Саша Канес

Шоколадная ворона

Терминал

Огромный неоновый циферблат на стене показывал девять часов тридцать минут вечера. В небольшом ресторане на втором этаже международного терминала аэропорта Шереметьево сидели и тихо беседовали два человека. Говорил в основном один, черный носатый мужчина лет сорока, одетый в дорогой темно-серый костюм. Его собеседником был молодой человек крепкого телосложения в джинсах и спортивной куртке. Широкие скулы и характерный разрез глаз не оставляли сомнения в азиатском происхождении парня. Изувеченное и испещренное шрамами лицо его нервно подергивалось, он то и дело трогал пальцами левой руки свой сломанный и вдобавок обезображенный шрамом нос – будто с недоверием проверял, на месте ли тот вообще. Разговор шел на русском языке, хотя каждый из собеседников говорил на нем с небольшим акцентом.

Молодого человека звали Серик Гулиев, и родом он был из казахского поселка под названием Баян-аул, раскинувшегося на берегу озера Жасыбай. Два часа назад Серика привезли сюда из небольшого подмосковного городка, расположенного на живописном берегу Оки. Он уже бывал раньше в этом международном аэропорту – летал отсюда в Сирию, где целых три месяца жил и тренировался вместе с молодыми мусульманами из других стран. Именно там после встречи со стареньким белобородым шейхом, приехавшим из Саудовского королевства, Серик и выразил готовность стать шахидом. Этот внешне спокойный, благообразный старик специально проделал нелегкий для него путь, чтобы пообщаться с молодежью.

Своего сегодняшнего нового наставника Серик знал только по имени – Рамзи. Еще вчера Серик чувствовал себя уверенно и спокойно, но сегодня с самого утра его буквально трясло, и никакими усилиями он не мог совладать с собой. Рамзи прекрасно понимал, что творится с парнем – так бывало почти всегда. Но он хорошо знал свое дело и снова и снова повторял то, что уже давно было сказано. Важно было ни на минуту не оставлять сознание Гулиева в покое и говорить с ним, говорить, говорить... Рамзи вынул из кармана что-то скрученное темно-зеленое и протянул Серику:

– Пожуй, это бетель, мне его привезли наши братья из Пакистана. Говорят, очень приятная вещь.

– Это что, наркотик? – испугался молодой казах.

Он знал, что большинство его товарищей по тренировочному лагерю, особенно будущие шахиды, курят зелье. Но сам Серик все еще ощущал себя спортсменом и любому куреву противился. Бетель он также воспринял настороженно.

– Что ты, брат! Какой там наркотик! Это так... тонизирующий листок. Его просто жуют. Многим нравится – в Индии, в Пакистане. Если невкусно, выплюнь.

Серик быстро сунул бетель в рот и попробовал пожевать. Сладковатый вкус выделившегося сока показался ему приторным и даже гнилостным. Он выплюнул образовавшуюся массу в ладонь и глазами начал искать, куда выбросить. Но пепельниц на столиках в «некурящем» кафе не было. Рамзи пододвинул ему свой пластиковый стаканчик из-под колы:

– Бросай сюда. Я пойду, возьму еще стаканчик. Ты, брат, что-нибудь еще – чай, сок или кока-колу – будешь?

Серик неуверенно пожал плечами:

– Чай принеси. Кока-колу, говорят, много пить вредно...

Он запнулся, осознавая, что сморозил глупость. Ему теперь ничего уже вредно быть не может!

Но Рамзи, глазом не моргнув, согласно кивнул, двинулся к стойке буфета самообслуживания и через минуту вернулся с двумя дымящимися стаканчиками в руках. Серик повернулся назад всем телом и стал смотреть, как по коридору идет экипаж одного из бесчисленных международных рейсов. Последними, громко смеясь и стрекоча на непонятном Серику языке, проследовали две молоденькие стюардессы. Они вдвоем катили за собой один голубой чемодан на маленьких прорезиненных колесиках, с длинной выдвижной ручкой. Держаться вдвоем за одну ручку было неудобно, девушки то и дело сталкивались бедрами, и пышный бюст одной из них не переставая колыхался под форменным синим кителем и белой сорочкой. На лбу Серика выступила испарина. Ему безумно захотелось увидеть, как этот бюст выглядит без всего. И еще он чувствовал, что куда-то уходит ненависть и тает, тает, тает... вера.

Вслед за стюардессами по гулкой пустоте коридора быстрым шагом проследовала молодая темнокожая женщина. Ее лицо было европеоидным и совершенным по пропорциям. То же можно было сказать и о фигуре: длинные ноги, осиная талия, высокая грудь и безукоризненная осанка. Дыхание у Серика перехватило, и сердце сжалось, когда женщина чуть замедлила шаг и бросила на него резкий и пронзительный взгляд совершенно необычных для черной расы изумрудных глаз. Он вспомнил, что уже один раз видел эту красавицу несколько месяцев назад на маленьком полевом аэродроме на окраине Подольска. Ошибки быть не могло.

Собеседник Серика сидел вполоборота к коридору. Он ее не увидел.

– Главное, о чем ты должен всегда помнить, – они слабее, глупее и трусливее нас! – словно издалека услышал Серик голос Рамзи. – Американский летчик летит бомбить наших братьев в самолете-невидимке, чтобы не быть обнаруженным радаром, он окружен броней, под пилотским креслом – пиропатрон, который должен выстрелить этим креслом вверх и спасти подлую жизнь неверного, если с помощью Аллаха самолет его будет подбит. А мы с улыбкой взрываем себя в толпе врагов и, отправив их в ад, сами взлетаем в небо, где нас ждет милостивый и милосердный, где поют ангелы, где небесные девы откроют нам свои объятия.

– А скажи, какие они? – Серик отер свой мокрый лоб тыльной стороной ладони.

– Кто?

– Ну, девы эти небесные, они какие? Как выглядят, что говорят, как смеются?

– Они самые прекрасные, Серик! Их смех чист и светел, а говорят они только о том, какой ты славный герой. О чем же еще им говорить? Ведь Аллах создает их специально для тебя, чтобы наградить именно тебя. О! Он знает мысли каждого, Серик! Каждому мужчине за всю его жизнь нравится несколько женщин и каждый про себя знает несколько образов абсолютной красоты! И все они будут с тобой там, в раю!

– Ты знаешь, а мне, по-моему, одна только нравилась! Я один знаю образ красоты! – На глазах у Серика выступили слезы.

Честно говоря, едва произнеся эти слова, он понял, что это не совсем так. Та, ради которой он летел в Москву, – конечно, прекрасная девушка. Но и та темнокожая дива, которую он сейчас снова увидел, завораживала его своей красотой.

– Значит, будут они все, как одна! Как та, о которой ты мечтаешь!

– Ну, нестрашно, если кто-то из них будет чуть-чуть отличаться... – Серик попытался улыбнуться сквозь влажные ресницы.

– Да, и все они будут ласкать тебя и отдаваться будут тебе, и только тебе!..

– Рамзи, а что будет, если...

– Что если, Серик?

– Ну, если я не справлюсь... с семьюдесятью двумя... сразу...

– Справишься с семьюдесятью одной, а семьдесят вторая постоит рядом и подождет.

Рамзи сам понял, что допустил ошибку: молодой человек сейчас не может и не должен понимать юмора. С будущим шахидом нельзя шутить, он должен перестать быть человеком, он должен быть настроен на последний прыжок, как дрессированный зверь. А чем отличается зверь от человека? Только тремя вещами: у него нет чувства юмора, он не ведает, что сам смертен, и, наконец, ему неизвестно сослагательное наклонение – частица «бы» напрочь отсутствует во фразах, построенных по методу азбуки глухонемых, которой удалось обучить самых умных человекообразных обезьян. Так и готовый к своему последнему делу шахид должен быть предельно серьезен, осознавать, что его ждет не гибель, а встреча с небесными девами, ибо интим с семьюдесятью двумя девами проще и понятнее, чем единение с непредставимым и бесконечным Аллахом, милостивым и милосердным. И разумеется, никаких «бы» и «если», никакой попытки развеселиться! Так что сорвавшаяся с языка шутка была ошибкой, и Рамзи понимал: ошибку эту придется в ходе дальнейшей беседы сглаживать и исправлять.

– Нет, я серьезно, Рамзи! – как и следовало ожидать, обиделся Серик.

– Что ты, брат! Такой, как ты, герой и не справится! Конечно, справишься! Аллах даст тебе силы! – Для большей убедительности Рамзи доверительно дотронулся до шершавой ладони молодого спортсмена своей холеной рукой.

– Я никому не говорил раньше, но... в общем, у меня проблема...

– Какая проблема, брат? – участливо спросил Рамзи.

– Ты же знаешь, какой я к вам избитый попал?..

– Конечно, знаю, помню даже. И сейчас все видно, не забудешь! – Рамзи печально покачал головой. – Изувечили тебя неверные! Собаки!

– Я не знаю, рассказывали ли тебе братья... – Серик испытующе взглянул на Рамзи и продолжил: – Я тогда к девушке ехал, с которой на Медео познакомился, когда инструктором по горным лыжам там работал. Эля ее звали.

– Мусульманка?

Серик неопределенно вздохнул:

– Я только в Москву прилетел, но не сюда, а в Домодедово и сразу на электричке скоростной на Павелецкий вокзал приехал. А как на вокзал из электрички вышел, так сразу в метро спустился. Она, Эля эта, рядом со станцией метро «Фили» жила... и живет, наверное. И тут меня эти менты останавливают, прямо у эскалатора. Документы спрашивают, прописку, а я объясняю, что только прилетел, что жениться тут хочу на девушке, с которой на Медео познакомился. Они билет на самолет спросили, а я не помню даже, куда дел его. На кой мне этот билет, когда я уже прилетел по нему в Москву? Второй раз меня по этому билету уже не посадят! Правда ведь? Ну а они тут меня повалили втроем и как начали бить! То, что с лицом, с носом – это еще не самая беда, а то, что ниже, тоже сильно разбили... Я до сих пор не знаю, все ли у меня там... ну... одним словом, в порядке ли я в этом смысле. К Эле этой я потом, после больницы, не поехал уже, даже звонить не стал. Какой я ей теперь жених?! Пусть забудет... Спасибо Аллаху, что вы меня в больнице нашли, помогли мне... Если бы не вы, не знаю, как я сейчас... – Он словно поперхнулся последним словом.

Рамзи положил свою ладонь парню на плечо:

– Ты же знаешь, Серик, что мы всем нашим братьям и сестрам, попавшим в беду, пострадавшим от рук неверных, стараемся помочь. А ты наша гордость! Ты первый казах, пожелавший стать шахидом! Теперь можно плюнуть в лицо каждому, кто скажет, что казахи – плохие мусульмане! Казахи благодаря тебе, Серик, будут с завтрашнего дня лучшими мусульманами в мире. Плохих мусульман не бывает. Если кто плохой, он не мусульманин! Просто не мусульманин – и всё! А по поводу этого, – Рамзи простер длань к причинному месту своего подопечного, – не переживай! Ты явишься к небесным девам во всей своей мужской красе, и Аллах даст тебе столько силы, сколько ты пожелаешь!

– И все они будут, как моя... Эля?

– Внешность ты имеешь в виду?

– Да, лицо, фигура и голос тоже...

– Ну, может, только чуть-чуть будут отличаться, чтобы скучно не стало! – мягко улыбнулся Рамзи. Ему показалось, что Серик начал успокаиваться. Это очень радовало.

– Рамзи, а что, если в самолете будут еще мусульмане? Это не грех, если они тоже погибнут?

– Тебе это много раз объясняли, Серик! Но я сегодня буду повторять столько, сколько ты захочешь. Они тоже станут благодаря тебе шахидами, святыми! Разве это беда для верного слуги Аллаха, милостивого и милосердного, если он как можно скорее встретится со Всевышним? Ты только подумай, скольких бед и испытаний минуют эти люди: старость, болезни, немощь, кончина близких, предательство друзей! Они заплатили за билет до Нью-Йорка, но за ту же плату полетят в рай!

Рамзи украдкой бросил взгляд на электронное табло за спиной Серика. Регистрация рейса уже началась.

– Повторим еще раз. Ты абсолютно спокойно проходишь контроль! – Рамзи перешел на шепот. – Напоминаю, свое главное оружие ты купишь в дьюти-фри. Они такие тупые, что до сих пор сами продают его. Они идиоты, брат! Они отбирают даже ни на что не годные маникюрные ножницы и пилки, а самое сильное и грозное оружие продается внутри свободной зоны на каждом шагу. Как говорит наш имам, если Аллах хочет наказать кого-то, он лишает его разума! А я добавлю, что еще и наделяет его при этом жадностью! Им хочется продавать запрещенный Аллахом алкоголь! И они даже не задумываются, что он продается в стекле!

На занятиях в тренировочном лагере иранские инструктора учили будущих шахидов бить противника всеми подручными средствами, в том числе и горлышком разбитой бутылки. Это страшное и сильное оружие. И это будет твое оружие сегодня!

Молодой человек слушал своего старшего товарища и кивал. Все, что касалось силовой части операции, было многократно и досконально отработано и обсуждено.

– А девушка уже прилетела? Как ее зовут? – Серик сам не понимал, почему он так ждет встречи со своей напарницей, которая должна была прибыть транзитом из какой-то другой страны.

– Да, Залина уже здесь. Я получил сообщение. – Рамзи показал глазами на свой мобильный телефон.

Серик с девушкой должны были вместе лететь в салоне бизнес-класса, и именно ей предстояло имитировать приступ, который должен был выглядеть очень серьезным и опасным для ее жизни. Уже приготовлены специальные таблетки, которые через пять минут после приема подействуют так, что у окружающих не останется никаких сомнений в состоянии молодой пассажирки. Тогда, уверял Серика Рамзи, в конце концов на помощь к пассажирке бизнес-класса выйдет второй пилот, или, по крайней мере, одна из стюардесс пройдет в кабину пилотов, чтобы посоветоваться. А это означает, что эта самая запретная дверь, хоть на мгновение, откроется и вооруженный «розочкой» могучий Серик прорвется в кабину, убьет летчиков и своими руками направит самолет на одну из предполагаемых по ходу маршрута целей. Обычно этот маршрут пролегает над Скандинавией. GPS поможет Серику определить, на какой из тихих и спокойных городов направить громадный лайнер, заполненный десятками тонн не выработанного еще топлива.

Несколько занятий на одномоторном поршневом самолете «Як-18т», полученные им на маленьком аэродроме рядом с городком Подольском, разумеется, не позволят посадить тяжелый «Боинг-767» на аэродром, но снизиться и влупить его в любое большое здание он теперь сможет. На случай же непредвиденных затруднений была припасена еще и взрывчатка. Совсем мало – в заднем проходе у Серика размещался пятидесятиграммовый заряд субстанции, обладающей в пять раз большей мощью, чем тротил. Посторонний предмет немного мешал, но оно того стоило. Как известно, даже двадцати граммов обыкновенного тротила достаточно, чтобы насквозь пробить железнодорожный рельс, так что этой резервной бомбы уж точно хватит, чтобы разрушить стекло иллюминатора, что также сделает катастрофу неизбежной, хотя и менее эффектной, чем запланированный таран. Такую же запасную бомбу несла в себе вместо тампакса его напарница. Вероятность удачи предприятия, таким образом, практически равнялась ста процентам.

В далеком-далеком детстве маленький мальчик из Баян-аула мечтал стать летчиком и даже космонавтом. И вот сейчас настает черед ему лететь в свой последний полет.

Рамзи постучал ногтем по циферблату своего золотого «Патек Филиппа». Потом встал и обнял Серика за плечи: пора! – и спокойно и уверенно подвел своего друга к стойке регистрации пассажиров бизнес-класса.

Забавно, но за стойкой сидела девушка-казашка. Она улыбнулась и поинтересовалась наличием багажа вначале по-русски, а потом на родном языке и не удивилась, что ничего, кроме небольшой спортивной сумки, у пассажира-соплеменника нет. Богатые редко таскают с собой много вещей, несмотря на то что пассажирам бизнес-класса позволяется брать в полтора раза больше багажа, чем тем, кто летит в экономе. Казахский паспорт Серика был в порядке. Там же стояла гостевая виза в США, полученная в Астане. Молодой человек получил свой посадочный талон и быстро отошел в сторону.

– Подожди минуточку, брат! – попросил его Рамзи и быстрым шагом направился к соседней стойке, где шла регистрация на рейс, вылетающий в Париж на десять минут позже нью-йоркского.

Через минуту Рамзи вернулся, сжимая в руке свой талон, вложенный в темно-коричневый паспорт, на обложке которого красовалась эмблема Евросоюза.

– Ну вот и все! Теперь мы идем дальше вместе.

Спустя три минуты Рамзи с Сериком уже подходили к кабинам пограничного контроля. Серик шел, слегка повиливая задом. Со стороны это, наверное, смотрелось даже смешно. Но что поделаешь, если природа оставила в его теле только одно интимное место для маленького, но смертоносного груза.

Он внимательно посмотрел на посадочный талон в руках Рамзи. Париж... Шарль де Голль...

– Говорят, в Париже музей есть большой, Лувр... – тихо проговорил Серик. – Там короли раньше жили. Я, когда в школе учился, «Три мушкетера» читал. Там, в этом Лувре, все происходило. Я с детства посмотреть на него хотел, и на Эйфелеву башню, хотя бы издали...

На лице Рамзи отразилась озабоченность: подобным темам нельзя давать развития.

– Эйфелева башня, брат, это груда железа, собранная неверными! – еле слышно ответил он будущему шахиду. – К чему любоваться на жалкие ворованные сокровища Лувра, когда впереди у тебя все бриллианты и милости Всевышнего!

Рамзи со стороны пронаблюдал, как Серик проходит паспортный контроль в одном окне, а затем быстро прошел по своему английскому паспорту через другую кабинку. Встретились они уже в зоне дьюти-фри. Здесь полагалось идти на некотором отдалении друг от друга, чтобы вездесущие скрытые камеры не зафиксировали респектабельного английского бизнесмена рядом с будущим террористом-самоубийцей. У Рамзи было будущее, ему предстояло долго жить и работать.

Серик проследовал за наставником в магазин, беспошлинный только для тех, кто вылетает из зоны ЕС. Там, как и было запланировано, он приобрел две бутылки коньяка «Otard V.S.». Эту марку богопротивного алкогольного напитка выбрали еще на ранней стадии подготовки. Бутылка «Otard» отличается самым длинным и удобным для ладони бутылочным горлышком. А категория «V.S.» дешевле, чем «V.S.O.P.», «Napoleon» и уж тем более «X.O.». К чему тратить лишние деньги, если пить коньяк все равно не придется, а бутылки совершенно одинаковые! Теперь, по правилам, все разговоры между Рамзи и Сериком должны быть прекращены.

Ни слова не говоря, они направились в зал ожидания для пассажиров первого и бизнес-классов. Такие залы имеются во всех аэропортах мира: широкие кресла, удобные столики и огромный выбор бесплатных напитков и закусок – одна из привилегий для тех, кто заплатил за свой билет в несколько раз больше, чем большинство воздушных путешественников.

Дверь открылась автоматически. Вначале Рамзи, а потом и Серик вручили улыбчивому молодому человеку, сидевшему на входе в VIP-зал, талоны-приглашения, полученные при регистрации на рейс.

– Приятного вам отдыха, – говорил каждому из входящих молодой человек. – К посадке мы вас пригласим.

Залина уже была здесь. Невысокая миловидная девушка с короткой стрижкой пила апельсиновый сок прямо из горлышка маленькой пузатой бутылочки, нервно оглядываясь по сторонам и, как и было велено, стараясь не смотреть в ту часть зала, где за чашечкой капучино сидела красивая породистая брюнетка бальзаковских лет в роскошном цветастом платке-хиджабе. Эта женщина привела восемнадцатилетнюю смертницу, а сама улетала в Париж тем же рейсом, что и Рамзи. Холеная арабка бросила полный презрения взгляд в сторону расположенного неподалеку от Залины столика. Там упорно набирался дорогим шотландским вискарем мужчина, очевидно, из новых русских. Литровую бутылку голубого «Джонни Уокера», или «Вани-пешехода», как называют этот напиток в среде российских нуворишей, он, видимо, притащил из дьюти-фри. Пассажирам привилегированных классов наливают в First & Business Class Lounge бесплатно. Но, судя по всему, его не устраивал имеющийся в бесплатном баре ассортимент. Разумеется, сверхдорогой голубой «Джонни Уокер» задарма не наливают даже здесь. Разорились бы!

Если бы не пьяный взгляд и не безвольно отвисшая нижняя губа, новый русский мог показаться вполне симпатичным. Перед ним на столике лежал оранжевый посадочный талон, на котором Серик, прищурившись, разглядел три большие буквы JFK – код главного нью-йоркского аэропорта имени Джона Кеннеди. «Значит, летим вместе, – промелькнуло в голове у молодого казаха. – Одна у нас судьба».

Прощание в планы Рамзи не входило. Он только кивнул в сторону ожидавшей Серика девушки и направился было в сторону бара, но Серик, едва пошевелив губами, остановил его.

И тут, конечно, последовал самый ненавистный и самый неизбежный вопрос. Его задавали если не всегда, то часто, очень часто. Рамзи так и не привык спокойно на него отвечать. Этот вопрос всегда казался ему предвестником возможного провала, хотя бы потому, что слишком соответствовал той самой человеческой природе, от которой ничего не должно было остаться после проникновенных бесед имамов, коллективных молитв и тренировочных баз.

Серик еще раз посмотрел на нового русского. Внезапно ему показалось, что тот абсолютно трезв. В этот момент в душе молодого казаха шевельнулось что-то похожее на надежду. Но о какой надежде могла идти речь? Он попытался отогнать от себя вообще все мысли, но не смог и опять обратился к Рамзи.

– Рамзи! – Серик говорил шепотом, стоя вполоборота к своему наставнику. – А ты никогда не хотел сам...

– Мы не вольны сами распоряжаться своей судьбой. Моя доля назначена мне учителем. По его команде я пойду за тобой, и очень скоро мы будем вместе! – на одном дыхании проговорил Рамзи, для окружающих делая вид, что просто сказал на прощание что-то вежливое случайному попутчику. – В счастливый путь!

Странно прозвучала эта фраза в ушах Серика.

Рамзи одними глазами скользнул по эффектной брюнетке в хиджабе и, не показывая, что знаком с ней, расположился со своим эспрессо в самом дальнем углу. Серик решительным шагом подошел к своей напарнице и молча тяжело опустился в кресло за тем же столиком. Полиэтиленовый пакет с двумя бутылками он затолкал в свою дорожную сумку. Девушка, не мигая, смотрела застывшими сухими глазами куда-то в бесконечность, словно и бетонные стены не являлись для ее взгляда препятствием.

Серика не удовлетворил ответ Рамзи на последний вопрос, но выбора уже не было. И не было его давно. Свою дорогу, как ему самому, по крайней мере, казалось, он выбрал сам, но теперь руля в руках больше нет и свернуть в сторону уже невозможно.

Перед отъездом из Сирии с ним говорил толстый одышливый бородач. Сам шейх говорил по-арабски, а переводил унылый молодой узбек, еще ребенком подхвативший все возможные болезни на щедро опрыскивавшихся советской властью хлопковых полях. Этот парень недавно окончил медресе в Каире и тоже хотел стать шахидом, но он хорошо знал арабский и сносно русский, поэтому учителя не благословили его на подвиг – в его помощи они нуждались на базе.

– Ты выбрал путь шахида сам, и ты герой! – хвалил Серика астматический шейх. – Но если враг рода человеческого будет искушать тебя переменить свое решение, то помни, что обратного пути у тебя уже нет. Подвиг это твой, но, чтобы его свершить, мы потратили уже и потратим еще очень большие деньги! На эти деньги целый год можно кормить целую йеменскую или сомалийскую деревню, сотню детей, стариков и воинов Аллаха. Поэтому знай, что, если сегодняшний сорок первый рейс все же долетит до Америки, ты примешь прямо там позорную смерть от рук тех, кто сегодня зовет тебя своим братом и почитает как святого. Помни, такая же суровая кара обрушится на всю твою семью, на всех, кого ты любишь. Почет и богатая старость ждут родителей шахида, но смерть и позор ждут родственников предателя. И если услышишь в ухе своем шепот лукавого, то ответь, что младший брат твой должен учиться в лучшем медресе, а не сдохнуть, как собака, в сточной канаве. Старшая сестра шахида воспитает своих детей у семейного очага в почете и уважении, а сестру предателя муж вышвырнет на улицу в том, в чем она есть. Он призовет в свидетели почетных людей и трижды провозгласит, что женщине из такой семьи не место в его доме!

Молодой человек был полон страстной ненависти к неверным и ни на секунду не сомневался в правильности своего решения, равно как и в справедливости суровых правил ваххабитского братства. Но это было тогда, когда до подвига оставались недели, длинные бесконечные недели. Сейчас, когда срок настал, было страшно. И, глядя в остекленевшие зрачки своей спутницы, он понимал, что липкий, подлый страх пронизывает и ее.

– Здравствуйте... Я – Серик! Сериком меня зовут! – Он все же решил представиться и с большим трудом исторг собственное имя из пересохшего горла.

Залина не ответила. «А какое горе заставило ее пойти на это?» – задумался Серик о судьбе напарницы. Их специально не знакомили заранее – между двумя шахидами не должно быть никаких личных отношений или чувств.

Его раздумья прервались внезапно – в зал вошла та самая темнокожая девушка с зелеными глазами, которую он заметил совсем недавно в зале регистрации и которую до этого видел на подольском аэродроме. Она оставила молодому человеку на стойке приглашение и пошла к столику у окна. В мягком свете желтоватых ламп изумительная бархатная кожа ее казалась отлитой из самого настоящего молочного шоколада. Сев в кресло, она осмотрелась. Острый, даже немного жесткий взгляд скользнул по лицу Серика. Он не понял, узнала ли его темнокожая дива, но загнанное сердце будущего шахида забилось еще сильнее.

До посадки на рейс оставался целый час.

Схватка

Чтобы согреться, бежим двадцать минут. Три круга бежим в нормальном темпе, а один рвем изо всех сил. Потом опять три круга приводим дыхание в порядок. Батый непрерывно следит за нами. Он молчит, но все знают, что от его взгляда не ускользает ничего – ни ошибка, ни тем более халтура. Его лицо бесстрастно, как шаманская маска, оно ничего не выражает.

Батый – великий Учитель. На самом деле по документам он Тумэнбаатар Орчибатович Орчибатов. Отец его – монгол. У монголов раньше не было фамилий, да и отчеств, честно говоря, тоже не было. Но порядок есть порядок. Учитель родился в Советском Союзе, и он российский гражданин. Значит, в паспорте должны быть и фамилия, и имя, и отчество. Отец Учителя – Орчибат, и фамилию, как и отчество, ему дали по имени отца. Мы зовем его Батый, за глаза, конечно. Вслух произносится только Учитель.

Пробежка закончилась, но мы не останавливаемся. Кувырки вперед и назад. Никаких пауз. Каждый круг – новое движение. Сальто вперед, назад. Выход на две точки. Отдых – это бег. Рядом со мной бежит новенький – Исмаил Мусаев. Учителю он явно не понравился. Каждый из нас, его учеников, понял это. Точнее, почувствовал нутром. Ведь на каменной маске азиатского лица ничего не прочесть.

Продолжаем. Отжимаемся сто раз на кулаках. Когда-то это было больно, очень больно. Но теперь я привыкла. Этот корячится и сопит рядом. Там, где он занимался раньше, так не тренировались. Ничего, пусть сопит! Он заявился сюда с отцом. Мурат Хаджи Мусаев лично привел своего сынка, свою гордость. А вокруг них кругами бегал чиновник, отвечающий за спорт в нашей префектуре. С придыханием представил малого как восходящую звезду ичкерийского спорта. Именно этот Петр Петрович или Иван Иванович (чтоб я помнила!) прибегал к нам два дня назад и просил принять новенького в клуб. Пока он рассказывал Батыю о том, какая честь для нас принять в свои ряды сына орденоносного депутата, я сидела за столом Батыя и занималась по его просьбе приведением в порядок журналов и ведомостей. Волей-неволей я выслушала целиком почтительный рассказ косноязычного районного чиновника о его богатом покровителе. Если все, что он нес, перевести на нормальный язык, то становилось понятно, какую именно карьеру сделал упивающийся своей значимостью вайнах[1]. Когда-то служил прапорщиком в железнодорожной части. Попался на воровстве бытовок и обмундирования. Получил срок. Вышел на свободу по амнистии. Вернулся на свою историческую родину в Гудермес. Там дорос от рядового продавца киоска «Союзпечать» до полевого командира в одной из банд. Потом сдал федералам своего старшего, за что получил прощение за многочисленные зверства. Вдобавок ко всему ему вручили еще и звезду Героя России. Окончательно выйдя из леса, Мусаев переквалифицировался в народные избранники и, как это у нас водится, стал одновременно преуспевающим предпринимателем. Присосался к нефтяной трубе у себя на родине и захватил еще много всяческого нужного и ненужного ему имущества по всей России. Разумеется, обосновался и в Москве. Прикупил домик на двух гектарах земли в Одинцовском районе, привез родню и закорешился с местной властью, в особенности с руководством так называемых правоохранительных органов. Ребята при мне неоднократно шептались, что эта тварь предпринимает осторожные пока попытки прибрать к рукам весь спортивный комплекс, частью которого является наш клуб.

Слава богу, Мусаев-папаша пробыл недолго. Одарив окружающих высокомерным кивком, он ушел... уплыл, что-то гортанно порыкивая в свой отделанный золотом мобильник. Сынок, оставшись один, сразу же попытался ввернуть присутствующим что-то про свой тейп[2] и про высокое положение своего родителя. С раздражением обнаружил, что ни его понты, ни он сам никого не интересуют. Тогда, покосившись на меня, обратился к Учителю с наглым заявлением, что не привык, дескать, чтобы мужчины тренировались вместе с женщинами. Мужчина, блин! Этому, с позволения сказать, мужчине нет еще и двадцати, на лице двухдневная щетина, как у сорокалетнего пастуха, а от тела исходит неистребляемый никакими дезодорантами запах. Нет, не запах – нестерпимая вонь! Природа наделила меня повышенной чувствительностью к запахам. Иногда иметь тонкий нюх очень полезно, но порой эта природная способность доставляет мне мучения. Сегодня, например! Постараюсь об этом не думать. А о чем думать? Сколько в нем веса? Думаю, семьдесят пять – семьдесят семь килограммов... примерно. Вес откормленного барана.

Батый не удостоил его ответом. Только показал рукой на место в строю. Я знаю, каков ответ Батыя. Я читаю этот ответ в узеньких щелках его глаз, поэтому разминаюсь особенно усердно.

Сегодня день схваток. Батый составил пары. Разумеется, я с этим гудермесским м...м. Тот вне себя от негодования. В глазах бешенство – разорвать меня на части собрался. Ну-ну!

Батый, кажется, даже не смотрит на нас. Никто вообще никогда не знает, куда Батый смотрит. Я, честно говоря, до сих пор не знаю, какого цвета у Учителя глаза. Но при этом он видит все – проверено!

Перед схваткой преодолеваю чувство гадливости и протягиваю свою руку противнику. Вместо того чтобы ее пожать, он демонстративно вытирает ладонь о куртку. Дескать, брезгует! Мужчина! Орел кавказский! От настоящих пернатых хищников тоже, кстати, пахнет не розами, но мой сегодняшний соперник уже не пахнет – он смердит!

В зале есть еще один человек, в глазах которого – бешенство. Это мой воздыхатель, Денилбек, соплеменник моего сегодняшнего противника, но его родители не в «авторитете», они не бандиты и даже не воры, они – школьные учителя. Кажется, сейчас Денилбек ненавидит весь мир за то, что именно я оказалась один на один с этим жлобом. Он даже не смотрит в сторону Учителя, который так решил. Данила – славный парень, и, судя по всему, я и впрямь ему небезразлична. Но, увы, этот парень ему пока не по зубам. Так что я опять сильнее, и ему это тем более невыносимо.

Ну ладно, поехали! Нет, парень, так у тебя ничего не получится, даже не мечтай! Конечно, я килограммов на двадцать легче, и на полголовы ниже, и чуть-чуть другого пола к тому же. Но не рассчитывай, что сегодня это тебе даст хоть какое-то преимущество! А вот бить исподтишка нехорошо! Ты думаешь, Батый этого не видел. Зря так думаешь! Впрочем, это не важно. Хочешь сделать мне больно, разозлить меня. Мне и впрямь больно, но я пока потерплю. Ага! Намотал отворот куртки на кулак и ударил меня в скулу. Это и между мужиками-то западло, а с девушкой – разве так можно? Шучу! Вижу, что ты способен на все! Сегодня схватка происходит в рамках правил спортивной борьбы дзюдо. Я, на твое счастье, строго придерживаюсь этих правил. Ты – нет!

Я опять ускользаю, и ты ловишь пустоту. Такие, как ты, всегда звереют от собственной слабости! Ах ты дрянь! Ударил меня в грудь! У меня на днях месячные начнутся, и грудь, сжатая плотным трикотажным лифчиком, особенно чувствительна и болит даже сама по себе. А ты еще и специально ударил! Всему есть предел, тварь вонючая! Что ты там прорычал сквозь зубы, а? «Я порву тебя, обезьяна! Я порву и вые...у тебя, макака!» Дешевка! Ты не знаешь, что в жилах «обезьяны» кипит кровь племени Тигре! Ты, конечно, никогда не слыхал про людей Тигре! Иначе знал бы, выб...к, что терпение никогда не отличало представителей моего рода! И сама я уж никак не исключение! Особенно это актуально сейчас, когда все нутро мое переворачивает проклятый ПМС!

Все, мне эта игра с тобой надоела! Пора заканчивать! Я закидываю правую ногу высоко вверх и раскручиваюсь вначале влево, потом сразу назад по часовой стрелке! Не ожидал?! Твоя тупая голова мотнулась в сторону. Твоя шея не успела напрячься, и шейные позвонки хрустнули на весь зал! Больно тебе?! Отлично! Твоя левая кисть уже накрепко сжата моими руками. Теперь я в воздухе! Мой противник – моя опора! И вот теперь у тебя остался только один шанс – рухнуть на колени и свободной правой рукой стучать по татами. Сдавайся! Проси пощады! А ты дурак! Ты решил, что сможешь стряхнуть меня, решил, что сожмешь руки в «замке», а у меня не хватит сил разъединить их и провести болевой прием? Ну-ну! Ты не видел, какого веса штангу отрывает от помоста «макака» своей обезьяньей спиной! А может быть, ты надеешься, что тебе не придется сдаваться, что Батый увидит нас и сам остановит схватку, а ты потом будешь трепать направо и налево, что тебе просто не дали меня порвать на части? Ну уж нет! Ты ведь хотел, чтобы он не замечал, как ты бьешь меня в скулу кулаком, замотанным в отворот куртки, и как дважды с силой ударил в грудь. Так вот, убедись: сейчас Батый вообще от нас отвернулся! Даю тебе еще миг на позорную капитуляцию! Нет?! Отлично! Я изо всех сил распрямляю спину и рву твои локтевые сухожилия. Всем телом ощущаю характерный хруст выворачиваемого сустава! Рухнул! Все, тебе хана! Ты отборолся, м...к! Навсегда! Ой, извини: поднимаясь, я случайно наступила тебе коленом на яйца! А потом споткнулась и ударила в пах еще и другим коленом! В падении! С лету, всем весом! Но это ведь тоже случайно, разумеется! Простая неловкость, так сказать, ничего более! О, милок, ты даже не в состоянии кричать! Ау! Вырубился, парень? А ведь и минуты не прошло с того момента, как ты обещал меня вы...ть! Обманул девушку?! Тоже мне, мужчина! Тебе в дальнейшем отлично подойдет прозвище «сухорукий кастрат»! Нравится? Твой папаша добивался, чтобы тебя допустили в клуб Орчибатова. Его уверили, что именно это – место для избранных. Ведь он – избранный, не правда ли? Понятное дело, нашлись те, кто послал того самого Степан Степаныча, или как его там, к Учителю с просьбой не отказывать влиятельному вайнаху. Только в наш клуб для избранных избирает не твой бандит-отец в вонючей, как и он сам, папахе. Это естественно, что ты не был готов к встрече со мной! Меня мало кто знает, я не выступаю на соревнованиях, не стремлюсь к медалям и званиям. Мне не нужна реклама. У меня другие цели и задачи. Может быть, в одном ты был прав: я действительно обезьяна! Почему, собственно, нет? Но я – тигре! А ты, парень – говно!

Никола Паганини

Это был очень странный день. С него начался отсчет моей новой жизни. Хотя, честно говоря, жизнь – она всегда новая. И уж тем более если это моя жизнь.

В зале стояла гробовая тишина, когда я оставила своего соперника корчиться на татами и пошла в раздевалку. Девушки – редкость в нашем клубе. Постоянной я была вообще одна. Отдельного душа и отдельной раздевалки, разумеется, у меня не было, и по никем не писанному установлению я всегда заходила первая. Меня никто никогда не торопил, но я сама знала, что у меня очень немного времени на переодевание и водные процедуры. Я делала все очень быстро, и подолгу ждать меня не приходилось. А тут я вообще оставила зал, никому не сказав ни слова. Даже Батыю. Учитель должен был понять, в каком я состоянии. Он не мог не знать, что произойдет, когда ставил нас в одну пару.

Скинув с себя вначале кимоно, а потом и все остальное, я вошла в душевую кабинку. Мне не терпелось не только смыть с себя пот, но и избавиться от прилипшего к телу отвратительного запаха, исходившего от недавнего противника. Я стояла под тугой струей и подкручивала поочередно в разные стороны вентили горячей и холодной воды. Обожаю контрастный душ! Кожу быстро начинает приятно покалывать, а из головы испаряется вся дрянь, что там есть.

Окатив себя напоследок ледяным потоком, я вышла из кабинки. Спустя пять минут я уже покинула раздевалку. В коридоре меня ждал бледный как полотно Денилбек. Я кивнула ему, как могла, благодарно улыбнулась и, не останавливаясь, направилась к выходу.

– Эва! Тебя проводить?

«Хороший ты человек, Данила!» Но это я сказала про себя. Мне хотелось бы сделать ему приятное, но я взвинчена случившимся – и, опять-таки, этот проклятый ПМС!

– Спасибо, Денилбек! Мне лучше побыть одной.

– Ты всегда говоришь, что тебе лучше побыть одной!

Я остановилась, повернулась к нему лицом и провела своей не слишком нежной ладонью по его щеке.

– Да, это так! Но сегодня я говорю правду!

На мгновение он задержал мою ладонь и прижался к ней губами. Странно, но у меня внутри что-то защемило.

Я аккуратно высвободилась и, перекинув сумку через плечо, вышла на улицу, не оглядываясь, дошла до перекрестка и нырнула в метро. Втиснувшись в вагон и стараясь не смотреть на окружающих, я заняла свободное сидячее место под жизнерадостной рекламой аэрозоля, спасающего от межпальцевого грибка.

Хорошо, что ехать мне без пересадки.

Пользоваться нашим общественным транспортом – испытание. Особенно уныла вечерняя езда. Уставшие за день люди возвращаются по домам. Усталые, а часто вдобавок еще и озлобленные физиономии вокруг. Улыбаться у нас не принято. Вот передо мной расположилась молодая женщина. У нее прекрасная кожа, красивые глаза с длиннющими пушистыми ресницами. Счастливица! Ее никто никогда не назовет обезьяной. Мужчины смотрят на нее разинув рты. От нее пахнет океанской свежестью. Не помню точно название духов, но я тоже обожаю этот дорогой запах. Такую красотку можно снимать для любого глянцевого журнала хоть одетой, хоть голой! Но почему, черт побери, эти совершенные черты достались не лицу, а... роже? Ни тени улыбки на чувственных губах, прекрасные зубы, никогда не встречавшиеся с бормашиной, сжаты в злобный оскал.

Я подняла глаза: все пластмассовые облицовочные панели залеплены рекламами каких-то лекарств, йогуртов и афишами концертов и прочих культурных мероприятий. Всмотрелась – всю неделю где-то поет Стас Пьеха, в пятницу вечером Клара Новикова искрометно изобразит тетю Соню в помещении всеми забытого академического театра, а еще вскорости в Доме культуры работников коммунального хозяйства выступит потомственный сибирский шаман Балдан Соднам и совершит публичное камлание необычайной целительной силы. Для наиболее упорных больных на следующий день после выступления будет организован индивидуальный прием в помещении еврейского культурного центра. Особенно приглашаются женщины, желающие забеременеть. О господи! Кстати, клуб этот расположен буквально за две станции метро до моей. Удивительно, что этот клуб еще существует. Хотя я слышала, что в нем функционирует куча всяких модных и дорогих кружков: от йоги до кулинарной школы. Осталось даже что-то музыкальное вроде. Вот еще и зал свой сдает под всякие камлания!

В вагон вползла бабулька. И что ее понесло из дома в восемь часов вечера? Не знаю. Еле стоит на ногах. И еще запах... я едва сдерживаю слезы всякий раз, когда ощущаю этот запах – запах старости, одиночества и приближающейся смерти. Только бы не дожить до того дня, когда этот запах станет моим собственным!

– Садитесь, пожалуйста! – я поднялась и уступила старушке место.

После этого пришлось встать в проходе и держаться за никелированный поручень. Осмотревшись по сторонам, я поймала на себе неприязненные взгляды окружающих и, отвернувшись к черному стеклу, стала вглядываться в мелькающие огоньки и переплетенные черные жгуты проводов. На покачивающемся фоне в окне отразилось похожее на призрак черное женское лицо. То есть на самом деле в нормальном зеркале видно, что оно не совсем черное, скорее цвета темного шоколада. Черты то ли азиатские, то ли европеоидные, но в любом случае несвойственные негроидной расе: прямой нос, относительно тонкие губы, гладкие черные волосы собраны в короткий пучок, торчащий из-под клетчатой кепки, от усталости и недосыпа синяки под глазами. Это я, Эвридика Воронова или просто Эва. В школе мое прозвище, разумеется, было Ворона. Я даже не знаю, красивая я или нет. Я не из этого мира, я действительно Шоколадная Ворона в серой стае!

На мое отражение в оконном стекле наложилась архаичная надпись «Места для пассажиров с детьми и инвалидов». Прямо под надписью сидели два поддатых парня. Услышав, как я обратилась к старушке на чистом русском, они поняли, что я «местная», и принялись нарочито громко обсуждать друг с другом расовую и национальную тему. Тот, что слева, произнес громко, чтобы слышал весь вагон:

– Тех баб, что дают черножопым и неграм, убивать надо! Наплодили всякого говна на нашу голову, б...! Вся страна – одни мутанты!

Обращение было адресовано не только мне одной. Одновременно со старушкой в вагон вошел мальчик лет двенадцати самой что ни на есть кавказской внешности, встал в углу и бережно прижал к себе чехол со скрипочкой.

– Нет, с этим нужно как-то разбираться, блин! – вторил другу тот, что правее.

– Мочить, мочить их всех! Чтобы, суки, выметались отсюда!

– Убивать их нужно, блин! Просто убивать, епт!..

Сдерживаться пришлось изо всех сил. Стоило лишь подтянуться на хромированных поручнях, и я могла врезать обеими ногами в оба рыла сразу. И это было бы правильно! Но мне казалось, что на тот день уже хватит.

Кстати, мой отец никогда не был негром. Он был советским кадровым офицером, летчиком, белокожим светлым шатеном, родом с Русского Севера. Неполных два года в середине восьмидесятых отец прослужил военным советником в Эфиопии. Советский Союз сам уже был обречен, но еще пытался изо всех сил поддерживать в странах «третьего мира» всякую мразь. В Аддис-Абебе царил Черный Сталин – зацелованный Брежневым Менгисту Хайле Мариам. Ему щедрой рукой отгружалась военная техника. Эфиопские военные обучались в советских училищах, а на родине им помогали советские офицеры. Отец был направлен в Эфиопию в качестве одного из заместителей советского военного атташе. Обычно неженатых за границу не отправляли, но папа был исключением. В свое время ему удалось совместить учебу в летном училище с занятиями борьбой, поэтому на личную жизнь времени не оставалось вовсе. В двадцать лет он был одним из лучших борцов в советских ВВС в полутяжелом весе, но невестой так и не обзавелся. Не нашел он себе никого и в годы офицерской юности.

Зато, на военной базе «Дебре Зейт» отец познакомился с моей матерью. К тому моменту она сама только что вернулась из Москвы, где окончила обучение в Первом московском медицинском институте. Мама у меня очень способная и упорная с самого детства. Чтобы попасть в Москву, ей пришлось пройти неимоверный конкурс на родине. По возвращении ее направили работать врачом именно в «Дебре Зейт», где по делам службы часто появлялся мой папа. Насколько я знаю, они очень любили друг друга. Когда начальство раскрыло «порочную» связь, мама была уже на четвертом месяце беременности. Чтобы избежать скандала, препятствий в заключении брака им не чинили.

Вначале была даже идея слепить из них образцовую интернациональную семью, но в конце концов этого делать не стали. Решили не поощрять... чтобы другим неповадно было. В итоге отец, женившись на маме, сломал себе и карьеру, и жизнь. Честно говоря, не знаю, был ли у майора-летчика шанс дослужиться до военного атташе. Но как бы то ни было, его быстро и тихо отправили назад в Советский Союз. Он вернулся в Москву и был определен до особых распоряжений в вертолетную часть, специализировавшуюся на доставке больных и раненых по госпиталям. Затем, точно в срок, родилась я.

Не секрет, что во внешности африканские корни обычно доминируют. Кожей и чертами лица я, как и мать, – типичная тигре. Впрочем, как и она, я не негритянка – основная часть населения Эфиопии в принципе не относится к негроидной расе: амхара, ороми и тигре, наряду с жителями юга Индии, являются самыми темнокожими европеоидами. Такая же и я. Исключение – зеленый цвет моих глаз, унаследованный от папы. У темнокожих людей не бывает глаз такого цвета. Как это получилось у меня – загадка для докторов и генетиков.

После моего появления на свет родители переехали из бесприютного офицерского общежития в восемнадцатиметровую комнату в служебной двухкомнатной квартире. Такое жилье на последнем этаже хрущевки было пределом того, на что мог рассчитывать молодой майор с незаладившейся карьерой.

Ему, правда, пообещали при первой возможности предоставить отдельную жилплощадь. Но первой возможности так и не представилось. Да и последней, собственно, тоже. Отца все-таки направили за границу еще раз – теперь в Афганистан.

Маме пришлось устроиться на работу в городскую клиническую больницу через полтора месяца после родов – иначе место врача-инфекциониста мог занять кто-то другой. Она осталась одна с грудной дочкой на руках под вечно протекающим потолком дожидаться мужа. Помогать маме было некому, кроме разве что нашего замечательного соседа Алексея Матвеевича. Он готов был помогать во всем, но пока я была совсем маленькой, ему было не справиться. Вот я и переходила от одной няни к другой чуть ли не каждый месяц.

Потом мама узнала, что она – вдова.

Наша квартира значилась в каком-то фонде временного офицерского жилья, и в нее так же временно пытались вселить вместо нас какого-то прапорщика, но за нас вступился бывший папин начальник, спасибо ему. И вот у нас с мамой осталась непонятно как оформленная та самая временная единица жилья – комната площадью семнадцать целых и семь десятых квадратных метра в двухкомнатной квартире с раздельным санузлом и пятиметровой кухней на две семьи. Сам дом был построен, разумеется, в далекие уже хрущевские времена.

Отец обещанного ему постоянного жилья так и не дождался. Постоянная у него только могила в глухом северном городке, на старом монастырском кладбище, где давно лежали и его родители. В советское время на этом кладбище хоронили усопших всех конфессий. Тогда доминировала единственная воинствующая религия – атеизм. Ни крестов, ни полумесяцев не выбивали на могильных плитах. Только на солдатских могилах оставались звезды... пятиконечные звезды, разумеется.

Несколько лет назад заботу о кладбище взяло на себя братство возрожденного мужского монастыря. Тигре, так же как и большинство прочих абиссинских племен, – христиане-ортодоксы. Русское православие испокон веков было самой родственной эфиопам конфессией. И, наверное, именно поэтому мне немного греет душу то, что над могилой моего отца, павшего за свою холодную родину, кроме равнодушной пятиконечной звезды, теперь появился еще и православный крест.

Нам рассказали, что вертолет «Ми-24» подбили под Кандагаром. Отец был ранен в ногу, но, несмотря на это, сумел удачно приземлиться, так что никто из экипажа и десантников не пострадал. Идти он не смог и приказал остальным уходить к своим за подмогой, пока он будет охранять боевую машину. Но своих отец не дождался. Через несколько дней обезображенное до неузнаваемости тело нашли внизу по течению пришедшие за водой солдаты. Шел восемьдесят восьмой год, мне еще не было трех лет. Я почти не помню отца. Но тот страшный ящик, в котором его привезли и который нам не дали открыть, до сих пор стоит перед моими глазами.

Юный музыкант выходил на той же станции, что и я. Затравленно косясь на шпану, он прошел к двери. Мы покинули вагон одновременно. Поддатые парни тоже вышли на платформу. Дальше наши пути с мальчиком расходились, но, обернувшись, я увидела, что те двое тоже идут за ним, и решила изменить маршрут, но пошла вслед на некотором отдалении.

В этом месте метро залегает неглубоко, и мы быстро оказались наверху. Моя станция расположена на окраине города. Большинство вынырнувших из метро направились к остановкам наземного транспорта, чтобы продолжить в суете и давке свой путь к дому. Мальчик со скрипкой пошел пешком. Он свернул с тротуара и двинулся через запущенный, поросший кустарником пустырь к старым дохрущевским постройкам, когда-то служившим общежитиями для многочисленных «лимитчиков», которые работали на расположенном неподалеку шинном заводе. Насколько мне известно, эти уродливые снаружи строения внутри изветшали и сгнили. Они до сих пор принадлежат городским властям. Их не ремонтируют, но и не сносят. С начала региональных конфликтов и кавказских войн эти здания стали заполнять беженцы, занимавшие каждый угол, где можно поставить раскладушку или хотя бы бросить узел со скарбом.

Семья мальчика, очевидно, жила в одном из этих домов, к которому вела через пустырь глинистая дорожка, едва присыпанная мелким гравием. Разумеется, ни о каком освещении не было и речи. Если бы не тусклый фонарь, укрепленный на крыше автобусной остановки, то тьма была бы почти абсолютной.

Мальчик, продолжая прижимать к себе музыкальный инструмент, почти бежал. Но те двое из вагона не отставали от него ни на шаг. Но, пьяные, они не обратили внимания на мои шаги за спиной. Один из парней вытащил из кармана фонарик и посветил на мальчика.

– Стоять, хаченыш! Стоять, говорю!

Мальчик дернулся и повернулся к преследователям.

– Где скрипку украл, сука?!

Один продолжал светить фонариком мальчику в лицо, а другой подошел к жертве вплотную и попытался выдернуть скрипку. Мальчик скрипку не отдал и немедленно получил удар в лицо, от которого повалился в придорожные колючие заросли.

– Пиликалка! Паустовский хренов! – хохотнул тот, что с фонариком.

Я уже была у него за спиной:

– Паустовский – это писатель, молодой человек! Паустовский – он не пиликалка и вообще не музыкант!

Пучок света немедленно уперся мне в лицо.

– Ишь ты, блин! И эта вонючая обезьяна тоже здесь!

Он сильно размахнулся и направил свой кулак мне в нос. Разумеется, непрофессионально! Разумеется, неловко! Я просто шагнула на двадцать сантиметров влево. Он едва удержал равновесие и, чтобы не упасть, выставил вперед правую ногу. Ожидаемо. Хорошо, что обулся не в какие-нибудь десантные сапоги с металлическими вкладками, а в обычные китайские кроссовки. Очень удобно. На подъеме стопы, прямо под шнуровкой, расположены ничем не защищенные тонкие косточки. По хрупкости они сравнимы с куриными. Мой ответ не был таким эффектным, как любят показывать в кинобоевиках, но зато он был мгновенным и действенным. Я ударила всей ступней. Вертикально. Так, чтобы поролоновый язычок его кроссовки не скользил и не смягчал удар. При таком направлении удара шнуровка только усиливает и ужесточает воздействие. Попала. Почувствовала характерный хруст – перелом! Знаю, это дикая боль! В подъеме на ноге очень много нервных окончаний.

Второй парень не разобрался, что произошло с приятелем. Со стороны все выглядело так, будто тот просто поскользнулся, подвернул ногу и с визгом полетел на землю. Я присела и подняла упавший в грязь карманный фонарик. Попутно, раз уж нагнулась, коротко и сильно ткнула оравшего негодяя в подвздошную область. Он сразу «ушел в астрал» и смолк.

– Ну а ты что знаешь о Паустовском? – спросила я второго борца за национальную чистоту. – Ты, может, и Рембрандта читал?

Я сделала пару шагов вперед и направила на него луч фонарика.

– Ну все! Теперь – п...ц! – взревел он и бросился на меня.

– И впрямь п...ц, – только и оставалось мне ответить.

С этим все было еще проще. От меня почти ничего не требовалось – только посторониться и резко подсечь его поднятую в прыжке левую ногу на себя и вверх. Летел он красиво, но недолго! И недалеко! Судя по всему, падая, этот идиот сломал себе и ключицу, и предплечье. Сам, без моего дополнительного участия. И только после того, как лицо его впечаталось со всего маху в грязный, мокрый и острый гравий, я позволила себе короткий хрусткий удар носком ботинка в центр правой ушной раковины. Левое ухо пощадила. Хотя бы им он сможет Бетховена слушать! Теперь уже в моноверсии. Если захочет, разумеется...

Имевшее место происшествие нельзя было назвать дракой или какой-нибудь драматической схваткой. Мне даже не понадобилось снимать с плеча сумку. И слава богу! Стоит один раз поставить новую сумку на землю – и ее хоть выкидывай! Грязь уже никогда до конца не отмоется – сколько ни отмывай, сколько ни отстирывай, все равно на нейлоновой поверхности остается мерзкий серый или коричневый налет.

Я направила фонарик на юного скрипача. Лицо мальчика было расцарапано ветками. Из разбитой ударом кулака губы сочилась кровь.

– Зачем ты пошел через пустырь? – спросила я его. – Обязательно тебе по темноте шастать?

– А там, – он махнул рукой в сторону домов, – там сейчас все перерыто. Водопровод чинят. Сетка натянута, и не пройти. Уже три дня ни одна машина подъехать не может.

– А почему один? – спросила я его. – Почему тебя не встречают?

– Я не знал, когда закончу сегодня... Репетиция конкурса была...

Мальчик прикрылся ладонью от света и с недоумением вглядывался в темноту за моей спиной. Ему не верилось, что нам больше никто не угрожает.

– А позвонить? Позвонить родителям не мог, что ли?

– У меня нет сейчас мобильника... в общем, его у меня отобрали... второй раз уже...

Я подошла и взяла его за руку.

– Пошли отсюда. Тебя как зовут?

– Николай. А что?

– Николай? – усмехнулась я. – Николай – значит, Коля. Нет! «Коля» тебе не подходит. О! Никола! Никола Паганини!

По выражению на лице мальчика я поняла, что не оригинальна.

– Моя фамилия Паганян, – вздохнул он.

– Что? Серьезно? Никола Паганян?!

Он уныло кивнул.

– На самом деле. И действительно не «Николай», а «Никола». Николай – это чтобы по-русски звучало. Дедушка мечтал, чтобы при такой фамилии у нас в семье был свой скрипач. Папу дед тоже назвал Николой и тоже заставлял на скрипке учиться... в Доме пионеров... в Баку. Но у папы совсем слуха нет. Дед отца очень бил, но он все равно не мог играть... Его выгнали. Даже денег у деда не взяли, чтобы отца оставить учиться.

Мы уже прошли половину пути. Никола то и дело поворачивался назад, явно опасаясь, что преследователи вновь бросятся за ним в погоню.

– А я тебя видел уже, – произнес он. – Ты часто по утрам вокруг пустыря бегаешь.

– Не часто... Скорее иногда. Когда не лень.

– Такую, как ты, не перепутаешь. Поэтому я и запомнил.

– Молодец! Ты просто сама наблюдательность!

– Нет, я же сказал: здесь, кроме тебя, негров вообще нет. Ты что, одна сюда приехала?

– Я родилась в этом городе.

– А-а-а... – протянул он. – А ты что, каратистка?

– Да нет... – Мне совершенно не хотелось о себе распространяться. – Для себя, так, занимаюсь иногда. Немного дзюдо, немного другими единоборствами... Мне интересно просто.

– Ага, – он недоверчиво хмыкнул. – Действительно, немного. А этих двоих ты как одна урыла!

– Невелика заслуга. Они же пьяные были.

– Все равно, ты крутая. Спасибо тебе! – Он сильнее сжал мою ладонь. – А тебе было страшно?

Я усмехнулась.

У тигре всегда был пониженный уровень страха. Среди всех эфиопских племен они считались лучшими воинами и наиболее успешными полководцами. Это знали правители всех времен.

Без малого три тысячи лет назад царица Савская, безраздельно правившая Абиссинией и югом Аравийского полуострова, совершила беспрецедентный вояж в Иерусалим к прославленному своей мудростью царю Соломону. Цель была проста. Всесильная и своевольная владычица отказала всем царственным женихам. Она решила зачать сына от того, чья мудрость уже при жизни стала легендой. Ее цель была основать таким образом династию мудрых и сильных правителей Эфиопского царства. И зачала царица Савская от Соломона, и родила сына по имени Менелик. От Менелика Первого пошел весь царский род. Этот род, не прерываясь, правил своей страной до того дня, когда революционная чернь во главе с кровавым подонком Менгисту Хайле Мариамом не убила прямого потомка царя Соломона и царицы Савской старого императора Хайле Селассие, его семью и министров.

Но не только абиссинский царский род получил гены царя Соломона. В далекий путь к Средиземному морю царица взяла с собой любимую свою служанку Маажу – красивейшую из девушек народа тигре. Удостоверившись, что сама беременна, царица попросила царя Соломона взять на свое ложе и эту девушку. Родили царица и Маажа с разницей ровно в один лунный месяц. И с тех пор гены мудрого Соломона, а следовательно, и отца его – бесстрашного победителя Голиафа царя Давида, передаются в народе тигре из поколения в поколение. А мы с мамой, как она мне рассказывала, – прямые потомки Маажи.

Я была тогда совсем маленькая и считала себя русской. Все, что касалось далекой африканской страны, где так давно зачали меня мои родители, воспринимала как семейную сказку, не имеющую никакой связи с действительностью. Но в каких-то закоулках моей детской памяти отложились мамины слова о том, что я являюсь далекой пра-пра-пра...внучкой библейского царя Соломона. «Мы – Соломониды! – говорила мне мама своим низким грудным голосом, которому так подходил необычный акцент. – И мы гордимся тем, что наравне с царями происходим от семени величайшего иудейского правителя!» И я тоже гордилась... конечно...

Эфиопия, или Абиссиния, – единственная африканская страна, не знавшая колониального ига. Эфиопы никогда не были рабами. И во всех схватках с неприятелем в первых рядах стояли воины тигре.

Совсем в недавние по историческим меркам времена, в 1896 году, итальянцы попытались захватить Эфиопию. Вооруженные новейшими по тем временам самозарядными винтовками и гранатами, поддерживаемые артиллерией, они вторглись с северо-востока в нашу свободную страну. И прокляли тот день, когда ступили на абиссинскую землю. Во всех военных академиях мира изучают битву под Адуа, в ходе которой эфиопские воины на верблюдах, с саблями и копьями, обратили в паническое бегство вооруженных до зубов итальянских захватчиков. Основной ударной силой под Адуа были воины-тигре. А практически все старшие командиры происходили из моего... из нашего с мамой рода.

Сегодня в эфиопской армии нелегко найти летчика амхарца или ороми, большинство пилотов – из племени тигре. Тигре составляют костяк всех боевых подразделений. Тигре – всегда бойцы! И я тоже – тигре!

Мы уже подходили к его подъезду, когда я спросила мальчика:

– А сам-то ты, Никола Паганян, хочешь быть скрипачом, музыкантом?

Он энергично замотал головой.

– Нет, не хочу! Но дед заставляет меня в музыкальной школе учиться, в клубе работников коммунального хозяйства. Говорит, вот твой отец не смог выучиться – смотри, как он теперь живет! Они с дядей, маминым братом, кафе возле платформы держат. Платформа, что за вторым пустырем, где электрички останавливаются.

Я кивнула.

– Тяжелая у отца работа, и денег мало. Дед говорит, если я выучусь хорошо играть, то с таким именем и фамилией меня на все свадьбы будут приглашать.

Я знала это кафе между железнодорожной платформой и будкой пригородных касс. Иногда, когда я ездила в институт, электричка была удобнее и быстрее, чем метро. Жалкий лоток примостился под блеклым тентом. Три пластмассовых столика со стульями размещались под двумя облупленными арками. Отсюда было недалеко до пригородных касс, и потенциальные посетители легче могли их заметить. Прямо на прилавке стояла электрическая жаровня с крутящейся внутри шаурмой. Там же была песочница с джезвами для кофе, а сбоку – старый обшарпанный холодильник для напитков и рундук-морозильник, набитый мороженым. Недавно над рундуком появился старенький китайский телевизор с небольшим выпуклым экраном. Для привлечения клиентов он постоянно был включен либо на новостях, либо на футболе. Изображение рябило. Два вечно усталых, немолодых уже армянина работали там то вместе, то поочередно двадцать четыре часа в сутки. Однажды я купила у них пломбир в вафельном рожке. Помню, как они оба с неимоверным удивлением глазели на мое нетипичное в этих краях лицо. Значит, один из этих «рестораторов» – отец юного скрипача Николы, тоже Никола.

– Так почему же ты против того, чтобы стать музыкантом? Свадьбы не любишь? Или скрипка надоела? – усмехнулась я.

– Нет! Скрипка не надоела! Надоело ее к себе прижимать все время!

Я слышала, что мальчик едва не плачет.

– И кем же ты хочешь стать, если не скрипачом?

Неоригинальный ответ его заставил меня вздрогнуть:

– Бандитом, конечно! Их все боятся!

Костя и дед Леша

От старых общежитий до моего двора – три минуты ходьбы. Было, как всегда, темно, и в сырую погоду тут следует особенно внимательно смотреть под ноги, чтобы не вступить в какую-нибудь гадость.

Под тусклым фонарем возле моего подъезда, как обычно, маячила высокая сутулая фигура Кости, моего первого и пока единственного мужчины. Хороший парень, неглупый, как мне казалось раньше. Наверное, можно сказать, симпатичный. С чувством юмора. Он на год раньше закончил ту же школу, что и я, – прекрасную гимназию возле Бородинской панорамы. Я думаю, что изначально он решил за мной приударить, чтобы повеселить своих друзей. Черная подруга – это ку-у-ул! Почти обезьянка и говорит по-русски – что может быть веселее?

Меня, честно говоря, появление в моей жизни Кости тоже вполне обрадовало. К семнадцати годам я не могла похвастать не только толпой ухажеров, но и наличием хоть каких-нибудь романтических отношений. Даже в школе с учителями мне было интереснее и комфортнее, чем со сверстниками. Комплексы, связанные с внешностью и неприкаянной жизнью, не давали мне спокойно существовать.

У меня уже давно не было обоих родителей. В разгар перестройки мама решилась съездить в Эфиопию проведать своих стариков и узнать заодно, на какие условия мы можем рассчитывать, если переедем туда жить. Самым близким для нас человеком в Москве был наш сосед – Алексей Матвеевич Феофанов, одинокий старик. Он много лет проработал переводчиком-полиглотом в каком-то закрытом институте и за несколько лет до моего папы получил маленькую комнату в нашей двухкомнатной коммуналке. В нашей комнате тогда жили бездетный особист с женой. С Алексеем Матвеевичем они практически не разговаривали, и он даже не знал, куда его соседи переехали. Они освободили жилплощадь за три дня до того, как в их бывшей комнате поселились мы. Вся наша непростая жизнь проходила на его глазах. Мы стали частью личной жизни старика, а он стал почти что членом нашей маленькой семьи. Улетая из Москвы, мама попросила Алексея Матвеевича остаться со мной на две недели, пока она вернется. Мне уже исполнилось пять лет, я была здоровым и спокойным ребенком, и мы с соседом друг друга очень любили. Он согласился провести со мной вдвоем все то время, что мама будет находиться в Эфиопии. Согласился... и остался со мной навсегда.

Мама и ее родители исчезли сразу же после ее приезда. Шел предпоследний год правления черных коммунистов. В то время погибли и бесследно исчезли тысячи людей. Узнать о маминой судьбе мне ничего не удалось. В эфиопском посольстве принимали бесчисленные письма, написанные рукой Алексея Матвеевича, но никакой реакции не следовало. Нам не смогли сообщить ни часа, ни дня, когда я стала круглой сиротой. Первый год Алексей Матвеевич еще пытался что-то разведать по каким-то «своим каналам», но тоже бесполезно. А потом Менгисту свергли. «Черный Сталин» позорно сбежал в Зимбабве к своему другу, полубезумному диктатору Мугабе. Эфиопия вроде бы начала приходить в себя, но следов мамы и ее родителей все равно так и не нашли.

Алексей Матвеевич мне заменил отца, мать – всех. Мы с ним окончательно стали семьей, неполной семьей, как принято называть в России таких, как мы. С большим трудом ему удалось оформить надо мной опекунство. А до того, как он смог, по крайней мере, получать за меня отцовскую пенсию, мы жили только на его деньги. Пенсии в начале девяностых были грошовыми! Алексей Матвеевич, как мог, подрабатывал переводами и даже брал учеников – нерадивых, но денежных студентов МГИМО. Потом какой-то фонд, учрежденный, как нам написали, для помощи семьям погибших воинов-афганцев, стал переводить уже вполне приличные деньги. Слава богу, материальные лишения окончились, и я могла позволить себе даже больше, чем большинство сверстников, живших с родителями. Но заслуг Алексея Матвеевича это никак не умаляло.

Я с удовольствием слушала истории старика о его жизни. Рассказчик он был отличный. Свой трудовой путь Алексей Матвеевич начал помощником машиниста паровоза на Северной железной дороге и даже не помышлял об образовании, тем более филологическом. В семнадцать лет он не только не знал ни одного иностранного языка, но и по-русски писал с большим трудом. Однажды во время отстоя на запасных путях железнодорожной станции Данилов они с машинистом оказались на своем паровозе в эпицентре сильной летней грозы. В кабину влетела шаровая молния и с треском взорвалась в полуметре от старика машиниста. Тот на месте скончался от разрыва сердца, а сам Алексей Матвеевич пережил шок и пролежал трое суток без сознания. Очнулся он, обуреваемый неимоверной тягой к знаниям.

Его лингвистические способности оказались необыкновенными, и каждый год дед Леша осваивал по несколько новых языков и наречий. Слава богу, знания его оказались востребованными. Ноне обо всех местах, где ему довелось работать, Алексей Матвеевич имел обыкновение рассказывать.

Я звала его дедом Лешей, и он был для меня всем на свете. Со сверстниками же у меня обычно не клеилось. Девчонки мне были неинтересны, а мальчиков с некоторых пор я была настолько сильнее во всех отношениях, что они меня просто боялись. Это касалось и тех ребят, с которыми я тренировалась у Батыя. Меня вполне устраивало их боязливое уважение. Честно говоря, я вообще не задумывалась о своей внешности. Просто знала, что я слегка другая. И это было для меня как-то естественно.

Все переменилось в один вечер, когда я ехала с тренировки домой в метро. Напротив меня в вагоне сидела группка из нескольких слегка выпивших мальчишек и девчонок на пару лет старше меня. Они весело трепались о чем-то своем, и вдруг один из парней поднял глаза на меня, и в них отобразился... испуг. Он перестал смеяться, толкнул локтем соседа и шепнул ему на ухо:

– Ну и страшила! Неужели и такую кто-нибудь трахать станет?

Шепот получился весьма громким, и вся компания обернулась на меня. Девчонки прыснули – и мне показалось, что вместе с ними мерзенько захихикал весь вагон.

Разумеется, я была вполне в силах врезать шептуну так, что на много недель он был бы избавлен даже от мыслей, кто кого станет или не станет. Ему бы оставалось только мечтать о том дне, когда он сможет на горшок заползти без посторонней помощи. Но я не встала и не подошла к нему. К чему это? Ну урою я этого гада, но сама ведь от этого не стану ни на йоту красивее! Я неловко и неубедительно притворилась, что не понимаю русского языка, и отвела взгляд в сторону. Я ненавидела себя и ничего не могла сделать – по моим темно-коричневым щекам потекли слезы.

Честно говоря, я не помню случая, чтобы я еще так плакала. Впервые я была оскорблена, и бешенство тигре уступило не воле и трезвому расчету, а простой женской жалости к самой себе. Не знаю, когда вышла та компания, во всяком случае, я сама пропустила свою остановку. Меня высадили на конечной станции. Я вышла на гулкую холодную платформу и еще долго сидела на лакированной деревянной лавочке и плакала. Мне нестерпимо захотелось обратиться к кому-нибудь и спросить, действительно ли я так уродлива, что не способна вызвать у нормального мужчины даже примитивную животную похоть. Но обратиться мне было не к кому.

Несколько недель я страдала про себя. Дед Леша видел, что со мной что-то происходит, но из деликатности не задавал мне никаких вопросов. А я по сто раз на дню всматривалась в свое отражение в зеркале и все больше убеждала себя в том, что я – урод!

Я даже записалась на прием в клинику красоты и удалила меленькую родинку над переносицей. Приятный врач-азербайджанец, владелец учреждения, был очень доброжелателен и даже не взял с меня денег за эту микроскопическую операцию. Но когда я спросила, можно ли мне увеличить грудь со второго размера до четвертого или, по крайней мере, до третьего, он выставил меня за дверь. Впрочем, я и сама уже решила, что большой размер груди меня тоже не спасет.

Но совсем скоро, незадолго до моих выпускных экзаменов, в школу зашел прошлогодний выпускник Костя Котельников. Мы, разумеется, были знакомы, когда он еще учился в школе, но никакого реального общения между нами не было. А сейчас он заглянул, чтобы навестить учителя математики, и, увидев меня, почему-то страшно оживился. Мы несколько минут пообщались в коридоре, и в итоге Костя пригласил меня в кино.

Честно говоря, я плохо помню ту дрянь, на которую мы пошли. Это было не важно. Главное, что для моей здоровой психики самого приглашения было достаточно, чтобы и тот давешний шептун, и весь хихикающий вагон одномоментно утратили значение. И когда мы встретились с Костей вечером возле входа в кинотеатр, я уже не понимала причину своей недавней тоски.

Фильм был из числа модных картин «не для всех». Снял его всемирно известный испанский режиссер, «шедеврами» которого было принято восхищаться. Картина, стоит отметить, была совершенно гармоничной: убогий сюжет, нечленораздельный сценарий, бездарная режиссура и унылая игра никудышных актеров. В среде «понимающих» это называлось «неординарным видением».

Мы с Костей не нашли в себе сил досмотреть испанскую галиматью до конца. Согласившись с моим предложением признать себя ничего не понимающим плебсом и прекратить самоистязание, мой ухажер предложил зайти в расположенное рядом с кинотеатром кафе, и мы несколько часов протрепались под кофе с мороженым.

Костя мне понравился. Как ни банально это звучит, но он был не как все. От него не веяло убожеством, он разбирался в литературе и музыке. С музыкальным слухом у меня «труба», но книг благодаря Алексею Матвеевичу я читала немало. Костя раздухарился и даже прочитал мне какие-то стихотворения собственного сочинения. Мне тогда показалось, что получилось неплохо. Как и все в школе, он ничего не знал про мои спортивные занятия. Меня это очень устраивало.

Костя жил на противоположном конце Москвы, но тем не менее проводил меня до подъезда. Перед тем как попрощаться, он неловко сгреб меня в охапку и поцеловал в губы. Чуть помедлив, я ответила. Несколько мгновений мы стояли, прижавшись друг к другу, и я почувствовала, что в брюках моего кавалера что-то твердеет и упирается мне в ногу. Поразмыслив, я поняла причину этого явления и, уже поднимаясь по лестнице, высоко подняла правую руку с оттопыренным средним пальцем. Это был мой торжествующий «fuck!» тому подвыпившему парню из вагона, его компании и... всему Московскому метрополитену.

Мы стали встречаться и ходить на всевозможные культурно-массовые мероприятия по несколько раз в неделю. Но однажды я вынуждена была извиниться и отменить запланированную встречу, так как вечером провожала деда Лешу на Ленинградский вокзал. Алексея Матвеевича пригласили в один из питерских музеев поработать пару месяцев с обнаруженными там материалами на каком-то редком языке. Старик обрадовался не столько неожиданной подработке, сколько своей востребованности и возможности погулять по любимой им Северной столице.

Поезд отходил в десять минут первого ночи. Когда состав плавно тронулся, я помахала Алексею Матвеевичу в окно и направилась по платформе в сторону здания вокзала и входа в метро. И тут подкравшийся сзади человек прикрыл мне глаза ладонями. Хорошо, что я сразу догадалась, что это Костя, а то... в общем, зная меня, понятно, что могло быть!

Меня очень растрогало, что Костя не захотел, чтобы я ночью возвращалась домой одна. Все-таки здорово иногда побыть слабой и беззащитной! Когда мы добрались до моего дома, метро уже не работало, и мне стало совестно отправлять ухажера восвояси. Я пригласила его заночевать у меня. Меня обрадовало, что сопротивляться моему предложению он не стал.

Костя никак не мог удобно устроиться на старенькой растянутой раскладушке, и я сама позвала его к себе в постель. У меня возникла идея позабавиться и помучить парня, и я специально нацепила в качестве ночнушки растянутую спортивную майку, из которой, естественно, все вываливалось. Я притворилась, что не просто страшно хочу спать, но что уже, собственно, заснула. «Во сне» я прижалась к его плечу грудью и даже поелозила немного по его руке. Мне стоило огромных усилий не захохотать в голос, слыша, как Костик скрипит зубами, но я продолжила развлечение.

– Спи скорее, подушка нужна! – пробормотала я ему куда-то в шею.

Костя вздрогнул, и тогда я закинула на него сверху свою ногу. Мое колено легло точно на ту продолговатую окаменелость, с которой я уже неоднократно соприкасалась через многочисленные слои нашей одежды, когда мы целовались. Сейчас эта забавная часть организма, не уместившись в Костиных трусах, выскочила через прорезь наружу.

– А это еще что такое? – решив проявить инициативу, я ухватилась за напряженный до предела член своего ухажера.

Костя не ответил, но замычал. Надо сказать, замычал он приятно. От зубной боли так не мычат. Я хихикнула и несколько раз интенсивно потерла натянувшуюся нежную кожу своей не слишком гладкой ладонью, привыкшей к рифленому грифу штанги и к грубым отворотам хлопчатобумажного кимоно, а не к маникюру.

– Приятно? – При полном отсутствии опыта в подобном мероприятии меня искренне интересовало, правильно ли я действую.

Костя перестал стонать и, прислушавшись к своим ощущениям, прошептал:

– В общем, да! Но в каком-то смысле я ощущаю себя морковкой, которую трут на мелкой терке.

– Ах так! – Я не на шутку обиделась, убрала руку и повернулась к нему спиной.

– Не обижайся! Я пошутил!

– Ваши шутки, молодой человек, х...вые! Причем в самом прямом смысле этого слова.

Очевидно, употребление ненормативной лексики Костю несколько шокировало. Ничего, пусть терпит! А я тем временем сделала вид, что хочу отпихнуть его, но от этого движения так выпятила зад, что все тот же твердый объект провалился у меня между ягодиц. Мои трусы вполне соответствовали современной моде и сзади были представлены лишь узкой шелковой тесемочкой, никак развитию событий не препятствовавшей. Чтобы хоть как-то себя проявить, я напрягла ягодичные мышцы. В результате Костя оказался крепко зажатым. Но вместо того, чтобы возмущаться, он приступил к оглаживанию и обцеловыванию моей спины и шеи. Иногда его ладонь проскальзывала под майку к моей груди и нежно сжимала ее, а иногда опускалась вниз, и я чувствовала, как подрагивающие пальцы ласкают мою попу.

– Я все равно оскорблена, – прошептала я. – Про морковку и терку – это очень обидно! Ты еще за это ответишь!

В общем, я доразвлекалась. Не знаю почему, но во мне не было не то что страха, но даже тревоги. Может быть, многолетние тренировки сделали свое дело, но в свой первый раз я не ощутила почти никакой боли. Одним словом, мне было очень хорошо. Костя заснул, не выпуская меня из объятий, и я с нежностью ощущала его горячее дыхание на своей груди. Пакостный образ засранца, что довел меня до слез в метро, умчался в черный тоннель ненужных и безвозвратных воспоминаний.

За окном начинало светать, мне было почему-то легко и весело. Впервые за долгие годы я ощутила, что действительно кому-то нужна в этом мире. Алексей Матвеевич, разумеется, не в счет!

Наши любовные ночи продолжались три недели почти без перерыва. За это время я привыкла не высыпаться, а круги под глазами были у нас обоих. Единственное, что мне мешало, это то, что я все время должна была подыгрывать в сексе своему партнеру. Почему все так устроено, что мужчина берет женщину, а она ему отдается. Я – тигре! И я не желаю никому отдаваться. Я сама должна брать! Несомненно, подобные размышления в конце концов могли бы привести нас обоих на прием к сексопатологу, но до поры до времени бурные эмоции, свойственные юношеской сексуальности, сглаживали проявления моих воинственных комплексов. А потом... а потом проблема снялась сама собой!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания