© Deveraux, Inc., 2002

© Перевод. У. В. Сапцина, 2009

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Глава 1

Он не мог обойтись без меня.

Когда кто-нибудь, как правило, журналист, спрашивал, как мне удается ладить с Джимми, я лишь улыбалась. Я давно усвоила: что бы я ни ответила, каждое слово переврут до неузнаваемости, потому и молчала. Только однажды оплошала, сказала одной журналистке правду. Она казалась такой молодой и растерянной, так явно нуждалась в поддержке, что на какой-то миг я утратила бдительность. И произнесла: «Он не мог обойтись без меня». И все. Лишь несколько коротких слов.

Кто бы мог подумать, что секундный приступ откровенности обернется такой бурей? Та девушка, а она определенно не успела достичь женской зрелости, раздула из моей краткой фразы международный скандал.

Насчет нее я не ошиблась. Да, она и вправду настоятельно нуждалась – только не в поддержке, а в сенсации, и потому высосала ее из пальца. И даже не задумалась о том, что ее выдумки не имеют под собой оснований.

Следует признать, что она потрудилась на славу. Должно быть, все две недели после моего неосторожного замечания и до публикации ее статьи она не сомкнула глаз. Она консультировалась с психиатрами, экспертами в сфере самосовершенствования и священниками. Взяла интервью у целой своры воинствующих феминисток. Все до единой известные женщины, когда-либо намекавшие, что ненавидят мужчин, были найдены, подробно расспрошены и процитированы в статье.

В итоге нас с Джимми изобразили на редкость гадкой парочкой. На людях Джимми корчил из себя властного тирана, а дома превращался в плаксивого, капризного младенца. А меня представили в виде гибрида железной леди и груди, вечно истекающей молоком.

Когда статья вышла и произвела фурор, мне захотелось спрятаться от всего мира. Захотелось укрыться в самом дальнем из двенадцати особняков Джимми и никогда больше не выглядывать наружу. Но Джимми ничего не боялся – в этом и заключался истинный секрет его успеха – и смело встречал вопросы, презрительный смех и, хуже всего, советы самозваных психологов, которые уверяли, что мы просто обязаны немедленно предъявить всему миру наши мысли и чувства, вплоть до самых интимных.

А Джимми только обнимал меня, улыбался в камеры и хохотал в ответ на любой вопрос. О чем бы его ни спрашивали, у него всегда оказывалась наготове шутка.

– Мистер Мэнвилл, ваша жена и вправду серый кардинал? – спрашивал репортер, с мерзкой улыбочкой уставившись на меня. Рост Джимми был под метр девяносто, из-за сложения его прозвали быком, а я недотягивала до метра шестидесяти. На серого кардинала, в руках которого сосредоточена реальная власть, я никак не походила.

– Все решения принимает она. А я лишь озвучиваю их, – объявлял Джимми, демонстрируя в своей фирменной улыбке превосходные зубы. Лишь те, кто близко знал его, замечали ледяной холод в глазах. Джимми не терпел пренебрежительного отношения к тому, что он считал своим. – Без нее я бы ничего не добился, – добавлял он, дразня слушателей. Мало кто знал его настолько хорошо, чтобы понять, шутит он или нет.

Через три недели я случайно столкнулась с фотографом, который в тот день был с этим репортером. К этому фотографу я особенно благоволила, потому что ему не доставляло садистского удовольствия отсылать редактору снимки, сделанные в самых невыгодных ракурсах, где мой двойной подбородок виден во всей красе.

– Что с вашим другом, который расспрашивал про нашу семью? – поинтересовалась я, изображая дружелюбие.

– Уволен, – коротко отозвался фотограф.

– Что, простите?

Не поднимая глаз, он менял в фотоаппарате батарейки.

– Уволен, – повторил он, наконец подняв голову, но посмотрел не на меня, а на Джимми.

Умный фотограф не добавил ни слова. И я так же мудро воздержалась от дальнейших расспросов.

У нас с Джимми было неписаное и невысказанное правило: что бы ни делал Джимми, я не вмешиваюсь.

– Как жена мафиозо, – сказала обо мне сестра через год после того, как мы с Джимми поженились.

– Джимми никого не убивает! – с негодованием возразила я.

В тот же вечер я рассказала Джимми о разговоре с сестрой, и на миг в его глазах появился блеск, которого в то время я еще не научилась опасаться.

Через месяц мужу моей сестры предложили работу его мечты: зарплата вдвое больше прежней, служебное жилье и машины. Няня для дочери на полный рабочий день, три горничные, членство в загородном клубе прилагались. Отказаться от такой работы было невозможно. Несмотря на переезд в Марокко.

Когда самолет Джимми разбился, а я овдовела в тридцать два года, вся пресса мира писала лишь об одном: что Джимми не завещал мне «ни гроша». Мне не достался ни один из его миллиардов – не помню даже, сколько всего их было, два или двадцать.

– Мы сегодня разорились или разбогатели? – часто спрашивала я, потому что величина его состояния менялась изо дня в день в зависимости от того, что затевал Джимми.

– Сегодня разорились, – отвечал он, и мы смеялись – так же весело, как когда он объявлял, что за день сумел сделать несколько миллионов.

Джимми никогда не придавал деньгам значения. Этого никто не мог понять. Для него деньги были всего лишь побочным продуктом игры. «Все равно как выжимки, которые ты выбрасываешь после того, как сделаешь джем, – втолковывал он мне. – Только весь мир почему-то ценит не джем, а выжимки». «Бедный мир», – отзывалась я, Джимми безудержно хохотал и уносил меня наверх, где мы предавались любви.

По-моему, Джимми знал, что до старости ему не дожить.

– Я должен успеть как можно больше и быстрее. Ты со мной, Веснушка? – спрашивал он.

– Всегда, – честно отвечала я. – Всегда.

Но я не сошла вслед за ним в могилу. Я осталась здесь, как и предсказывал Джимми.

«Я позабочусь о тебе, Веснушка», – часто повторял он. В таких разговорах он всегда называл меня прозвищем, которое придумал при первой встрече: на носу у меня целая россыпь веснушек.

Слыша «я позабочусь о тебе», я никогда не придавала его словам особого значения. Обо мне Джимми заботился постоянно. Он предугадывал мои желания задолго до того, как они появлялись у меня. Джимми объяснял: «Я знаю тебя лучше, чем ты – саму себя».

Он говорил правду. Но если уж на то пошло, мне никогда не хватало времени узнать себя получше. Мотаясь вслед за Джимми по всему свету, я не могла выкроить ни минутки, чтобы просто сесть и задуматься.

Джимми знал меня и заботился обо мне. Но не как принято среди людей, а так, как нужно мне. Он не оставил меня богатой вдовой, вокруг которой увиваются толпы холостяков. Нет, деньги и все свои двенадцать бешено дорогих особняков он оставил двум единственным в мире людям, которых по-настоящему ненавидел: своим старшим сестре и брату.

А мне досталась от Джимми запущенная, заросшая бурьяном ферма в виргинской глуши – недвижимость, о существовании которой у мужа я и не подозревала, – и записка: «Узнай всю правду о том, что случилось, – ладно, Веснушка? Сделай это ради меня. И помни: я тебя люблю. Где бы ты ни была, что бы ни делала, всегда помни, что я тебя люблю».

Впервые увидев ту самую ферму, я разрыдалась. Последние шесть недель я выдержала лишь потому, что гадала, каким оно окажется, мое наследство. Мне представлялась очаровательная бревенчатая избушка с высоким каменным дымоходом у одного торца. Веранда с грубоватыми креслами-качалками, лужайка перед крыльцом, розовые лепестки, осыпающиеся на ветру.

И несколько акров пологих холмов, засаженных деревьями и кустами малины – ухоженными, аккуратно подрезанными, сгибающимися под тяжестью спелых плодов и ягод.

Но моим глазам предстал кошмар прямиком из шестидесятых годов прошлого века. Дом оказался двухэтажным, обитым зеленой вагонкой, которую не меняли ни разу с момента постройки. Ни грозы, ни солнце, ни снег и ни время не оставили на ней никакого следа. Она по-прежнему имела все тот же блеклый, тошнотворный оттенок зеленого цвета, как и много лет назад, когда ее только привезли сюда.

У одной стены разрослись какие-то ползучие растения, похожие на плющ, но не из тех, что придают домам старомодный и уютный вид. Эти плети выглядели так, словно угрожали задушить дом, сожрать его живьем, переварить и отрыгнуть в виде мерзкой зеленой массы.

– Его можно привести в порядок, – негромко заметил стоящий рядом Филипп.

После смерти Джимми миновало несколько недель, и слово «ад» лишь приблизительно передавало, через что я прошла.

Когда самолет Джимми рухнул, не кто иной, как Филипп разбудил меня среди ночи. Признаться, его появление шокировало меня. Как жена Джимми, я была неприкосновенна. Мужчины, которыми он себя окружал, прекрасно понимали, что будет, если им взбредет в голову делать мне авансы. И не только с сексуальными, но и с любыми другими намерениями. Никто из мужчин и женщин, работавших на Джимми, ни разу не просил меня вступиться за них перед мужем. Каждый уволенный знал: стоит ему обратиться ко мне с просьбой урезонить Джимми, – и ему грозит кое-что похуже увольнения.

Так что когда я проснулась оттого, что юрист Джимми коснулся моего плеча, я сразу поняла: что-то случилось. Войти в мою спальню и надеяться дожить до рассвета мог лишь тот, кто твердо знал, что Джимми мертв.

– Но как?.. – воскликнула я, мгновенно стряхнув с себя сон и стараясь вести себя, как подобает взрослому человеку. Внутри у меня все тряслось. Нет-нет, этого не может быть, твердила я себе. Джимми слишком большой, слишком энергичный, чтобы… чтобы… Это слово я не могла выговорить даже мысленно.

– Вам надо немедленно одеться, – сказал Филипп. – Будем хранить тайну, сколько сможем.

– Джимми ранен? – полным надежды голосом спросила я. Может, он на больничной койке и зовет меня! Но, еще не успев договорить, я поняла, что надеюсь зря. Джимми знал, как я тревожусь за него. «Да я лучше дам ногу на отсечение, чем заставлю тебя нервничать», – часто повторял он. Джимми видеть не мог, как я извожусь оттого, что он курит, пьет, сутками обходится без сна.

– Нет! – жестким ледяным голосом отрезал Филипп, буравя меня взглядом. – Джеймса нет в живых.

Мне захотелось лишиться чувств. Захотелось снова нырнуть под теплое одеяло и уснуть. И проснуться, почувствовав, что Джимми рядом, просовывает широкую лапищу под мою ночную рубашку и смешит меня довольным урчанием.

– Горевать вам пока некогда, – продолжал Филипп. – Мы едем в магазин.

Эти слова выбили меня из состояния шока.

– Вы с ума сошли? – спросила я. – Сейчас четыре часа утра!

– Я договорился, чтобы для нас открыли магазин. Ну, одевайтесь! – приказал он. – Нельзя терять время.

Его тон меня ничуть не напугал. Я села во вздувшейся парусом ночной рубашке и вытащила из-под себя косу. Джимми нравилось, когда я одевалась старомодно и носила длинные волосы. За шестнадцать лет брака я отрастила косу, на которой могла сидеть.

– Никуда я не пойду, пока вы не объясните мне, что происходит.

– Времени нет, – начал было Филипп, но осекся, тяжело вздохнул и посмотрел на меня. – Я рискую лишиться лицензии, но только потому, что выполняю волю Джеймса и знаю, что вас ждет. Удерживать стервятников я смогу пару дней, не больше. Пока завещание не прочли, вы все еще жена Джеймса.

– Я всегда буду женой Джимми! – гордо заявила я и вскинула подбородок с таким надменным видом, какой только могла изобразить. Джимми! Мое сердце исходило слезами. Нет, только не Джимми. Кто угодно мог умереть, но не он…

– Лиллиан, – тихо произнес Филипп, и его глаза наполнились сочувствием, – на земле никогда не было и не будет второго такого же человека, как Джеймс Мэнвилл. Он играл по собственным правилам и не подчинялся чужим.

Я ждала, когда он скажет хоть что-нибудь, чего я еще не знаю. К чему он клонит?

Филипп провел ладонью по глазам и бросил взгляд на часы у постели.

– Профессиональная этика запрещает мне… – начал он, но умолк, вздохнул и тяжело опустился на край кровати рядом со мной. Если бы мне требовались новые доказательства, что Джимми больше нет, в эту минуту я бы их получила. Филипп ни за что не отважился бы на подобную фамильярность, если бы существовала хоть малейшая вероятность, что Джимми неожиданно вернется и застанет его сидящим рядом со мной на постели.

– Кто в состоянии постичь смысл поступков Джеймса? Я проработал с ним более двадцати лет, но так и не понял толком, что он за человек. Лиллиан… – Филипп несколько раз вздохнул, потом взял мою руку и задержал в своей. – Он ничего вам не оставил. Все свое имущество он завещал брату и сестре.

Я не поняла, что он имеет в виду.

– Но ведь он их ненавидит, – возразила я, высвобождая руку. Атланту и Рея, своих единственных ныне живых родственников, Джимми не переносил. Материально он обеспечивал их, вытаскивал из передряг, в которые они то и дело попадали, и при этом ненавидел. Нет, хуже – презирал. Однажды, поймав на себе странный взгляд Джимми, я спросила, о чем это он задумался.

– Они тебя живьем сожрут, – ответил он.

– Посмотрим! – улыбаясь, отозвалась я. Но Джимми не ответил на мою улыбку.

– Когда я умру, Атланта и Рей спустят на тебя всех собак, каких только смогут. И наймут адвокатов, которые работают за процент.

Очередное упоминание Джимми о смерти мне не понравилось – слишком частыми они стали в последнее время.

– За процент от чего? – уточнила я, продолжая улыбаться.

– От той суммы, которую они отсудят, ободрав тебя как липку, – нахмурившись, объяснил Джимми.

Слушать продолжение я не желала, поэтому замахала руками:

– Филипп сумеет заткнуть им рты.

– Против такой жадности Филиппу не выстоять.

Я не ответила, потому что была согласна с Джимми. Сколько денег он ни давал Атланте и Рею, им всегда было мало. Однажды, когда Джимми срочно вызвали по делу, я застала Атланту в гардеробной, где она пересчитывала мои туфли. Пойманная с поличным, она ничуть не смутилась – уставилась на меня в упор и заявила: «У тебя на целых три пары больше!» Выражение ее лица так напугало меня, что я со всех ног бросилась к себе в спальню.

– Завещал им все? Что именно? – спросила я Филиппа. Я была готова думать о чем угодно, лишь бы не о том, какой станет моя жизнь без Джимми.

– Все свои акции, все дома, недвижимость во всем мире, все авиакомпании – словом, все свое имущество Джеймс завещал вашему деверю и золовке.

Дома, которые то и дело покупал Джимми, я не переносила, поэтому никак не могла взять в толк, что плохого в таком завещании.

– По-моему, перебор со стеклом и сталью, – заметила я, коротко улыбаясь Филиппу.

Он вспыхнул.

– Лиллиан, это очень серьезно! Джеймса больше нет, вас некому защитить, а я вообще бессилен. Не знаю, зачем он это сделал, – Бог свидетель, я пытался его отговорить, но он твердил, что обеспечит вас всем необходимым. Больше мне не удалось вытянуть из него ни слова.

Филипп поднялся и некоторое время молчал, стараясь взять себя в руки. Джимми говорил, что ценит Филиппа за непоколебимое спокойствие – ничто не может выбить почву у него из-под ног. Но на этот раз не выдержал даже Филипп.

Я решительно гнала от себя мысли о будущем, старалась не думать о том, как стану жить без смеха Джимми, без его широких надежных плеч, и выжидательно смотрела на Филиппа.

– Вы хотите сказать, я разорена?

Я с трудом сдержала улыбку: драгоценные побрякушки, которыми много лет подряд заваливал меня Джимми, потянут на несколько миллионов.

Филипп глубоко вздохнул.

– В некоторой степени. Он завещал вам ферму в Виргинии.

– Ну вот, уже кое-что, – подхватила я, но сразу оборвала свою ироническую фразу и стала ждать продолжения.

– После того как я составил по его просьбе завещание, я, нарушив этику, отправил кое-кого в Виргинию – выяснить, что это за ферма. Там… было не на что смотреть. Это просто… – Он на мгновение отвернулся, и я услышала, как он цедит сквозь зубы: «Скотина!», но не подала и виду, потому что ничего не желала знать. Когда он снова повернулся ко мне, его лицо было деловитым. Он взглянул на часы – те самые, которые, как я знала, ему подарил Джимми, стоившие больше двадцати тысяч долларов. Мне принадлежали часы той же марки, но поменьше размером и поизящнее.

– Чем вы ему так насолили? – тихо спросил Филипп. – Нашли себе другого?

Не сдержавшись, я презрительно фыркнула и ответила Филиппу красноречивым взглядом. По сравнению с женой Джеймса Мэнвилла обитательницы гаремов пользовались неограниченной свободой.

– Ну хорошо, – продолжал Филипп. – Над этим я ломал голову несколько месяцев, и поскольку так ничего и не понял, то решил сдаться. Как только завещание Джеймса будет прочитано, начнется кошмар. Атланта и Рей приберут к рукам все состояние покойного, а вам достанется ферма в Виргинии и пятьдесят тысяч – жалкие крохи. – Он прищурился, наблюдая за мной. – По крайней мере об одном я могу позаботиться: чтобы вы успели закупить все, что только можно, прямо сейчас, пока о смерти Джеймса еще не объявили во всеуслышание.

Слова «смерть Джеймса» едва не прикончили меня.

– Даже не вздумайте, – заявил Филипп, схватил меня за руку и поставил на ноги. – Пока что вам некогда горевать и оплакивать свою судьбу. Одевайтесь скорее. Управляющий магазина ждет.

Холодным весенним утром в половине шестого меня ввели в огромный универмаг и объявили, что моя задача – купить все, что только может понадобиться для дома на ферме в Виргинии. Филипп объяснил, что его помощник, посланный туда, не сумел осмотреть дом внутри, поэтому неизвестно даже, сколько в нем спален. Заспанный управляющий, которого подняли с постели ни свет ни заря, чтобы обслужить супругу Джеймса Мэнвилла, преданным псом следовал по пятам за нами с Филиппом и записывал каждый товар, на который я указывала.

Происходящее казалось сном. Я не могла воспринимать его всерьез и хотя еще не успела оправиться от потрясения, мысленно уже прикидывала, как буду пересказывать Джимми эту уморительную историю. Вот уж он посмеется! Я доведу до абсурда каждую забавную деталь, и чем безудержнее он будет смеяться, тем цветистее станет мой рассказ. «Только представь: я клюю носом, а меня спрашивают, какой диван я хотела бы приобрести!» – скажу я.

– Диван? – переспросил, позевывая, наш сопровождающий. – Какой диван?

Мне ничего не удалось пересказать, не было ни смеха, ни цветистых подробностей: больше я никогда не видела Джимми живым.

Но я делала, как велено, – выбирала мебель, посуду, постельное белье и даже бытовую технику для дома, который в глаза не видела. Все это выглядело так нелепо. Особняки Джимми были полностью обставлены, большинство – мебелью, сделанной на заказ, а огромные стерильные кухни вмещали любую утварь, какую только можно себе вообразить.

В семь, отвозя меня обратно домой, Филипп достал с заднего сиденья машины какую-то брошюрку.

– Я купил вам автомобиль, – сообщил он, показывая мне глянцевый снимок полноприводной «тойоты».

Я уже начинала просыпаться и чувствовать боль. Все казалось таким странным, мой мир перевернулся с ног на голову. Почему Филипп сидел за рулем сам? Обычно он пользовался одной из машин Джимми с шофером.

– Забрать драгоценности вы не сможете, – продолжал он. – Все они внесены в опись и застрахованы. Можете взять одежду, но думаю, даже в этом случае Атланта поднимет скандал. Ведь у нее ваш размер.

– Мой размер… – прошептала я. – Взять одежду…

– Вы, конечно, можете ввязаться в драку, – тем временем объяснял Филипп. – Но здесь что-то не так. Еще полгода назад Атланта намекала, что знает какую-то вашу тайну.

Продолжая говорить, Филипп искоса поглядывал на меня. Я поняла, что он снова спрашивает, не было ли в моей жизни других мужчин. Но когда? Джимми старался не оставаться один даже на секунду и не оставлял меня. «Боюсь, что меня заберет бука», – объяснял он, целуя меня в нос, когда я спрашивала, почему он всеми силами избегает одиночества. Джимми редко… нет, Джимми никогда не давал прямые ответы на личные вопросы. Он предпочитал жить «здесь и сейчас», в окружающем мире, а не в собственной голове. Не утруждая себя размышлениями, почему люди устроены так, а не иначе, он просто принимал их целиком, любил или ненавидел.

– Когда мы с ним познакомились, я была девственницей, – тихо объяснила я Филиппу, – кроме Джимми, у меня не было мужчин.

Но, произнося эти слова, я невольно отвела взгляд, потому что сообразила: между мной и Джимми все-таки была тайна. Но знала об этом только я. Атланта никак не могла ее выведать…

И все-таки сумела.

К восьми часам мой уютный, надежный, привычный мир рухнул. Не знаю, кто известил Атланту, что самолет Джимми разбился, но о катастрофе она узнала сразу же. И прежде чем пресса успела раструбить о гибели Джимми, Атланта натворила больше бед, чем за все сорок восемь лет своей жизни.

Вернувшись из своей безумной экспедиции в магазин, мы с Филиппом застали у входной двери дома, который я считала своим, вооруженную охрану и услышали, что внутрь меня не пустят. Мне объявили, что все имущество Джимми принадлежит его единственным родственникам – Атланте и Рею.

Мы с Филиппом вернулись в машину, он в изумлении качал головой.

– Как они разузнали про завещание? Откуда ей известно, что Джеймс завещал им все? Послушайте, Лиллиан… – продолжал он, и я вдруг вспомнила, что при жизни Джимми он всегда звал меня «миссис Мэнвилл». – Не знаю, как ей это удалось, но я найду виновного, который проболтался, и… и… – Очевидно, он так и не смог придумать с ходу, что такого ужасного сделает с тем из своих коллег, который разболтал подробности завещания Джимми. – Мы будем бороться. Вы его жена, вы прожили вместе много лет. Мы с вами…

– Мне было семнадцать, когда я вышла за него, – тихо напомнила я. – Без маминого разрешения.

– Боже мой! – ахнул Филипп и открыл рот – похоже, чтобы прочитать нотацию о моем легкомыслии. Но передумал и с сожалением промолчал. Что толку выговаривать мне сейчас, если Джимми уже нет?

Неделю ужаснее следующей я не смогла бы даже вообразить. Через несколько часов после смерти Джимми Атланта уже выступила по телевидению и сообщила прессе, что намерена объявить войну «этой женщине», которая долгие годы держала в рабстве ее любимого брата: «Я добьюсь, чтобы она получила по заслугам!»

Для Атланты не имело значения, что Джимми ничего не оставил мне по завещанию. В нем не упоминалась даже пресловутая ферма. Нет, Атланта стремилась отомстить за все нанесенные мной обиды, которые привиделись ей за долгие годы. Даже денег ей не хотелось так сильно, как унизить меня.

Разумеется, она узнала, что наш брак с Джимми был заключен в нарушение закона. Это было нетрудно: моя сестра знала обо всем. Они с мужем развелись, потому что Марокко осточертел ей, а ее муж не желал отказываться от денег и роскоши. В своем разводе моя сестра винила меня. Может, она и позвонила Атланте и без расспросов сообщила, что по закону я не имела права вступить в брак с Джимми.

Едва обо всем узнав, Атланта предъявила прессе мое свидетельство о рождении, а затем продемонстрировала копию нашего свидетельства о браке. Мне было всего семнадцать, когда мы поженились, но я солгала, сказала, что мне уже есть восемнадцать, и, следовательно, по закону я сама могу принимать решения.

Без Джимми защищать меня от журналистов было уже некому. Теперь все журналисты, с которыми мой муж когда-то круто обошелся – иными словами, все до единого, – азартно рылись в архивах и вытаскивали на свет самые нелестные мои фотографии, какие только могли отыскать, а затем распихивали их по бульварным газетам и журналам сплетен. Невозможно было посмотреть на экран телевизора, открыть журнал или сесть за компьютер и не наткнуться взглядом на мой собственный подбородок и нос, как у моего отца. Сколько раз я твердила Джимми, что мечтаю подправить крупный, выделяющийся на лице нос. «Убрать долой!» – вот что я говорила Джимми, а он отвечал, что любит меня такой и что ему нет никакого дела, вправо искривлен мой нос или влево.

Но теперь, когда я слышала, как мне перемывают кости, мне начинало казаться, что уродливый нос – вообще не повод для расстройства. Как передать, что я чувствовала, видя, как четыре известных, уважаемых журналиста, трое мужчин и одна женщина, рассевшись за столом, рассуждают, действительно ли я «заманила» Джеймса Мэнвилла в брачные сети? Как будто такой человек, как Джимми, мог поддаться на уловку! И чью – семнадцатилетней девчонки, способной похвастаться разве что пригоршней голубых лент, выигранных на ярмарке штата! Маловероятно.

Юристы рассуждали, имею ли я по закону право претендовать на хоть какую-нибудь часть состояния Джимми.

Но когда завещание наконец огласили и стало ясно, что Джимми оставил все, что имел, брату и сестре, я вдруг превратилась в американскую Иезавель. Все, похоже, разом уверовали, что я как-то исхитрилась заманить в сети милого юного Джимми – чаще всего меня именовали «малолетней Саломеей», – но он, к счастью, разоблачил обман и в завещании позаботился о том, чтобы я «получила по заслугам».

Филипп делал все возможное, чтобы оградить меня от прессы, но это было нелегко. Больше всего мне хотелось прыгнуть в самолет и умчаться, спрятаться от всех, но теперь об этом не могло быть и речи. Остались в прошлом те дни, когда стоило мне только захотеть – и я могла отправиться на самолете куда угодно.

Шесть недель после смерти Джимми, пока суд разбирался с его завещанием, а газетчики перепевали и перевирали каждое слово, которое слышали, я сидела взаперти, в приземистом и длинном доме Филиппа. За эти страшные недели я покинула четыре стены всего один раз – ради похорон Джимми, да и то была так закутана в траурные драпировки, что меня, казалось, и не было в них вовсе. Чего я не собиралась делать, так это лить слезы, тем самым давая газетчикам, Атланте и Рею повод для злорадства.

Возле церкви я вновь услышала, что внутрь меня не пустят, но Филипп предвидел это: откуда-то вдруг появились, словно выросли из-под земли, шестеро мужчин со статью борцов сумо и взяли меня в плотное кольцо.

Так я попала на похороны Джимми – окруженная шестью великанами, с головой закутанная в черную ткань.

И это было правильно, потому что к тому времени я наконец осознала, что Джимми ушел навсегда, что он больше не вернется, а все прочее не имело значения. Я не переставала гадать, каким окажется фермерский дом, который он мне оставил. Однажды Джимми спросил, в каком доме я хотела бы жить, и я описала уютный коттедж с широкой тенистой верандой, старые деревья вокруг него и озеро неподалеку. «Посмотрим, может, и найдется такой», – отозвался Джимми с улыбкой, хитро поблескивая глазами. Но очередной его покупкой стал замок на острове у побережья Шотландии, где даже в августе было так холодно, что у меня зуб на зуб не попадал.

Завещание уже давно огласили, а я никак не могла собраться и покинуть дом Филиппа. Джимми не стало, вокруг дома по-прежнему околачивались журналисты, а где я и чем занимаюсь, не имело значения. Я подолгу стояла под душем, садилась за стол вместе с Филиппом и его семьей – женой Кэрол и двумя их дочерями, – но не припомню, чтобы я что-нибудь ела.

О том, что мне пора уезжать, я узнала от Филиппа.

– Мне отсюда не выйти! – в страхе воскликнула я, взглянув на шторы, которые не раздвигала ни днем ни ночью. – Меня караулят.

Филипп взял меня за руку, провел по ней ладонью. Моего мужа уже не было в живых, а я по-прежнему чувствовала себя замужней, поэтому высвободила руку и нахмурилась.

Но Филипп улыбался.

– Мы с Кэрол поговорили и решили, что вам… словом, вы должны исчезнуть.

– А-а, точно, – подхватила я, – совершить сати. Взойти на погребальный костер мужа, чтобы сопровождать его в загробной жизни.

Судя по выражению лица, Филипп не оценил мой черный юмор. Вот Джимми был бы в восторге. Он часто повторял: чем глубже я погружаюсь в депрессию, тем забавнее становлюсь. В таком случае в день его похорон мне следовало бы выйти на сцену с комическим номером.

– Лиллиан, – продолжал Филипп, но едва потянулся к моей руке, я поспешила отдернуть ее, – когда вы в последний раз смотрели на себя в зеркало?

– Мне… – Я чуть было не выпалила нечто язвительное, но неожиданно для себя обернулась к зеркалу над большим комодом, стоящим напротив кровати в комнате для гостей, где я жила. Конечно, я понимала, что худею, – и неудивительно, ведь я несколько недель толком не ела. Но только теперь я заметила, как сильно изменился мой вес. Щеки совсем ввалились. Оказалось, у меня есть скулы.

Я повернулась к Филиппу.

– Удивительно, правда? Сколько денег Джимми угрохал на диеты специально для меня, и все напрасно! А оказывается, ему надо было всего лишь умереть – и готово! Я наконец-то постройнела.

Филипп нахмурился.

– Лиллиан, я ведь не сразу завел с вами этот разговор: я пытался дать вам время примириться со смертью Джеймса и его волей…

И он вновь принялся читать мне нотации и упрекать в опрометчивости: почему я раньше не сказала ни ему, ни Джимми, что вышла замуж семнадцати лет от роду?

– Он устроил бы для вас пышную свадьбу. Ради вас он был готов на все, – заверил Филипп через день после того, как обо всем узнал. – Уж лучше свадьба с опозданием, чем тайное замужество.

Все это я уже слышала, в повторениях не нуждалась и потому прервала его:

– Вы хотите, чтобы я исчезла?

– Вообще-то эта идея пришла в голову Кэрол. По ее мнению, дело приняло такой оборот, что весь остаток вашей жизни может превратиться в бесконечное интервью. Вас будут выслеживать всегда и повсюду, лишь бы выведать новые подробности вашей жизни с Джимми. Но если…

– Если что? – поторопила я.

Узкое лицо Филиппа осветилось, и я вдруг поняла, почему Джимми прозвал этого человека лисенком.

– Помните, я рассказывал вам, как пытался переубедить Джеймса, когда тот решил оставить завещание? – Ждать ответа Филипп не стал. – Я уговорил его не включать в завещание тот фермерский дом. Объяснил, что если его сестра на многое способна, значит, может попытаться отнять у вас и ферму. В то время я еще не знал, что представляет собой ферма и дом, и думал, что это…

– Что именно? – поторопила я.

– Ценная недвижимость, – негромко выговорил он, уставившись в пол, а потом снова переводя взгляд на меня. – Послушайте, Лиллиан, я знаю, что этот дом на ферме – не бог весть что, но для Джеймса он что-то значил, иначе он не берег бы эту собственность столько лет подряд.

– Зачем он вообще купил эту ферму?

– В том-то и дело, что Джеймс ее не покупал. По-моему, она принадлежала ему всю жизнь.

– Недвижимость продают и покупают, – в растерянности напомнила я. – Хозяева не отдают ее просто так – по крайней мере при жизни… – Внезапно меня осенило: – Хотите сказать, что эта ферма досталась Джимми по наследству?

Впервые за долгое время у меня в душе вспыхнула искра интереса. Вся троица – Джимми, Атланта и Рей становились до невозможности скрытными, едва речь заходила про их детство. От прямых вопросов Рей уклонялся и тут же менял тему, а Атланта и Джимми врали не краснея. Сегодня они могли заявить, что родились в Южной Дакоте, завтра – что в Луизиане. По моим подсчетам, Джимми назвал мне четыре разных женских имени, отвечая на вопрос, как звали его мать. Я тайком прочла все шесть его официальных биографий, авторам которых повезло не больше, чем мне: о жизни Джеймса Мэнвилла они узнали столько же, сколько и я за первые шестнадцать лет брака с ним.

– Точно не знаю, – ответил Филипп, – но за время моего знакомства с Джеймсом этой недвижимости он не покупал.

Выслушав это, я лишь заморгала. Джимми и Филипп знали друг друга чуть ли не с раннего детства.

– Могу сказать только одно: когда я предупредил, что Атланта и Рей могут попытаться отнять у вас эту ферму, Джеймс побелел, словно смертельно перепугался.

– Джимми перепугался? – переспросила я, не веря своим ушам.

– И сказал: «Ты прав, Фил, поэтому я оставлю ферму тебе, а ты, когда придет время, перепишешь ее на Лил. И уговоришь принять ее от меня».

С этими словами Филипп вручил мне письмо от Джимми. Конверт был запечатан, значит, сам Филипп его не читал. И письмо, и документы на ферму в Виргинии он хранил у себя дома, в ожидании того дня, когда сможет передать мне и то и другое.

Прочитав письмо, я аккуратно свернула его и вложила обратно в конверт. Я не плакала: за последние шесть недель я пролила столько слез, что, вероятно, их источник у меня внутри иссяк. Я потянулась за папкой с документами, но Филипп отдернул руку.

– Если я перепишу эту недвижимость на Лиллиан Мэнвилл, а затем, как полагается, зарегистрирую сделку, не пройдет и суток, как репортеры и юристы начнут обивать ваш порог. Но… – Он умолк с таким видом, словно уговаривал меня, непослушного ребенка, вести себя как следует.

Не клюнув на приманку, я молча смотрела на него.

– Ну хорошо, – наконец продолжал он. – Мы с Кэрол подумали, что вам следовало бы взять другое имя и фамилию. Вы так похудели, что никто теперь не узнает в вас низенькую толстушку, жену Джеймса Мэнвилла.

Услышав это, я прищурилась и многозначительно уставилась на него. Я вовсе не желала знать, что и Филипп, и остальная свита Джимми втихомолку потешались над нами. Видно, годы жизни с Джимми не прошли для меня даром: я увидела, как Филипп увял под моим прицельным взглядом.

– Ну хорошо, – повторил он и сдавленно вздохнул. – Решать, конечно, вам, но я уже проделал почти всю работу. Ваши новые документы, удостоверяющие личность, готовы. Пришлось поднять давние связи Джеймса, пока его еще не забыли. Простите за прямоту, но у людей короткая память. Словом, хотите – берите.

Он протянул мне паспорт, я открыла его. Фотографии в нем не оказалось, зато было имя.

– «Бейли Джеймс», – прочла я вслух и перевела взгляд на Филиппа.

– Это придумала Кэрол – взяла вашу девичью фамилию, имя Джеймса, и… но вам, похоже, не нравится.

Наоборот: мне понравилась эта затея. Новое имя, а может, и новая жизнь.

– Кэрол говорит, что теперь, когда вы сильно похудели, вам достаточно будет подстричься и осветлить волосы, да еще… Если вы еще…

Я ждала продолжения. Что это он вдруг замялся? И вдруг я увидела, что он не сводит глаз с моего носа. В первом классе я свалилась с горки на школьной площадке головой вперед и ухитрилась удариться носом так, что он скособочился вправо. «А чего тут странного? – ржал шестиклассник Джонни Миллер, пока я размазывала кровавые сопли. – У нее такой носяра, что он ударился об землю на полчаса раньше, чем она сама!» До сих пор помню, как учительница обнимала меня, излучая сочувствие и с трудом удерживаясь, чтобы не прыснуть. Правда, она все-таки заставила Джонни извиниться за оскорбление.

– Вы хотите, чтобы я исправила нос, – напрямик заявила я.

Филипп коротко кивнул.

Повернувшись, я посмотрела на себя в зеркало. Если бы Джимми завещал свои миллиарды мне, я построила бы тюрьму, обнесла ее неприступными стенами и заперлась в ней от всех альфонсов и прочих прихлебателей, падких на чужие деньги. Миллиардов Джимми у меня нет, зато есть дурная слава. Когда-нибудь, лет через десять, воспоминания о Джимми потускнеют, изгладятся, и меня оставят в покое, но как выдержать эти десять лет…

Я уставилась на Филиппа.

– Вы, наверное, уже договорились с врачом.

– На сегодня. – Он бросил взгляд на свои часы стоимостью двадцать одну тысячу долларов, подарок Джимми. Мои часы теперь носила Атланта. – Конечно, если вы готовы.

Я сделала глубокий вдох.

– Готова, насколько это вообще возможно, – объявила я и поднялась.

С тех пор прошло две недели. Шрамы на носу зажили настолько, что я поняла: пора покинуть гостеприимный дом Филиппа и Кэрол. В большой мир шагнет не Лиллиан Мэнвилл, а женщина, которую я даже не узнавала в зеркале, некая Бейли Джеймс.

Оправляясь после пластической операции, я как-то незаметно сблизилась с Кэрол. Раньше я часто виделась с ней на вечеринках, которые любил устраивать Джимми, но он всегда предостерегал меня, что лучше не заводить приятельских отношений с теми, кто работает на тебя, поэтому я была любезна, но не откровенничала. Свои тайны я поверяла только одному человеку – Джимми.

Операцию мне сделали в частной клинике и уже через несколько часов отвезли обратно к Кэрол и Филиппу. В первую ночь за мной присматривала медсестра, а на второй вечер, когда я осталась одна, ко мне постучалась Кэрол. Я отозвалась на стук, она на цыпочках прошлась по комнате и присела на край кровати.

– Сердишься? – спросила она.

– Нет, доктор отлично поработал. Мне не на что сердиться, – отозвалась я, делая вид, будто не понимаю, о чем речь.

Кэрол не поверила и продолжала испытующе смотреть мне в глаза.

– Или ты о другом? Не сержусь ли я на человека, которому отдала шестнадцать лет жизни, только чтобы узнать, что он даже не упомянул меня в завещании?

Кэрол улыбнулась моему сарказму.

– Мужчины – подонки, – отозвалась она, мы обе улыбнулись, я охнула от боли в моем многострадальном носу, и мы дружно засмеялись. Мне стало по-настоящему весело впервые с тех пор, как я в последний раз говорила с Джимми.

– Что наденешь? – спросила Кэрол, усаживаясь на кровать по-турецки.

Она была десятью годами старше меня, и я могла бы поручиться, что со скальпелем пластического хирурга она хорошо знакома. Миловидная блондинка, Кэрол имела подчеркнуто ухоженный вид. Я знала, как достается такая ухоженность, потому что сама тратила на свою внешность уйму времени. Пусть я и была пышкой, но пышкой безупречно причесанной и холеной.

– Надену? Куда? – переспросила я, и у меня дрогнуло сердце. Пожалуйста, мысленно взмолилась я, скажите мне кто-нибудь, что больше мне никогда не придется сидеть в зале суда и слушать, как Атланта и Рей твердят, будто я «вертела Джимми как хотела».

– На себя, – пояснила Кэрол. – Не будешь же ты вечно разгуливать в моих свитерах.

– А-а! – спохватилась я. – Извини. В последнее время мне было как-то не до одежды. Я… – Черт, к глазам опять подступили слезы. Мне так хотелось быть стойким оловянным солдатиком и твердо верить, что все поступки Джимми продиктованы любовью. Но когда я вспоминала, что из всей одежды у меня теперь есть те вещи, которые я надевала в ночь смерти Джимми, да черная хламида, которую Филипп привез к похоронам, стойкой я себя вовсе не чувствовала.

Кэрол коснулась моей руки, тут же отдернула пальцы и встала с кровати.

– Я сейчас, – пообещала она, покидая комнату. И действительно, через минуту она вернулась с полуметровой кипой каких-то журналов, похожих на глянцевые. За такой короткий срок собрать их Кэрол ни за что бы не успела – значит, приготовила заранее, принесла и сложила под дверью.

Всю принесенную кипу она разложила в ногах кровати. Я недоуменно уставилась на незнакомые издания.

– Что это?

– Филипп проспорил мне пять баксов! – торжествующе объявила Кэрол. – Я уверяла его, что ты в глаза не видела каталога. А в нормаль… то есть в большинство домов они приходят с почтой штук по шесть в день.

Я поняла: она чуть не ляпнула «в нормальные дома», но вовремя остановилась. В домах Джимми кто-нибудь из слуг приносил мне немногочисленные письма на серебряном подносе.

Я взяла один из каталогов. «Норм Томпсон». Одежда вроде той, которую рекламировали в нем, время от времени появлялась у меня в шкафах, особенно когда мы жили на островах. Служащий, которого Джимми называл «закупщиком», заботился о том, чтобы в каждом доме у нас была наготове вся необходимая одежда.

Кэрол выбрала каталог с надписью «Колдуотер-Крик» и принялась листать его.

– Знаешь, я ведь часто тебе сочувствовала. Ты всегда выглядела такой одинокой и потерянной. Я говорила Филиппу… – Кэрол снова осеклась, не сводя глаз со страниц каталога.

– Что ты ему говорила?

– Что ты похожа на лампочку, которая вспыхивает, только когда Джеймс рядом.

То, что она сказала, мне не понравилось. Совсем. Можно подумать, я настолько… ничтожна, что даже не могу считаться личностью.

– Так зачем ты принесла мне все это? – спросила я самым ледяным тоном, на какой была способна.

От внимания Кэрол он не ускользнул.

– Я считаю, что мы перед тобой в долгу – за подарок на нашу с Филиппом свадьбу. Вот я и хотела предложить тебе заказать новую одежду и все прочее, что тебе может понадобиться. Филипп заплатит, это ему по карману. – Она понизила голос. – Теперь он адвокат Атланты и Рея.

У меня отвисла челюсть, это движение отдалось резкой болью в моем новом, усовершенствованном носу. Мне хотелось завопить «Предатель!», но я сдержалась.

– Ты не напомнишь, что мы с Джимми подарили вам на свадьбу?

– Этот дом, – ответила Кэрол.

На миг я онемела и была вынуждена отвернуться, чтобы спрятать от нее глаза. Джимми подарил дом своему поверенному, человеку, которого считал своим другом, а этот мнимый друг согласился работать на врагов. Я полистала каталог.

– А украшений здесь нет? Мне нужны новые часы.

Кэрол улыбнулась мне, я ответила ей улыбкой: дружеские узы были скреплены.

Глава 2

Филипп смотрел, как Лиллиан выходит из машины и медленно бредет к дому. Если не считать слез, которыми она разразилась всего на минуту, впервые увидев этот дом, она держала себя в руках. Филипп думал, что она вообще оказалась на удивление стойкой, особенно если вспомнить, через что ей пришлось пройти. Изумленно и недоверчиво качая головой, он перебрал в памяти все ухищрения, к которым прибег, лишь бы избежать этой минуты. Вместе с тремя ассистентами он потратил целых два дня и одно утро, убеждая Лиллиан опротестовать завещание Джеймса Мэнвилла – завещание, которое Филипп считал безнравственным и противозаконным.

Когда Джеймс сообщил Филиппу, каким ему представляется будущее завещание, поверенный вскинул брови. Он не осмелился признаться Джеймсу, о чем думает, – о том, что Джеймс, очевидно, выяснил, что его молодая жена не заслуживает наследства, что у нее скорее всего роман на стороне. И Филипп попытался отговорить Джеймса подписывать завещание, чреватое многолетними битвами в суде. Ему и в голову не приходило, что вдова Джеймса даже не попытается опротестовать его волю. Филипп объяснил Джеймсу: если тот хочет завещать деньги брату и сестре, тогда состояние следует разделить на три части – одной такой части с лихвой хватит любому из них.

Но Джеймс словно не слышал его. Его беспокоило лишь одно: как бы понадежнее закрепить за Лиллиан право собственности на какую-то ферму в Виргинии.

– Там ей понравится, – объяснил Джеймс в редком для него приступе откровенности. – Я слишком многое отнял у нее, а так смогу возместить потерю.

С точки зрения Филиппа, отнять у жены миллиардное состояние означало скорее наказать ее, чем вознаградить, однако он держал язык за зубами.

Только после смерти Джеймса, увидев истинную натуру Атланты и Рея, Филипп вдруг пожалел о том, что Лиллиан не настроена бороться. Ему хотелось возглавить команду самых сведущих и хитроумных юристов США, хотелось отнять у двух алчных паразитов все до последнего гроша. Прошли недели после смерти Джеймса, а Филипп не переставал удивляться тому, как обошлись с Лиллиан журналисты и люди, которых он считал друзьями своего покойного босса.

Но Лиллиан осталась невозмутимой. Никто и ничто не могло побудить ее вчинить обидчикам иск. Филипп и его помощники объясняли, что отвоеванные деньги она могла бы пустить на благотворительность, но даже это не заставило ее передумать.

– У Джимми была деловая хватка и чутье, как ни у кого другого, – повторяла она, – он ничего не делал просто так, без причины. Если он так решил, я намерена подчиниться его воле.

– Мэнвилл мертв, – напомнил один из юристов, багровый от досады. Все мысли отчетливо читались у него на лбу: это кем же надо быть, чтобы отвергнуть миллиарды долларов?!

После третьей встречи с юристами Лиллиан поднялась из-за стола и объявила:

– Я выслушала все ваши доводы и ознакомилась со всеми свидетельствами моей возможной победы и все-таки отказываюсь подавать в суд. Я выполню волю моего мужа. – Повернувшись, она двинулась прочь.

Один из юристов, который не был знаком ни с Джеймсом, ни тем более с его женой, фыркнул и негромко произнес:

– Все ясно: слишком недалекая и не знает цены деньгам.

Лиллиан услышала его. Медленно обернулась и устремила на юриста взгляд, который живо напомнил Филиппу Джеймса Мэнвилла. У Филиппа перехватило дыхание.

– Вы так и не поняли, – с расстановкой сказала она, – что жизнь – это не только деньги. Скажите, если бы вы были миллиардером и умерли, не оставив жене ни гроша, она стала бы сражаться за ваше состояние? Или память о вас была бы ей дороже любых денег?

Не дожидаясь ответа, Лиллиан покинула комнату.

Юристы, пряча усмешки, отвернулись от товарища, которого только что отбрила Лиллиан. Он как раз находился в процессе третьего скандального развода, причем его жена сражалась даже за антикварные дверные ручки их дома.

Наконец Филипп отчаялся убедить Лиллиан, что она должна бороться. Вечером в тот же день, когда состоялась последняя встреча с юристами, он рухнул в постель рядом с Кэрол и объявил:

– Понятия не имею, что еще предпринять.

– Помоги ей, – посоветовала Кэрол.

– А для чего, по-твоему, все это затевается? – хмыкнул он.

Кэрол, уткнувшаяся в журнал, осталась невозмутима.

– Все, что ты ей навязываешь, ей чуждо. Ты деспот пострашнее Джеймса.

– Да уж, вижу, как ты передо мной трепещешь, – съязвил Филипп. – Ну, выкладывай, что там у тебя в голове. – За двенадцать лет брака он почти научился читать мысли жены и сразу видел: она что-то задумала. Но, как обычно, она ждала, когда он зайдет в тупик, и только после этого начинала давать советы.

– Помоги ей поступить так, как она сама хочет, – растолковала Кэрол.

– И каким же это образом? – Филипп скептически уставился на жену. – Она сидит одна в комнате для гостей и ни с кем не желает разговаривать. Друзья и подружки, которыми при Джеймсе кишмя кишел их дом, даже не позвонили ей, чтобы выразить соболезнования.

– Я плохо знаю ее, но, похоже, при Джеймсе она изо всех сил старалась вести нормальную жизнь.

Филипп фыркнул.

– Нормальную? Рядом с Джеймсом Мэнвиллом? Кэрол, ты что, ослепла? У них было по особняку чуть ли не в каждой стране мира, повсюду их окружали армии слуг. Сразу после смерти Джеймса я возил ее в большой магазин и могу поклясться: она никогда раньше в таких не бывала. По крайней мере с тех пор, как сбежала из дому и вышла за Мэнвилла.

– Все так, но чем, по-твоему, занималась Лиллиан, пока жила в этих особняках? Устраивала вечеринки?

Филипп закинул руки за голову и засмотрелся в потолок.

– Нет, – наконец задумчиво протянул он. – Вечеринки устраивал Джеймс, а Лиллиан присутствовала на них. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так же тяготился этой обязанностью, как она. Ей оставалось только сидеть в полном одиночестве где-нибудь в углу и жевать. Бедняжка.

– А ты когда-нибудь видел ее счастливой?

– Нет, не… – не задумываясь начал Филипп, но замолчал. – Вру: однажды я привозил бумаги Джеймсу на подпись, но когда уже уезжал, вдруг заметил, что он забыл расписаться на одной из них, и потому вернулся. В доме я услышал голоса, двинулся на звуки, вошел в одну из дальних комнат и увидел их – они были вдвоем, без гостей, без слуг, и…

Вспоминая об этом, он невольно закрыл глаза. Это произошло в одном из особняков Джеймса стоимостью несколько миллионов долларов, среди «сплошного стекла и стали», как выражалась Лиллиан. Голоса доносились из комнаты, где Филипп никогда прежде не бывал. Комната примыкала к кухне, и поскольку дверь была открыта, Филипп заглянул туда. Дверь прикрывали портьеры в цветочек, придуманные кем-то из дизайнеров интерьера, поэтому находящиеся в комнате не заметили, что за ними наблюдают. Филипп понимал, что потакает нездоровому любопытству, но увиденное приковало его внимание.

Лиллиан, одетая не в шедевры портновского искусства, в которых Филипп привык видеть ее, а в простые джинсы и футболку, кормила Джеймса ужином. Они устроились в маленькой гостиной с крохотным круглым столом в одном углу. Судя по всему, к обстановке этой комнаты дизайнеры не имели никакого отношения. С диваном, обитым ситцем в розочках, соседствовал клетчатый стул. Сосновый стол был чисто выскоблен, два стула возле него выглядели так, словно их купили на деревенской распродаже.

Мебель в этой комнате не имела неизбежно бутафорского вида, который ухитрялись придавать ей дизайнеры. Обстановка в ней не подчинялась никаким правилам. Комната выглядела как половина американских гостиных, пара в ней – как наверняка пожелала бы выглядеть любая американская супружеская пара. Пока Лиллиан наполняла тарелку Джеймса, он болтал без умолку. А Лиллиан ловила каждое слово. Обернувшись, она поставила перед ним тарелку, рассмеялась его словам, и в этот момент Филипп понял, насколько она красива. Не просто пухленькая жена миллиардера, из которой слова не вытянешь, а настоящая красавица. Занявшись собственной тарелкой, она заговорила, и Филипп с изумлением увидел, что Джеймс слушает жену внимательнее, чем кого-либо другого. Джеймс согласно кивал, и Филипп понял: он спрашивал мнение Лиллиан о чем-то, и она высказала его. В голове у Филиппа само собой всплыло слово «партнерство».

Бесшумно, стараясь не шуршать неподписанными бумагами, Филипп удалился на цыпочках. Сколько раз за годы работы у Джеймса он слышал от людей: «Почему Мэнвилл не даст отставку своей толстухе и не подыщет себе женщину, которая хотя бы не боится собственной тени?» Но как всегда и во всем, в семейных делах Джеймс Мэнвилл знал, что делает.

В тот день, возвращаясь к машине, Филипп думал о том, что за все годы знакомства с Джеймсом никогда не завидовал ему. Благодаря Джеймсу у Филиппа было предостаточно денег, миллиарды Джеймса его не прельщали. Но теперь, став невольным свидетелем домашней сцены, Филипп вдруг ощутил жаркую волну зависти. С тех пор как он женился на Кэрол, она ни разу не смотрела на него так, как Лиллиан – на Джеймса, и не слушала, стараясь не упустить ни слова.

Филипп перевел взгляд на неподписанные бумаги и порадовался, что его присутствие осталось незамеченным. Джеймсу незачем знать, что кто-то наблюдал за их с Лиллиан частной жизнью.

– Да, – ответил Филипп Кэрол. – Я видел ее счастливой.

– Да ну? – встрепенулась Кэрол, в ее голосе послышалось жгучее любопытство. – Когда?

Джеймса уже не было в живых, а Филипп по-прежнему не мог предать давнего друга и открыть его тайну. Но воспоминания о ней озадачили его. Если Джеймс так любил жену, почему не оставил ей хотя бы столько денег, чтобы она могла защититься от прессы?

– Если тебе есть что сказать, – обратился Филипп к жене, – тогда говори.

– В день похорон Джеймса Лиллиан спросила, не видела ли я ферму, которую он ей завещал.

– И что? – удивился Филипп. – Что это значит? Эта ферма – сарай. Она кошмарна. Да, места там живописные, но дом надо снести, вдобавок без бульдозера участок под новый дом не разровнять.

Кэрол невнятно хмыкнула, не отрываясь от журнала.

– Человек, который способен заработать столько денег, сколько было у Джеймса, пальцем не шевельнет, если у него нет плана. Как думаешь, какими были его планы насчет этой фермы?

– Застраховать ее на несколько миллионов, а потом инсценировать поджог?

Кэрол пропустила вопрос мимо ушей.

– Разве там ее оставят в покое? Да репортеры сразу же поселятся в палатках прямо у нее перед крыльцом! Она… – Кэрол умолкла и уставилась на мужа так пристально, словно уверенная, что он уже уловил суть ее идеи.

Но Филипп слишком устал, чтобы играть в загадки.

– Что «она»? – спросил он.

Тут-то Кэрол и выложила все, что придумала: Лиллиан надо изменить и внешность, и имя.

И вот теперь, выйдя из машины и наблюдая, как Лиллиан – нет, Бейли, мысленно поправился он – осматривает уродливую развалюху, Филипп был вынужден признать, что его подопечная выглядит совсем другим человеком. Ему вспомнилось, как однажды Джеймс хлопнул ежедневником по столу и заявил: «Не могу сосредоточиться. Лил опять сидит на какой-то идиотской диете». И он завопил, призывая секретаря, – никаких селекторов Джеймс Мэнвилл не признавал. Секретарю было велено отправить Лиллиан по фунту шоколада всех сортов, какие только найдутся в ближайшем магазине «Годива». «Вот так будет лучше, – с удовлетворенной улыбкой заключил он. – А теперь – за работу».

Но как только вредить Лиллиан стало некому, она легко сбросила вес всего за несколько недель. Когда Филипп объяснил жене, каким способом Джеймс обычно убеждал Лиллиан бросить очередную диету, она откликнулась:

– Так вот в чем секрет похудения! – Она пощупала бедро. – Попробую вспомнить в следующий раз, когда ты куда-нибудь полетишь, а я буду на нервах.

После того как Бейли похудела и избавилась от грандиозного носа, Филиппу пришлось признать, что от нее невозможно отвести взгляд. Одутловатость сменилась изяществом линий, нос уже не отвлекал внимание от прекрасных глаз и маленького пухлого рта. Однажды за завтраком Кэрол наклонилась к нему, украдкой показала металлическую лопатку и прошептала: «Угадай, что я сделаю с этой штукой, если будешь пялиться и дальше?»

Нет, Бейли определенно была хороша.

– Как думаете, меня кто-нибудь узнает? – спросила Лиллиан первым делом, едва с нее сняли повязки.

– Ни за что! – в один голос заверили ее врач, Кэрол и Филипп, с трудом удержавшись от комплиментов: любой из них был бы напоминанием, что раньше внешность Лиллиан оставляла желать много лучшего.

Филипп жестом велел шоферу второй машины выгрузить чемоданы из багажника и занести их в дом. Эти две машины встретили их в аэропорту: внедорожник Филипп купил для Лиллиан, а черный седан из местного проката должен был доставить его самого обратно в аэропорт.

Весь путь в самолете до аэропорта Даллеса[1] Лиллиан просидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. Филипп пытался разговорить ее, но она только кивала. Он понял: она оскорблена тем, что он согласился работать на Атланту и Рея, и хотел объясниться, но вовремя спохватился: чем меньше знает Лиллиан, тем лучше. Если она отказалась бороться сама, он выдержит эту битву ради нее. Филипп знал, что сделать это можно лишь одним способом: подрывной деятельностью изнутри.

За три часа езды от аэропорта до горного городишки Кэлберн, возле которого находилась ферма, Лиллиан немного оттаяла и постаралась выведать у Филиппа все, что он знал о городе и доме.

К несчастью для нее, Филипп мог с чистым сердцем сказать: несмотря на двадцатилетнее знакомство с Джеймсом Мэнвиллом, о детстве покойного друга он не знает ровным счетом ничего. По правде говоря, он даже не был уверен, что эта ферма имела какое-то отношение к прошлому Джеймса.

– Откуда у Джеймса взялись такие родственники, как Атланта и Рей? – недоумевала Лиллиан. – Ума не приложу.

Филиппа так и подмывало ответить: «Только потому, что вы никогда не видели, как Джеймс ведет дела. Иначе вы поняли бы, что между братьями и сестрой больше общего, чем кажется на первый взгляд». Но он удержался. Незачем портить ей воспоминания об умершем муже, решил он.

Лиллиан – нет, Бейли, снова поправился он – обошла вокруг дома, чтобы осмотреть его с тыльной стороны. Детектив, которому Филипп поручил сфотографировать эту недвижимость, сделал снимки, на которых было отчетливо видно, что сзади дом выглядит еще более ветхим, чем спереди. Филипп с ужасом ждал, когда Лиллиан убедится в этом сама. Поднявшись на крыльцо, Филипп отпер дверь ключом, полученным от Джеймса в день подписания бумаг на дом.

Дверь свалилась с проржавевших петель и рухнула на пол, прихватив с собой часть трухлявого косяка. Вздрогнув от неожиданности, Филипп обернулся к спутнику, нагруженному чемоданами, потом наступил на упавшую дверь и вошел в дом.

Внутри дом был еще омерзительнее, чем снаружи. Паутина пыльными клочьями свисала с потолка до самого пола, под которым слышалось шуршание какой-то местной фауны – мышей, крыс, что там еще может водиться в фермерском доме. Луч света, пробивающийся через запыленные окна, высветил густой столб пыли, скопившейся за долгие годы.

– Несите багаж обратно в машину, – бросил Филипп спутнику через плечо. – Здесь она не останется.

Пропустив вперед носильщика с чемоданами, Филипп снова наступил на упавшую дверь и вышел на свежий воздух. Прежде он никогда не замечал за Джеймсом Мэнвиллом склонности к злорадству. Но если он завещал жене этот сарай и рассчитывал, что она поселится здесь, значит, он был либо сумасшедшим, либо злобным и мстительным человеком. И поскольку Филипп знал, что Джеймс был в своем уме, значит…

Плотно сжав губы в гневе, Филипп двинулся в обход дома на поиски Бейли.

Снимки не солгали: ветхость дома с тыла была очевиднее, чем с фасада. Вековые деревья, лозы, сплошь усеянные зловещими с виду шипами, кусты чуть ли не выше деревьев и бурьян словно из фантастического фильма соперничали за пространство и солнечный свет. При виде всей этой спутанной растительности Филиппа передернуло. Справа от него вымощенная камнем дорожка вилась между сорняками в человеческий рост. Со всех сторон слышалось гудение пчел, Филипп невольно ускорил шаг.

– Лиллиан! – позвал он и осекся. Осторожный, как все юристы, он огляделся по сторонам, проверяя, не слышал ли кто-нибудь, как он оплошал, позвав хозяйку фермы прежним именем. Но в зарослях по обе стороны с легкостью могла бы спрятаться целая армия, и Филипп вряд ли сумел бы разглядеть ее. – Бейли! – позвал он уже громче и прибавил шагу. Ему никто не ответил.

Филиппу сразу же представились все ужасы загородной жизни: змеи, бешеные скунсы, олени, способные убить человека ударом копыта. Водятся ли в этих горах волки? А дикие кошки – из тех, что прыгают с деревьев на спины ничего не подозревающих людей? А медведи?!

Если бы не жакет ярко-розового цвета, Филипп ни за что не заметил бы Лиллиан. Она нырнула куда-то в гущу низко нависающих веток самого большого и уродливого дерева, какое случалось видеть Филиппу. На виду остались лишь облаченные в джинсы ноги и розовый рукав. Боже, мелькнуло у Филиппа, она повесилась. Отчаявшись после смерти Джеймса, при виде этой дрянной развалюхи она покончила с собой!

С колотящимся сердцем он бросился к дереву, поднырнул под две наклонившиеся к самой земле ветки и увидел ее. Живая и невредимая, она смотрела куда-то вверх с таким восторгом, словно узрела небесное видение. Час от часу не легче: значит, она не покончила с собой, а лишилась рассудка, заключил Филипп.

– Бейли… – тихо позвал он, и, не дождавшись реакции, добавил: – Лиллиан!

Она по-прежнему смотрела вверх. Медленно и осторожно Филипп подступил поближе, не забывая опасливо поглядывать на землю. Кажется, это от гремучих змей ни в коем случае не рекомендуется убегать? Может, она боится пошевелиться потому, что заметила ядовитую змею?

– Бейли! – еще раз повторил он, шагнув ближе. – Мы можем сразу же уехать. Вам незачем оставаться здесь. Если хотите, я куплю вам дом в другом месте. Я…

– Знаете, что это такое? – прошептала она.

Филипп вскинул голову, присмотрелся, но увидел только старое дерево, которое давным-давно пора обрезать, а еще лучше – выкорчевать.

– Знаю, – кивнул он, – трухлявая коряга. Но вам совсем не обязательно разглядывать ее. – Он взял Лиллиан за руку, чтобы увести.

– Это тутовое дерево, – тихо объяснила она. Ее голос звучал почти благоговейно. – Очень старое. Черный тутовник.

– Замечательно, – отозвался Филипп и настойчивее потянул ее за руку.

Бейли улыбнулась.

– Китайцы надули старину Джеймса.

Поначалу он решил, что она имеет в виду Джеймса Мэнвилла, но вдруг понял: речь о короле Англии, бездарном преемнике Елизаветы I – Якове. Но как связан английский король с запущенной фермой в Виргинии?

Она объяснила:

– Король Яков решил выращивать тутовые деревья в Англии, чтобы разводить тутовых шелкопрядов и получать сырье для шелка. Понимаете, тутовые шелкопряды питаются листьями тутовника. Поэтому Яков распорядился вывезти из Китая тысячи саженцев тутовых деревьев. Но… – Она осеклась, улыбнулась и погладила лист огромного дерева. – Китайцы обвели его вокруг пальца. Они послали английскому королю деревья, которые приносят черные плоды вместо белых. Черный тутовник очень вкусный, но шелкопряд его листья не ест.

Филипп взглянул на часы. Уже два. Три часа обратного пути до аэропорта, в шесть его рейс. Конечно, придется покупать обратный билет и для Бейли…

– Послушайте, давайте вы расскажете мне про тутовые деревья и английских королей на обратном пути в аэропорт, хорошо? Мы можем…

– Я никуда не еду, – перебила она.

Филипп чуть не ударился в слезы. Откуда в женщинах это стремление спорить и противоречить?

– Бейли, – решительно начал он, – вы не видели, что творится внутри дома! Он разваливается на глазах. Дверь рухнула, едва я попытался отпереть ее. Оставаться здесь на ночь просто опасно. Всюду грязища! Это не…

– Что это? – перебила она.

Со стороны усыпанной гравием дороги, ведущей к дому, послышался сигнал большой машины. Филипп простонал: «О нет!», а Бейли вынырнула из-под веток и понеслась по дорожке между зарослями бурьяна.

Привезли мебель.

Глава 3

Двое дюжих грузчиков остановились за спиной Бейли, заглядывая в дом поверх упавшей двери. В разбитые окна залетал ветерок, в нем танцевала пыльная паутина.

– Не ждали нас тут, верно? – спросил в тишине один из грузчиков.

– Произошла ошибка, – вмешался подоспевший Филипп. – Мы отсылаем всю мебель обратно.

– Обратно я ее не повезу, – заупрямился ближайший к Бейли грузчик. – Слушайте, мистер, фургон мой, а мебель-то чужая. Мне заплатили за доставку в один конец. Если я привезу ее на север, мне скажут, что обратная доставка за мой счет.

– Я заплачу вам, сколько… – начал Филипп, но Бейли прервала его.

– Ничего увозить не понадобится. Мебель расставим в доме, как только его…

– Отремонтируют? – вскинул брови один грузчик.

– Надо было сдавать задом, – поддержал второй, – эта халупа того и гляди развалится. Полпинка хватит.

Первый грузчик и хозяин фургона, тот, что был повыше ростом и поплотнее, нахмурился, глядя на Бейли сверху вниз. Она не доставала ему головой до груди, а он привык оберегать всякую мелюзгу.

– Может, разгрузить мебель где-нибудь в другом месте, пока вы не приведете в порядок этот дом? У вас здесь нет знакомых с просторным гаражом?

Прикусив нижнюю губу, Бейли отрицательно помотала головой. Какие там знакомые, думала она, не смея взглянуть на Филиппа. Она знала, что он ждет, когда она «образумится», – это универсальное мужское выражение означало, что она должна признать его правоту и подчиниться.

Второму грузчику надоело издеваться над ветхим домом и он придумал кое-что получше.

– А может, перенесем мебель в тот сарай?

Бейли встрепенулась:

– Сарай? Какой сарай?

Грузчик указал в сторону густых зарослей, за которыми угадывалось что-то вроде крыши, когда-то выкрашенной в красный цвет.

– Там или сарай, или пожарная часть, – предположил грузчик.

Его неуклюжей шутке никто не засмеялся, но Бейли вдруг метнулась сквозь заросли, одной рукой прикрывая лицо, другой отводя в сторону лианы и ветки кустов.

– Напомните потом, что чаевых вы не заслужили, – попросил Филипп грузчика, который высмотрел в кустах сарай, и поспешил за Бейли, сопровождаемый по пятам обоими грузчиками.

Строение и вправду оказалось сараем, стоящим всего в сотне ярдов от дома. Дорожка к нему совсем заросла, подступы к сараю преграждала растительность. Итогом борьбы с ней стали три длинных кровоточащих царапины на левой руке Бейли.

Сарай был невелик, не из тех, где хватит места десятку лошадей и коров. В таком строении деревенский сквайр мог бы хранить садовые инструменты и, возможно, держать пару коней.

Бейли сражалась с тяжелой дверью, когда наконец подоспели остальные, и оба грузчика сразу бросились на помощь. Замок на двери оказался надежным, но заржавел оттого, что им долго не пользовались. Неодобрительно поджав губы, Филипп наблюдал, как грузчики и Бейли общими усилиями сдвигают дверь в сторону. Из сарая вырвалось густое облако пыли и мелкой соломы, и все трое закашлялись.

– Когда его открывали в последний раз? – спросил второй грузчик, кашляя так надсадно, словно вместе с пылью хотел выхаркать легкие.

– Понятия не имею, – ответила Бейли, выпрямилась и глубоко вздохнула. – Я сама впервые увидела эту ферму час назад.

– Вы купили ее не глядя? – изумился ее собеседник, по голосу которого было ясно, что он охотно отдал бы Бейли титул Идиотка года.

– Получила в наследство, – бросила Бейли через плечо и заглянула в сарай. В окна под крышей вливался свет, но понадобилось несколько минут, чтобы глаза привыкли к нему. Помимо нескольких тюков иссохшего сена, внутри обнаружилась конская упряжь на одной стене и несколько сломанных лопат на другой. В глубине виднелись очертания нескольких пустых конских денников. Так или иначе, сарай выглядел гораздо крепче дома. По крайней мере крыша не протекала.

Бейли повернулась к остальным:

– Перенесем мебель сюда.

– Это каким же образом? – поинтересовался Филипп, кивнув в ту сторону, откуда они пришли. К сараю не вело даже тропинки, не говоря уже о подъездной дорожке для фургона.

На миг Бейли растерялась, но вдруг просияла:

– Если не ошибаюсь, машина, которую вы мне купили, полноприводная? Тогда мы проложим тропу. – И она ринулась в узкий просвет, оставленный в кустах четырьмя телами.

К Филиппу подошел первый грузчик.

– Если уж что втемяшилось женщине, лучше не попадаться под горячую руку, – негромко заметил он и хмыкнул.

Филипп притворился, что не слышит.

Через несколько часов, когда сарай заполнился ящиками, коробками и мебелью, закутанной в упаковочную пленку, Бейли дала каждому грузчику по пятьдесят долларов чаевых.

– Такие расходы вам теперь не по карману, – напомнил Филипп, когда грузчики укатили. – Если уж понадобилось, давайте на чай понемногу.

Бейли зашагала к дому, обогнав Филиппа и высоко держа голову. Когда они шагнули через порог, Филипп взял ее за руку.

– Лил… то есть Бейли, нам надо поговорить. Вам нельзя оставаться здесь одной. Это… это… – Он никак не мог подобрать слов, как можно точнее выражающих все, что он думает об этом заброшенном старом доме. Ему невольно вспоминалось, какую жизнь Бейли вела с тех пор, как он ее знал: слуги, дворцы, шелковые простыни. Как и Кэрол, почти все время Бейли посвящала уходу за собой. – Если вы останетесь здесь, это будет похоже на попытку Марии Антуанетты приобщиться к крестьянской жизни, – с досадой продолжал он. – Вы же понятия не имеете, как здесь живут и работают люди.

– Да я вообще мало что знаю, – согласилась Бейли, озаренная светом уходящего дня. – Но разве у меня есть выбор?

– Я позабочусь о вас, – торопливо пообещал Филипп. – Я куплю вам дом, я…

Бейли прищурилась.

– Хотите сказать, что купите мне дом на деньги, заработанные у Джеймса Мэнвилла, поселите меня там, – она шагнула ближе, – и будете старательно оберегать? Значит, вот что вы задумали? Как Питер-Тыквоед?[2] – Она стояла так близко, что почти касалась его носом. Понизив голос, она продолжала: – Или хотите попытаться занять место Джимми? Думаете, получится? Если одному мужчине удалось, значит, удастся и другому? Любому другому? Даже вам? Решили, если уж я шестнадцать лет прожила затворницей с одним человеком, значит, настолько привыкла к уединенной жизни, что меня устроит даже такой хозяин гарема, как вы?

Заморгав, Филипп выпрямил спину и попятился.

– Я совсем не то имел в виду. Просто этот дом для жизни непригоден.

– Да, абсолютно, – согласилась она, гневно нахмурившись. – Только знаете что? Он мой. Насколько я понимаю, я его заработала – хотя бы тем, что терпела все эти кошмарные вечеринки, мучилась на них ради Джимми, зная, что все вокруг следят за мной во все глаза и обсуждают каждый мой взгляд, слово и проглоченный кусок. – Заметив, что Филипп дрогнул, она сделала еще шаг вперед. – Неужели вы считали, что я ничего не слышу? Вы шептались у меня за спиной о том, какая я толстая и что такой дурнушке не место рядом с деятельным и богатым человеком вроде Джимми. Вы говорили…

– Я – нет, – негромко уточнил Филипп. – Ничего подобного я никогда не говорил, так что незачем делать из меня врага.

– Тогда почему же вы теперь работаете на Атланту и Рея?! – выкрикнула она и умолкла. Она вовсе не собиралась бросать это обвинение ему в лицо, не хотела, чтобы он понял, как больно ранил ее этот поступок.

Филипп не спешил отвечать. Сдержанный от природы и вдобавок наученный опытом юриста, он редко шел на откровенность, за что Джеймс особенно высоко ценил его.

– Доверьтесь мне, – наконец произнес он. – Я прошу вас только об одном: довериться мне.

Минуту они стояли неподвижно, уставившись друг на друга в упор. Ни один не собирался уступать, но в конце концов Филипп слабо улыбнулся.

– Так вот, насчет гарема и вас в роли любимой наложницы…

Бейли растерялась настолько, что могла лишь таращиться на него в изумлении, приоткрыв рот. Неужели она не ослышалась? Прошла целая минута, прежде чем она сообразила, что Филипп дразнит ее, да еще и с сексуальным подтекстом! За всю свою жизнь Бейли слышала нечто подобное только от Джимми, да и то нечасто. Поколебавшись немного, она решилась – была не была! – и выпалила:

– Нет уж, или я буду второй женой после Кэрол, или сделка не состоится. А если я рожу вам сына, султаном будет он, договорились?

Филипп рассмеялся, оборвал смех и некоторое время смотрел на нее молча.

– Жаль, что я раньше не пытался познакомиться с вами поближе.

– Мне тоже, – произнесла она, улыбаясь ему.

– Что вы не познакомились со мной или не узнали саму себя?

– И то и другое, – ответила она, потянулась и поцеловала его в щеку.

У Филиппа блеснули глаза.

– Кстати, насчет сыновей… – начал он. – У меня низкая активность сперматозоидов, так что понадобится уйма попыток, прежде чем…

– А ну вон отсюда! – с хохотом перебила она.

Оставив Бейли список из полдюжины номеров, по которым можно с ним связаться, Филипп нехотя сел в машину, за спину ждущего водителя.

– В любом случае, – заключил он, выглянув в окно, – обращайтесь ко мне, если вам что-нибудь понадобится.

Машина развернулась на дорожке, сквозь гравий которой проросли сорняки.

– Ужин! – крикнула вслед ей Бейли, но Филипп ее не услышал: машина покатилась прочь, поднимая пыль. – Или продуктовый магазин, – оставшись одна, добавила Бейли.

Она постояла, прислушиваясь к шуму удаляющейся машины, пока он не затих вдали, потом вздохнула и опустила плечи. Со всех сторон ее обступали вымахавшие сорняки, деревья низко склоняли ветки, ползучие шипастые плети угрожали впиться в кожу. Еще неизвестно, кто рыщет среди этих деревьев… Как нарочно, в траве что-то зашуршало. Змея? Человек, который все это время наблюдал и ждал?

Закрыв глаза, Бейли сглотнула и помолилась шепотом:

– Боже милостивый, пожалуйста, позаботься обо мне так, как заботился раньше… – Ей хотелось добавить еще что-нибудь, но ничего не приходило в голову. До сих пор ее жизнь складывалась удачно, и теперь она хотела лишь одного: чтобы везение не покинуло ее.

Медленно повернувшись, Бейли направилась в ту сторону, откуда доносился шорох, и увидела, что это просто две ветки на ветру трутся друг о друга. Но найденный источник звука не развеял ее опасения. Звуков вокруг было слишком много – как и укромных мест, где могли прятаться люди и звери.

Стараясь держаться прямо, она сначала попятилась, а затем развернулась и со всех ног кинулась к сараю.

Глава 4

Проснувшись на следующее утро, Бейли поначалу не поняла, где она. По привычке, сложившейся за полжизни, она протянула руку к Джимми, не нашла его, но не встревожилась: он и раньше часто уезжал по делам, делать деньги – и транжирить их, как он любил повторять.

Взревел двигатель грузовика, и дремоту Бейли сняло как рукой. Перевернувшись на спину, она увидела над собой незнакомый потолок. Постепенно к ней вернулись воспоминания. Джимми больше нет, она осталась одна. В полном, абсолютном одиночестве.

Снаружи доносился щебет птиц, шелест ветра в кронах деревьев, шум двигателя и хруст гравия под тяжелыми колесами. От таких звуков она давным-давно отвыкла. Особняки, которые покупал Джимми, обычно бывали окружены обширными лужайками, широченными каменными террасами или океаном. Усыпанных гравием подъездных дорожек Джимми не выносил.

Перед отъездом грузчики помогли ей собрать кровать. Элегантное новое ложе, как из рекламы постельного белья, – каркас из светлого крашеного дерева, искусственно состаренного, словно кроватью пользовались уже много лет, – стояло посреди сарая и выглядело в нем неуместно. Понадобилось пересмотреть содержимое шести коробок, чтобы наконец отыскать постельное белье. Филипп помог застелить кровать белыми хлопковыми простынями, накинуть сверху пухлое белое одеяло и разместить в изголовье полдюжины подушек. Когда все было готово, они переглянулись и расхохотались: кровать словно приготовили к фотосессии – белое белье на светлом дереве посреди лохматых тюков соломы.

Проводив грузчиков и Филиппа, Бейли вернулась в сарай и сразу забралась в постель. Что я наделала, билось у нее в голове, и если бы у нее был мобильник, она сейчас же позвонила бы Филиппу и попросила вернуться и забрать ее отсюда. Она была готова на что угодно, даже сражаться с Атлантой и Реем за деньги Джимми. Купила бы себе где-нибудь симпатичный домик и…

Бейли прервала поток своих мыслей. Судя по звуку, машина приближалась. Не прошло и минуты, как послышался вздох пневматических тормозов – звук, который ни с чем не спутаешь. Неужели грузчики вернулись, изумилась она, отбросила одеяло и сунула ноги в туфли.

Пытаясь справиться с туго движущейся по полозьям дверью сарая, она вновь взяла себе на заметку: масло, не забыть бы купить масло. Со вчерашнего дня тропа в зарослях между домом и сараем стала заметно шире. Пройдя по ней, Бейли остановилась перед домом, глядя на большой белый фургон. На боку фургона красовалась надпись «"Викинг". Промышленная чистка и уборка», а рядом – мускулистый парень в рогатом шлеме и шкурах, со шваброй в руках.

Из фургона выбрался незнакомец в темно-синем рабочем комбинезоне, с планшетом в руках.

– Вы Бейли Джеймс? – спросил он.

Ей понадобилась доля секунды, чтобы вспомнить: да, теперь ее зовут так.

– Да, – потирая глаза, ответила она. – Но уборщиков я не вызывала.

Еще двое мужчин выбрались из фургона.

Первый окинул взглядом дом. Дверь так и лежала на том же месте, куда упала вчера, в окнах недоставало нескольких стекол, и сквозь пустые проемы было видно, что в комнатах полно пыльной паутины.

– А может, вы об этом так мечтали, что нас прислала ваша фея-крестная, – предположил он.

Непривычная к такой фамильярности со стороны обслуживающего персонала, Бейли изумленно промолчала. Но тут же увидела в глазах незваного гостя веселые искры – что-то слишком часто она стала в последнее время замечать насмешки в мужских глазах. Как и Филипп, незнакомец просто поддразнивал ее.

– Надеетесь сойти за прекрасного принца? – невозмутимо осведомилась она.

Бейли знала: скажи она что-нибудь этакое незнакомому человеку месяц назад, он нахмурился бы и отошел, а теперь все трое дружно захохотали, и ее собеседнику и в голову не пришло оскорбиться.

– Для нас, сотрудников «Викинга», желание клиента – закон, – объявил он и протянул ей планшет.

Вверху на бланке значилось: «Заказчик – Филипп Уотермен». Милый Филипп, думала Бейли, расписываясь на нижней строчке. Накормить ее ужином он так и не додумался, зато вызвал бригаду уборщиков. В ней боролись два желания: отослать всю троицу обратно, продемонстрировав независимость, и принять заботу Филиппа, который решил избавить ее от утомительной многодневной уборки.

Вздохнув, она протянула подписанный бланк уборщику.

– Эй, Хэнк! – позвал с передней веранды один из мужчин. – Что будем делать с этим хламом?

Бейли обошла вокруг куста – кажется, до неприличия обросшей, давно не знавшей обрезки буддлеи – и увидела, что имеет в виду уборщик. Сбоку от входной двери на полу стояло несколько коробок и мешков. За раму окна справа от рухнувшей двери были заткнуты какие-то бумаги.

Водитель фургона выжидательно смотрел на Бейли.

Торопливо подойдя к куче коробок, она осмотрела их. В одной обнаружилась запеканка из макарон с тунцом в блюде для микроволновой печки. «С приездом!» – значилось на приложенной карточке, подписанной некой Пэтси Лонгейкр. В другой коробке нашлись две жареные курицы в фольге, без визиток и записок. В промасленном бумажном пакете – полфунта гвоздей. «Может, пригодится», – гласила записка, нацарапанная на обрывке разлинованного листочка из школьной тетради. Еще один пакет, а в нем – четыре яблока, каждое бережно завернуто в газету. Литровая банка законсервированных по-домашнему огурцов, на этикетке – имя: «Айрис Коффмен». И три букета полевых цветов на подоконнике, перевязанных ниткой. А еще – старая, ржавая мотыга, прислоненная к стене. Неподписанная записка при ней объясняла: «Она вам наверняка понадобится, бог знает почему мой муж никогда ею не пользовался».

В трещину оконной рамы (шириной пальца в два, поэтому места хватило с избытком) были заткнуты визитные карточки и рекламные проспекты. Карточка страхового агента с офисом на Мейн-стрит – главной улице Кэлберна. Карточка мастера, занимающегося рытьем колодцев, и агента по недвижимости. «Захотите продать дом – свяжитесь со мной», – было написано на обороте. И карточка местного умельца, мастера на все руки. От избытка чувств Бейли поцеловала ее и сунула в карман джинсов.

– Э, у меня тоже есть визитка! – притворился обиженным один из уборщиков.

Не зная, как отреагировать на эту шутку, Бейли сказала:

– Этими вещами я сама займусь. А вы пока приступайте к уборке.

Один из уборщиков озабоченно оглядывал грязное окно.

– Эх, надо было прихватить огнемет!

Бейли ответила ему красноречивым взглядом: «Займитесь делом!», но в отличие от Джимми, у которого этот взгляд всегда срабатывал, у нее ничего не получилось. Перешучиваясь, уборщики принялись выгружать из фургона аппаратуру и чистящие средства.

Тем временем Бейли вытащила застрявший в трещине рамы большой конверт и вскрыла его. Оказалось, ее приветствует торговая палата Кэлберна во главе с президентом Дженис Несбитт. В конверте лежала карта городка с обозначенной на ней Мейн-стрит и еще тремя улицами, отходящими от нее. Вчера Филипп привез Бейли на ферму с противоположной стороны, поэтому города она не видела и теперь задумалась, есть ли в нем магазины, а если да, то какие. Стрелка указывала в угол карты. «Ваш дом здесь», – написал кто-то от руки.

– Черт знает где, – пробормотала Бейли себе под нос, подняла голову и увидела, что один из уборщиков протягивает ей пустую чистую коробку. Благодарно улыбнувшись, она сложила в нее все приношения незнакомых горожан. Странно, думала она: когда она выглядела… скажем так – иначе, мужчинам и в голову не приходило приносить ей коробки.

Продолжая улыбаться, Бейли отнесла коробку в сарай. Она проголодалась и хотела спокойно перекусить в одиночестве, а заодно подумать, каково это – жить в городе, где люди поздравляют друг друга с приездом. Но ее уединение вскоре нарушил звук клаксона, и Бейли сообразила, что зовут именно ее. С куриной ножкой в одной руке и яблоком в другой, она поспешила к дому и остолбенела: на подъездной дорожке теснилось сразу три грузовика, два припарковались на шоссе и вдобавок еще четыре ждали, когда освободится место поближе к дому. Восемь незнакомцев ринулись к Бейли, требуя подписать бумаги на планшетах.

– Можно, я первый? – попросил парень в форме «Федекса». – Мне бы поскорее уехать отсюда. Вы Бейли Джеймс? – спросил он и, не дожидаясь, когда она кивнет, вручил ей пакет и бумаги на подпись.

Бейли расписалась и, не зная, как быть, вскрыла клапан пакета. Внутри лежали два конверта с обратным адресом Филиппа. «Это подарок на новоселье, – сообщала записка в первом. – Не волнуйтесь, это им по карману». Бейли усмехнулась: очевидно, Филипп нашел какой-то способ взвалить все расходы на Атланту и Рея. Во втором конверте она нашла пачку хрустящих, новеньких пятидесятидолларовых купюр, скрепленных зажимом. «Я же знаю, как вы любите разбрасываться чаевыми», – написал Филипп.

Улыбаясь, Бейли подняла голову – и увидела, что ее обступила чуть ли не дюжина незнакомцев с бумагами в руках, жаждущих ее подписи.

– Кто первый? – спросила она, протянула руку и начала расписываться, не успевая толком прочитывать бумаги. Дух Джимми наверняка недовольно хмурился, наблюдая за ней.

– Вы мне покажете, где здесь газовые трубы? – спрашивал один незнакомец.

– Где вам установить телефонные розетки? – допытывался другой.

– Где в доме распределительный щит? – интересовался третий.

– Понятия не имею, – ответила Бейли, оглядываясь на дом. – Внутрь я еще не заходила.

От такого известия все умолкли. Дом принадлежал Бейли, а она в нем еще не успела побывать. Незнакомцы переглянулись, словно соглашаясь: «С приветом дамочка».

– Я здесь уже двадцать минут, а дома толком не видел, – заявил еще один гость. – Вокруг него такие джунгли, что я боялся попасть в зыбучие пески. Я из компании «Ландшафтный дизайн Спенсера». Нам поручили привести в порядок территорию вокруг дома, подрезать деревья и скосить траву – и все это за один день. Я уже отправил одного подручного за бензопилами и культиватором. У вас будут какие-нибудь пожелания?

Бейли только молча уставилась на него, но никаких особых пожеланий по поводу сада, которого сама не видела, придумать не смогла. Она покачала головой, но едва он направился прочь, крикнула вслед:

– Только тутовое дерево не трогайте!

– Даже если оно сожрет кого-нибудь из моих людей? – без улыбки уточнил он.

– Будем считать, что он понадобился в качестве удобрения, – в тон ему разъяснила Бейли. – Включите стоимость в счет.

– Понял. – Незнакомец изобразил нечто вроде салюта и двинулся прочь. Остальные с улыбками разошлись, а Бейли последовала за ними, решив выяснить, как выглядит внутри дом, оставленный ей Джимми.

Сделав несколько шагов по рухнувшей двери, она на миг закрыла глаза и мысленно произнесла, как заклинание, слово «очаровательно» – в надежде, что ангелы-хранители слышат ее. Она искренне надеялась, что внутри дом смотрится гораздо лучше, чем снаружи.

Но, не успев сделать и четырех шагов, Бейли убедилась, что и ангелы-хранители, и ее фея-крестная в отпуске. Она стояла посреди тесной и душной комнаты без окон, все четыре стены которой были обшиты дешевыми и безобразными бурыми панелями – не деревянными и не пластиковыми, а сделанными из неизвестного материала. Коридор вел из этого помещения в большую комнату, отделанную все теми же поцарапанными и побитыми панелями. Окон и в ней не оказалось, зато обнаружилось сразу пять дверей.

Опасливо приоткрыв одну, Бейли увидела длинную узкую комнату все с теми же темными панелями на стенах. Окно с алюминиевой рамой располагалось чуть ли не под потолком, в него еле сочился свет. Бейли вернулась в большую комнату, переступила через шнуры пылесосов, рев которых доносился из глубины дома, и открыла другую дверь. За ней оказалась еще одна спальня, опять с окнами так высоко над полом, что в них было невозможно выглянуть.

Третья дверь вела в ванную, выложенную розовой плиткой в тошнотворный мелкий цветочек. На каждой поверхности в этой комнате мельтешил какой-нибудь рисунок: потолок покрывали буйные завитки поддельной лепнины, верхняя часть стен была оклеена моющимися обоями, на полу тоже лежали плитки, вид которых озадачил Бейли. Неужели их состарили специально, придав им сходство с кожей? Нет, наверняка это получилось само собой, эту плитку никто не пытался состарить.

Закрыв дверь в ванную, Бейли проверила, есть ли на ней замок. Такую комнату лучше не показывать ни одной живой душе. Подобные демонстрации не для малодушных.

Пятая дверь открывалась в небольшую вытянутую кухню. Окна над раковиной явно не хватало, чтобы рассеять сумерки в ней. Кухонные шкафы были ветхими, дешевыми, грязными и рассыпались чуть ли не на глазах.

– Тут я бессилен, – сообщил подошедший уборщик, кивнув на кухонные шкафы. – Отмыть их я еще в состоянии, но чинить… я не плотник.

– Сделайте, что сможете, – попросила Бейли и направилась к двери в дальнем конце кухни. Открыв ее, она ахнула: эта комната единственная во всем доме соответствовала ее представлениям о ферме. Под высоким окном в старомодной деревянной раме в толстую, неровную от времени столешницу была вделана фаянсовая раковина, опирающаяся на массивные повернутые лапы. Под раковиной хранились фаянсовые кувшины и керамические горшки вроде тех, в которых когда-то мариновали овощи и квасили капусту. Вдоль обеих стен комнаты тянулись выкрашенные белой краской полки.

Эти полки были сплошь заставлены грязной, опутанной паутиной кухонной утварью: банками для консервирования и большими эмалированными чайниками, воронками и подставками, чтобы подвешивать над посудой марлевые мешочки с откинутым свежим творогом. Рядом со щипцами, на стопке пожелтевших посудных полотенец, гнездились пауки. Но сердце Бейли дрогнуло лишь при виде помятой металлической коробки с этикеткой «Рецепты».

– Хотите, мы выкинем весь этот хлам? – спросил вошедший следом за ней уборщик. – В других комнатах пусто, вещей больше нигде нет. А барахло отсюда мы могли бы вывезти сразу.

– Нет! – торопливо воскликнула Бейли и тут же взяла себя в руки. – Нет, не трогайте его. Наведите здесь порядок, только ничего не выбрасывайте. Мне понадобится все до последней банки и крышки… Она задумчиво провела пальцем по перекладине на крышке старой банки для консервирования. Таких больше не выпускают… – Словом, все, – заключила она, обернувшись к собеседнику. – Уберите здесь, только оставьте все на своих местах. – И, подчиняясь порыву, она схватила с полки металлическую коробку.

– Слушаюсь, капитан! – Уборщик улыбнулся и хитро прищурился, когда Бейли протискивалась в узкую дверь мимо него.

В комнате рядом с кухней нашлись старые стиральная машина и сушилка цвета авокадо, дверь отсюда вела наружу. Бейли опасливо толкнула дверь: она ничуть не удивилась бы, если бы та сорвалась с петель. Дверь скрипнула, Бейли поспешно отступила, прикрыла голову и замерла. Но дверь держалась. За ней открывался задний двор, где развернула кипучую деятельность целая колония крепких мужчин, мускулистых женщин и механизмов. Гигантская зеленая машина с застекленной кабиной, похожая на трактор, срезала под корень растительность от самого дома до… словом, до границ владений Бейли. Ей вспомнилось, что в купчей была указана площадь участка – десять акров. Один рабочий обрезал сухие ветви старой яблони, другой, забравшись с помощью черного страховочного пояса чуть ли не на вершину клена, спиливал верхние ветви трухлявого дерева.

Филиппу только дай волю – потом не остановишь, подумала Бейли, прикрыла дверь, выходящую во двор, и вернулась в большую комнату, где хозяйничали уборщики. Толкнув последнюю ведущую из нее дверь, она очутилась в коротком коридоре с несколькими дверями. Коридор освещало солнце, вливаясь в окно где-то наверху лестницы в самом конце. Первая комната справа оказалась большой спальней с пристроенной к ней ванной: отдельная душевая кабинка, ванна и вдобавок стенной шкаф. В спальне Бейли увидела маленькую нишу в одной стене и высокие окна в таких же рамах, как в кухне. Очевидно, здесь спали хозяева дома, этой комнате предстояло стать спальней Бейли.

Пропорции и окна были почти изысканны, но стены, к сожалению, обшиты мрачными темными панелями, а смириться с потемневшими кранами и плиткой в ванной Бейли просто не могла. Здесь помещалась темно-коричневая ванна, белый унитаз и две раковины цвета запекшейся крови.

Передернувшись, Бейли отвернулась, вышла в коридор, обследовала еще две комнаты и третью ванную, а также несколько стенных шкафов.

Все комнаты без исключения были отделаны все теми же темными панелями под дерево, а обустраивая ванные, прежние хозяева, видно, решили выяснить, сколько разных цветов и рисунков можно вместить в одно сравнительно небольшое пространство. Третья ванная была выложена зеленой плиткой под мрамор, а выше границы кафеля стены были оклеены обоями – опять-таки под мрамор, на этот раз розовый с зеленоватыми прожилками.

– Меня сейчас вырвет, – призналась самой себе Бейли, закрывая дверь.

Глубоко вздохнув, она запрокинула голову и посмотрела наверх, куда вела лестница. Что там – еще спальни? Она и без того насчитала пять. Неужели у прежних хозяев было столько детей? А если здесь вырос Джимми, то, зная его общительность, можно предположить, что гости в доме не переводились.

Медленно, пробуя каждую ступеньку, Бейли поднялась в мансарду, остановилась и невольно улыбнулась. В крыше зияло две дыры величиной с кулак, под которые кто-то заботливо подставил ведра, но, несмотря на всю пыль, грязь и разруху, Бейли сразу поняла, что комната прелестна. Углы потолка срезали крутые скаты крыши, но в них был вделан ряд окон, в которые светило солнце. Окна располагались высоко, но не настолько, чтобы нельзя было выглянуть наружу. Отставив коробку с рецептами, Бейли справилась с заржавевшей щеколдой, открыла одно окно, и в комнату ворвался свежий воздух. Теперь, когда путь солнечным лучам уже не преграждало пыльное стекло, в комнате стало гораздо светлее. Бейли оглядела просторное помещение.

Посередине комнату разделяли перила высотой до пояса, словно напоминание о существовавшей когда-то перегородке. Кто-то выпилил посреди перил отверстие и вынул выпиленную часть. Бейли увидела ее прислоненной к дальней стене.

Стены половины мансарды, ближайшей к лестнице, были оштукатурены и выкрашены в белый цвет, но вторую половину отделали все теми же коричневыми панелями, как и комнаты нижнего этажа.

– Еще спальня? – вслух изумилась Бейли, издалека заглядывая в большую пустую комнату. Она сделала было шаг к проему в перилах, но попятилась и с сомнением посмотрела на пол. В его надежность ей почему-то не верилось. На той половине, где она стояла, пол покрывали широкие и крепкие на вид доски, а на другой – прибитые листы фанеры. Вся эта конструкция выглядела прочной, но испытывать ее Бейли не хотелось.

Шанса выяснить, надежен пол или нет, ей не представилось: внезапно кто-то во дворе трижды просигналил, и она поняла, что ее зовут.

– Еще шесть недель назад я слышала только «желаете что-нибудь, миссис Мэнвилл?», а теперь мне только сигналят клаксоном, – бормотала она, подхватив с пола коробку с рецептами и спускаясь по лестнице. – Хорошо еще, что не сиреной, – добавила она вслух, перешагивая через три толстых кабеля, ящик с инструментами электрика и телефониста, который лежал на животе, заглядывая в розетку. На пути к двери она успела предупредить старшего уборщика, чтобы он никого не пускал в мансарду – кажется, там опасно.

На крыльце ее ждали две невысокие женщины с виду лет тридцати с небольшим, обе миловидные, но не слишком. Внешне они были так похожи, что Бейли приняла бы их за сестер, если бы не совершенно разный стиль одежды. На брюнетке была хлопковая рубашка, джинсы и кроссовки, на крашеной блондинке – трикотажный костюм, колготки, лодочки на высоких каблуках и такое обилие золотых браслетов, что Бейли задумалась, как их хозяйка ухитряется поднимать руки.

– Привет, – произнесла она, протягивая гостьям руку. – Я Бейли Джеймс, – добавила она, гордясь тем, что уже научилась без запинки выговаривать новое имя.

– Дженис Несбитт. – Женщина в костюме ответила на рукопожатие.

– А, из торговой палаты! – вспомнила Бейли.

– Да. – Дженис была явно польщена тем, что Бейли уделила внимание присланным ею брошюрам. – Очень жаль, что никто не удосужился встретить вас, – громко добавила она.

– Кроме вас двоих. – И Бейли улыбнулась второй гостье.

– Я Пэтси Лонгейкр, – представилась она, энергично встряхнув Бейли руку. – Я решила, что по крайней мере кто-то из горожан должен навестить вас, не говоря уже о представителях торговой палаты.

Бейли растерянно перевела взгляд на Дженис:

– А я думала, представитель торговой палаты – это вы.

– Верно. И ее президент, – улыбнулась Дженис и окинула взглядом дом. – Вижу, вы сразу взялись за уборку. Не знала, что дом продан. Когда вы его купили?

– Я… – начала Бейли, пытаясь наспех придумать какую-нибудь правдоподобную ложь. Сказать правду она никак не могла.

– Вы приезжали посмотреть дом перед покупкой? Когда? – подхватила Пэтси.

Совсем растерявшись, Бейли только смотрела на обеих. Гостьи стояли рядом, но чуть ли не спинами друг к другу, и упрямо смотрели в разные стороны.

– Этот дом мне подарили, – наконец нашлась Бейли. – Как наследство. Вы знаете, кому он принадлежал раньше?

– А вы – нет? – Дженис прищурилась.

– От кого вы его унаследовали? – подхватила Пэтси.

Бейли набрала побольше воздуха. Ей следовало предвидеть все это заранее и придумать убедительную ложь.

– От моего мужа. Я вдова. Даже не знала, что ему принадлежит эта ферма, пока не огласили завещание. – Бейли мысленно добавила, что это чистая правда.

– Боже мой! – ужаснулась Дженис. – Воображаю, каково это – не знать, как собственный муж распоряжается финансами!

Бейли невольно открыла рот, чтобы оправдаться, но передумала. «Финансами» Джимми занимались три специально нанятых юридических фирмы.

– Я угостила бы вас чем-нибудь, но… – Бейли виновато улыбнулась и беспомощным взмахом руки обвела дом. – Как видите, сегодня здесь дел невпроворот. Вся моя мебель пока хранится в сарае.

– Это ничего, – отозвалась Дженис и решительно направилась к сараю, обойдя Бейли как столб. Очевидно, она знала, где и что здесь находится. Бурьян на пути к сараю еще не успели убрать, но Дженис явно не опасалась за свои колготки и костюм.

– Но я… э-э… – начала Бейли, умолкла и двинулась за гостьей, потом вспомнила про Пэтси, все еще стоящую перед крыльцом. – Пойдемте с нами, – позвала Бейли. – Мы, наверное, в сарай. Там даже присесть негде, но…

– Мы? – переспросила Пэтси. – А мне показалось, вы сказали, что вдова. Кто же с вами живет? Дети?

Бейли опасливо посмотрела на собеседницу – что у нее со слухом?

– Нет, – ответила она. – Я имела в виду нас с Дженис – я не перепутала имя? Дженис Несбитт.

– Я с ней не знакома. – Пэтси прошла мимо Бейли, сделала несколько шагов к сараю и остановилась. – А вы что? Не пойдете?

– Иду. – Бейли казалось, что она видит третий акт незнакомой пьесы. Что это с ее гостьями?

Когда она наконец вошла в сарай, обе гостьи уже были там и Дженис вскрывала коробку с пометкой «Кухня».

– Прошу прощения, – сказала Бейли твердо, как только могла, и захлопнула крышку коробки перед носом Дженис. – Как видите, переезд еще не закончен. Было бы лучше, если бы вы обе…

– Здесь никто не жил с 1968 года, – вмешалась Пэтси, не давая Бейли договорить.

В то время Джимми было девять лет, подсчитала Бейли, а девять – это не шестнадцать: самый ранний возраст, упоминания о котором нашли его биографы.

– А раньше кто жил?

Обе женщины обернулись и уставились на нее с безмолвным вопросом в глазах: «А разве вы не знаете?»

Не так-то просто с ними будет, мелькнуло в голове Бейли.

– Мой муж… был намного старше меня и не любил распространяться о своем прошлом. О том, как прошло его детство, я почти ничего не знаю. Но с удовольствием выслушаю все, что вы обе сможете рассказать мне об этой ферме.

– Обе – это кто? – уточнила Пэтси. – Вы меня сбили с толку. – Она прищурилась, глядя на Бейли. – Если вы намерены задержаться в Кэлберне надолго, постарайтесь понять: в этом сарае нет никого, кроме вас и меня.

Бейли заморгала.

– Ясно… – Она повернулась к Дженис. – Полагаю, мы с вами здесь тоже вдвоем?

– Конечно, – кивнула Дженис, – если не считать мышей и кто там еще здесь водится. Честно говоря, предпочла бы не знать. Фермерство от меня еще дальше, чем другая планета.

При этих словах Пэтси презрительно фыркнула, а Бейли заметила, как по шее Дженис поползло вверх яростное красное пятно, а унизанные браслетами руки сжались в кулаки. По всей видимости, фермерство было больной мозолью Дженис, не важно, хотела она знать о нем или нет.

– Я в фермерстве тоже ничего не смыслю, – негромко призналась Бейли.

– Тогда зачем же вы переселились в Кэлберн? – спросила Пэтси.

Бейли не понравилось, как ее новая знакомая задела Дженис за живое.

– Хотите сказать, надо было продать эту ферму за миллион-другой, да и махнуть на юг Франции?

Теперь рассмеялась Дженис.

Пэтси окинула Бейли задумчивым взглядом.

– А язык-то у вас подвешен неплохо.

– Да и у вас не хуже, – отозвалась Бейли. – И предупреждаю сразу: шпилек я не потерплю.

– Ясно, – кивнула Пэтси и улыбнулась ей.

– Так чем же вы намерены заняться, позвольте спросить? – Дженис вежливо улыбалась. – Или муж полностью обеспечил вас?

Бейли не верилось, что этих двух женщин она сегодня увидела впервые. Неужели все в Виргинии так бесцеремонно лезут в чужую частную жизнь после десяти минут знакомства?

– Честно говоря, пока сама не знаю. Муж оставил мне эту ферму и немного денег, но на всю жизнь их не хватит. Значит, придется искать работу. Не знаете, нет ли здесь подходящих вакансий?

Дженис смерила Бейли взглядом.

– На продавщицу из «Уол-марта» вы не похожи. Чем вы занимались до замужества?

– Была подростком.

– У меня таких двое, – сообщила Пэтси, – только мальчишки, и работают они на своего дядю. Вы ведь не умеете плотничать?

– Лучше бы умела, – грустно отозвалась Бейли. – Этот дом разваливается на глазах. В крыше дыры, пол в мансарде того и гляди проломится. И хорошо бы еще снести несколько стен, избавиться от лишних спален. Сейчас их здесь так много, что впору жильцов пускать.

Дженис, которая до этого слушала молча и смотрела на Бейли, вдруг оживилась:

– Снова выйти замуж – вот что вам надо.

Бейли рассмеялась.

– Нет, вряд ли. Я так любила своего мужа, что теперь уже никогда…

– Конечно, в Кэлберне достойные холостяки на дороге не валяются, – продолжала Дженис чуть громче, словно и не слышала собеседницу.

– Нет, замуж я больше не хочу, – подчеркнуто твердо заявила Бейли. Мысли о замужестве у нее и вправду даже не мелькали, и ей не нравился оборот, который приняла беседа с гостьями. – Может быть, вернемся в дом? Я покажу вам ванные.

При виде этих комнат они наверняка забудут, что пытались просватать ее!

Бейли сделала шаг к двери сарая, но, поскольку женщины не шелохнулись, остановилась. Дженис смотрела на нее в упор, а Пэтси уставилась в потолок, словно пыталась что-то припомнить.

– На этот раз вам нужен кто-нибудь помоложе, тот, кто поможет вам привести этот дом в порядок, – отчеканила Дженис. – Ничего, поищем.

– Но я не… – начала Бейли.

– Придумала! – воскликнула Пэтси. – У меня блестящая мысль: вам надо снова выйти замуж!

– Да ведь это только что сказала Дженис! – Бейли начала раздражаться. – Вы что, не слышали ее? Она стоит на расстоянии метра.

Пэтси и глазом не моргнула.

– Вам обязательно надо замуж, и не за кого-нибудь, а за моего деверя Мэтью.

Бейли принужденно улыбнулась. Пусть пытаются сунуть нос в ее дела, но вот это сводничество надо немедленно прекратить, пока оно не зашло слишком далеко.

– Это очень любезно с вашей стороны, – решительно начала она, – и я уверена, что ваш деверь прекрасный человек, но я не собираюсь…

Пэтси вела себя так, словно не слышала ее.

– Он отличный парень, а женат был на настоящей фифе. Как только она обобрала его, так и спуталась с другим. Уж не знаю, почему она бросила моего деверя, но тем хуже для нее. Вот он и живет у меня, комнату занимает уже шесть месяцев. Может, я прямо сейчас позвоню ему, да и позову к вам сегодня на ужин? – спросила она, заворачивая подол рубашки и доставая из кармана футляр с мобильником.

– Нет! – закричала Бейли так, что обе женщины вытаращили глаза. – Я хотела сказать, – продолжала она уже тише, – что вдовею совсем недавно, поэтому мне требуется время. Сейчас я ни с кем не хочу встречаться. Правда, я об этом вообще не думала, но не могу представить себя… ну, с другим мужчиной. Вы наверняка меня понимаете.

Некоторое время обе женщины молча хлопали глазами.

– Ну хорошо, – наконец сказала Пэтси, – тогда как насчет ужина в следующий четверг?

Бейли сделала глубокий вдох, выпустила воздух и досчитала до десяти. Она вовсе не собиралась уступать этим странным особам, наотрез отказывающимся признавать существование друг друга.

– Когда я сказала, что мне требуется время, я имела в виду…

– Этому дому нужен опытный строитель, – перебила ее Дженис.

Замечательно, подумала Бейли. Ей все-таки удалось сменить тему. И она улыбнулась.

– У меня уже есть визитка одного мастера.

– Уолтера Куинси? – презрительно процедила Дженис. – Он только деньги возьмет, а работы вы так и не увидите. Ленивее парня в двух округах не сыскать. Нет, вам нужен настоящий строитель, чтобы знал, что к чему.

Пэтси молча озиралась. Бейли надеялась, что не ранила ее чувства, сразу отвергнув ее деверя, и все-таки прояснить ситуацию следовало с самого начала.

– А я не сказала, что мой деверь строитель? – вдруг спросила Пэтси.

Тем временем в душе Бейли шла борьба. Ей не хотелось оскорблять эту женщину и ее деверя, и без того обиженного фифой-женой, но перед глазами встала пугающая картина: кухонные шкафы, грозящие упасть со стен.

– Ваш деверь строитель? – невольно переспросила она.

– Вроде того. Архитектор, но и руками работать умеет.

– И как, получается?

Ей представилось, как зеленый кафель вылетает из окон ванной, а следом за ним – и бурые настенные панели.

– Раньше строил небоскребы в Далласе.

– Дорого берет? У меня денег в обрез.

– Дорогуша, это же очевидно, – заявила Пэтси с таким видом, что Бейли заморгала. – Весь город уже знает, что за вас платит какой-то Филипп.

Бейли не сразу поняла, что обе женщины ждут объяснений, что это за Филипп. Объясняться не хотелось: в конце концов, это их не касается.

– Адвокат моего мужа, – наконец выдавила из себя она и вздохнула.

– Но если вы на мели, вы приехали куда надо, – продолжала Пэтси. – В Кэлберне все дешево, иначе кто мог бы себе все это позволить? Разве что некоторые. – И она со значением бросила взгляд в сторону Дженис.

– Между прочим, некоторые… – начала Дженис, не глядя на Пэтси, но наконец-то признав факт ее присутствия.

И что дальше? Бейли с любопытством ждала. Будет склока? Она закатила глаза. «Во что ты меня втравил, Джеймс Мэнвилл?» – безмолвно вопросила она.

– Ладно, – сказала она, – я выйду за него, если он сделает в этом доме ремонт. Или ему нужен только секс? Или и то и другое?

Женщины воззрились на нее, разинув рты настолько одинаково, что Бейли уже не сомневалась, что они состоят в родстве.

Первой опомнилась Пэтси.

– Секс его, конечно, взбодрит, – без тени улыбки начала она, – но если вы начнете заниматься сексом с чужим мужчиной здесь, в Кэлберне, всем нам житья не будет. Мой вам совет: предложите ему половину того, что он запросит, и насчет секса помалкивайте. – Она принялась тыкать в кнопки своего мобильника. – Уж поверьте мне, намеки-то лучше подействуют. Будете просить его прочистить канализацию – наденьте шорты покороче.

Бейли улыбнулась обеим. «А мы, пожалуй, поладим», – подумала она. Когда Пэтси сказала в телефон: «Мэтт, я тут тебе нашла работу», – улыбка Бейли стала еще шире.

Глава 5

На следующее утро Бейли проснулась в страхе, почти животном ужасе, потому что на этот раз она прекрасно помнила, где находится. Ее кровать перенесли из сарая в спальню, темные панели со всех сторон словно надвигались на нее. В голые, не занавешенные шторами окна вливался свет, который лишь подчеркивал безобразный вид комнаты.

Вчера она настолько вымоталась к вечеру, что рухнула в постель, едва успев сунуть голову в ворот ночной рубашки. Но спалось ей плохо: сновидения перемешались с воспоминаниями о Джимми. За семнадцать лет, проведенных вместе, так надолго они никогда не расставались. Если Джимми собирался задержаться в очередной поездке, он брал жену с собой.

– Слушай, Веснушка, – однажды сказал он, – хочешь увидеть черепах на тех островах?

Она не сразу сообразила, о чем речь.

– На Галапагосах! – наконец дошло до нее, и Джимми заулыбался. Они познакомились, когда она только окончила школу, но с тех пор много читала, и ему нравилось, что у нее широкий кругозор. – Конечно, хочу! Когда едем?

– Через полчаса.

– Так долго ждать? – протянула она, и оба рассмеялись.

Бейли вытерла увлажнившиеся глаза. Джимми больше нет с ней, он никогда не вернется.

Она медленно поднялась и побрела в ванную с разномастной сантехникой. И вздрогнула, увидев в зеркале свое новое лицо. Тридцать три года она прожила с крупным кривым носом, вдобавок всю жизнь была толстушкой. Внезапные перемены вызывали растерянность.

– Ну и что теперь мне делать? – спросила она себя вслух, залезая под душ. Вчера она спрашивала у двух местных жительниц, не знают ли они, куда она могла бы пристроиться поработать, и сразу же поняла, что обманывает саму себя. Какие навыки она может предложить работодателю? Она никогда не училась печатать, и, вероятно, из всех жителей США младше восьмидесяти лет она единственная не умеет пользоваться компьютером. «Зачем тебе тратить время? – говорил Джимми. – Для работы на компьютере людей всегда можно нанять».

У нее нет никакого опыта, она умеет только быть женой.

Выключив воду, Бейли медленно вытерлась еще ни разу не стиранным полотенцем и надела хлопчатобумажные брюки, которые вместе с Кэрол заказала по каталогу. Может, стоило бы позвонить Филиппу, подумала она, но решительно отогнала эту мысль. Она опасалась, что следующим шагом может стать звонок Атланте и Рею и выпрашивание денег.

Глубоко вздохнув, Бейли вышла из спальни, сделала несколько шагов по коридору и остановилась на пороге гостиной. Вчера вечером Филипп прислал целую бригаду крепких мужчин, чтобы они вскрыли все ящики и коробки в сарае и перенесли содержимое в дом, расставив по желанию Бейли. Она пыталась смотреть только на мебель, не обращая внимания на темные стены. Всю эту мебель она выбирала в страшной спешке и смятении, уже через неделю не помнила, что именно купила и зачем, но теперь осталась довольна.

Два дивана с обивкой в крупных ярких пионах, золотистых виноградных лозах и зеленых листьях. Два уютных даже на вид кресла оттенков темного золота. Большой журнальный столик посередине. В дальнем конце комнаты – обеденный стол на красном восточном ковре, в окружении восьми темно-синих виндзорских стульев. У стены – коробка со шторами из шотландки в красно-черную клетку. Грузчики не знали, как их повесить.

Но несмотря на красивую мебель, комнату хотелось поскорее покинуть. И неудивительно: кому понравится даже самая изысканная мебель среди мрачных стен?

Бейли поплелась в кухню. Вчера уборщики поработали на славу и сделали все возможное, чтобы кухня стала хоть немного пригодной для жизни, но этого оказалось слишком мало. Один из электриков вместе с водопроводчиком сняли со стен навесные шкафы, уверяя, что они в любую минуту могут рухнуть и оставлять их в таком виде просто опасно. Когда в кухню вкатили гигантскую плиту «Термадор» шириной чуть ли не полтора метра, оказалось, что ставить ее некуда. Один из садовников решил проблему, выпилив одну секцию длинного кухонного стола. Электрик нашел отвод газовой трубы и подключил плиту. Под огромный двухдверный холодильник снова пришлось выпиливать секцию кухонного стола на расстоянии метра от плиты. Фаянсовую раковину с высоким сплошным «фартуком» разместили у противоположной стены. «Мы как раз такую выбросили, когда делали ремонт в бабулиной кухне», – заявил один из грузчиков, когда раковина наконец встала на место. Рядом с ней на свободное место еле влезла посудомоечная машина «Миеле».

Обводя взглядом кухню, Бейли вздохнула. Кошмар. Края уцелевших секций кухонного стола были неровными и занозистыми, на месте снятых шкафов пестрели непрокрашенные участки стены. Всю кухонную утварь, купленную вместе с Филиппом и вдобавок заказанную по каталогам вместе с Кэрол, пришлось распихивать по полкам соседней кладовой: в кухне не хватило бы места даже для всех ложек.

Бейли открыла холодильник и увидела, что из всех припасов, которые прислали ей жители Кэлберна, уцелело единственное крылышко цыпленка. Очевидно, остальное постепенно подъели рабочие.

С большой керамической кружкой, найденной в кладовой и наполненной водой из-под крана, с цыплячьим крылышком в другой руке Бейли вышла из дома.

После того как Пэтси Лонгейкр позвонила своему деверю, гостьи укатили. Бейли только головой покачала в изумлении, увидев, как они сели в одну и ту же машину, «мерседес» старой модели.

– Интересно, они и наедине не разговаривают? – произнесла она вслух, возвращаясь в дом и пытаясь отвечать на вопросы грузчиков, куда и что поставить. За весь остаток дня она даже не передохнула и ни разу не выглянула в окно – узнать, как продвигаются дела в саду.

Но теперь, открыв заднюю дверь, она словно удостоилась откровения. Позавчера повсюду вокруг дома было засилье сорняков. Бейли удалось пробраться к огромному тутовому дереву, но больше она ничего не разглядела.

А теперь перед ней был сад. Самый настоящий сад, а не традиционный куцый американский дворик с лужайкой, парой кустов и «придомовыми насаждениями». Нет, здешним садом смог бы гордиться даже Джаспер, старший садовник Джимми, который руководил работами в садах возле всех его особняков.

И самое главное, это был именно сад, о каком всегда мечтала Бейли. Без длинных аллей, без газонов размером с посадочную площадку для вертолета – ничего грандиозного и помпезного, только деревья, цветы и… Да, и уединение, кивнула Бейли: деревья были посажены так, что закрывали обзор.

Она отставила пустую кружку, отложила куриную косточку и шагнула на каменные плиты террасы, а потом направилась по дорожке к деревьям. Огромное раскидистое тутовое дерево казалось по-королевски величественным теперь, когда вокруг него вырубили кустарник, убрали бурьян и мусор. Бейли поздоровалась с чудесным старым деревом и продолжала путь по тропе.

Справа располагался обнесенный оградой небольшой огород, который вчера вспахали, и теперь черная влажная земля ждала семян. За годы, пока за садом никто не ухаживал, эта земля успела отдохнуть и набраться сил.

За огородом начинался плодовый сад, кроны деревьев в котором когда-то формировали «вазой», оставляя середину открытой. При таком методе обрезки деревья хорошо росли и плодоносили, но высокими не становились: нижние ветки находились на расстоянии всего полуметра над землей. Плоды с них мог бы собирать и ребенок.

Поскольку за деревьями много лет никто не ухаживал и только вчера их ветви подрезали как полагается, Бейли сомневалась, что в этом году они дадут большой урожай. В ряду деревьев она увидела несколько прогалин, а на земле – кучки свежих опилок: безнадежно сухие деревья садовникам пришлось спилить.

За плодовым садом тропинка резко вильнула вправо, Бейли обошла вокруг группы вечнозеленых растений и замерла затаив дыхание. Перед ней был маленький пруд, с холма в него стекал ручей, переливаясь через камни, размещенные словно самой природой. Бейли задумчиво сделала несколько шагов по берегу пруда, с радостным изумлением глядя на него, обогнула камыши на берегу и по тропинке стала подниматься вдоль ручья.

На вершине холма несколько плоских камней образовывали подобие мостика через неглубокий ручей, а на другом его берегу высился раскидистый грецкий орех и ждала широкая чугунная скамья с облупившейся за долгие годы краской. Скамья стояла на замощенном плитами пятачке, обсаженном курчавым тимьяном.

Бейли не присела, желая осмотреть сад целиком. На самом верху холма обнаружился еще один пруд с берегами, выложенными камнем. Вчера садовники вычистили его, и Бейли, вглядываясь в чистую воду, обнаружила, что они успели даже поставить новый насос, который создавал движение воды в искусственном ручье и водопад.

За прудом тропинка снова повернула влево, и Бейли увидела у подножия холма, слева от себя, обновленный дом среди деревьев, а справа – сарай. Бейли остановилась посреди скрытой среди деревьев укромной лужайки размером как раз с площадку для крокета. Или чтобы дети могли погонять мяч, мысленно добавила она, но постаралась поскорее отделаться от этой мысли. В дальнем конце лужайки, за кустарником, виднелась оплетенная ветками ограда, которая давно рухнула бы, если бы не бетонные основания стальных столбиков, к которым крепились деревянные поперечины и планки. Подойдя поближе к кустам и присмотревшись, Бейли заулыбалась: это были крыжовник и смородина, а ветки, оплетающие ограду, – ежевика.

Над большим участком земли перед сараем садовникам явно пришлось как следует потрудиться. Когда бурьян выпололи, обнажив почву, оказалось, что у прутиков, торчащих из нее, характерные зубчатые листья. Это были кустики малины, посаженные аккуратными рядами.

За малинником вымощенная камнем дорожка разветвлялась, и Бейли видела, что одна ее ветвь вьется между деревьев, убегая вдаль, а другая возвращается к дому. Определить, где заканчивается первая, было невозможно: частые деревья загораживали ее, образуя небольшой лесок. Подумав, Бейли выбрала его, шагнула под сень деревьев и восхитилась лесной тишиной и прохладой. Казалось, сюда прежде ни разу не ступала нога человека за все время существования Земли. Бейли улыбнулась своим мыслям: как бы там ни было, дорожку у нее под ногами замостили человеческие руки, а впереди, за стволами двух больших деревьев, виднелась небольшая каменная скамейка.

После крутого поворота вправо Бейли остановилась на краю поляны с большим местом для костра посередине. Эту яму диаметром около метра не только выкопали, но и обложили камнями, посадив их на цемент. В яме сохранились головешки давным-давно сгоревших поленьев. Сидеть поблизости было не на чем, но по земле вился густой плющ. Деревья обступали поляну, их кроны образовывали круг, в котором голубело небо. Ночью, когда жгли костер, дым поднимался вверх и рассеивался. Оглядевшись по сторонам, Бейли оценила уют этого укромного уголка. Ей показалось, что она слышит голоса негромко переговаривающихся людей, чувствует запах дыма и даже тепло костра.

Заулыбавшись, она снова зашагала по тропинке, вышла из леса на солнечный свет, свернула к сараю и оказалась перед домом. Но при виде этого строения, на этот раз с фасада, хорошее настроение Бейли вмиг улетучилось. Кому пришло в голову выстроить эту безобразную халупу посреди прекрасного сада? По-видимому, кто-то из прежних хозяев присматривал за домом, а другой занимался садом.

– Надеюсь, они не были женаты, – сказала Бейли вслух, открывая дверь. Две столь противоположные натуры попросту не смогли бы ужиться друг с другом.

Едва Бейли вошла в дом, ей захотелось только одного: покинуть его. Но предстояло еще решить, как жить дальше. Эта мысль насмешила ее.

– Прямо как у героини «мыльной оперы», – заметила она и заглянула в спальню за своей сумочкой. Если уж действовать, то по порядку. Сначала ей надо купить еды, а уж потом как следует подумать. Как часто повторял Джимми, «когда Лил взвинчена, я сразу понимаю это – потому что она спешит на ближайшую кухню».

Бейли села за руль машины, которую купил ей Филипп, и сделала глубокий вдох. Водить машину ей случалось нечасто, но даже этот факт свидетельствовал о том, что и она способна проявлять настойчивость. Обычно Джимми редко противился ее желаниям, но против уроков вождения решительно возражал. Поначалу она относилась к нему с пониманием: возможно, он просто опасался, что она сбежит, едва научившись водить машину. Но проходили недели, Джимми твердо стоял на своем, и она взбунтовалась. Она понимала, что к агрессии ему не привыкать, и вместе с тем знала: ссоры в семье ему до тошноты ненавистны. Глядя Джимми прямо в глаза, она заявила: «Я не скажу тебе больше ни слова, пока ты не разрешишь мне учиться водить машину. Я взрослая женщина, Джеймс Мэнвилл. Хватит делать из меня младенца». Тот случай был одним из немногих, когда Джимми разозлился на нее, да так, что она чуть было не пошла на попятный. Но устояла.

Выдержав всего три дня ее ледяного молчания, Джимми нанял какого-то коротышку, похожего на жабу, и велел научить ее водить машину. В день, когда она получила права, Джимми вручил ей ключи от симпатичного желтого «БМВ». С тех пор она садилась за руль раз десять, не больше, но это ее не беспокоило: она приобрела навык, в котором нуждалась, а остальное не имело значения.

С тех пор прошло много лет. Бейли не знала, вспомнит ли она, как надо водить машину. Медленно и осторожно она вывела ее задним ходом с подъездной дорожки на проселочную дорогу перед домом. Других домов поблизости не было, только деревья, а через четверть мили начался асфальт. Бейли помнила, что машина, которая привезла ее сюда вместе с Филиппом, подъехала к дому слева, – значит, чтобы попасть в Кэлберн, надо повернуть направо.

После минутных колебаний она сделала левый поворот: появляться в городе она пока была не готова. Если все жители Кэлберна похожи на Дженис и Пэтси, значит, ей придется отвечать на сотни личных вопросов, а это испытание она сейчас не выдержит. Прежде надо перекусить и подумать, каким будет ее следующий шаг.

Три часа спустя Бейли снова повернула на дорогу, ведущую к старому дому. Машина была загружена припасами, на заднем сиденье громоздились набитые пакеты, за сиденьем – ящики с только что собранной клубникой, купленной с придорожного лотка, коробки с сахаром и бутылки с уксусом. Все пакеты с едой, которые не влезли на заднее сиденье, пришлось размещать впереди, на пассажирском, и на полу под ним.

Бейли улыбалась: она наконец-то поняла, как может – и скорее всего попробует – распорядиться собственной жизнью.

Глава 6

Мэтью Лонгейкр припарковал свой пикап под деревом и взглянул на часы на приборной доске. Половина седьмого. Поездку он оттягивал сколько мог. Вчера вечером Пэтси прямо запилила его, уговаривая познакомиться с «вдовушкой»: «Хорошенькая, приличная, не старуха – чего же тебе еще?» И Пэтси подложила на тарелку Мэтту еще один ломоть своего фирменного мясного рулета «Сюрприз». Сюрприз заключался в том, что съесть это блюдо мог далеко не каждый.

– Это вы с Дженис так решили? – спросил Рик жену, за обе щеки уплетая рулет, полуфабрикатное картофельное пюре и зеленую фасоль, которая варилась так долго, что по цвету почти сравнялась с пюре.

– Нет, я сама. – Пэтси вскинула подбородок и сжала губы. Эта вызывающая гримаса была слишком хорошо известна всей семье.

– Хо-хо! – воскликнул один из восемнадцатилетних сыновей-близнецов Пэтси, здоровенный дылда ростом под два метра. – Чую, сцепятся!

– Ставлю пятьдесят на мать, – подхватил Джон.

– А я двадцать пять на отца, – добавил Джо.

– Если хотите получить десерт, придержите языки, – предостерегающим тоном вмешалась Пэтси и снова повернулась к деверю, притворяясь, будто не замечает, как ее сыновья бесшумно продолжают делать ставки.

– Пэтси, – заговорил Рик, – что подумает эта женщина о жителях Кэлберна, если вы с Дженис явились к ней вдвоем, но дали понять, что друг с другом не разговариваете?

– Не понимаю, о чем ты, – отмахнулась Пэтси, не сводя глаз с Мэтта, кромсающего рулет вилкой. – Сейчас не обо мне разговор. Миссис Джеймс нужен мастер, а ты, Мэтт, как раз занимаешься ремонтом. Вот я и сказала ей, что ты мог бы взяться за эту работу.

Мэтт не поднимал головы. Он понимал, что все козыри сейчас в руках невестки: он живет в ее доме, так что деваться ему некуда. И что к «вдовушке» Пэтси отправляет его с единственным намерением свести их и наконец выпроводить его из дома.

– Мэтью, я с тобой разговариваю! – повысила голос Пэтси, обращаясь к деверю тем же тоном, который привыкли слышать от нее остальные трое близких мужчин. – Ты хоть на что-нибудь способен ради меня?

– Что ты ей наговорила обо мне? – пробурчал он, делая вид, будто у него набит рот.

– Чтобы не вздумала заниматься с тобой сексом! – отрезала Пэтси, и четверо мужчин замерли с полными ртами, уставившись на нее. Завладев всеобщим вниманием, она добавила: – Так ты поедешь к ней или нет?

– Ну, на таких условиях… – начал было Джо, но поспешно умолк под пронзительным материнским взглядом.

– Поеду, но в другой раз. Сегодня мне надо… – Как назло, в голову ничего не приходило.

– Посмотреть «Баффи»? – подсказал Джон. Оба парня явно злорадствовали, наблюдая дядькины мытарства. В то лето они начали работать вместе с ним на стройке, думая, что там он будет таким же покладистым, как дома, и они смогут бездельничать сколько влезет. Но оказалось, что домашний дядя Мэтт и дядя Мэтт-босс – совсем разные люди. Это близнецы усвоили еще в первый же день, явившись на стройку после двухчасового обеденного перерыва.

– Зачем ей вообще сдалась старая берлога Хенли? – спросил Рик, отвлекая жену, чтобы старший брат успел соскочить с крючка.

– Как говорит она сама, что ей еще остается, кроме как жить там? – отозвалась Пэтси, отходя к плите. – Муж, похоже, оставил ей не так много – во всяком случае, на роскошную жизнь не хватит. Но адвокат мужа чего только ей не накупил!.. Кому еще рулета?

Добавки попросили все, кроме Мэтта.

– С какой стати адвокат вообще ей что-то покупал? – удивился Джо. – Он что, спал с ней?

– Ричард Лонгейкр! – повысила голос Пэтси, обращаясь к мужу. – Ты совсем распустил мальчишек. Стыд и срам! Только послушай, что они городят!

– Ну-ну, Пэтси. – Рик обнял жену за тощую талию. – Они уже не дети. – И он искоса взглянул на брата, советуя ему поскорее убираться из-за стола, чтобы не нарваться на новые вопросы Пэтси.

Так прошел вчерашний вечер и сегодняшний день, и Мэтта передергивало при мысли о встрече. Вместе с племянниками они работали на расстоянии тридцати миль от дома, перестраивали гараж клиента, чтобы получилась комната для гостей, поэтому на какое-то время Мэтт избавился от необходимости слушать, как перемывают косточки неизвестной, всполошившей весь Кэлберн. Сегодня после работы Мэтт наскоро чмокнул Пэтси в щеку, пробормотал, что у него встреча с клиентом, и укатил ужинать жирным бургером в кэлбернскую закусочную.

– Говорят, у нее денег куры не клюют, – объявила официантка Рут Энн, ставя перед ним чашку кофе. Разговаривала она не с Мэттом, а с компанией местных жителей, собравшихся в закусочной только для того, чтобы обсудить, что творится на старой ферме Хенли.

– Не была бы она богатой, не платила бы целой толпе народу. Но зачем ради этого тащиться в Кэлберн? Почему бы не поселиться где-нибудь поближе к цивилизации? – рассуждал Марк Андервуд. Осенью Марк собирался в колледж и никак не мог дождаться, когда наконец навсегда покинет осточертевший ему Кэлберн.

Остальные посетители сделали вид, будто не слышат его.

– Знаете, что я об этом думаю? – подала голос Опал из салона красоты «Опал», расположенного на той же улице. – По-моему, она что-то затевает. Похоже, хочет открыть этот… как его… ну, где можно переночевать и получить завтрак?

Мэтт посмотрел в свой стакан, чтобы выяснить, на что сегодня похож кофе: на подкрашенную воду или моторное масло. Однажды он попытался пошутить и посоветовал Рут Энн смешать два варианта вместе – возможно, тогда получится приличный напиток. И в ответ услышал, что если ему не нравится лучший кэлбернский кофе, то он может проваливать к своей вертихвостке, бывшей жене, – пусть она и варит кофе по его вкусу! Мэтт только вздохнул. В маленьком городе ничего не скроешь.

Изучая содержимое стакана, он не сразу заметил, что вокруг стало тихо, а когда поднял голову, вдруг обнаружил, что все выжидательно смотрят на него, словно ждут, когда он выскажется. По милости Пэтси он считался здесь чем-то вроде «столичного эксперта».

– Мини-отель, – произнес он. – Такие заведения называются мини-отелями.

– Вроде как мотель с закусочной, что ли? – уточнила Рут Энн. – С чего ей вдруг взбрело в голову, что этому городу нужна еще одна закусочная?

Мэтт встал, положил на стол пятидолларовую купюру и направился к двери.

– Зря беспокоишься, Рут Энн, – бросил он через плечо. – У тебя уникальный бизнес. Тебя и эту закусочную никто не заменит.

Он широко улыбнулся всем посетителям, напряженно гадающим, что это было такое – издевка или похвала, и вышел. Мэтт усмехнулся, считая, что взял реванш за паршивый кофе, и уселся в свой темно-синий пикап «шевроле» – широкий, грузоподъемностью чуть ли не тонну.

– Ну а теперь к вдовушке, – объявил он, завел двигатель, задним ходом выкатился со стоянки и направился к Оул-Крик-роуд и старой ферме Хенли.

И вот теперь он сидел в машине неподалеку от дома и понимал, что дольше тянуть некуда. Нехотя выбравшись из пикапа, он двинулся к дому. Эта ферма была ему хорошо знакома: в детстве они с Риком катались на велосипедах вдоль ручья, а потом блуждали в бурьяне в поисках деревьев, которые еще давали плоды. Три лета подряд они продавали у дороги фрукты, похищенные с заброшенной фермы, но много не наторговали: почти у каждой фермы в Кэлберне был свой придорожный лоток с фруктами.

Шагая, Мэтт поглядывал по сторонам и был вынужден признаться, что кто-то за очень краткий срок здорово потрудился здесь. Не удержавшись, он обошел дом со всех сторон, подивился переменам и даже негромко присвистнул. Кому-то порядок на ферме обошелся в кругленькую сумму. Наверное, этот неизвестный предложил двойную, а то и тройную цену, чтобы хозяева компаний сняли бригады с других работ и на день перебросили их сюда.

Тут пахнет не только деньгами, но и властью, мелькнуло у него в голове. Иначе ничего бы из этой затеи не вышло.

Поднявшись по узким ступеням к двери дома, он вскинул руку, чтобы постучать, но дверь открылась от первого прикосновения. Расположение комнат в доме Мэтт хорошо знал: они с Риком открывали окно в кухне и часто играли внутри. А еще Мэтт часто бывал в этом доме один – пока однажды не обнаружил, что сломанную задвижку на оконной раме починили, в раму вставили новое стекло, и внутрь уже не проникнуть. Он сказал матери, что кто-то занимается ремонтом на старой ферме Хенли, но она была занята и выслушала его вполуха.

– Привет! – крикнул Мэтт, шагая через порог. – Есть кто-нибудь дома?

Заглянув в большую гостиную, от неожиданности он вытаращил глаза. Этот дом он привык видеть грязным и запущенным, поэтому чистота, порядок и новая мебель стали для него полной неожиданностью. Более того, мебель ему понравилась. В Кэлберне было принято покупать в местном мебельном магазине «гарнитуры», поэтому чуть ли не во всех домах комнаты заполняла однотипная мебель с одинаковой обивкой.

– Неплохо, – произнес Мэтт вслух и провел ладонью по ситцевой обивке дивана.

И вдруг учуял доносящийся из кухни запах стряпни – божественный аромат, от которого у него дрогнули колени. За последние месяцы Мэтт убедился в том, что, пожив несколько лет вдали от родного города, приобрел странные привычки – к примеру, ему больше не нравилась еда, в названии которой фигурировали слова «готовый обед», например – «Готовый обед с гамбургером» или «Готовый обед с тунцом». Пэтси считала его снобом и, возможно, была права, когда речь заходила о еде.

– А, привет! – сказал Мэтт женщине, вышедшей в гостиную из двери, за которой, как ему было известно, находилась кухня. И вправду хорошенькая, подумалось ему. Незнакомка была миниатюрной и фигуристой, в светлых брюках, теннисных туфлях – самых настоящих, для тенниса, а не громоздких и тяжелых кроссовках, – футболке без надписей и картинок и фартуке поверх нее. Белый фартук пестрел разноцветными фруктовыми пятнами.

– Вы, наверное, мастер, насчет ремонта, – догадалась незнакомка и протянула ему деревянную ложку. – Вы не могли бы снять пробу? Я уже так напробовалась, что не чувствую вкуса.

Мэтту не слишком хотелось пробовать желтоватое желе в ложке, но устоять перед обаятельной хозяйкой дома он не сумел. Впрочем, он не отказал себе в удовольствии бросить на нее взгляд, ясно говоривший, что ему известны подробности ее разговора с Пэтси.

Едва попробовав желе, Мэтт забыл обо всем.

– Что это? – изумился он, отняв у хозяйки дома ложку и по-детски жадно облизывая ее.

– Яблочный джем с имбирем, – сказала она через плечо, возвращаясь в кухню.

Мэтт ринулся за ней по пятам, как щенок на поводке. Вид кухни стал для него очередным потрясением.

– Сама знаю, – откликнулась на его невысказанный вопрос хозяйка, помешивая джем. – Ужасно, правда?

Наконец проморгавшись, Мэтт обвел взглядом кухню. В стенах остались такие развороченные дыры, словно кто-то сдирал с них кухонные шкафы вместе с крепежом. А кухонный стол под ними как будто пилили…

– Бензопилой? – предположил он.

– Да, садовники. – Хозяйка принялась помешивать содержимое другой кастрюли. Все шесть конфорок большой, профессионального вида варочной панели были включены, и на каждой в кастрюле что-то булькало. Подойдя поближе, Мэтт уловил ароматы корицы, гвоздики…

Запах притянул Мэтта, будто персонаж из мультфильма, к самой большой кастрюле.

– Что это вы готовите? – спросил он словно из вежливости, а не потому, что совсем растерялся.

– Слишком много кастрюль, да? – вздохнула хозяйка. – Со мной всегда так. Когда у меня проблемы, я иду стряпать.

– На этот раз большие проблемы или мелкие?

В ближайшей кастрюле варилось что-то густо-красное.

– Большие. Здесь только половина всего, что я сегодня накупила. Забавная штука со мной сегодня случилась: я… – Она вдруг осеклась и вскинула голову. – Извините, я не представилась. Я Бейли Джеймс. – Она вытерла руку о фартук и протянула гостю.

– Мэтью Лонгейкр, – ответил он, пожимая руку и одновременно заглядывая в следующую кастрюлю.

– Хотите есть? – спросила Бейли. – Я приготовила себе ужин, а перекусить так и не собралась. Может, составите мне компанию?

Мэтт с трудом заставил себя оторвать взгляд от кастрюль, мысленно отключил обоняние и уставился на хозяйку. Это что, ловушка? Неужели это Пэтси посоветовала ей приготовить ужин специально для него, чтобы обольстить?

– Смотря что у вас на ужин, – отозвался он, изо всех сил притворяясь равнодушным. Благодаря «особому» гамбургеру, недавно съеденному у Рут Энн, это ему удалось.

– Голуби. Я купила их у человека, который живет здесь по соседству.

– У старика Шелби, значит. – Мэтт удивленно раскрыл глаза. Сварливый старикан выращивал голубей и сбывал их в шикарный ресторан округа Колумбия. Насколько знал Мэтт, жители Кэлберна никогда не готовили голубей и в рот их не брали.

– Да, так он и сказал. Он замечательный и такой вежливый!

– Шелби?! – потрясенно прошептал Мэтт. За теми, кто вторгался в его владения, старик гонялся с дробовиком.

– Вы любите голубей? Или вы вегетарианец?

– Смотря что Пэтси кладет в свой рулет, – объяснил Мэтт, и Бейли ответила ему вежливой улыбкой, не понимая, в чем соль шутки. – Да, – наконец подтвердил он. – Голубей я люблю.

«Наверное», – мысленно прибавил он.

– Вот и хорошо, – откликнулась она, направляясь к огромному холодильнику в блестящем корпусе из нержавеющей стали и вытаскивая из него фаянсовую посудину, прикрытую пищевой пленкой. – Сейчас только поджарю печенку, и можно ужинать.

– Ладно, – пролепетал Мэтт. Еще и печенка. – Чем-нибудь помочь?

– Вы не возражаете, если мы поедим на свежем воздухе? Здесь в доме… – Она замялась и неопределенно взмахнула рукой.

– Темно и мрачно, – закончил он и улыбнулся, глядя сверху вниз на ее макушку. Жареная печенка? Голуби? Яблоки и имбирь? Что же тогда имела в виду Пэтси? Или вдовушка таким образом намекает, что секса у них не будет? Но если роскошный ужин – это не прелюдия к сексу, тогда… – Что, простите? – Задумавшись, он не расслышал ее. Во рту еще сохранялся восхитительный привкус джема, от которого, как ни странно, притупился слух.

– Там, где стоит обеденный стол, есть приборы. Вы не могли бы принести их?

– Конечно. – И Мэтт почти бегом бросился в соседнюю комнату к буфету, в ящиках которого разыскал ножи, вилки и матерчатые салфетки. Прибавив к ним скатерть, подсвечники и свечи, он двинулся со своим грузом через кухню, но, увидев, чем занята хозяйка, застыл. Она выкладывала какие-то маленькие аппетитные красные штучки на тарелки с чем-то напоминающим кусочки разделанного цыпленка.

– Что это? – вырвалось у него.

– Маринованный виноград. Но если вы не любите…

– Нет! – выпалил он сорвавшимся голосом и смущенно прокашлялся. – То есть я хотел сказать, что выглядит аппетитно. Мне наверняка понравится. Наверное, это лучший маринованный виноград, какой… в общем, я пойду отнесу все это.

Оказавшись за дверью кухни, Мэтт завел разговор с самим собой: «Так, Лонгейкр, спокойно! Не выставляй себя на посмешище. – Постелив скатерть на землю, он расставил подсвечники. – Держи себя в руках, не пори горячку. Веди себя пристойно: за кусок печенки ты не продаешься!» И он невольно рассмеялся.

– Значит, и вы тоже, – сказала Бейли, ставя на скатерть две полные тарелки.

Мэтт во все глаза уставился на еду: хозяйка приготовила из жареной печенки паштет, намазала его на тосты, увенчала кусочками голубиного мяса и рассыпала вокруг маринованные виноградины. В качестве гарнира предлагался салат, и не какой-нибудь безвкусный, из почти белого латука, какой готовила не только Пэтси, но и весь Кэлберн, а сочный, из темно-зеленых и красных, гладких и курчавых листьев.

– Что я тоже? – наконец выдавил Мэтт, только теперь сообразив, что стоит на коленях, словно кается.

– Разговариваете сами с собой.

– А-а!.. Да, само собой, – кивнул он. Ни один гипнотизер не мог бы похвастаться таким немигающим, пристальным взглядом, который Мэтт вперил в еду.

– Угощайтесь, – предложила Бейли, усаживаясь напротив и ставя тарелку к себе на колени.

Медленно, чтобы дрожь в руках была не так заметна, Мэтт взял тарелку, присел на край скатерти и занес над едой вилку. Видя движения своих рук словно в замедленной съемке, Мэтт подцепил вилкой ломтик тоста с печенкой и голубятиной и почти благоговейно положил в рот. Как только во рту распространился восхитительный вкус, Мэтт невольно зажмурился. Божественно. Бесподобно. Невероятно. Никогда в жизни он не пробовал ничего вкуснее.

Ее тихий смех вернул его к реальности.

– Нравится? – спросила она.

– Мммм… – На большее Мэтт сейчас был не способен.

– Итак, как бы вы на моем месте перестроили этот дом? Пэтси говорила с вами о деньгах и о том, что их у меня в обрез?

Разговоры о деньгах в такой момент казались Мэтту кощунством, вести их он не мог точно так же, как не мог оторваться от своей тарелки.

Не дождавшись продолжения, он поднял взгляд и увидел, что Бейли улыбается. Сама она почти не ела.

– Если хотите, могу принести добавки, – мягко предложила она.

– Простите, – смутился он. – Просто… – Он не знал, как объяснить, что он уже целый месяц толком ничего не ел.

– Опротивела жареная рыба, креветки и пицца? – спросила она.

Мэтт только кивнул, продолжая с упоением жевать.

Помолчав немного, Бейли поставила тарелку с недоеденным ужином на скатерть, оперлась на руки, запрокинула голову и засмотрелась на огромное дерево.

– Это тутовник, – произнесла она. – Очень старый. Знаете, тутовые деревья продолжают плодоносить и в глубокой старости, даже когда им уже пятьсот лет. Это истинная женщина – я имею в виду, сейчас дерево в самом плодовитом возрасте.

Почти опустошив тарелку, Мэтт замер. На что это она намекает?

– Вы говорили, сегодня с вами случилась какая-то забавная штука.

– А, пустяки, – отмахнулась она. – Ничего особенного. Просто я…

– Расскажите, – попросил он. – Хочется поговорить о чем-нибудь, кроме бизнеса.

– Я… – начала она, потом посмотрела на Мэтта так, словно не могла решить, рассказывать ему или не стоит.

Мэтт понимал ее замешательство: она вдова, овдовела недавно, если верить Пэтси, да и он еще не отошел от развода. Его брак оставлял желать лучшего, однако он знал, что это такое – иметь возможность кому-нибудь рассказать о мелочах минувшего дня. «Знаешь, у меня сегодня спустила шина» – вроде бы пустяк, а когда некому о нем рассказать – целая трагедия.

Мэтт молчал, надеясь, что она все-таки отважится.

– Вам случалось видеть, как вся жизнь меняется за одну минуту? – наконец спросила она.

– Да, – кивнул он, невольно выдавая голосом свои чувства. Еще бы ему не знать! Если бы в тот раз он не испугался инфаркта… – Знаю, – добавил он.

– Сегодня утром я проснулась с таким чувством… словом, я почувствовала себя никчемной и бесполезной. Муж завещал мне эту… скажем так: недвижимость, ее привели в порядок для меня. И вот я предоставлена самой себе. Мне надо как-то зарабатывать себе на жизнь, а что я могу?

Мэтт невольно поперхнулся. Кашляя, он указал вилкой на свою опустошенную тарелку.

– Да, готовить я умею, – согласилась Бейли. – Я училась у самых именитых поваров, но что мне делать с этим умением? – Он попытался вставить слово, но она вскинула руку, останавливая его. – Да, я могла бы открыть ресторан, но на свете нет другого занятия, которое было бы мне так же ненавистно. Готовить без конца одно и то же, общаться с посетителями и работниками… Нет, это не для меня.

– И что же дальше? – спросил он, подчищая тарелку ломтиком хлеба.

Бейли молча протянула ему свою тарелку, словно попросила угомониться.

– Сегодня я побывала в продуктовом магазине – таком большом, дальше по дороге. Не знаю, как он называется. По левую сторону.

– Вы точно больше не хотите? – переспросил Мэтт, дождался, когда она кивнет, и взял ее тарелку. – И что же случилось в магазине?

– У меня, кажется, родилась идея. Я поняла, чем могла бы заняться. Мне нравится заниматься консервированием. Делать домашние заготовки, понимаете?

Мэтт кивнул. Теперь он наконец насытился и был не прочь послушать.

– Джимми – так звали моего мужа – говорил, что ему кажется, будто я пытаюсь законсервировать время, остановить мгновение, приказать ему не двигаться.

Она посмотрела на Мэтта так, как будто ждала реакции, однако он молчал. Любое замечание в эту минуту могло показаться слишком фамильярным.

– В общем, в магазине я забрела в отдел деликатесов. И увидела крошечные баночки джема по семь долларов каждая. И я подумала: а ведь у меня джемы получаются гораздо вкуснее и оригинальнее. Тут-то до меня и дошло: я могла бы продавать свои джемы и маринованные овощи!

– А что, неплохо, – приканчивая недоеденную порцию Бейли, отозвался Мэтт. – Вы представляете себе, как работают консервные заводы?

– Понятия не имею, но я думала начать с чего-нибудь попроще. Например, с рассылки по почте. С поставок в дорогие магазины. Вы, случайно, не разбираетесь в продаже джемов?

– Для меня это темный лес.

– Ммм… – Она запрокинула голову и засмотрелась на тутовое дерево.

– Так что с вами сегодня случилось? – спросил Мэтт, вытирая руки матерчатой салфеткой в красно-белую клетку.

Бейли улыбнулась.

– Когда я нагружала свою тележку бутылками с уксусом для маринованных овощей, ко мне подошла какая-то женщина и зашептала, что я напрасно покупаю его здесь. И объяснила, что если я хочу покупать сразу помногу, то мне прямая дорога в «Клуб покупателей». Я объяснила, что недавно в этих краях и понятия не имею, где он находится, тогда она оторвала нижний край листа со своим списком покупок и нарисовала мне план. «И фрукты тоже покупайте местные, – посоветовала она. – Только поторгуйтесь сначала, не соглашайтесь сразу, сколько бы они ни запросили. Эти фермеры, особенно те, что живут у самого Кэлберна, с любого готовы слупить втридорога». Я поблагодарила ее, а она… – Бейли сделала паузу, поблескивая глазами. – Она похлопала меня по руке и сказала: «Ничего, дорогая. По вашему выговору сразу видно, что вы янки, а они всегда такие бестолковые, но вы вроде бы славная, вот я и решила, что от меня не убудет, если я вам помогу».

И оба весело рассмеялись.

– Самое смешное, что я выросла в Кентукки, – добавила Бейли.

– По вам не скажешь. – Мэтт выжидательно уставился на собеседницу, но она ничего не ответила, вновь засмотревшись на дерево. – Тоже попались хорошие учителя? – с любопытством спросил он.

– Вино! – спохватилась Бейли и вскочила. – Вот растяпа, совсем забыла, что еду надо чем-то запивать, а у меня есть бутылка отличного «Пино нуар»! – И прежде чем Мэтт успел вставить слово, заспешила в дом.

– Интересные дела, – произнес в тишине Мэтт, встал и потянулся. Новая хозяйка фермы успешно уклонялась от любых личных вопросов.

Через несколько минут она вернулась с двумя запотевшими бокалами холодного белого вина и протянула ему один.

– Если хотите сладкого, у меня есть пирог с персиками.

Мэтт едва не завопил: «Хочу!», – но сдержался. Принимая бокал, он огляделся.

– Эта ферма много лет простояла заброшенной. Когда мы с братом были детьми, мы подолгу играли здесь. А теперь все выглядит по-другому.

– Да, – согласилась Бейли, останавливаясь рядом, но, как заметил Мэтт, не слишком близко, и потягивая вино. – Садовники потрудились на славу. Понятия не имею, как мне поддерживать порядок на участке, но пока сорняки не разрослись опять, он прекрасен. – Она взглянула на собеседника, заметила, что тот ждет продолжения, и улыбнулась. – Хотите пройтись и осмотреться?

– Очень, – признался он.

– Поскольку я впервые увидела эту ферму всего два дня назад, вы, вероятно, знаете ее гораздо лучше, чем я, но я покажу все, что уже видела здесь.

– Ведите, – разрешил Мэтт, двинулся следом и окинул придирчивым взглядом ее фигуру. Стройная, заключил он. Хрупкой ее не назовешь, но тело у нее такое же, как у бывшей жены Мэтта и ее подружек, – ухоженное. Как будто она тратила уйму времени на тренажерные залы, и не только. Какая у нее кожа, трудно сказать, но похоже, массажи с кремами – обязательный элемент ее жизни. По крайней мере раньше были, мысленно поправился Мэтт.

Он молча наблюдал за спутницей и слушал ее, а она устроила ему настоящую экскурсию по саду. Оказалось, она разбирается в растениях: сначала она завела разговор о том, чем ползучая ежевика отличается от прямоствольной, потом объяснила, что в саду высажено два разных вида малины.

– И способ обрезки у каждого свой, – с улыбкой добавила она.

Если бы Мэтт только слушал ее, но не видел, он решил бы, что она выросла на ферме и была замужем за фермером. Но какая фермерша способна приготовить обед, достойный четырехзвездочного ресторана? Ему доводилось пробовать вкусную домашнюю стряпню, но обычно под ней подразумевался бифштекс в кляре или сом с кукурузными оладьями. Среди знакомых Мэтта не было кухарок, которым могло прийти в голову сочетать печенку, жареных голубей и маринованный виноград.

Она показала ему пруд, рассказала о карпах кои, зимой впадающих в спячку, и пожаловалась, что пруд придется обнести решетчатой оградой, чтобы уберечь от енотов.

Остановившись у ограды сада, она показала Мэтту кусты крыжовника и смородины: ни те ни другие ягоды он ни разу не пробовал.

Чем больше она говорила, тем сильнее озадачивала его. Некоторые слова она произносила странно, не по-американски ставя ударения и выговаривая слоги, называла георгины далиями…

– Вы научились всему этому в Кентукки? – осторожно спросил он, когда они миновали сарай и углубились в лесок рядом с домом. – Наверное, выросли на ферме?

– Нет, – ответила она, – не на ферме. В обычном пригороде. Вы только посмотрите! Прелесть, правда?

Она смотрела на старую яму для костра посреди поляны, и Мэтт понял, что она опять увильнула от вопроса.

При виде ямы Мэтт заулыбался.

– Мы с братом однажды вечером чуть было не устроили здесь пожар.

– Расскажите.

– Да нечего рассказывать – обычные детские шалости. Мы с Риком набрали сухих веток, обрызгали из баллончика для заправки зажигалок и кинули пару спичек. Получился взрыв. – Припоминая его, Мэтт покачал головой. – До сих пор не понимаю, как мы уцелели. Не знаю, что бы с нами стало, если бы вдруг не начался ливень.

– Ваши родители, наверное, рассердились.

– Мама так ничего и не узнала. Она работала допоздна, присматривать за нами было некому. – Он сделал паузу, ожидая, что Бейли задаст вопрос, как сделал бы на ее месте всякий, но она молчала, и он продолжал: – Отец ушел от нас, когда мне было пять, а Рику три года.

– Сочувствую. – Бейли подняла голову, заглядывая ему в глаза, но он поспешил отвернуться.

– Это давняя история. А как ваши родители?

Она свернула на тропинку.

– Отец умер, когда мне было четырнадцать, мама – в прошлом году, но у меня есть сестра.

– В Кентукки? – уточнил он.

– Да, – ответила она так коротко, что он понял: продолжать расспросы бесполезно.

Но холодный тон не обескуражил Мэтта.

– Если вы росли не на ферме, откуда же вы так много знаете о растениях, особенно садовых?

Бейли повернулась к нему, собираясь что-то сказать, но передумала и только вздохнула.

– Неужели в этом городе принято задавать столько личных вопросов?

– А как же! – жизнерадостно отозвался Мэтт. – Здесь все про всех все знают. К примеру, в городе даже дети посвящены в подробности моей личной жизни.

Бейли рассмеялась.

– И знают про фифу, на которой вы были женаты?

– Узнаю любимое словечко Пэтси. Кассандра при встрече дала ей понять, что в грош ее не ставит. А Пэтси в отместку всем разболтала, что я женился на туповатой красотке.

– Это правда?

Мэтт криво усмехнулся.

– Ну, если она меня бросила, значит, с мозгами у нее и вправду туго.

Бейли склонила голову набок.

– А личный вопрос остался без ответа, – заметила она.

– И то верно, – улыбнулся он. – Вы, кажется, говорили про пирог с персиками? Я нагулял аппетит.

– Поосторожнее с пирогами, а не то растолстеете, – предостерегла она.

– А у вас, значит, есть печальный опыт? – с намеком осведомился Мэтт.

– Никакого нет. – В ее голубых глазах плясали смешливые искры. – Я ровным счетом ничего не знаю о диетах, изнурительных тренировках и голодании в напрасной попытке хоть немного похудеть. Не имею ни малейшего представления. Вообще не знаю, что значит быть толстой.

Смеясь, она повернула к дому, Мэтт последовал за ней. Через несколько минут он уже сидел за столом в ее гостиной, пробуя первый ломоть пирога с персиками.

– А почему… – начал он и осекся, не зная, как выразить свою мысль.

– Да? Хотите спросить, почему по вкусу он не похож на обычные пироги с персиками?

Мэтт только кивнул.

– Туда добавлены черешня и ваниль. Совсем понемногу, только чтобы подчеркнуть вкус персиков. А в тесто для верхней корочки я положила толченый миндаль.

Мэтт заранее сказал себе: какой бы ответ он ни услышал, расстраиваться не станет. Указав на тарелку вилкой, он еле выговорил с полным ртом:

– Где?.. Как?..

Бейли упорно смотрела на свои сцепленные руки, лежащие на столе. Она ничего не ела, только допила вино, и теперь, похоже, решала, стоит ли говорить гостю правду, и если да, какую именно.

– У моего мужа был повар и садовник, и я часто помогала им в работе, – наконец призналась она. – Я многому научилась у них.

Мэтт понял, что узнал всего один процент правды, но уж лучше малая толика, чем ничего.

Когда от пирога осталось меньше половины, к Мэтту в голову пришла Идея. Именно так, с большой буквы «И». Бейли сидела молча, уставившись в гладкую темно-коричневую панель на дальней стене комнаты, и Мэтт чуть не проговорился, что за этой панелью скрыт каменный камин.

– Как вам этот дом? – спросил он.

Она явно ждала очередного вопроса о своем прошлом, но когда его не последовало, вздохнула с облегчением.

– Кошмар, – призналась она. – Узнав, что Джимми завещал мне ферму и дом, я думала, это будет уютный коттедж с камином и верандой – такой просторной, во весь фасад, где хватит места для кресел-качалок. Но вместо этого мне достался сарай с двадцатью спальнями и ванными, от которых рябит в глазах. Вам хоть когда-нибудь попадался на глаза такой ужас?

Тарелка была пуста. Мэтт вытер губы, допил вино и поднялся.

– Сейчас схожу за инструментами, они у меня в машине, а потом кое-что вам покажу, идет?

– Хорошо. – Выражение ее лица стало озадаченным.

Направляясь к машине, Мэтт твердил себе, что нельзя принимать происходящее близко к сердцу, а тем более – забывать об осторожности. У него всего один шанс, и если он будет упущен, то навсегда. Порывшись в ящике с инструментами, он извлек лом, замер с закрытыми глазами и припомнил сначала мясной рулет Пэтси, а потом жареных голубей и пирог с персиками, приготовленный новой знакомой. С черешней. И миндальной корочкой. Ничуть не сомневаясь, что приближается решающий момент его жизни, Мэтт застегнул на талии пояс с инструментами, вооружился ломом и вернулся в дом.

В комнате он сразу заметил, что хозяйка убрала со стола его тарелку. Некоторое время он постоял в дверях кухни, наблюдая, как она ставит в холодильник большую банку джема.

– Ну как, готовы? – спросил он, и Бейли направилась за ним к двери.

– Когда я еще учился на архитектора, для одного проекта я измерил этот дом, нарисовал его план, а затем попытался представить себе, как он мог бы выглядеть. Требовалось сохранить внешний вид дома, но изменить внутреннюю планировку. – Мэтт опустился на колено и провел ладонью вдоль нижнего края стенной панели. В темную комнату свет вливался только через открытую дверь. – Наступило Рождество, мне хотелось дать Рику и Пэтси возможность побыть вдвоем, поэтому я целыми днями пропадал здесь. Пока я определял размеры и присматривался, я вдруг понял, каким был первоначальный замысел. Мне показалось, что эти панели, – он пренебрежительно усмехнулся, – притащили сюда спустя долгое время после постройки. Вот я и начал обследовать их: отдирал по краям от стен, заглядывал под них, затем прибивал, как было… А, вот она, – наконец оживился он, нащупав под темным деревом выступ, и вставил в отверстие конец лома. – Можно? – спросил он, прежде чем налечь на лом.

– Можете делать с ними что угодно, – без сожалений разрешила Бейли и вздрогнула: один край панели поддался и отделился от стены вместе с гвоздями. Не прошло и нескольких секунд, как панель была снята целиком, и Мэтт отставил ее в сторону.

С торжествующей улыбкой он повернулся к Бейли, но она недоуменно смотрела на оборотную сторону панелей, которыми была обита стена соседней спальни.

– А-а, вы не видите! – разочарованно протянул он.

– Что, простите?

– Вот это. – Мэтт указал выступ на наружной стене, напоминающий колонну.

– Это я вижу, – по-прежнему ничего не понимая, кивнула Бейли.

Мэтт пнул панель, и она рухнула на пол пустой спальни.

– А теперь видите? – спросил он, обернувшись.

– Эти две комнаты – на самом деле одна, – сообразила Бейли. – Неплохо.

Мэтт положил ладонь на большой вертикальный выступ, на который уже указывал.

– Вы так и не поняли, что это?

– Наверное, какая-то опора.

– Правильно. – Он заулыбался. – А каким сооружениям нужны опоры?

– Почтовым ящикам?

Мэтт рассмеялся.

– Мыслить надо шире. В расчете на качалки.

– О-о… – Бейли вдруг расхохоталась. – Веранда?

– Да.

– Вы хотите сказать…

– Вот именно. Все это пространство – веранда. Она заходит за угол дома латинской буквой L. Кто-то – очевидно, некий мастер-самоучка – заколотил веранду панелями и превратил ее в холл, две спальни и ванную.

– Уродливую ванную, – уточнила Бейли.

– Но если убрать эти стены, вы лишитесь спальни и ванной, зато у вас появится веранда.

Мэтт с удовлетворением отметил, что у слушательницы перехватило дух. Отвернувшись, чтобы спрятать улыбку, он направился в гостиную, и на этот раз пришла очередь Бейли послушно следовать за ним.

На самой длинной стене гостиной красовался выступ шириной около метра.

– Встаньте подальше и закройте глаза – пыли будет много, – предупредил он, подсунул конец лома под край панели, но остановился. – Не знаю, стоит ли… Пыль испортит вам всю мебель.

– У меня есть пылесос, – возразила Бейли, попятилась и зажмурилась, но невольно открыла глаза, услышав громкий треск. Мэтт подхватил падающую панель прежде, чем она обрушилась на мебель. В воздух взметнулся столб пыли. Когда она осела, Бейли увидела каменную кладку.

– Камин? – осторожно спросила она, пока Мэтт прислонял панель к стене.

– Точно. Это камин. Из природного камня. – Он сунул голову в камин, извернулся и посмотрел в дымоход. – Думаю, привести его в порядок будет нетрудно.

– А вы сможете? Вы не могли бы ободрать это убожество со стен и почистить камин? И сделать так, чтобы в доме снова была веранда? Вы вернете ее мне?

Мэтт показался самому себе врачом, которого просят воскресить умершего.

– Ну конечно, – ответил он с таким видом, словно более простой задачи не мог и придумать. Он не собирался объяснять, как повреждены конструкции и насколько сильно подгнили потолочные балки. А тем более – упоминать о термитах и плесневом грибке. Кстати, лучше не говорить хозяйке и о том, что в дымовой трубе он услышал рассерженное жужжание.

Притворяясь, будто ничуть не торопится, он снова взялся за панель, прислонил ее к планкам, прибитым по обе стороны от камина, и быстро приколотил на прежнее место. Работая, он каждую минуту чувствовал, как скапливаются за тонкой преградой разозленные пчелы или осы, гнездо которых он неосторожно потревожил.

– А теперь – на кухню! – громко объявил он, спеша увести хозяйку от заколоченного камина. – Мне всегда казалось, что эту стену надо снести и объединить кухню с гостиной в одно большое пространство. Чтобы поставить кухонный стол-островок. Вам какие столешницы нравятся – мраморные или гранитные?

– Мраморные? – растерялась она. – Гранитные?

Мэтт отвернулся, пряча улыбку, затем провел Бейли по спальням и объяснил, что мог бы заменить всю арматуру разом.

– Вы и водопроводчик? – изумилась она.

– Нет, но мой школьный приятель как раз водопроводчик, а с ним мы как-нибудь договоримся.

Новая мебель в спальне ему понравилась. Как и ощущение уюта, которое Бейли умудрилась создать в доме. Пэтси любила мебель с зеркальной полировкой, блеск которой резал глаза, а бывшая жена Мэтта – баснословно дорогой антиквариат, на который было боязно даже дышать.

Развлекая спутницу разговором, Мэтт провел ее по другим двум спальням и ванной. Бейли, казалось, не заметила, что в этих комнатах он задержался дольше, с интересом поглядывая на стену между ванной и одной из спален. Да, здесь легко пробить дверь, и тогда получится личная ванная со входом из спальни. В доме Пэтси ему приходилось делить ванную комнату с близнецами – неряхами, каких мало. Каждое утро он рисковал получить тяжкие увечья, запутавшись в разбросанных по полу мокрых полотенцах и трусах. Пэтси заявляла, что это не ее ванная, поэтому ее ноги там не будет, и наотрез отказывалась наводить в ней порядок. Последние полгода Мэтт каждую субботу тратил целое утро, чтобы отскрести ванную до блеска.

– Что? – спохватился Мэтт, по-прежнему с вожделением глядя на ванную: Бейли спросила о чем-то, а он прослушал. Ванная, конечно, уродливая, зато собственная, и неряшливых мальчишек в доме нет.

– Может, теперь в мансарду? – повторила она.

– А, да, – вспомнил Мэтт и первым начал подниматься по лестнице. Третий пролет качнулся под его тяжестью. Это не понравилось Мэтту: лестница определенно была непрочной. – Работы непочатый край, – сообщил он через плечо.

Наверху лестницы он остановился, перевел дыхание и заставил себя сделать шаг вперед. Он часто пугал младшего брата, уверяя, что в мансарде старого дома водятся привидения. На самом же деле ему не хотелось никого пускать сюда: мансарда в старом доме Хенли с детских лет была его убежищем. Здесь он прятался, когда столкновения с реальностью становились слишком болезненными.

– С вами все хорошо? – Бейли напряженно вглядывалась в его лицо.

– Да, – отрывисто бросил он. – Просто вспомнилось, что я узнал про эту мансарду еще в детстве, когда бывал здесь. Кажется, пол по другую сторону перил настелили совсем недавно. Если не ошибаюсь, раньше за перилами было открытое пространство, а у комнаты внизу – высокий, в два этажа, потолок, но потом его разделили по высоте, прорубили проход в перилах и оборудовали комнату. Наверное…

– Нет! – вскрикнула Бейли, и Мэтт остановился. – Не ходите по этому полу.

Обернувшись, он заметил, что она смутилась.

– Извините… Вы не думайте, я не свихнулась, просто у меня плохое предчувствие. Я даже уборщиков сюда не пустила. Понимаю, глупо, но… – Она умолкла, пожав плечами.

– А ну-ка, посмотрим… – Мэтт наклонился и поддел ломом листы фанеры. Оторвав три из них, он отступил. – Чутье у вас что надо, – восхищенно заключил он. – Тот, кто настилал здесь пол, ничего не петрил в строительстве. Наверное, только из «Лего» и строил.

Шагнув к нему, Бейли заглянула в обнажившуюся полость и заметила, что балочные перекрытия едва соприкасаются и вряд ли выдержат хоть сколько-нибудь значительный вес.

– Стоило кому-нибудь здесь пройтись, – продолжал Мэтт, – он – или она – провалился бы до первого этажа. – Он понизил голос. – И часто у вас бывают такие предчувствия?

– Не очень, – ответила она. – Но иногда я… вы, наверное, скажете, что это глупость.

– Вряд ли.

– Иногда я словно чувствую, хорошо все будет или нет. Не то чтобы вижу будущее, но понимаю, когда и как должна поступить. Может, это и называется чутьем.

– Что бы это ни было, штука полезная.

За окном смеркалось, а в мансарде не было света.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания