого тела и чтобы он услышал мой приговор, вынесенный ему на ломаном, но понятном киренском.

– Я знаю, что ты сотворил с девочкой. Не пройдет часа, как ты умрешь.

Он толкнул меня в грудь, и я неуклюже повалился на стол. Толпа залилась смехом, я присоединился к ней, строил гримасы и громко смеялся, наслаждаясь своим лицедейством и разыгранным представлением. Я лежал, слушая насмешки еретиков, и наблюдал сквозь обращенные в сторону двери широкие окна, как убегал киренец. Как только он скрылся из виду, я сполз со стола и помчался к черному ходу, спотыкаясь о грязные столы в кухне и бурча по пути что-то насчет вреда пьянства. Очутившись снаружи, я пустился бежать со всех ног в надежде перерезать ему путь в том месте, где переулок смыкался с главной дорогой.

Я домчался до перекрестка и спокойно пристроился к уличной стене, будто стоял там весь день. Киренец обогнул угол и обернулся назад. Когда он увидел меня, его кожа до того побелела, что теперь его можно было принять за руэндца. Я прикусил язык, чтобы не засмеяться, от бедняги разило страхом, точно крепкой, вонючей брагой. Клянусь Шакрой, мне этого не хватало. Некоторые радости преступная жизнь доставить все-таки не способна.

Я кивнул, когда он проходил мимо, и отделился от стены. Киренец был уже на грани срыва, осознание вины и ужас сдавили его. Не зная, идти или бежать, он выбрал способ передвижения, которому не хватало сразу и скорости, и грации. Я шел тем же шагом, обгоняя редких прохожих, но не старался догнать его.

Пройдя пару кварталов, киренец свернул на широкую улицу, и теперь он был в моих руках. Он пошел по одной из тех загадочных и многочисленных в Кирен-городе улиц, что заканчиваются тупиком в центре квартала, не оставляя иного выбора, кроме пути назад. Улыбка закралась мне на лицо. Даже имея в распоряжении несколько дней и все средства, которые предоставляла мне королевская служба, я не смог бы подготовить операцию лучше. Замедлив шаг, я начал обдумывать, как буду брать киренца.

Он был высок, как Адольфус, хотя и не такой широкий. Но, как и большинство крупных людей, он наверняка никогда не учился драться, не умел просчитать реакцию противника и определить слабое место в его теле, над которым Создатель потрудился спустя рукава. И все-таки отсутствие у киренца боевой техники не дало бы мне преимущества, окажись его громадные лапищи на моей шее. Я заметил, что он бережет правую ногу, – буду иметь это в виду.

Когда я миновал последний поворот, киренец отчаянно озирался по сторонам, ища путь к спасению. Подобно большинству людей с такими наклонностями, как у него, мерзавец испытывал панический страх перед опасностью, хотя громадное тело и подстрекало его вступить в бой, когда не осталось другого выбора. Киренец повернулся ко мне, и я понял, что здравомыслие и самообладание покидают его. Брызжа слюной, он прокричал что-то злобное и ударил могучим кулаком себя в грудь. Неотвратимость поединка стала для меня очевидна, отступать нам обоим теперь было некуда. Не теряя бдительности, я начал осторожно приближаться к нему, заходя слева, чтобы вывести его из равновесия.

Но тут мне в спину внезапно повеяло сильным холодом, принесшим зловонный запах испражнений и гнилой плоти. Все мое тело словно оледенело, и я неуклюже отскочил в сторону, прикрыв нос рукой, чтобы не разбить его о старую кирпичную стену.

Существо было ростом в восемь или девять футов, хотя определить точнее его высоту было трудно, поскольку оно не двигалось по земле, а парило в нескольких футах над ней. С виду существо было уродливой имитацией двуногих созданий, и все же оно достаточно отличалось от них, чтобы принять его за кого-либо из представителей человеческой расы. Грязные длинные руки болтались вдоль его тела, и каждая заканчивалась огромными, похожими на грабли кистями величиной с мою голову. Разглядеть его лучше не представлялось возможным, поскольку его тело большей частью было скрыто под неким подобием плаща, оказавшимся при более тщательном наблюдении похожим скорее на загадочный панцирь. Под ним я заметил скелет – крепкий и белый, как кость.

Я и не предполагал, что вновь увижу его, – очередная молитва к Шакре, оставленная без ответа.

Лицо существа было уродливой пародией на мое собственное: жесткая кожа, плотно намотанная на череп, и злобный, свирепый взгляд. Я почувствовал острую боль в груди и повалился на землю. Агония, овладевшая мной, была столь мучительной, что долгая история моих ран казалась лишь пустым звуком в сравнении с ней. Вопль застыл на моих губах. В тот жуткий миг я готов был предать лучшего друга, снести любое оскорбление над собой, совершить самое гнусное преступление, лишь бы облегчить свои муки. Затем существо отвернулось и поплыло вперед, и страшная боль отступила так же внезапно, как началась. Лишенный сил, я остался лежать на земле.

В нескольких шагах от великана ужасная тварь остановилась. Ее нижняя челюсть зашевелилась и опустилась на полфута вниз, обнажив глубокую пурпурную пустоту.

– Дитя не заслужило скверного обращения. – Голос чудища задребезжал, точно разбитый фарфор. – Страдала она, теперь страдать будешь ты.

Киренец продолжал глядеть с ужасом, не подавая признаков здравомыслия. Казавшееся прежде медлительным, существо теперь одним молниеносным движением схватило когтистыми пальцами киренца за глотку. Без видимых усилий оно оторвало его от земли и подняло в воздух.

За полдесятка лет, проведенных в окопах, и долгие часы усмирения преступников в узницах Черного дома я уверился в мысли, что более не существует такого выражения боли, которое мне было бы неизвестно. Но ничто не могло бы сравниться с криком киренца. Вопль, который он испустил, проник в самую глубь моего мозга, словно ржавые гвозди. Я сдавил уши руками так крепко, что едва не лопнули перепонки.

Кровь потоком хлестала из ноздрей киренца, будто из открытой, глубокой раны, и он неистово мотал головой взад и вперед, сопротивляясь смертельной хватке. Он до того отчаянно пытался вырваться на свободу, что изодрал руку в кровь, цепляясь за жесткую черную мантию чудовища. Правый глаз киренца лопнул от внутреннего напряжения, и громкие вопли отозвались гулким эхом в моей голове.

Затем крики стихли, немое курлыканье и раздутая глотка дали понять, что в отчаянной борьбе киренец откусил себе язык и теперь безуспешно пытался его проглотить.

За свою жизнь я повидал много зла, но не помнил подобного ужаса.

Наконец облаченная в черную мантию тварь встряхнула то, что осталось от тела, словно терьер мертвую крысу. Раздался резкий хруст, и труп упал на землю, кровавое месиво рваных ран и разодранной плоти. Выполнив свою миссию, уродливое существо развернулось, словно лист на ветру, и, промчавшись мимо меня, исчезло. Боль, которую я пережил, до того изнурила меня, что мне не хватило сил даже на то, чтобы проводить его взглядом.

Лежа под кирпичной стеной, я смотрел на изувеченное тело человека, которого выслеживал половину прошедшего дня, и думал о том, что я хотя бы не ошибся в киренце. За всю свою жизнь я не видел более страшной смерти. Какие бы муки ни испытывал он теперь, самое худшее было для него уже позади.

9

Похоже, от волнения я не придумал ничего лучше, чем лишиться сознания в самое неподходящее время, а потому не знаю, кто вызвал гвардейцев и когда появилась кучка агентов, что окружали меня во время моего пробуждения. Должно быть, зверское убийство насильника демоном пробилось даже сквозь прочно укоренившееся среди еретиков отвращение к властям.

Разумеется, ни о чем таком я и не думал в тот миг, когда меня грубо растолкали и мое внимание сосредоточилось на более близких предметах. Первым из них была недружелюбная физиономия моего бывшего коллеги по Черному дому. Второй – его кулак перед моим лицом.

Потом я почувствовал боль в скуле, и человек в бледно-серой форме начал криком задавать мне вопросы, всякое воспоминание нашего общего прошлого было погребено под жаждой насилия, свойственной властям предержащим во всех Тринадцати Землях или, по крайней мере, в тех, где мне довелось побывать. К счастью, их пыл охладили мое положение у стены и преувеличенное число агентов. Я надел достаточно наручников на негодяев, а потому хорошо знал, что группа из более чем троих представителей Короны – простая рисовка. Тем не менее их ретивость стала не лучшим продолжением и без того мрачного вечера.

Оттащив от меня своих сослуживцев на достаточное расстояние, Криспин помог мне подняться и опереться на катафалк. На повозке лежало ничем не прикрытое тело киренца. Несмотря на кровотечение изо рта и безумство пережитого вечера, я оставался в хорошем и необычно торжественном настроении.

– Эй, партнер! – крикнул я. – Скучаешь по мне?

Криспин явно не собирался шутить. На миг мне показалось, что он готов обрушить на мое израненное лицо все худшее, что было в его натуре, но, как хороший солдат, сдержал свой гнев.

– Именем Хранителя Клятвы, что тут произошло?

– Я бы сказал, что здесь свершилось божественное правосудие, но я не настолько плохого мнения о Дэвах. – Я наклонился вперед так, чтобы нас больше никто не услышал. – То, что лежит рядом с нами, – оболочка человека, на совести которого недавно обнаруженный мною труп. Что до убийцы этого человека, то, если это существо имеет название, я не знаю его. Но если бы убийцей был я, то вы не нашли бы его останков и уж точно я не упал бы в обморок рядом с трупом. – С некоторым сожалением я заметил, что оставил на плаще Криспина кровавую полосу.

У входа в тупик собралась толпа еретиков, они что-то громко щебетали, бросая на нас взоры, полные страха и ненависти. Обморозням надо было как следует прикрыть тело, выставить надежное окружение и сделать все это быстро. Во что же превратился Черный дом с тех пор, как я ушел с королевской службы? Конечно, можно немного поколотить подозреваемого, но нельзя забывать о своих профессиональных обязанностях. Кем только они себя возомнили?

Годы, проведенные вместе в поисках подонков общества среди мусора цивилизации, убеждали Криспина в благонадежности моих показаний, однако для высших чинов свидетельств разжалованного агента, перешедшего на сторону преступности, было бы мало.

– У тебя есть доказательства?

– Никаких. Но если узнаете его имя и где он жил, то найдете там какой-нибудь предмет, оставленный им на память, что-нибудь из ее одежды, к примеру. Возможно, таких вещей найдется там даже больше.

– Ты даже не знаешь его имени?

– Криспин, на такие пустяки у меня просто нет времени. Я теперь работаю в частном секторе.

А между тем толпа становилась все возбужденнее, гневные крики перелетали через рыхлый кордон гвардейцев, преградивших вход в улицу, но я не мог разобрать смысл слов. Быть может, за убийство одного из своих киренцы требовали мою голову? Или известие о преступлениях убитого разошлось каким-то образом по округе? Или же честные и благоразумные люди пытались только выразить свое презрение к силам правопорядка? Как бы там ни было, а дело принимало крутой оборот. Я видел, как одному из гвардейцев даже пришлось усмирять людей, водворяя кого-то из киренцев на прежнее место в толпе и осыпая их ругательствами, задевающими национальные чувства.

Криспин заметил мое беспокойство.

– Агент Эйнгерс, возьмите Мэйрата и успокойте этих ослов, пока они не наделали глупостей. Теннесон, вы остаетесь за старшего. А мы с агентом Гискардом отведем подозреваемого в управу. – Он снова обернулся ко мне и застенчиво произнес: – Я должен заковать тебя в цепи.

Новость не потрясла меня, но и восторга я не испытывал. Я выпрямился во весь рост, и Криспин сковал мне руки, твердо, но без лишней жестокости. Не проронив ни слова, Гискард занял место впереди меня. Его отвратительный нрав смягчился, и я с удивлением заметил, что он не принимал участия в злоупотреблениях своих товарищей.

Оба провели меня к началу улицы, где двое агентов безуспешно пытались утихомирить толпу. Гискард, действуя в качестве клина, пытался расчистить нам путь, однако еретики, обычно покорные властям, не подчинялись. Положение казалось безнадежным и, во всяком случае, складывалось не в мою пользу. В особенности когда руки в цепях.

Криспин держался за рукоять клинка, грозного, но благоразумного.

– Данной мне властью агента Короны требую немедленно разойтись. В противном случае лишитесь королевской защиты.

Но толпа не унималась, грубость стражей порядка и неуважение к покойному довели их до открытого неподчинения. Хотя природная склонность еретиков к повиновению удерживала их от прямого нападения на нас, они не сдвинулись ни на шаг, чтобы исполнить распоряжения Криспина.

Криспин сжал висящую на его шее гемму. Затем он на мгновение закрыл глаза, и камень в оправе засиял мягким голубым светом, сочившимся сквозь пальцы. На сей раз его речь не допускала ни малейшего ослушания.

– Данной мне властью агента Короны требую немедленно разойтись. В противном случае вы лишитесь королевской защиты. Уступите дорогу или считайте себя врагами Короны.

Хотя он не повышал голоса, его слова разнеслись эхом над сборищем разъяренных людей, и толпа киренцев рассыпалась и в почтительном молчании прижалась к каменным стенам.

Око Короны – еще одна вещь, по которой я очень скучал с тех пор, как оставил королевскую службу.

Криспин кивнул двум гвардейцам, что защищали нас с флангов во время движения к главной улице. Когда мы прошли полквартала и скрылись из виду киренцев, Криспин оперся рукой о ближайшую стену и остановился.

– Я сейчас, – произнес он, задыхаясь и жадно глотая воздух ртом.

Око забирает силы своего владельца, и даже такой опытный агент, как Криспин, не в состоянии использовать магию камня, не изнурив себя самого.

Мы нервно ждали, пока Криспин восстановит дыхание. Я начинал беспокоиться. Нам бы сильно не повезло, если бы киренцы опомнились и всей толпой снова напали на нас раньше, чем мы выбрались бы из западни узкого переулка. Гискард опустил руку на плечо командира.

– Нам надо продолжать путь, – решительно произнес он.

Криспин сделал последний глубокий вдох и встал в строй.

Меня провели через полгорода, словно важного сановника с почетным эскортом, правда, раньше я что-то не замечал, чтобы они были связаны. Это был второй раз, когда меня доставили в Черный дом в цепях. И последний привод был куда менее приятным, чем первый.

Черный дом, если честно, внушал куда менее сильное впечатление, чем следовало. Приземистое, непривлекательное, похожее скорее на торговый склад, нежели на главную управу самой могущественной карающей силы планеты, здание управы разместилось на пересечении многолюдных дорог, жирно обозначивших границу между Старым городом и Вормингтонским предместьем. Трехэтажное здание с подземным лабиринтом тюремных камер служило горожанам напоминанием о том, что недремлющее око властей наблюдает за ними. Сооружение было почти лишено украшений и снаружи не производило особо устрашающего впечатления.

Здание, однако, было выкрашено в черный цвет, отчего и получило свое название.

Когда мы достигли мрачных ворот из черного дерева, Криспин отправил гвардейцев назад, к месту преступления, затем они с Гискардом провели меня внутрь. Мы удалялись все дальше от главного входа, пройдя мимо безымянной двери, ведущей в подземелье, где и проводят по-настоящему пристрастный допрос, и я незаметно вздохнул с облегчением. Я совсем не горел желанием оказаться там вновь, ни в качестве палача, ни в качестве его жертвы. Мы достигли главного зала, и здесь Криспин покинул нас, видимо, для того, чтобы доложить начальству, поручив Гискарду одному вести меня дальше. Я приготовился к измывательствам, но руэндец не проявлял никакого желания возвращаться к нашей недавней ссоре.

Он открыл дверь в арестантскую – безликое каменное помещение, пустое, не считая простейшего деревянного стола и тройки неудобных стульев. Гискард усадил меня на один из них.

– Криспин скоро будет, – сообщил он. Я заметил, что кровь наконец спеклась под моим носом.

– Не желаете начать сами? – предложил я.

– Мертвый мужчина – это он убил девочку? Я кивнул.

– Откуда ты знаешь?

– Все знали, – ответил я. – Просто ничего не говорили об этом вам.

Гискард закатил глаза и вышел.

Часа полтора я просидел в одиночестве на проклятом стуле, ежась от головной боли и пытаясь сообразить, сколько у меня было сломано ребер. Я подозревал, что сломали по меньшей мере три штуки, но без помощи пальцев трудно было судить наверняка. Я подумывал о том, чтобы выпутаться из цепей, выразив таким путем свое презрение к Криспину и всей его своре, только это походило на жалкую месть и, скорее всего, привело бы к новым побоям.

Наконец дверь отворилась, и Криспин, с мрачным лицом, вошел в арестантскую. Он занял место напротив меня.

– Они не станут касаться этого дела, – произнес он.

Я туго соображал в тот момент, что вполне объяснимо, учитывая обстоятельства.

– Как это понимать, черт возьми?

– Насколько это касается Черного дома, дело закрыто. Чжан Цзу, фабричный рабочий и наемный убийца, совершил убийство Тары Потжитер и еще нескольких девочек, личность которых предстоит выяснить. Его убило лицо или лица способом, который тоже еще предстоит установить. Ты случайно встретил неизвестного человека или лиц, замешанных в убийстве, но тебя лишили сознания, прежде чем ты смог установить личность убийцы или убийц.

– Неизвестного человека или лиц? Ты в своем уме? Думаешь, киренца избили до смерти? Ты понимаешь не хуже меня, что тут попахивает Искусством.

– Понимаю.

– Даже наверху не настолько глупы, чтобы думать иначе.

– Не настолько.

– В таком случае что значит – дело закрыто?

Криспин потер виски, будто пытаясь облегчить скрытую боль.

– Ты проработал здесь достаточно долго, так неужели я должен повторить каждое слово по буквам? Ни у кого нет желания заниматься подобной гадостью, тем более разбирать показания какого-то там торговца дурью. Киренец убил Тару, теперь он мертв. Дело закончено.

Давно не сталкивался я со случаем вопиющего безобразия, с которым не желал мириться, даже несмотря на усталость.

– Понятно. Никому нет дела до замученного до смерти ребенка – зачем беспокоиться, ведь это всего лишь девочка из трущоб. Но в Низком городе появилось нечто необузданное, извергнутое из самого сердца бездны. Люди должны знать.

– Никто ни о чем не узнает. Тело сожгут, а ты будешь держать рот на замке. Пройдет немного времени, и все забудется.

– Если ты считаешь, что все на этом закончилось, значит, ты такой же болван, как и все твое руководство.

– Тебе так много известно?

– Я разузнал достаточно, чтобы найти убийцу Тары, в то время как вы прохлаждались здесь, гоняя блох.

– Тогда почему бы тебе не рассказать мне в подробностях, как это произошло. Или я должен поверить, что ты слонялся без дела по задворкам Кирен-города и случайно наткнулся на человека, виновного в смерти ребенка, тело которого ты обнаружил два дня назад?

– Нет, Криспин, разве не ясно, что я вычислил его? Не думал, что тебе, агенту элитного сыскного подразделения, надо все объяснять на пальцах, как глупенькому мальчику.

Верхняя губа Криспина скривилась.

– Я же сказал тебе не искать убийцу.

– Я решил не следовать твоему совету.

– Это был не совет, а распоряжение законного и полномочного представителя Короны.

– Твои распоряжения мало что значили для меня, когда я служил агентом, и последние полдесятка лет не подвигли меня на то, чтобы придавать им больше значения.

Криспин перегнулся через стол и ударил меня в скулу, довольно небрежно, но достаточно сильно, так что я едва удержал равновесие. Черт возьми, у этого человека еще оставалась былая сноровка.

Я облизал языком расшатавшийся зуб, смягчая боль и надеясь, что не потеряю его.

– Пошел ты. Я ведь тебе ничего не должен.

– Я потратил сорок пять минут на то, чтобы убедить капитана не отдавать тебя в руки Особого отдела. Если бы не я, сейчас тебя уже расчленяли бы скальпелем. – Неловкая ухмылка закралась ему на лицо. По природе своей Криспин не находил удовольствия в чужих несчастьях. – Знаешь, как жаждут эти животные вернуть тебя под свою опеку?

«Просто мечтают об этом», – вообразил я. Некоторое время перед уходом с агентской службы я работал в Особом отделе – подразделении для решения задач, лежащих за пределами обычной правовой практики. Выходное пособие для его служащих обычно состоит из насильственной смерти и безымянной могилы, так что избежание сей несчастливой доли означало нечто большее, чем простое везение, на которое здравомыслящий человек не может рассчитывать дважды. Я был в долгу перед Криспином за свое спасение, и даже моего сверхразвитого чувства неблагодарности было недостаточно, чтобы отрицать это.

Вытащив из-под плаща листок бумаги, Криспин перекинул его мне через стол.

– Твои показания. Запрещенные товары, найденные на месте преступления, предположительно принадлежат убитому Чжану Цзу и будут уничтожены в соответствии с законом.

Все верно. Похоже, нашли мою сумку. Теперь я должен был Криспину и за это. Дури на десять золотых хватило бы, чтобы упечь меня на пять лет в трудовой лагерь, а это на целых три года больше обычного срока, который протягивают там заключенные.

– Поставь свою подпись внизу, – велел Криспин.

Я немного помедлил, растирая запястья, чтобы восстановить кровообращение.

– Рад, что дело завершено, правосудие свершилось, справедливость торжествует и все такое.

– Я не в большем восторге, чем ты. Если бы все зависело от меня, мы бы перевернули дом киренца вверх дном и приложили бы все силы, чтобы исследовать твою историю. Это… – Он горько покачал головой, и я вновь увидел в нем того юношу, которого повстречал десять лет назад, когда он представлял свою службу Короне высоким служением и надеялся на то, что всякое живущее на свете зло можно победить крепкой рукой добродетельного человека. – Это не правосудие.

Несмотря на крепость ума и физическую сноровку, по прошествии времени Криспин не слишком преуспел на службе. Его фантазии о том, какой она должна быть, ослепили его, мешая разглядеть ее истинное лицо, и, как следствие, он так и не поднялся выше среднего ранга, хотя и принадлежал к одному из старейших родов Ригуса и служил Короне верой и правдой. Правосудие? Я едва удержался от смеха. Агент не вершит правосудие, он поддерживает порядок.

Правосудие – ради Заблудшего, что ответить на это?

У меня не было сил читать ему очередную лекцию по гражданскому праву, да и спор этот был давнишний. Проведя детство среди гобеленов с изображением своих предков, ведущих неравную битву с врагами, он научился произносить слова, которые ничего не значат. Я размашисто написал свое имя на документе.

– Киренец получил свое, об остальном судить Перворожденному. На данный момент меня больше заботит другое. Что будет, когда вернется та тварь, которая убила киренца?

– На твоем месте я бы молился о том, чтобы она не вернулась, поскольку с этого момента ты единственное звено. Пока она не вернется, никто о тебе даже не вспомнит. Но если вдруг она начнет показываться снова, то Особый отдел подыщет тебе теплое местечко в подземелье, и я уже ничем не смогу помочь.

Трудно было представить более приятную ноту для завершения разговора.

– Что ж, до начала тех прекраснейших дней, – сказал я, кивнув на прощание.

Криспин никак не ответил на мой жест и, опустив глаза, бесцельно уставился в центр стола.

Я покидал Черный дом со всей быстротой, на которую был способен, надеясь избежать прилива воспоминаний и грубого выражения недовольства моим нынешним поприщем бывшими товарищами по службе. Во втором я преуспел больше, чем в первом, и к тому времени, когда выскочил на городские улицы, мое настроение приближалось к полному отчаянию. Я шел к дому, сожалея о том, что не имею при себе заначки и не могу успокоить нервы.

10

По возвращении в трактир я выпил бутыль эля и проспал почти полтора дня, поднявшись с постели лишь раз, чтобы перехватить тарелку яичницы и вкратце поведать Адольфусу о своем приключении. О том, что именно произошло с киренцем, я рассказывал довольно туманно. Чем меньше народу знает, тем лучше для всех. Разумеется, мой рассказ создал у Адольфуса должное впечатление.

Следующую неделю я посвятил работе и ходил по своим делам, стараясь соблюдать всю возможную осторожность. Я оглядывался по сторонам и путал следы на случай, если за мной следят, но, насколько я мог судить, никому до меня не было дела. Никаких неземных существ, никаких темных призраков не попадалось в поле моего зрения – лишь обычная накипь над гадкой клоакой Ригуса, называемой Низким городом, бурлила во всем своем зловонном великолепии.

Я уже начинал думать, что все так и будет. Я провел несколько долгих ночей в размышлениях о монстре, но даже если бы я захотел заняться его поисками, мне не от чего было оттолкнуться. И, по правде говоря, игрой в сыщика я был сыт по самое горло: прикидываться агентом оказалось делом даже менее приятным, чем быть им.

Затем банда Колотого Кинжала объявила войну шайке островитян из окрестностей порта, и у меня не оставалось времени думать о чем-то еще, кроме спасения собственного предприятия. Целыми днями я вынужден был объяснять тупорылым еретикам, почему не обязан платить им мзду со своих операций, а вечерами приходилось уверять компанию испорченных наркотой грубиянов, что я не сошел с ума и не собираюсь вторгаться на их территорию. В общем, времени на внеклассные занятия не хватало.

Что же до остального Ригуса, то важные люди предали вопрос забвению, а маловажные люди просто не брались в расчет. Лед сковал крепкой печатью все это дело. В народе бродили слухи о черной магии и демонах тени, и на некоторое время даже возник небывалый спрос на защитные амулеты сомнительного свойства, особенно среди киренцев, людей по природе своей суеверных. Но жизнь Низкого города состоит из повседневных забот и труда, и с наступлением зимы дело об убийстве Тары Потжитер кануло в царство мрачных воспоминаний.

Я думал нанести очередной визит Синему Журавлю и рассказать о том, что произошло. Сделать это я посчитал своим долгом, но затем понял, что задолжал ему слишком много, а поскольку мне никогда не удалось бы рассчитаться сполна, то решил списать и этот последний свой долг. Журавль понял бы, даже если бы не поняла Селия. Если долго ковырять болячку, она начинает кровоточить. Эта глава моей жизни была закончена. Что касается меня, то я считал нашу встречу лишь случаем.

Несмотря на уговоры Аделины, Воробей отказывался оставаться всю ночь в стенах «Пьяного графа». Точно свой полуручной тезка, он прилетал поклевать крохи и снова выпархивал на волю, не говоря ни слова. Однажды я поймал его на воровстве из соседней лавки, и мальчишка исчез на неделю, заставив Аделину переживать и дуться на меня, но потом как-то вечером он опять объявился, проскользнув через заднюю дверь, как ни в чем не бывало.

Хотя оседлая жизнь не прельщала мальчишку, он всегда был рядом, когда я нуждался в нем, и сделался хорошим, если не сказать ценным помощником в моем деле. Я не подпускал его близко к тайнам своего ремесла и не давал серьезных поручений, однако пара молодых ног оказалась полезной, когда надо было передать сообщение, и я понемногу привыкал к его едва заметному присутствию. Он принадлежал к числу тех редких личностей, которых не обременяет нужда наполнять окружающее пространство риторическим словоблудием.

Адольфус предложил научить мальчика биться на кулаках, и, как ни трудно было Воробью признать, что существует еще искусство, которому ему надо учиться, мальчишке достало ума принять предложение гиганта. Воробей проявил талант к бою, и иной раз я с удовольствием наблюдал за их тренировками, покуривая косячок, в то время как Адольфус демонстрировал основные движения ног. И вот в одну из таких праздных минут начавшегося вечера Аделина, не сознавая того, направила мои стопы на путь гибели.

– Легче принять пять ударов в грудь, чем один в голову, – объяснял Адольфус; его жирное лицо заливал пот, когда во двор вошла его жена. – Никогда не опускай руки, – продолжал он, и рядом Воробей копировал его действия в миниатюре.

Голос у Аделины был такой тихий, что в тех редких случаях, когда она повышала его громче шепота, он казался почти что криком.

– Пропала еще одна девочка, – сказала она.

Я напомнил себе, что надо выдохнуть дым. Адольфус опустил руки.

– Когда? Кто? – спросил он низким сдавленным голосом.

– Вчера вечером. Мне сказала об этом Энн из булочной. Гвардейцы ищут ее сейчас. Девочку я не знаю. Энн сказала, что ее отец – портной, который живет рядом с каналом.

Адольфус бросил на меня хмурый взгляд, потом повернулся к Воробью.

– Тренировка окончена. Умойся и помоги Аделине.

Я заметил недовольство мальчика тем, что его исключили из разговора, но Адольфус мог проявить суровость своего нрава, и потому Воробей предпочел придержать язык за зубами.

Мы продолжили разговор, лишь оставшись с Адольфусом наедине.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Адольфус.

– Возможно, девочка потерялась, когда играла в «крысу в норе». Или приглянулась какому-нибудь работорговцу и теперь сидит в бочке, которую везут на восток. Возможно, отец избил дочь до смерти да спрятал где-нибудь тело. Могло случиться все, что угодно.

Его единственный глаз уставился на меня, выполняя, как всегда, двойную работу.

– Все, что угодно, отлично. Это они?

Обычно лучше допустить самое худшее и исходить из этого.

– Возможно.

– Что ты намерен делать?

– Ничего. Я не стану совать свой нос в это дело. Правда, я сомневался, что сделаю такой выбор. Если это работа той же компании, что убила Тару Потжитер, быть неприятностям. Корона непременно позаботится об этом. Возможно, властям нет дела до мертвого ребенка из рабочей семьи Низкого города, но ясно как день, что они захотят узнать, кто вызывает существ из потустороннего мира. Только Короне позволено развлекаться темным искусством – привилегия, которую охраняют с особым тщанием. И так как отныне я был единственной связующей нитью с тем, что убило киренца, этого одного было достаточно, чтобы заслужить аудиенцию в подземельях Черного дома.

– Думаешь, убийцы девочки станут преследовать тебя? – спросил Адольфус.

– Я наигрался в законника.

– И думаешь, твои бывшие товарищи позволят тебе легко от них отделаться?

Я промолчал. Адольфус сам знал ответ.

– Прости, что толкнул тебя на это.

Мне стало очень неловко перед сединой в его бороде и проплешинами в шевелюре.

– Думаю наведаться в Гнездо, может, удастся найти выход из положения. Пришло время побеседовать с Журавлем.

Я оставил Адольфуса во дворе и поднялся к себе взять свою сумку. Хотел захватить клинок, но передумал. Если девочку найдут мертвой в водах канала, то законники непременно посетят меня, и тогда мне больше уже не видать того, что я ношу при себе. Кроме того, как я успел заметить, сталь едва ли поможет против чудища, которое я видел. Покинув трактир, я пошел быстрым шагом, вспоминая свою первую встречу с тварью, что убила киренца. Как же хотелось мне верить, что наша первая встреча станет последней.

11

Война почти закончилась, и мы предвкушали радость победы. Дренская гадина была повсюду повержена, ее укрепления пали, замки остались под защитой вооруженных гнутыми копьями стариков да безбородых юнцов. Из семнадцати областей, некогда составлявших Соединенные Провинции, только четыре оставались в руках дренцев, и, как только мы возьмем Донкнахт, дни этих последних будут уже сочтены. Пять долгих лет моей службы, убийств, истекания кровью и переходов по сто ярдов в день были почти на исходе. Среднезимье мы все будем праздновать дома, попивая теплый пунш возле растопленных очагов. В тот самый момент Вильгельм ван Агт, штатгальтер Дренской Республики, как раз готовился заключить перемирие в качестве прелюдии к полной капитуляции.

К сожалению, весть о разрешении конфликта, похоже, еще не дошла до самих дренцев, которые стояли на страже своей столицы, как рычащие львы, бросая дерзкий вызов силам Альянса. Пять лет подготовки и улучшения осадной тактики позволили дренцам создать, возможно, самую совершенную линию обороны, какую только знала долгая история человеческих войн. Казалось, защитники столицы не слышали о голоде и болезнях, сразивших их армию. Они будто не ведали ни о страшных потерях под Карском и Ловенгодом, ни о безнадежности их положения в целом, но если и знали, то это ничуть не уменьшало их решимости.

Именно эту коллективную непримиримость, граничащую со слабоумием, я винил в том, что меня подняли среди ночи и отправили выполнять секретную операцию. В том же, что я и мой отряд остались без необходимого обмундирования во время выполнения боевого задания, я винил глупость наших военачальников.

Внутренне, по крайней мере. Внешне командиры проявляли стойкость и не жаловались на промахи военного руководства даже тогда, когда эти просчеты грозили им смертью.

Рядовой Каролинус сомневался в своей правоте меньше других.

– Лейтенант, как можно ждать от нас выполнения ночного боевого задания, когда у нас нет даже маскировочной краски? – сердито спросил он, будто бы у меня имелось для него объяснение или под скаткой был припрятан бочонок краски.

Каролинус, выходец из Северного Руэнда, был рыжеволосым и розовощеким, типичным представителем той породы людей, предки которых три столетия назад наводнили Ваал и больше не покидали его. Коренастый и крепкий, как уголь, что добывают в шахтах на его родине, Каролинус был так же склонен к жалобам, как и к лидерству. По правде говоря, он был постоянным источником раздражения, но после отправки домой негодного к службе Адольфуса я считал руэндца единственным человеком, способным принять командование в случае, если меня сразила бы шальная стрела.

– Лейтенант, у дренцев глаза, как у сов. Нас изрешетят стрелами, если на нас не будет краски.

Я затянул покрепче ремни на своих кожаных доспехах, проверил, чтобы оружие было на месте и траншейный нож висел сбоку.

– От тебя, рядовой, не ждут ничего. Но я приказываю тебе заткнуть свой вонючий рот и шевелить задницей, потому что через четверть часа ты полезешь на стену хоть нагишом, хоть измазанный сажей. И можешь не беспокоиться о противнике, насколько я слышал, они стреляют только в мужчин.

Отряд рассмеялся, и даже Каролинус скривился в ухмылке, но их веселье, и мое тоже, было притворным. И дело не только в отсутствии маскировочной краски – я даже не знал сам, что нам предстоит, когда сорок минут назад адъютант главнокомандующего грубо поднял меня с постели и велел собрать команду из лучших бойцов и доложить майору.

Если честно, то все это мне казалось неправильным. Несгибаемый Донкнахт, столица Дренских Штатов, стоял полторы тысячи лет и не знал иноземного ига. Когда остальные дренские провинции оказались поглощенными их соседями, лишь Донкнахт сохранял независимость. И, когда семьдесят лет назад подъем дренского самосознания объединил эти жалкие государства в единую мощную конфедерацию, Донкнахт стал точкой, вокруг которой сформировалось содружество.

Не знаю, как обстояло дело в других провинциях, но те солдаты, что противостояли нам по ту сторону полумили ничейной земли, самоотверженно гибли в самоубийственных операциях, проклиная наших матерей. Овладеть их укреплениями было бы невозможно без широкомасштабного наступления, подготовленного артиллерийским огнем и магией, но даже тогда успех стоил бы нам половины дивизии. Эти ублюдки не сдали бы город без боя и сражались бы с нами за каждую улицу, за каждый дом. Как и все остальные, я надеялся, что слухи о перемирии правдивы и наше продвижение закончится здесь, на равнинах вокруг столицы. Как бы там ни было, а мне не терпелось увидеть, что может сделать пятерка пехотинцев, чтобы изменить положение, с маскировочной краской или без нее.

Я обратился к Сааведре, нашему наводчику с тех пор, как шальное пушечное ядро снесло полбашки несчастному Доннели. Карие глаза и суровые черты лица выдавали его ашерское происхождение, хотя никто не знал, почему он записался в наш разнородный отряд вместо того, чтобы служить в полку своих соплеменников. Сааведра отказывался обсуждать это, как, кстати, и многое другое, а ребята из Первого столичного пехотного полка не имели привычки подробно изучать бумаги бойца, если только он не выбивался в передовики. Несмотря на свою добровольную ссылку в наши языческие ряды, Сааведра хранил верность обычаям своей расы, оставаясь молчаливым и скрытным, и при этом был лучшим игроком в карты и грозой в бою на коротких мечах. Наверняка припрятав где-то немного маскировочной краски, он измажет себе лицо, но в том, что ее не хватит на двоих, я был уверен так же твердо, как и в том факте, что единственный бог его народа – божество гневное.

– Проследи, чтобы все были готовы. Я доложу майору.

Как всегда молча, Сааведра кивнул. Я направился к центру нашего лагеря.

Наш майор Циреллус Гренвальд был глуп и труслив, но не был полным безумцем, и только за одно это свойство его стоило причислить к лучшей половине офицерского корпуса. Если главный талант майора состоял в умении держаться на верхушке лестницы, то, по крайней мере, ему было откуда падать. Он говорил с человеком в кожаном плаще с серебристой каймой, который на первый взгляд показался мне гражданским лицом.

Майор приветствовал меня улыбкой. Именно эта улыбка более всех его реальных способностей содействовала его продвижению по службе.

– Лейтенант, я как раз рассказывал о вас магу третьего ранга Адлвейду. Вот командир самого отчаянного взвода в нашей дивизии. Он обеспечит надежное прикрытие вашему… предприятию.

У мага Адлвейда было бледное лицо и стройное тело, хотя на нем и имелся тонкий слой лишнего жира. Маг нашел-таки время, чтобы заправить иссиня-черные, доходящие до плеч волосы в дорогой обруч, украшение, которое вместе с золоченой ременной пряжкой и серебряными запонками казалось совершенно неуместным в сложившейся обстановке. Он не понравился мне. Еще меньше мне понравилась новость о том, что моя миссия состоит в прикрытии его персоны. За исключением Журавля, я ненавидел магов. В армии все рядовые не выносили их, и не просто потому, что чародеи любили поважничать и поскулить да к тому же по первому требованию обеспечивались магическим инвентарем, тогда как нам приходилось рыться в руинах и мусоре, чтобы добыть кусок кожи на сапоги да горсть просяных зерен. Нет, любой рядовой ненавидел магов за то, что каждый солдат мог, не выбирая выражений, рассказать о гибели своих товарищей, когда какой-нибудь чародей небрежно направлял боевое заклинание, обращая половину отряда в брызги крови и мяса. Военное командование, разумеется, считало их добрыми малыми и было убеждено в том, что каждая предложенная магами новинка станет секретным оружием, которое принесет нам победу.

Однако я не мог позволить враждебным чувствам отразиться на моем лице. Я строго по форме приветствовал мага отданием чести, на что тот ответил вялым жестом руки. Тем временем майор Гренвальд продолжил:

– Итак, вы задействованы в операции «Вторжение». Добро пожаловать, лейтенант! Вам поручено следующее. Вы со своими людьми проводите мага Адлвейда на четыреста ярдов в глубь нейтральной полосы и остановитесь в том месте, которое выберет маг. С этого момента он начинает свою работу. Вы выделяете одного человека для защиты мага, а сами с остальными бойцами приближаетесь еще на две сотни ярдов к позициям дренцев, где установите вот этот талисман, – майор передал мне маленький черный камень в оправе, – на высоте в пределах видимости с вражеских укреплений. Вы должны удерживать эту позицию до тех пор, пока маг Адлвейд не завершит свою часть операции.

Сложив расстояния, я получил неутешительную сумму в шестьсот ярдов, что ближе к позициям дренцев, чем к нашим; там нас легко могли обнаружить даже ближние патрули врага. Не ушло от моего внимания и то обстоятельство, что Гренвальд ни словом не обмолвился о времени, которое потребуется чародею на выполнение своей задачи. Хватит ли ему десяти минут? Двадцати? Или потребуется целый час? И если на то пошло, как могли мы все быть уверены в том, что скользкий кусочек черного стекла вообще будет работать? Насколько я знал Искусство, эта вещица могла запросто взорваться в моих руках.

С моей стороны было бы глупостью задавать эти вопросы, ибо ответов я все равно бы не получил. Вместо этого я отдал Гренвальду честь, молясь о том, чтобы не пришлось делать это в последний раз, и обратился к Адлвейду:

– Сэр, наш отряд собран в передовом окопе. Прошу следовать за мной.

Маг вяло кивнул майору и молча пошел следом. Я воспользовался случаем и заметил:

– Сэр, полагаю, самое время снять все снаряжение, имеющее отражающую поверхность. В особенности заколку для волос. Первый же дренский стрелок, на которого мы нарвемся, заметит ее.

– Благодарю за совет, лейтенант, но все останется на своем месте, – ответил Адлвейд елейным голосом, как я и ожидал, и высокомерно потер браслет на руке. – Наша миссия невыполнима без этих вещей. Кроме того, мне бы не хотелось вернуться в лагерь с победой и обнаружить, что какой-нибудь пехотинец удрал вместе с моими запонками, которые мне вручил глава ордена Витого Дуба.

Все же лучше, чем не вернуться вообще, подумал я, и лучше, чем приносить меня и моих ребят в жертву своего безмерного тщеславия. Хотя маг был прав: кто-нибудь точно стащил бы их.

К тому времени, когда мы вышли к границе лагеря, мои люди уже занимали исходную позицию: оружие приготовлено к бою, доспехи плотно облегают тело. Пятеро бойцов встали вокруг меня, и я повторил приказ. Было ясно, что ребят не радовали ни задание, ни компания Адлвейда, но они хорошо знали свое дело, и никто не возражал. Закончив с объяснением нашей задачи, я распорядился в последний раз проверить готовность оружия, и мы поднялись из окопа и двинулись в путь по пустынной земле, отделявшей нас от позиций дренцев.

– С этой минуты идти без света и говорить только в случае крайней необходимости.

Я кивнул Сааведре, чье лицо, как я и предполагал, было зачернено. Он перешел на мягкий шаг, и уже через пятнадцать секунд я не мог различить его в темноте. Каролинус пошел за ним следом, далее – маг Адлвейд, в паре шагов от него – я.

Позади меня шел наш арбалетчик Миллиган, светлый, добронравный тарасаинец, который со ста шагов мог попасть в рельеф королевы на золотой монете. Я, правда, не знал точно, какая нам могла быть от него польза. Стояла довольно темная ночь, чтобы пускать стрелы. Но по крайней мере, он был надежен и сохранял хладнокровие в рукопашном бою.

Строй замыкал Зильерс, великан ваалец с суровым лицом. Он редко улыбался, а говорил еще реже. В нашей компании он был почти единственный, кто прихватил с собой не только траншейный нож, но и фламбергский меч, который нес за спиной. Обоюдоострый клинок переходил от отца к сыну с тех далеких времен, когда предки Зильерса еще не принесли клятву верности Ригусу. Фигура ваальца была слишком объемной для секретных операций, но его двуручный клинок очень пригодился бы нам, если бы пришлось защищаться на открытой местности.

Годы войны превратили некогда цветущую страну в голую пустыню. Бомбардировки, артиллерия и магия истребили почти всю растительность и животных, отличных от грызунов. Изменилась даже топография местности – взрывы сровняли с землей холмы и взамен нагромоздили горы обломков. Не говоря уже об эстетике, окружающая нас территория предлагала нам мало мест для укрытия. Без маскировочной краски в лунную ночь мы были уязвимой мишенью для любого дозора на расстоянии пятидесяти ярдов.

Мы должны были двигаться быстро и двигаться тихо. Однако нашему магу и то и другое давалось с трудом, его тяжелая поступь скорее подошла бы утренней прогулке, чем нашей секретной миссии. Я вздрагивал каждый раз, когда лунный свет касался его серебряных украшений, и заметил, что Миллигана это пугало не меньше меня. Если бы кому-то из нас пришлось пролить кровь из-за того, что этот болван отказался снимать свои побрякушки, боюсь, я не смог бы удержать ребят от колких любезностей в его адрес. Думаю, я бы даже не пытался.

Пройдя четверть мили, я приблизился к Адлвейду и прошептал:

– Четыреста ярдов. Покажите, где остановиться.

Чародей указал на невысокий холмик и ответил почти в полный голос, будто нарочно желая выдать наше присутствие:

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания