Пролог,

о том, что каменным мячом играть гораздо опасней, чем кожаным

– Все понимают, с кем нынче играем и что оно такое значит? – до отчетливого хруста в суставах разминая пальцы, спросил тойон[1] команды и обвел десяток своих бойцов мрачным взглядом горячечных темных глаз.

Ответных взглядов он не дождался – аккуратно накручивая слой за слоем, бойцы бинтовали пальцы узкими полосками плотной кожи, старательно делая вид, что особо заняты и ну никак не могут поднять глаз на своего тойона.

– Известно, что значит: даже если мы кого на глазах у всей площадки выбьем – все едино не засчитают, – наконец хмуро буркнул в ответ Чанчи-Хоо, закрепляя последний виток обмотки на запястье.

– Если он ляжет и не поднимется – засчитают! – повысил голос тойон, неодобрительно глядя на Чанчи. Тот был самым старшим в команде, и эта Долгая ночь, видно, станет его последней на игровой площадке. Тойон отлично понимал его мрачность – куда податься игроку из команды городской стражи, только и умеющему, что подавать да проводить, выбивать да уворачиваться? Тойон старательно отогнал от себя мысль, что еще Ночь-две – и его ждет то же самое, и покачал головой. Он хотел уйти с блеском, хоть раз обставив проклятых храмовников! И милостью Хозяина неба Эндури нынче у него появился шанс!

– Я к тому, что играть надо чисто! – снова повысил голос он. – Никаких там «возле уха просвистело», «я попал, да он увернулся»! – передразнил тойон и многозначительно поглядел на Чанчи, хотя смутилась при этих словах добрая половина команды. – Готовы? Ну… – Он шумно выдохнул, раздувая широченную грудь, и с маху выплеснул полную чашку тюленьего жира в пылающий в очаге Голубой огонь. – Чтоб верхние духи нам помогали, а нижние – за ноги не хватали! – Последнюю половинку приговорки он пробормотал наскоро и себе под нос – если услышат жрицы, даже такое безобидное поминание нижних духов могло дорого обойтись. А жриц нынче поблизости – несчитано-немерено!

– Пошли, бего-ом! – и замер у широко распахнутой двери, провожая взглядом каждого из проскакивающих мимо бойцов. Последним медлительной перевалочкой следовал новичок – совсем еще мальчишка, не больше тринадцати Дней. Хотя юность его замечалась не сразу – таким здоровенным он был! С короткими и жесткими, как шерсть, волосами, длинными мускулистыми руками и широкими покатыми плечами, он походил на вставшего на дыбы медведя. Впрочем, плоская, как бубен, простецкая физиономия с маленькими сонными глазками была совершенно добродушной. С такой ряхой у чувала спать, а не в каменный мяч играть! Косолапо загребая ногами, новичок неспешно проковылял мимо тойона – казалось, никакая сила на средней Сивир-земле не могла заставить его двигаться быстрее. Тойон тяжко вздохнул, вспомнив первое появление новичка на тренировочной площадке, и сграбастал мальчишку за плечо:

– Слышь, Хадамаха, ты… того… Чанчи не слушай, он у нас того… на всю голову стукнутый! Много раз! Ты главное – делай, как я тебе объяснил! – Голос обычно грозного тойона команды городской стражи стал почти умоляющим.

Новичок замер, будто слова тойона с трудом пробивались сквозь окутывающее его сонное оцепенение. Низкий лоб сморщился от невероятных умственных усилий. Наконец сложный процесс осмысления подошел к концу, и мальчишка моргнул. Его маленькие глазки коротко и остро блеснули, став словно чужими на глуповатой физиономии. Не утруждая себя ответом, новичок вывалился за дверь, зацепив косяк плечом так, что створка, жалобно крякнув, повисла на ременной петле.

Тойон снова вздохнул, безнадежно покрутил головой и побрел следом, яростно, до боли разминая перебитые ударами каменного мяча пальцы и даже не замечая этого.

* * *

– На площадку выходит самый старый игрок команды городской стражи – Чанчи-Хоо из тувинцев!

– У-у-у! Улю-лю! – до стоящего внизу Хадамахи донесся презрительно-разочарованный вой заполонивших скамьи зрителей. Задумываться о том, каково Чанчи слышать эти вопли, Хадамаха не стал – не его дело. Начнешь о чужом думать – со своим не управишься.

– И наконец последний, десятый – орок Хадамаха!

Мальчишка подпрыгнул, подтянулся – и поднялся на край медной площадки. Сощурился – после Ночного сумрака под площадкой пылающий в чашах Голубой огонь слепил.

– Самый молодой боец нынешней Ночи! – высоко над головами надрывался в своей поднятой над площадкой будке сегодняшний «крикун». Когда игра ерундовая, «крикуном» обычно бывал глашатай от городской стражи, на важных же матчах глотку драл кто-то из храмовников. Нынешняя встреча считалась важной, и даже снизу можно было разглядеть подсиненную парку «крикуна». – Его рост – 4 локтя при весе в 15 стоунов… то есть камней… – «крикун» на мгновение смешался, вспомнив, что с начала этой Ночи Храм не одобряет использования слов из диалекта горных мастеров. – Юный Хадамаха прибыл к нам из земли Нани и раньше не принимал участия в серьезных состязаниях! – торопливо затарахтел он. – Посмотрим, сумеет ли этот молодой орок достойно показать себя на площадке!

Сквозь трепещущее марево окружавших площадку Голубых огней Хадамаха видел надменное лицо восседающей в первом ряду жрицы. Презрительно улыбаясь, она шепнула что-то своей соседке – похоже, была уверена, что таежный мальчишка не сумеет. Не его дело, что она там думает. Твердо ступая, Хадамаха направился к своему месту в конце строя городской команды. Разогретая Огнем светильников медь приятно грела босые ноги, но Хадамаха уже знал, что к середине матча она накалится так, что станет трудно стоять. Так не его ведь дело – стоять. Гулко бухая пятками, пробежал их на́больший, которого здесь, в городе, называли тойоном команды, на ходу бросив Хадамахе очередной предостерегающий взгляд.

– А сейчас… – голос «крикуна» переполнился возбуждением, – те, кого мы так ждали! Достославные и великие жрицы! Добрые горожане! – «крикун» дал паузу, и звенящая тишина накрыла уходящие вверх кольца зрительских скамей. – Команда храмовой стражи!

Зрительские скамьи взорвались воплями. Хадамаха увидел, как та самая презрительная жрица в первом ряду теперь отчаянно скачет на скамье, выстреливая в темное Ночное небо мелкие шарики Голубого огня. Десяток Огненных шаров побольше взвились над площадкой, сталкиваясь друг с другом и с треском осыпая игроков празднично сверкающими искрами. Сейчас не орали только самые дальние, верхние скамьи, где сидели городские стражники, кузнецы, ладившие им оружие и броню, мастеровые победнее да мелкие торговцы, имевшие дело со стражей побольше, чем с Храмом, а потому и болевшие тоже за знакомых и привычных «городских» против «храмовых». Но их молчание было вовсе не заметно среди ликующих криков.

– …Пятый игрок – известный всему Сюр-гуду славный Иркисмондя! – надрывался «крикун».

– Вот уж всесивирская известность – весь Сюр-гуд! – ехидно фыркнул стоящий рядом Чанчи.

– Шестой – богатырь Дэвэлчен, чьи ноги – как сосны, грудь – как скала, а макушка подобна…

– Пню! – тихонько закончил Чанчи, отчего по строю «городских» прокатились тихие смешки, а тойон метнул на своих игроков зверский взгляд.

– Седьмой, Уэлен, прозванный Девятиголовым, ибо даже прямое попадание в голову не в силах выбить его с площадки…

– В связи с полным отсутствием мозгов, – снова откликнулся Чанчи.

– И восьмой, Таас, непревзойденный в защите, чьи сильные руки поймали множество мячей… – «Крикун» остановился, набирая в грудь воздуха: – Девятый – гордость Храмовой команды Сюр-гуда! Бывший нападающий команды главного храма! Старейшина Сивирского каменного мяча… Богдапки, прозванный Кремень-старик!

Зрительские ряды заорали еще громче, хотя раньше Хадамахе казалось, что это невозможно. Подтянувшись не хуже молодых, на площадку выскочил высокий и ну очень могучий игрок! Богдапки действительно был стар – узкий кожаный ремешок пересекал морщинистый лоб, стягивая совершенно седые волосы. Некогда сломанный нос напоминал скорее расколотый по всей длине кусок кремня. Хадамаха заметил, что руки Кремень-старик держит на отлете, словно они плохо сгибались, да и каждый шаг давался ему с трудом. Но размерами он и впрямь напоминал поднявшуюся на ноги скалу!

– Я, значит, просто самый старый, а он – старейшина, не как-нибудь! – желчно процедил Чанчи. – А я так Дней на десять его моложе, однако! Только меня на следующую Ночь обратно в стражу определят, в караулы ходить, а его – сюда! До конца стражницкой службы при здешнем храме доиграет – и на пенсион! Конечно, он же храмовый! Не то что мы, убогие!

Хадамаха хотел сказать, что даже сейчас, когда великий Богдапки состарился, рядом с ним такие, как Чанчи, все едино выглядят убогими. Но промолчал. Не его дело.

– А храмовые пенсионы не то что наши, городские. И игроки у них не то что мы, простые стражники, – все как один десятников получают, а тойон в сотниках ходит… – продолжал бубнить Чанчи, но Хадамаха его уже не слушал.

Над площадкой повисла многозначительная, полная затаенного, оттого еще более нетерпеливого ожидания пауза, а потом голос «крикуна» зарокотал, как шаманский бубен:

– Всего на одну Долгую ночь в команде Сюр-гудского храма! Проездом из столицы! Великий! Непревзойденный! – и словно первое вбрасывание каменного мяча на площадку, швырнул в толпу: – Содани-богатырь!

От воплей, всколыхнувших зрительские скамьи, Пламя в светильниках заметалось. Издалека донеслись новые крики – это откликнулись те, кому не нашлось места у самой площадки и кто теперь издалека подстерегал появление героя!

А герой не торопился. Сперва на край площадки неспешно легла одна ладонь. Потом – вторая. Руки напряглись – и над медным кругом в высоком прыжке взвился человек.

Бон-н-нг! – площадка загудела медным гонгом, когда Содани-богатырь, официально признанный Лучшим игроком Долгого дня, впечатал пятки в ее край.

Над скамьями на миг вновь повисла тишина.

Содани выглядел странно. Уж никак не богатырем. Конечно, под накинутой на голое тело синей – цвета Храма – безрукавкой отлично видно было, как переливаются длинные литые мышцы. Но все же рядом с громадами других игроков великий Содани казался непривычно хрупким. Хадамаха прикинул, что сам чуть ли не вдвое тяжелее этого признанного «повелителя медной площадки»!

– Содани начал свою карьеру всего пять Дней назад и через два Дня уже был главным нападающим столичной команды! – продолжал надрываться «крикун». – Трехкратный обладатель приза «Золотой каменный мяч»! Приза «Краеугольный камень Храма»! И… «Самый крутой булыжник Дня»!

Зрители снова заорали. Содани приветственно вскинул руки над головой.

Вопли перешли в протяжный оглушительный рев.

И руки у него, как у мечника, вовсе не похожи на раздолбанные ударами мяча ручищи-лопаты, которыми щеголяли остальные игроки. Странно, однако, задумчиво покачал головой Хадамаха, наблюдая, как истошно верещащие жрицы Огня взмывают в воздух и обезумевшим хороводом вертятся над площадкой, разворачивая вокруг Содани целые полотнища Пламени! Носящиеся через темный Ночной небосвод Голубые шары на мгновение сложились в сверкающую надпись «Содани – ну-ка, садани!» и сверкающим дождем рассыпались над героем. Приветственно помахивая ручкой, Содани прохаживался вдоль строя «храмовников».

– Ишь, выделывается! – процедил Чанчи. – Эй, орок, а знаешь, за что его из столицы к нам выперли?

Хадамаха знал, но останавливать старшего не стал – если уж тот решил, все едино расскажет, хоть рот ему завяжи да сверху сядь!

– Говорят, в драке кого-то шишкой убил! – торжествующе провозгласил Чанчи и отстранился, проверяя, какое впечатление это произвело на мальчишку.

«А еще говорят, плевком прибил и соплей перешиб, – подумал Хадамаха. – Так что шишкой – это еще ничего, это еще по-людски».

– Никто только не знает – еловой али сосновой, – явно разочарованный отсутствием интереса у Хадамахи, пробормотал Чанчи. – А тот возьми да и окажись родичем большой жрицы! Жрица и давай требовать – казнить да казнить, хорошо, Снежная Королева, а особливо Советник каменный мяч шибко уважают. Но пока все не уляжется, услали великого Содани подальше. А подальше – это, выходит, как раз к нам! Он тут Ночку отыграет – и обратно в столицу! Нет, парни, как хотите, а я свою голову подставлять не намерен и вам не советую! Все едино результат известный! Хоть с Содани, хоть без, а «храмовые» у «городских» завсегда выигрывают!

– Нету такого закону, – разлепив плотно стиснутые губы, пробормотал Хадамаха.

– Надо же – мы-то думали, ты вообще разговаривать не умеешь! – изумился Чанчи.

Грянул медный гонг.

– Достославные жрицы и добрые горожане – игра начинается! – подпрыгивая в своей будке от возбуждения, заорал «крикун».

Послышался громкий пронзительный свист, будто сам воздух стонал от проносящейся сквозь него тяжести. Даже не взглянув вверх, «городские» и «храмовники» ринулись в разные стороны, занимая вроде бы бессмысленные, но на самом деле строго продуманные места на площадке. Хадамаха все-таки задрал голову. Ему можно, он такое пока только на тренировках видел.

Возникнув в воздухе, как из ниоткуда, громадный каменный мяч несся к земле. Казалось, он рушится прямо мальчишке на голову – вот-вот по макушке съездит и в площадку по пояс вгонит!

– Банг-барабанг! Бурун-бурун-бурун! – мяч с грохотом обрушился в паре шагов от него, подскочил и покатился, заставляя медь дрожать, как в испуге.

– Нету такого закону, – снова пробормотал Хадамаха, косолапя на предназначенное ему место. Двигался мальчишка неуклюже и вроде бы медленно, но это никого не интересовало – затаив дыхание зрители смотрели на Содани!

Прославленный игрок изящно подпрыгнул, пропуская мяч под ногами и даже не сделав попытки завладеть им. Зрители разочарованно взвыли, но тут же снова заорали, когда здоровила Таас из «храмовых» кинулся мячу наперерез. Низко пригнувшись, словно вознамерившийся бодаться бык, навстречу ему рванул нападающий из «городских». С грохотом, похожим на столкновение льдин в Океане, бойцы врезались друг в друга, рухнули на мяч и кубарем покатились по площадке. Мяч вертелся между намертво сцепившимися телами и вдруг, будто намазанный тюленьим жиром, выскочил из свалки – прямо в руки защитнику «храмовых».

– Мяч у команды Храма! Какая изящная комбинация! – взвыл «крикун», и зрители ответили ему слаженным ревом, начисто глушащим разочарованные вопли на скамейках городских стражников.

«Девятиголовый» Уэлен качнул гладко обточенный булыжник на сцепленных в замок руках. Классическая нижняя подача – и каменный мяч с глухим тяжелым свистом взвился в воздух. Оказавшийся поблизости Чанчи прыгнул навстречу – прямо под мяч! Кто ж так нижнюю-то принимает? Хадамаха прикусил губу. И впрямь, как тойон говорил, – на всю голову стукнутый Чанчи, видно, на прошлом матче крепко ему мячом навернули!

Хвала Хозяину тайги, повезло глупому – мяч у самой макушки просвистел, только что не погладил! Но не успел Хадамаха вздохнуть с облегчением, как колени у Чанчи подогнулись, он еще мгновение постоял, качаясь, будто подрубленная сосна, взмахнул руками и рухнул, распластавшись по площадке.

Хадамаха аж замер. Как же это?! Видел он – рядышком мяч прошелся, впритирочку, но рядышком, не попал по Чанчи. Но медный гонг уже разразился короткой пронзительной дробью, и двое в плащах городских знахарей ринулись на площадку между остановившихся игроков. Еще один удар сердца – подхватив бесчувственного Чанчи под мышки и за ноги, знахари поволокли его прочь.

– На первых же ударах сердца! – разразился ликующим воплем «крикун». – От удара Уэлена «Девятиголового» из команды Храма! Выбывает Чанчи из команды городской стражи! Преимущество Храма в одно очко, у «Городской стражи» на площадке остается девять человек! Напоминаю, выигрывает та команда, которой первой удастся вывести из игры всех бойцов противника! Один против никого – победа!

Зрители злобно засвистели, намекая «крикуну», что в напоминаниях не нуждаются, а Хадамаха уставился в бледное, с закрытыми глазами лицо Чанчи, которого как раз несли мимо. Как же это он так… ведь проигрываем же, от самого начала матча проигрываем! Один глаз Чанчи дрогнул и приоткрылся. Чанчи бросил быстрый вороватый взгляд из-под ресниц – и зажмурился снова, тяжело обвиснув на руках у знахарей.

«Ну да, – глядя ему вслед, подумал Хадамаха, – он же говорил, что не намерен голову подставлять, а ежели и подставил, то очень, очень бережно! Понятно, отчего «храмовые» всегда выигрывают!»

– Мяч у команды Храма! – торжествующе выпалил «крикун».

– Однако нету такого закону! – упрямо наклонив голову, пробормотал мальчишка. Давняя и привычная, как застарелая болячка, красная ярость его семьи заворочалась в глубине живота, напоминая о себе слышным только ему глухим рыком. Перед глазами, медленно вращаясь, поплыли багровые колеса.

Уэлен, с зажатым под мышкой мячом, проскочил мимо Хадамахи. Мальчишка неуклюже дернулся наперерез – и тут же замер, недоуменно хлопая глазами и явно не понимая, куда делся шустрый противник. Кажется, на скамейках послышались смешки. Тойон прав – никто не принимает его всерьез. Пригнувшись, как учили, он косолапо побежал между игроков, стараясь не упускать Уэлена из виду.

Двое игроков из «храмовых» пристроились у того с обоих боков, отсекая ринувшихся к нему «городских». В плотно сбившихся «городских» врезались защитники команды Храма. Вопя и мутузя друг друга, барахтающейся кучей свалились на площадку. Оказавшийся на чистом пространстве Уэлен завертелся волчком, раскручивая мяч. Едва заслышав свист рассекаемого воздуха, «храмовые» отчаянно рванулись прочь из свалки. Каменный мяч взлетел…

Издав короткий предостерегающий вопль, Хадамаха прыгнул на перехват. На миг казалось, что вот сейчас он схватит мяч, вот-вот-вот… Широкие ладони нелепо хлопнули в воздухе у самого обточенного камня. Заставив загреметь медную площадку, Хадамаха завалился на бок. Приподнялся, ошалело глядя в свои пустые ладони, словно не понимая, куда же делся почти пойманный мяч.

– Мотай обратно в свою тайгу, пенек, оленей пасти! – в ярости орали с верхних скамей.

– Руки не оттуда растут – не можешь каменный мяч поймать, надуй себе кожаный и буцай его ногами!

Подхваченный «храмовыми» мяч по красивой дуге падал прямо в гущу игроков города. В кого-нибудь да попадет.

Даже не пытаясь подняться, «городские» мгновенно раскатились в разные стороны. Грохоча, мяч рухнул между ними, никого не задев. На нижних скамьях раздался длинный разочарованный стон, зато на верхних воцарилось ликование.

– Тачдаун! – выпалил «крикун». – Ой! То есть… Удар в площадку, удар в площадку! Мяч переходит к «городу».

Но Хадамаха уже и сам видел, как ближайший к мячу игрок метнулся вперед, накрыв тяжелый каменный снаряд всем телом. Вскочил, удерживая обтесанный камень в замке рук. Растянувшиеся в цепь «городские» отгородили его от бегущих «храмовых». Игрок вскинул мяч над головой, явно целясь в ближайшего «храмового», – тот шарахнулся в сторону… Но в этот момент подающий «городских» стремительно и неожиданно повернулся – и обточенный камень полетел в Багдапки. Вертясь на лету, каменный мяч мчал прямо в голову старику.

– А-ах! – зрители дружно хватанули ртами воздух…

Кремень-старик не пытался увернуться. Его могучая ручища поднялась – Хадамахе казалось, что он даже слышит скрип старческих костей, – пальцы сжались в кулак… Рука Багдапки ударила вперед, как таран времен Кайгаловых войн – в крепостные ворота. Кулак врезался в мяч… Хадамаха знал, что никто другой этого не услышит сквозь рев зрителей и грохот площадки, но сам он точно различил звук удара камня об камень! Треск – и мяч отлетает в сторону, на бегущего к «городским» Содани. И вот тогда столичная знаменитость и продемонстрировала тот нереальный, невозможный фокус, что и сделал его величайшим из ныне живущих игроков.

Изящный, кажущийся хрупким рядом с остальными гигантами, Содани бестрепетно шагнул навстречу мячу и легко, как надутый воздухом бычий пузырь, принял обкатанную каменюку на растопыренные ладони.

Хадамаха аж замер, не отрывая жадных глаз от рук великого игрока.

Содани переправил мяч нападающему «городских» точно в грудь. Короткий выдох, безумно выпученные глаза… Парень сложился пополам и рухнул как подкошенный.

Торопливую дробь гонга заглушил безумный рев зрительских скамей. Неистовствовали все – даже на занятых городскими стражниками верхних скамейках царил непрерывный вопль.

– Знаменательный, незабываемый для Сюр-гуда момент, достославные жрицы и добрые горожане! – захлебываясь восторженной слюной, тарахтел «крикун». – Только что мы видели знаменитый удар, неповторимый удар, вошедший в историю каменного мяча как «удар Содани»! Истинные любители игры всегда будут помнить этот миг, они расскажут о нем своим детям…

На нижних скамьях парочка жриц, полностью позабыв о приличествующем храмовницам достоинстве, с визгом прыгала под площадкой.

– Но игра продолжается, игра продолжается! – заорал «крикун» сразу же, как только знахари выволокли пострадавшего. – На площадке десять против восьми, счет в пользу Храма, мяч снова переходит к Содани, и мы можем ожидать от великого игрока еще одного грандиозного удара…

– Со-да-ни – ну-ка, садани! Со-да-ни – ну-ка, садани! – завелся хор голосов.

Но «городские» явно не собирались давать ему такую возможность. Команда разделилась. Трое зигзагами, чтобы сбить прицел, ринулись к храмовому игроку, похоже, твердо намереваясь отобрать мяч. Четверо проскочили Содани за спину, не давая остальной храмовой команде прийти ему на помощь. И только нелепый мальчишка, с самого начала матча делавший глупость за глупостью, остался стоять, потерянно вертя головой. Содани сразу понял, что каким бы великим он ни был, а против несущихся на него на полной скорости трех разъяренных гор мяса, жаждущих отомстить за недавнее поражение, ему не устоять! И он прыгнул в единственную свободную сторону – к хлопающему глазами мальчишке! А что такого, остальные проскакивали мимо этого таежного недоразумения, а уж он-то точно проскочит! Потом разворот для удара…

На бегу Содани подбросил мяч над собой. Без груза скорость выше, а если получится, камень приземлится таежному дурачку на голову – и великий Содани так, походя, заработает команде еще одно очко! И Содани наддал…

После лишь немногие могли связно описать, что же тогда произошло. Но им все равно не верили, слишком уж невозможным это казалось. Мальчишка выбросил твердую, как железо, руку вбок. Великий игрок, надежда Сивирского каменного мяча, сдавленно хрюкнул… обмяк, точно из него разом выдернули все кости… и тихо сполз к ногам мальчишки. А паренек крутанулся, подставил руки – каменный мяч лег к нему в ладони, как младенец в люльку! – и аккуратненько, будто даже выбирая, куда лучше бить, стукнул этим мячом Содани по темечку. Блистательная звезда храмовой команды распластался по медной площадке, как придавленная камнем лягушка.

А таежный паренек стремительно развернулся на пятках и швырнул каменный мяч в набегающих «храмовников». Самый шустрый коротко охнул и рухнул. Медная площадка содрогнулась снова.

Хадамаха со всех ног рванул по площадке, спасаясь от мчащихся на него «храмовников».

– Получилось, клянусь Эндури, получилось! Остановите матч! Засчитайте два очка! Я знал, я знал, что он сможет! – прыгая у края площадки и потрясая кулаками, орал тойон «городских». – Ха-да-ма-ха! Ха-да-ма-ха!

Повисшая над площадкой тишина взорвалась, словно Нижний мир вырвался из-под зрительских скамеек! Стражники и мастеровые плясали на верхних так, что трещали просмоленные сосновые доски. Зато на нижних скамьях царил возмущенный свист и вопли. Вереща, как прихлопнутая крышкой сундука летучая мышь, жрица из переднего ряда метала на площадку шары Голубого пламени, которые с грохотом взрывались между ногами – в основном у «храмовников», – и наконец шарахнули у самой головы бесчувственного Содани.

– Бей «городских»! Бей «храмовых! «Крикуна» на сало! – летело с разных сторон, и все покрывал неистовый грохот медного била, в которое колотил опомнившийся «крикун».

– Достославные жрицы! Добрые горожане! Мы все не верим своим глазам! Какой неожиданный поворот! – напрасно пытаясь перекрыть рев толпы, выкрикивал он. – Вот сейчас знахари осматривают Содани… – в его голосе появилось напряжение, он неотрывно следил за знахарями, опустившимися на колени возле поверженного игрока. – Может быть, еще все обойдется, и наш герой примет участие… – В этот момент знахарь повернулся и красноречивым жестом развел руками. На зрительских скамьях взвыли. – К сожалению… Вынужден объявить… – срывающимся голосом выдохнул «крикун», наблюдая, как Содани бережно подхватывают на руки, – что из-за невероятной неудачи… совершенно случайного удара… Великий Содани выбывает из матча! Счет становится девять-восемь… То есть восемь-восемь, – совсем печально исправился он, глядя, как уже без всяких церемоний утаскивают с площадки второе тело. Подбитый «храмовый» слабо стонал. – И более слабой команде удается сравнять счет! – недоуменно протянул он. – Мяч у «Городской стражи»!

Снизу, с площадки, «городские» глядели совсем не по-доброму, явно прикидывая, не использовать ли отыгранный мяч, чтобы вышибить «крикуна» из его будки. Только один Хадамаха широко и совершенно по-дурацки улыбался, будто не понимая, что вокруг происходит. Если противник считает тебя глупым да слабым, значит, обманул ты его, не обижаться, а радоваться надо, твоя в том победа. А если бы не подлость Чанчи, они вообще б уже в счете вели! Ладно, Чанчи – не его дело.

– Богдапки! – сложив руки рупором, выкрикнул тойон. – Богдапки!

Хадамаха коротко кивнул: а вот Богдапки – как раз его! Этот матч они будут играть без Содани, если выбить еще и Богдапки – «храмовым» конец! Овладевшее им возбуждение вырвалось из горла яростным рыком, спине стало жарко, будто ее мехом накрыли, мяч в руках утратил половину своего веса, зато плечи ссутулились, словно кости прогибались под тяжестью давящих на них мышц. Э, аккуратнее надо… И быстро, очень быстро, Кремень-старика можно взять только скоростью.

Крепко зажав каменный мяч под мышкой, чтоб не выскользнул, Хадамаха рванул вперед. Зрители заорали снова – сейчас они окончательно поняли, что недавний успех новичка был случайностью, а сам таежный мальчишка – просто дурачок. Кто ж на Кремень-старика в лобовую атаку ходит? А Хадамаха несся вперед, наклонив голову, как молодой бычок, будто собираясь заехать Богдапки головой в живот. Кто-то из «храмовников» захохотал – и ни один не сдвинулся с места, чтоб прикрыть Кремень-старика. Наглого мальчишку ждало примерное наказание, и каждый хотел на это поглядеть. Сам Богдапки раздвинул седые усы в презрительно-снисходительной усмешке, глядя на отчаянного паренька… Вот-вот врежется – то-то мальчишке не поздоровится!

Не останавливаясь, Хадамаха резко подбросил мяч вверх. Камень со свистом пронесся над головой Кремень-старика и тяжело ляпнулся в руки невесть как оказавшегося у того за спиной защитника «городских». На полной скорости Хадамаха припал на колени и клубком подкатился старику под ноги. И в тот же самый миг защитник швырнул мяч Богдапки в спину. Снова Хадамаха отчетливо услышал стук камня об камень.

Кремень-старик пошатнулся и кубарем перелетел через Хадамаху. На мгновение парню показалось, что на него навалилась скала. Он почувствовал, как трещат его кости под тяжестью… и тут же все исчезло. Со страшным грохотом Богдапки рухнул рядом. Хадамаха кувыркнулся через голову, подхватывая мяч. Пружинисто распрямился, поднимая обточенный камень над головой упавшего Богдапки…

Кремень-старик лежал на спине и орал, безумно выпученными глазами уставившись в небо. Хадамаха на мгновение растерялся. Не мяча ж он боится, однако! Понимая, что это может быть ловушка, парень все-таки бросил быстрый взгляд наверх.

Без единого вскрика, молча, Хадамаха уронил каменный мяч, как ненужную вещь. Обеими руками сгреб за шкирки ближайших к нему игроков – не важно, своих или храмовых – и сиганул с площадки.

С темного Ночного неба на город валился Рыжий подземный огонь.

Голубое пламя в бесчисленных светильниках заметалось, как пойманный волк под рогатиной охотника. И вдруг все Огни погасли, будто какой великан дунул.

– Прыгайте! Прыгайте все! – заорал Хадамаха, за ногу сдергивая с площадки замершего у края тойона.

Громадные тени взвились в дружном прыжке – они еще висели в воздухе, когда, шипя и завывая, как разъяренный лесной кот, в самый центр площадки, на неспособного подняться Богдапки обрушился клуб рыже-багрового Пламени.

Подсвеченная зловещим алым светом темнота Долгой ночи наполнилась криками.

Второй поток Алого огня ухнул на покатую крышу ледяной башни, прожег ее насквозь и выплеснулся на улицу. От таящего в подземном Огне ледяного тротуара валил пар. В рыжих отсветах Хадамаха видел отчаянно бегущих людей…

Жуткий багровый полумрак разом вспыхнул десятками Голубых огней. С яростными воплями жрицы взмывали со скамей и уносились в темное небо. На их ладонях вскипали шары Голубого пламени. Сквозь темноту промелькнула ярко-голубая Огненная строчка, будто метя в кого-то, потом еще и еще… Сапфирово-огненные трассы расчертили небо. Над площадкой грохотало так, что Хадамахе хотелось зажать уши руками и сунуть голову между колен, чтоб не видеть и не слышать. Удары Огненных шаров сосредоточились на одной точке. И похоже, эта точка удалялась – ленты Голубого пламени уносились все дальше, уходя от площадки. Воздушный бой смещался в сторону. Через мгновение над площадкой снова повис темный купол небес с испуганно моргающими звездами. Только вдалеке погромыхивало и высверкивали лазоревые сполохи.

Хадамаха и парочка выдернутых им бойцов – один все-таки оказался «храмовым», «Девятиголовым» Уэленом – медленно и непривычно робко подняли головы над краем площадки.

– Кости Огненноглазой! – сдавленно ругнулся «храмовый», а Хадамаха только со свистом выдохнул сквозь зубы.

В сущности, площадки для игры в каменный мяч больше не было. Тускло светящаяся алым – словно поднявшийся на среднюю Сивир-землю кусок Нижнего мира – медная поверхность вспучилась, а кое-где, наоборот, покрылась почерневшими от неистового жара проплешинами.

Посредине этого раскаленного медного блина сидел старый Богдапки. Его безрукавка синего, храмового, цвета начисто сгорела, открывая шершавую спину, от которой, как от нагретого в бане камня, валил густой пар. Неспешными усталыми движениями Кремень-старик отковыривал от плеча застывшие капли расплавленной меди.

Так же медленно Хадамаха спрятался обратно за край и плюхнулся прямо на горячую и мокрую землю. Вот теперь он кое-что начал понимать… Хадамаха криво усмехнулся. Одну свою задачу он, сдается, выполнил – вызнал секреты лучших игроков Сюр-гуда, не выдав им своего. Зато сразу невесть откуда прилетели новые загадки: каким, интересно, манером Рыжий огонь Нижнего мира сумел вскарабкаться на небо… и впрямь ли он видел над площадкой силуэт крылатого коня или примерещилось ему?

Вскоре после этого

Свиток 1,

о секретах великих игроков

– Позор! – твердо и решительно сказала она. Будто гвозди заколачивала. – Такой позор, что и описать невозможно! Как жить-то теперь после такого? Как людям в глаза смотреть? На рынок пошла – торговки и те вслед плюются! Твой внук, говорят, нашего Содани прибил! Стыд и стыд!

– Да что ж ты такое несешь-то, мать? – дядя со стуком отложил ложку. – Какой еще стыд? Парень наш на первом же своем матче самого Содани выбил – гордиться надо!

– Чем гордиться, если со мной соседки не разговаривают? – бабушка с грохотом водрузила горшок на стол.

– Ну и ты с ними не разговаривай.

– А с кем? С кем мне разговаривать? – подбородок бабушки задрожал. – Вам бы хотелось, чтоб я вообще онемела! Вот печет вам, вот мешает, что у меня друзья есть, что люди меня уважают! Конечно, удивительно вам это, вы-то меня вовсе не уважаете, в грош не ставите! – и она заплакала. Плакать она тоже умудрялась твердо и решительно, будто каждая слеза была комом земли на могилу поверженного врага.

– Ну ежели тебе так нужны эти соседи – на пироги с рыбой их позови. Сразу прибегут! – примирительно предложил дядя.

– Чтоб они подумали, что мне хорошо живется? – взвизгнула бабушка. – Хотя на самом деле вы только и мечтаете, как меня из дому выгнать!

– Ну не выгнали же до сих пор, – в дядином голосе звучала бесконечная усталость.

– Еще бы вы посмели! Вы меня для того держите, чтоб издеваться!

– Да чем же над тобой издеваются, мать? – развел руками дядя.

– А всем! А вот всем! – взвизгнула она. – Вы скоро от меня еду прятать будете!

– Куда? – не выдержав, спросил Хадамаха, оглядывая крохотную кухоньку с чувалом да холодильной нишей, выкопанной в земле.

– Найдете куда – я что, все за вас делать должна? А вы пока будете кричать да скандалить?! – заорала она так, что тонкая пластинка льда, вставленная в окошко в потолке, предостерегающе зазвенела.

– Вроде это ты кричишь, – осторожно, будто сам сомневался, вставил дядя.

– А что же мне остается – вы же и верхнего духа до крика доведете! – немедленно парировала бабушка. – Это ведь он нарочно! Нарочно Содани выбил! – И ее обвиняющий палец уставился в Хадамаху, как настороженная стрела в переносицу.

Мальчишка поперхнулся, брызгая во все стороны жиденькой кашей на оленьем молоке.

– Видишь, даже возразить нечего! – победоносно глядя на глухо кашляющего Хадамаху, торжествующе выпалила бабушка. – Специально против меня! А ведь я… – она снова всхлипнула – будто дубиной по башке навернула. – Я ведь ради него… Целыми Днями! Целыми Ночами не спала! Это все твоя сестра! – враз перестав плакать, решительно припечатала она. – Сама никогда меня не уважала и сына своего научила! Духи, духи, почему вы не прибрали меня из Среднего мира, почему я дожила до этого страшного Дня! – И, закрыв лицо руками, она ринулась вон из комнаты, с грохотом захлопнув за собой сколоченную из оструганных досок дверь.

Дядя задумчиво поглядел ей вслед и снова невозмутимо вернулся к своей каше.

– Дядя… А почему бабушка из-за меня целыми Ночами не спала, если я только Вечером этого Дня к вам переехал? – водя ложкой в молочной болтушке, спросил Хадамаха.

– Не. Вздумай. Ее. Об. Этом. Спросить, – пристально глядя Хадамахе в глаза и произнося каждое слово раздельно, отчеканил дядя. – Хотя… – он безнадежно махнул рукой, – можешь спрашивать – что б ты ни сделал, все едино быть тебе плохим внуком. Если б Содани выбил тебя, она б сейчас рассказывала, как ей стыдно соседкам в глаза глядеть, что у нее внук такой неумеха.

– Я понял, – кивнул Хадамаха. – Ей всегда и за всех стыдно.

Дядя снова покосился на него и ничего не ответил.

– Тысяцкий всех собирает. Ну, из-за этого… Сам знаешь, чего… – Дядя многозначительно потыкал пальцем вверх, явно намекая на уничтоживший игровую площадку подземный Огонь с небес. Он натянул на плечи пропитанную жиром толстую стражницкую куртку. На спине куртки с трудом можно было рассмотреть полустертый городской герб – походный храм Буровую, символ жрецов-геологов, странствующих в поисках Голубого огня, и бегущую черную лисицу под ней. Впрочем, от времени и снега герб настолько расплылся, что казалось, лисица подкапывает опоры Буровой, а та вот-вот завалится ей на голову. – Но ты, сказал, можешь нынче не ходить, тебе и так досталось, – неуверенно предложил он, косясь на дверь, за которой слышались неумолимые, как наступающее войско, рыдания.

Хадамаха тоже прислушался и покачал головой.

– Схожу, пожалуй, – пряча глаза, пробормотал он и натянул на себя такую же куртку, только кожа на ней пока что была совершенно новехонькой, без потертостей и царапин.

– А и ладно, – не стал спорить дядя, придирчиво оглядывая племянника с ног до головы и чуть огорченно цокая языком. Хороший парень Хадамаха, но не красавец, как есть не красавец! Одежка мешком висит, как на вырост сшитая. Собственно, так ведь оно и есть. Растет мальчик, подумал дядя и тихонько хмыкнул. Уж да, уж вырастает так вырастает! Время от времени. И он снова засмеялся.

Неслышно прикрыв за собой дверь, дядя с племянником выскользнули на двор и весело зашагали, топоча по приподнятым над дорогой деревянным помостам тротуаров.

Добротно срубленный дядин дом терялся среди таких же – полукруглых или, наоборот, остреньких, как иглы, с двускатными и с плоскими крышами, собранных из бревен или обтянутых берестой. Здешние жители были слишком бедны, чтобы отливать себе настоящие ледяные дома со множеством комнат, а потому обходились берестой и деревом. Но Хадамаха уже знал, что их улица считается «приличной» – были ведь такие, где, кроме шалашей да переносных чумов, ничего и не увидишь! Именно на их улице обычно селились рядовые стражники – как всегда, дядя непрерывно здоровался с попадающимися навстречу мужиками в таких же стражницких куртках. Причем нынче они кивали не только дяде, но и ему, Хадамахе.

– Ну ты дал! Ну и дал! Мы уж думали, ты никак, а ты… Молодец! – нагнавший их щуплый, похожий на ощипанного вороненка, немолодой дядька Пыу – приятель дяди по стражницкой караулке – походя хлопнул Хадамаху по плечу, хотя для этого ему пришлось привстать на цыпочки. – Самого Содани завалил! Жалко, не доиграли!

Неподалеку послышалось фырканье, и стоящая на пороге ближайшего дома женщина одарила Хадамаху недобрым взглядом. Круто повернулась на пятках и ушла в дом, громко захлопнув за собой дверь. Не иначе есть где-то тайная школа для девочек, где их этому хлопку специально учат! Или просто каждая женщина от рождения знает, как оно – шарахнуть дверью об косяк со всем возможным неодобрением? Выходит, и впрямь городские тетки его невзлюбили. Хадамаха вздохнул.

– Это потому, что красавчик Содани, вот бабам он и полюбился, – сочувственно покосившись на него, сказал дядя. – Уж и не знаю, как он, такой, умудряется каменный мяч бросать-ловить!

– Я тоже раньше не знал, – пробормотал Хадамаха.

– А теперь знаешь? – раздался у него над ухом голос.

– Господин тысяцкий! – вытягиваясь в струнку, приветственно гаркнули стражники.

Высокий и стройный, затянутый в настоящую южную кольчугу плотного плетения поверх обычной стражницкой куртки, тысяцкий Аламжи Мэргэн небрежно отмахнулся, разрешая им стоять вольно. И меч у него на поясе был настоящий, южный, да и сам господин тысяцкий, сказывали, откуда-то из предгорий великого хребта Сумэру, что окаймляет собой всю среднюю Сивир-землю. Вроде бы даже из племени подгорных коневодов, которым за вспыльчивость и горячность запретили достославные и великие жрицы прикасаться к мечу, чтоб те не перебили друг друга. Оттого тысяцкий из родных краев ушел да в стражу подался, что не мог без воинского дела. Но дальше начальник городской стражи затерянного в тайге Сюр-гуда продвинуться не смог – тоже из-за этого.

Мягко ступая в своих сапогах из рыбьей кожи, тысяцкий пошел вперед, позволяя троице стражников следовать за ним. Лавируя между волокушами с мясом и вяленой рыбой, гружеными нартами и всадниками на оленях, они торопливо пересекли раскатанный санный путь. Тысяцкий оглянулся и страдальчески поморщился:

– Прости меня, Высокое небо, а я еще когда-то хотел, чтоб через улицу было проще переходить! Вот, дохотелся… – с горечью добавил он.

Хоть в городе он жил и недавно, но Хадамаха отлично понял тысяцкого. В тот Вечер минувшего Долгого дня, когда Хадамаха прибыл в Сюр-гуд с гостинцами от матери в туеске и приглашением от команды каменного мяча городской стражи на груди под паркой, он долго стоял у края этой самой дороги, не зная, как перебраться на другую сторону. Тогда, в багровых лучах заходящего солнца, улица казалась сплошной рекой из нарт, саней, тачек, повозок, они сталкивались, возницы ругались, то и дело пуская в ход ременные бичи и шесты-хореи. Над дорогой стоял неумолчный крик и гам, звучно трубили олени и орали люди. Хадамаха тогда впервые в жизни испугался. Он и сам не помнил, сколько простоял, не решаясь шагнуть в это безумие, сколько раз его толкнули, пнули и обозвали стойбищным, прежде чем он наконец решился пересечь улицу вслед за юркими городскими мальчишками.

То, что они видели сейчас, настоящим дорожным движением не назовешь! Две нарты свободно разъезжаются на одной улице, а между ними еще и пеший пройдет – не заденет!

– Мэнквы… – тоскливо сказал дядя.

Провизии в город привозили все меньше, и только из расположенных поблизости от городских стен стойбищ. Прочих товаров не привозили вовсе – обычно многочисленные торговые караваны из других городов Сивир-земли исчезли, и слухи насчет их судьбы ходили самые жуткие. Да и вообще новости из-за городской стены ничего, кроме ужаса, не вызывали. Там, где из Нижнего мира поднимался алый Огненный потоп чэк-най, вместо селений оставался только выжженный провал в земле. Никто не знал, где Рыжее подземное пламя ударит в следующий раз, но погорельцев становилось все больше и больше. Множились и невесть откуда лезущие многоголовые мэнквы, великаны-людоеды: кто говорил, что их уже сотни, а кто – и тысячи. Зато людей изрядно поуменьшилось – их выедали целыми стойбищами.

– Все ближе к нам подбираются, – также тоскливо пробормотал тысяцкий.

Стражники переглянулись и тут же демонстративно уставились в разные стороны. Об этом боялись не то что говорить – даже думать! Но в крохотной комнатке тысяцкого в центральной караулке висела карта с отметками чэк-наев. С каждым разом подбираясь все ближе, кольцо огненных потопов неумолимо стягивалось вокруг Сюр-гуда, высокомерно обходя другие города Югрской земли. Мэнквы, сперва беспорядочно бродившие по тайге в поисках добычи, теперь тоже подбирались к городу. Их все чаще видели у окрестных сторожевых крепостей, где прятались уцелевшие жители стойбищ. Людоеды бродили под ледяными стенами, ворчали, пуская жадные слюни, и все понимали, что недалек час, когда оголодавшие великаны ринутся на штурм. Если, конечно, засевшие в крепости люди раньше сами не вымрут от голода.

– Обоз-то с едой вы тогда нормально доставили? – неожиданно поинтересовался тысяцкий.

Хадамаха даже вздрогнул, сообразив, что все они думали об одном.

– Доставили, господин тысяцкий, – торопливо заверил его дядька. – В храме забрали, госпожа жрица по хозяйственной части нам все выдала – сани груженые, при них возчики из тундровых хант-манов… Ну а мы честь по чести до точки встречи сопроводили, а там уже стража из лесной крепости обоз переняла.

– Что говорили? – отрывисто спросил тысяцкий.

– Плохо, говорили, – вздохнул дядя, – не знали, довезут ли обоз до крепости или мэнквам попадутся да полягут по дороге. А и довезут – цела ли еще крепость.

– Тундровые возницы тоже недовольные, – тихо добавил Хадамаха. – Мэнквов у них нет, а чэк-наи есть, а после них из-под земли мерзлые чудища с двумя хвостами лезут – один хвост спереди, другой сзади. Жрицы забрали припасы, голод начинается…

Тысяцкий бросил на Хадамаху короткий предостерегающий взгляд:

– Этим пусть Храм занимается, нам бы со своим разобраться.

Кое-кто из беженцев добирался и до города, но мало, очень мало. В город их велено было не пускать, а отправлять прямо в местный храм – особенно почему-то интересовались уцелевшими при чэк-наях. Растерянные, израненные мужчины, женщины с мертвыми глазами и обессилевшими от ужаса детьми на руках входили в ледяные ворота… и даже всюду бывающие и все замечающие стражники больше никогда не встречали их на городских улицах. Даже бесстрашный тысяцкий не решался спросить об их судьбе – местный храм походил на осиное гнездо, в которое ткнули палкой, а жрицы кидались боевыми Огненными шарами при первом же неосторожном слове.

Хадамаха точно знал, что последнее время караульщики у ворот перестали докладывать в храм о новых беженцах. Пусть их Уот Огненноглазая разбирается, что они там с людьми делают, но ясно же, что ничего доброго, а стражники все же не звери. Во всяком случае, не все и не всегда. Хадамаха мысленно усмехнулся.

Ремесленная слобода закончилась. Дома вокруг становились все солиднее и добротнее, чаще стали попадаться закрепленные на стенах светильники с Голубым огнем. Они перешли еще одну некогда оживленную, а сейчас притихшую улицу, повернули… Раскатанный под нарты снег дороги сменился гладким, как Огненный шелк, льдом, по которому на прикрепленных к плотным кожаным торбозам узких стальных полосках неспешно скользили нарядные люди. Ночь здесь отступала. Темноту рассеивали чаши с Огнем, мерцающими бликами отражающимся в полированных стенах вырезанных изо льда домов – прозрачных, как кристалл, молочно-белых, голубоватых и даже темно-лазоревых с прожилками. Вокруг впаянных в лед легких белых оконных рам, созданных жрицами из Огня, вились причудливые резные узоры. Ледяные скульптуры обрамляли двери и украшали крыши – кое-где прямо над улицей нависали застывшие в полете птицы, лесные девы мис-не с распущенными волосами, тянущий к прохожим лапу медведь. Медведь Хадамахе особенно нравился.

Следуя за тысяцким, они прошли центральной улицей, миновали вылитую изо льда скульптуру основателей города – благочестивого странствующего жреца-геолога, которому в здешних местах открылось Место рождения Голубого огня, воеводы, что тринадцать Долгих дней назад начал строительство крепости, купца, открывшего первую лавку, и охотника, принесшего ему пушнину. Каждый День, во время короткого летнего тепла, статуя успевала подтаять, и по холоду ее обновляли, а потому лица отцов-основателей ежедневно менялись. Поговаривали, что городской ваятель брал с купцов немалые деньги, чтоб на следующие День и Ночь придать ледяным скульптурам их облик. Например, воевода уже который День подряд сохранял пухлощекую физиономию местного богатея Ягун-ыки.

Стражники свернули в переулок и оказались перед лишенным всяких украшений, похожим на прямоугольный брус зданием на стальных опорах – главной караульней городской стражи.

– Зайдешь потом ко мне, Хадамаха, – коротко бросил тысяцкий, входя в низкие двери и сворачивая к вытесанной изо льда лестнице, покрытой груботканой рогожей, чтоб не скользила под стражницкими сапогами.

Дядя поглядел на Хадамаху с легкой тревогой, но на широкой туповатой физиономии племянника, как всегда, ничего нельзя было прочесть. Так что дяде оставалось только кивнуть и отправиться в оружейную за служебным копьем – был его черед идти в караул к воротам. Зато щупленький Пыу ободряюще ткнул мальчишку острым локтем в бок – точнее, хотел-то в бок, но достать выше бедра все едино не получилось.

– Наш господин тысяцкий стражницкое дело со всей серьезностью справляет, – потирая отбитый об Хадамаху локоть, недовольно пробормотал он. – Уж коли назвался стражником, так служи, а камешек кидай в свободное от караулов время! У него из-за этого с тойоном вашим командным споры все время, однако. Но ты, паря, не боись! – Боль отпустила, и Пыу смягчился. – Ну сходишь пару раз в дозор, в карауле постоишь, а там поймет господин тысяцкий, что нету от тебя никакого толку, и будешь себе тренироваться спокойнешенько!

– Чего это вы, дядька Пыу, думаете, что от меня страже толку не будет? – поинтересовался Хадамаха. В голосе мальчишки не слышно было ни обиды, ни даже любопытства, одно сплошное равнодушие, как если бы он просто уточнял не слишком важный факт – вдруг все ж таки пригодится.

Пыу поглядел недоуменно, словно проверяя, не шутит ли он, а потом рассыпался мелким кудахтающим смешком – аж слезы на глазах выступили.

– Ну ты спросил так спросил! – вытер глаза он. – Почему с него толку не будет, надо же! – передразнил он Хадамаху. – Да потому, что стражницкое дело тонкое, умственное, а ты… – И снова рассмеявшись, он махнул рукой. – Ты рожу-то свою хоть видел, стражничек?! – презрительно процедил Пыу. – Нет – так посмотри! – И он ткнул пальцем в отполированный сотнями ног ледяной пол и, круто развернувшись, пошел прочь, ворча, каким надо быть на всю голову каменным мячом стукнутым, чтоб вообразить, будто такой здоровый малодневный полудурок может соображать в стражницком деле.

Хадамаха полюбовался своим отражением в ледяном полу – отчего же и не поглядеть, когда предлагают? – поправил скособочившуюся пряжку ремня и направился по застеленной рогожей лестнице на второй этаж.

В просторном зале стояли десятки совершенно одинаковых грубо вытесанных столов, заваленных кипами писчей бересты – стражницкими отчетами о происшествиях. Сейчас большинство столов пустовали – тысяцкий полагал, не стражницкое это дело, казенные кожаные штаны на лавках протирать. Только сквозь полупрозрачные ледяные стены каморки, отгороженной для самого тысяцкого, виднелось смутное шевеление. Хадамаха неловко откашлялся и, оправив куртку, постучал.

– Заходи! – донеслось изнутри.

Хадамаха аккуратно вдвинулся в слишком низкую и узкую для него дверь и, как всегда, в первую очередь бросил быстрый взгляд на испещренную зловещим красным цветом карту чэк-наев. На ней появились две новые жирные красные точки. Злой дух Сакка, да оттуда же до города рукой подать!

Тысяцкий устало потер ладонями лицо, отодвигая наваленные на его столе свитки.

– А ведь я ошибался! – неожиданно выдал начальник городской стражи.

Хадамаха промолчал, продолжая невозмутимо глядеть на тысяцкого.

– Когда говорил, что играть тебе не стоит, – пояснил тот. – Играешь ты тоже хорошо, – неохотно признал он. – И все же… – Тысяцкий резко поднялся из-за стола и, едва не задевая Хадамаху плечом, прошелся по узенькой выгородке – три шага в одну сторону, три шага в другую. Хадамаха торопливо вжался в полупрозрачную стену – сейчас особенно было заметно, что он на полголовы выше тысяцкого и намного шире в плечах, и это ужасно смущало мальчишку.

– За ваш каменный мяч платят, конечно, побольше, чем обычное стражницкое жалованье! – продолжал тысяцкий. – Но тебе сейчас всего-то тринадцать – сколько ты сможешь еще этой каменюкой кидаться? До двадцати пяти – много до тридцати Дней! А потом? Кости переломанные, пальцы перебитые-подробленные, а уж что в голове, о том я вовсе молчу! Только и останется у храмовых ворот милостыню просить! – Он пристально поглядел в неподвижное лицо Хадамахи и снова усмехнулся: – А для стражи от парня, умудряющегося так убедительно прикидываться тупой горой мяса, был бы немалый толк! Ладно… – тысяцкий как всегда резко оборвал разговор. – Ты умный, хоть по виду твоему ни в жизнь не догадаешься! Сам решишь, что к чему!

Хадамаха продолжал молчать. Все господин тысяцкий верно говорит… да только не все знает.

– Так что ты выяснил насчет Богдапки и Содани? – отворачиваясь к прозрачной перегородке, отрывисто спросил тысяцкий.

На всякий случай понизив голос, Хадамаха пробормотал:

– От Богдапки мяч с искрами отскакивает, будто камень в камень бьется. Он… – Хадамаха сглотнул, сам не веря своей невероятной догадке. – Каменный он! То есть не мяч… То есть мяч-то, конечно, каменный… Но и Богдапки – тоже… – И он смущенно умолк, ожидая насмешки.

– Все верно. Молодец, – безмятежно кивнул тысяцкий. – Настоящий стражник должен верить собственным глазам! Прозвище Кремень-старик ему дали не только за твердость духа. Мало их осталось, каменных великанов, может, один Богдапки нынче и есть. Это они пока молодые, легко туда-сюда превращаются, а с возрастом человеческого все меньше остается, пока совсем не закаменеют.

Хадамаха нервно поежился, вспомнив попадающиеся порой в тайге над озерами скалы, похожие на человеческие фигуры, и с почти трусливым облегчением подумал: хорошо, что у его племени все иначе! Потом нахмурился – выходит, на самом деле господин тысяцкий и сам все про Кремень-старика знал?

– Про Содани вы тоже знаете? – мрачно поинтересовался он.

– Думаешь, я тебя на сообразительность проверяю? – покосился на него тысяцкий. – Я вот тоже не сопливый-слюнявый какой, а каменюку вашу и поднять-то толком не могу. А Содани не выше меня ростом, – тысяцкий оглядел Хадамаху, снова заставив мальчишку смущенно потупиться, – и в плечах до тебя не дотягивает. А мячом швыряется, будто тот из кожи сшитый и воздухом надутый! Хотел бы я знать – в чем тут дело? Не люблю, знаешь ли, на своей территории никаких загадок! Начинается с загадок, а заканчивается обязательно неприятностями! – И он вопросительно уставился на Хадамаху.

Мальчишка открыл рот, собираясь заговорить… Закрыл снова, пожевал губами… Ну если уж господин тысяцкий про Богдапки верит… И он наконец выпалил:

– Содани – геолог!

– Ну и что? – после недолгой паузы непонимающе переспросил тысяцкий.

Хадамаха подавил недовольство – он рассчитывал, что тысяцкий сообразит все сам и ему не придется объяснять:

– Ну это… того… Видел я… – мальчишка еще больше понизил голос, опасливо поглядывая сквозь полупрозрачные стены. – У него прямо на ладонях – марево! Он мяч… ну… – и уперев глаза в пол, наконец с трудом выдавил: – Огнем держит! Как… как жрицы!

Воцарившаяся в прозрачной выгородке тишина заставила его поднять взгляд. Тысяцкий глядел на него, и в глазах его стыло ошеломление.

– Никто не может, как жрицы! – свистящим шепотом наконец выдохнул он. – Ни один мужчина… Даже геологи, странствующие жрецы… Только ищут Огонь! А управлять не могут! И говорить по-другому – ересь! Да за такие речи тебя на костер! И меня – за то, что слушал!

Мальчишка неопределенно повел плечом – он уже жалел о каждом сказанном слове. Но ведь тысяцкий сам дал ему задание, настоящую стражницкую работу – вызнать секреты двух лучших игроков в каменный мяч, так неожиданно оказавшихся в далеком от столицы Сюр-гуде. И он должен был отчитаться!

Тысяцкий снова нервно заметался – сейчас он походил на одного из соседей – Амба, которого сородичи Хадамахи поймали прошлым Днем на своей территории. Точно так же тот метался в яме-ловушке, сверкая желтыми глазищами и рыча от ярости.

– Невозможно… Неужели никто бы не заметил? Мальчик ошибся… – с губ тысяцкого срывалось невнятное бормотание. Наконец он остановился и пристально уставился Хадамахе в лицо. – Ты совершенно уверен, что марево, которое ты видел на ладонях Содани, – это был… – голос тысяцкого сорвался на хрип, будто горло отказывалось пропустить еретические слова, – Голубой огонь?

Хадамаха мгновение подумал и покачал головой:

– Нет, господин тысяцкий. Никак не уверен.

– Ну во-от… – тысяцкий резко выдохнул, в голосе у него звучало самое настоящее, неподдельное облегчение, словно весь хребет Сумэру у него с плеч свалился.

Хадамаха не стал ему объяснять, что крохотные, неразличимые обычным человеческим зрением, а заметные только глазам Хадамахи язычки Пламени, проскакивающие между ладонями Содани и каменным шаром, были вовсе не голубого, а багрово-алого цвета. Совсем как низвергнувшийся с небес Рыжий огонь.

Свиток 2,

в котором Хадамаха берется найти белого Порша

Тысяцкий неуверенно усмехнулся – улыбка вышла кривой и слегка подрагивала, будто сама не понимала, что она делает на этой перекошенной физиономии. Открыл рот, собираясь что-то сказать, – судя по озабоченному взгляду, предостережение. Но слова так и остались непроизнесенными – в общем зале затопали, раздался гул возбужденных голосов, а потом мужской, но оттого не менее истерический крик:

– Мой порш! Белый порш! Его угнали! Он пропал! Он стоил мне целое состояние!

– Еще один… – процедил тысяцкий, и его вихрем вынесло в общую залу.

Чувствуя острое облегчение, Хадамаха поспешил за ним.

Человека, раскачивающегося из стороны в сторону, запустив обе пятерни в волосы, Хадамаха узнал моментально. Не опознать пухлощекую физиономию возле ледяной статуи воеводы было просто невозможно – встрепанный, в растерзанной парке, сидел первый городской богач Ягун-ыки. Вокруг толпились растерянные стражники во главе с Пыу.

– Что случилось, уважаемый Ягун? – подтверждая догадку Хадамахи, осторожно спросил тысяцкий, дотронувшись до плеча богатея.

Ягун подпрыгнул, едва не заехав головой тысяцкому в челюсть.

– Что случилось, спрашиваешь? Что случилось? Мало я вам, стражникам, помогал? Караулку эту за чьи деньги отлили, а? Копья каждый День за мой счет меняются, кольчуги опять же, к Новозиму стражникам по новой куртке, да женкам-мамкам по платку, да детишкам торбоза из моей мастерской! – перечисляя оказанные страже милости, богатей аж разбухал, наливаясь праведным гневом. – И что я получаю взамен? – брызгая слюной, проорал он в лицо тысяцкому.

Собравшиеся вокруг стражники испуганно попятились – не в характере их начальника терпеть подобное обращение. По лицу тысяцкого пробежала судорога, он на мгновение прикрыл глаза… Рука дернулась к рукояти меча… Хадамаха напружинился, готовый метнуться наперерез тысяцкому: если начальник городской стражи зарубит купца… Но тысяцкий только медленно отер лицо рукавом, глубоко вздохнул и терпеливо, как над тяжко хворым, заворковал:

– Не мог бы достопочтенный Ягун-ыки подробнее рассказать, о каком порше идет речь – помнится, раньше уважаемый купец не имел никакого порша…

– Конечно, не имел! – воинственно упирая пухлые кулаки в округлые, как у слепленного детишками снеговика, бока, вскинулся Ягун. – Я его только нынче получил! И теперь снова не имею – угнали его, а городская стража и в ус не дует! – он обвел стражников таким гневным взглядом, что даже самые отважные из них невольно попятились.

– Они сейчас же начнут дуть – аж ветер поднимется! – немедленно пообещал тысяцкий. – Так откуда вы, говорите, оленя-то получили?

– Это вам не какой-нибудь олень – это самый настоящий порш! – возмутился богатей. – И откуда, по-вашему, я мог его получить – из оленеводства Пор-Ши! С последним обозом прислали! Я на него, почитай, десять Дней очереди дожидался, целое состояние выложил, а теперь его нет! – Ягун снова вцепился себе в волосы и отчаянно дернул, словно намереваясь выдрать все до последнего волоска.

Смущенно переглядывающиеся стражники не стали его останавливать. Если у Ягуна действительно пропал олень из хозяйства прославленного Пор-Ши – его горе было понятно.

Про знаменитого оленьего шамана Пор-Ши говаривали, что в День, когда тот проходил свое шаманское посвящение, верхние духи отлучились, а потому тело и все шесть душ ищущего силы шамана целиком достались оставшемуся на небесах Духу Оленя. Пор-Ши не умел толком ни камлать, ни лечить, зато с оленями творил форменное шаманство! Именно он вывел породу белых оленей – сильных, как быки, быстрых, как лучшие скакуны из предгорий Сумэру, а уж красивых, как осыпанный снегом лес, серебрящийся в лунном свете! Порши – так по имени создателя звали белых оленей – предназначались в основном для Снежной Королевы и избранных жриц, а в частном владении их можно было по пальцам пересчитать! Чтобы заполучить настоящего, чистопородного порша, Ягун и впрямь должен был выложить целое состояние!

– Давно олень пропал? – отрывисто бросил тысяцкий.

Ягун безнадежно поглядел на расчерченную на деления толстую временную свечу, горящую в поставце посреди залы:

– Да уж больше двух свечей как! Я сперва туда-сюда – думал, местом ошибся, думал, не там привязал-то. Потом вижу – ваши идут, ну я к ним…

– Неподалеку от оленьего рынка было, – пояснил возглавлявший караул Пыу. – Мы, конечно, рынок и переулки сразу прочесали… – щуплый стражник развел руками, давая понять, что толку с их прочесывания оказалось немного.

Остальные лишь дружно вздохнули. Каждый помнил, сколько укромных уголков на рынке и вокруг него, где можно спрятать не одного белого оленя, а хоть целое стадо!

– А может, ваш олешка того… без номерных знаков? – безнадежно пробормотал кто-то и тут же увял под устремленными на него укоризненными взглядами товарищей.

Даже впавший в шаманский транс от беспредельного горя Ягун поднял голову:

– Это порш-то? – с беспредельным презрением процедил он, заставив неудачливого стражника еще больше стушеваться. – Да у него прямо под хвостом, вот такенными цифрами… – Ягун развел руки жестом, примерно вдвое превышающим ширину оленьего зада, но тысяцкий не стал его поправлять:

– Мы верим, верим! – торопливо покивал он.

Действительно, представить себе порша без нанесенного еще в раннем младенчестве номерного знака просто невозможно! Да и любого городского оленя тоже. Не дикая тундра, чай, где стойбищные олени всю Ночь без присмотра пасутся. Город все-таки – тут порядок нужен. Потому каждому из предназначенных для города оленят еще в сосунках несмываемой краской, привезенной из южных гор и обработанной Голубым огнем, наносили номер, остававшийся с ним на всю его оленью жизнь и позволяющий всегда отыскать хозяина. Но теперь такой номерной олень бесследно пропал! И не какой-нибудь дешевый перестарок, а новенький молодой порш самого Ягун-ыки! Что самое страшное – не первый случай в городе!

– Искренне благодарим почтенного Ягуна за содействие следствию! – кивнул тысяцкий. – А теперь уважаемому лучше тихонько пойти домой, отдохнуть, успокоиться… – подхватив богатея под руку, тысяцкий аккуратно повел его к двери. – И можете быть уверены, мы сделаем все возможное, чтобы отыскать…

– Отыщи его, тысяцкий! – прохрипел Ягун, и глаза его горели совершенно безумным светом. – Не моего поршика, так хоть то исчадие Нижнего мира, что олешку угнало, – отыщи! Я ему самому рога сперва повыращиваю, а потом посшибаю! Он у меня всю жизнь… – Ягун потряс кулаками, – ягель жрать будет! Слышишь, тысяцкий, отыщи! – выкрикнул Ягун, и дверь караулки с тонким звоном захлопнулась за ним.

– И впрямь впору на Нижний мир подумать! – уныло вздохнул тысяцкий, поворачиваясь к своим стражникам.

– Такой олень – Эрлику, повелителю Нижнего мира, впору, – пробормотал Пыу, и над караулкой как горячим подземным ветром повеяло.

– А огонь-то Рыжий… Получается, как раз перед этим с небес сыпался, – неуверенно озираясь, словно боясь обнаружить самого Эрлика под столом в караулке, охнул другой стражник, и всем стало еще неуютнее.

– Ну ладно, порша для повелителя Нижнего мира свели, – себе пробурчал Хадамаха – говорить громко он еще стеснялся, все-таки самый младший: и Дня не прослужил, куда ему опытных стражников учить. – А предыдущие двадцать кому понадобились – нижним духам под седло? Я-то думал, авахи Нижнего мира на жертвенных оленях ездят, а не на ворованных. – Он совсем смешался, чувствуя, что слова его звучат недвусмысленной насмешкой – обидятся старшие, нехорошо выйдет, неладно. И тут он обнаружил, что стражники во главе с тысяцким глядят ему в рот, ловя каждое слово, будто он по меньшей мере – глашатай воли Храма, а то и сама жрица-наместница перед народом.

– А парень-то не такой дурак, каким кажется, – взирая на Хадамаху с почти благоговейным ужасом, выдохнул немолодой седоусый стражник. Пыу несогласно фыркнул, но на него никто не обратил внимания, потому что седоусый выкрикнул: – Вот потому-то они их и воруют!

– Кто – они? Кого – их? – потерянно переспросил Хадамаха, не ожидавший такого странного эффекта от своих слов.

– Нижние духи – оленей! – воскликнул стражник. – Шаманов-то черных, которые в Ночи камлать могли, темных авахи в Нижней земле заклинать – нету больше! – Он на всякий случай понизил голос – тема была из опасных, не одобряемых Храмом. – Никто жертвы не приносит – вот и приходится олешек приворовывать! – еще тише закончил седоусый, а остальные потрясенно закивали.

– Что-то они долго собирались, эти авахи, – все еще не оставляя попыток вразумить товарищей, снова влез Хадамаха. – Черных шаманов уже тысячу Дней как нет, с тех пор как жрицы их всех в Кайгаловых войнах перебили да предводитель их, Великий Черный Донгар Кайгал пропал. А авахи за оленями только сейчас явились?

– Ну мы ж-то не Черные, не знаем, как у них там, в нижней Сивир-земле заведено, – рассудительно заметил седоусый. – Может, им только сейчас олени занадобились?

– И от белых шаманов помощи не дождешься – День ушел, Ночь пришла, до следующего Дня не будет у них силы! – трагически прошептал Пыу.

– А то мы без тебя этого не знаем! – рявкнул на него тысяцкий, раздраженно теребя оплетку на мече. – Авахи нижние или даже небожители-аи – наше дело стражницкое: украли – будем искать! Так, ты, Пыу, возвращайся на рынок, поспрашивай, не видел ли кто белого оленя. Ты – поговори с купцами, что тут с обозами застряли, к оленьим торговцам зайди, может, им кто купить предлагал. Остальные – прочесать переулки! Выполнять!

– Слушаемся, господин тысяцкий! – неохотно отсалютовал Пыу, и стражники, бурча, потянулись прочь из караулки. Сквозь полуоткрытую дверь слышно было, как седоусый бубнит:

– Помяните мое слово, не найдем мы ничего. Против тварей Нижнего мира да в черной Ночи и человеку нет защиты, а уж оленю… – Дверь захлопнулась, отрезая бухтение недовольных стражников от оставшихся в караулке тысяцкого и Хадамахи.

– Не болтали бы лишнего… – недовольно поморщился тысяцкий. – А то, не ровен час, услышат жрицы насчет «нет человеку в Ночи защиты» – сразу пришьют пропаганду черного шаманизма. Никакая стражницкая кольчуга не защитит!

– Но вы-то, господин тысяцкий, вы-то не верите, что и впрямь нижние духи оленей покрали? – воскликнул Хадамаха.

Тысяцкий устало покосился на него и проворчал:

– Не знаю я, чему верить! Олени были? Были! – загибая первый палец, сказал тысяцкий. – Разные олени – и получше, и похуже, и черные, и серые, и рыжие… Теперь вот белый еще! Не какие-нибудь полудикие, тундровые, которых как хочешь, так и воруй, а все с номерными знаками под хвостом! А южная номерная краска, да еще Огнем прожаренная – она ведь не смывается и не линяет! – он загнул второй палец. – Ни одного ворованного оленя мы не обнаружили! Это в закрытом-то городе, когда ни один обоз от нас выйти не может! А оленей нет – как сквозь землю провалились! Вот и начинаешь думать, может, они и вправду – сквозь землю… Сквозь Среднюю – да прямо в Нижнюю.

– Первые олени еще до закрытия города пропали, – уточнил Хадамаха, но тысяцкий только досадливо поморщился.

– Главное, их же не продашь – ворованного оленя по номерному знаку враз найдут! Вот и получается, что кроме Нижнего мира никому они и не нужны! – криво усмехаясь, заключил он.

– Просто кто-то придумал что-то хитрое, – упрямо мотнув головой, возразил Хадамаха. – Надо только понять – что!

– Вот и возьмись! – досадливо бросил тысяцкий. – Найдешь – всей стражей тебе спасибо скажем, не найдешь – все лучше, чем каменюкой кидаться.

Хадамаха выпрямился во весь свой немалый рост.

– Как прикажете, господин тысяцкий! – почти прорычал он. – Разрешите выполнять?

– Ишь ты – обиделся! – ничуть не смущенный тем, что Хадамаха нависает над ним, как небольшая мускулистая гора на кривоватых ногах, фыркнул тысяцкий и небрежно взмахнул рукой. – Ну попробуй, выполни…

Хадамаха молча развернулся и, печатая шаг, вывалился за дверь. Позади раздался досадливый возглас тысяцкого – ледяной пол позади промаршировавшего к дверям мальчишки потрескался, рассыпаясь мелкой ледяной крошкой.

– Медведь здоровенный! – наполовину раздраженно, наполовину восхищенно пробурчал тысяцкий, но Хадамаха его уже не слышал.

Свиток 3,

в котором начинается охота

– Эй, Хадамаха! Погоди! Что тебе тысяцкий сказал? – крикнул караулящий его у входа Пыу.

– Не знаю я! Не понял. Ничего не говорил, – пробормотал в ответ Хадамаха, торопливо проскакивая в дверь и быстрым шагом удаляясь прочь от караулки.

– Слыхал? Не понял он! А ты говоришь – «не такой дурак»! – на всякий случай понизив голос, чтоб Хадамаха ни в коем случае не смог расслышать эти слова, бросил Пыу седоусому. – Да он половины того, что ему говорят, не понимает, а вторая половина в голове не удерживается! Эти игроки – они «не дураками» не бывают! Им еще на первой тренировке все мозги начисто камнем вышибают, откуда уму взяться?

У Хадамахи, отлично расслышавшего каждое слово, аж уши шевельнулись! Мальчишка торопливо свернул за угол. А может, и впрямь не стоит ему влезать? Не его дело. Не для того он сюда приехал, чтоб ворованных оленей искать! Его дело – играть, и он будет играть… Как только площадку в порядок приведут.

А пока что на игровой площадке ужасно – Хадамаха там давеча побывал. Поверхность медного круга вздулась так, что на нее и ступить невозможно. Вокруг бродили мастера из кузнечной слободы и лишь качали головами, как знахари у постели безнадежно больного. От тойона их команды сильно разило хмельной аракой. Пошатываясь, он наткнулся на Хадамаху, поглядел на мальчишку глазами насмерть избитой собаки и заплетающимся языком пробормотал:

– Обмануть хотел «храмовых»… Пока они не знали, какой ты быстрый… сильный… Потягаться могли… Теперь они знают… Теперь они тебя не подпустят, – и, безнадежно мотнув головой, на подгибающихся ногах побрел мимо площадки.

Сидящие кучкой, как вороны на ветках, игроки провожали тойона потерянными взглядами. Хадамаха сбежал оттуда.

А здесь, с этим расследованием… Хадамаха чувствовал себя так только раз, когда молодой Амба забрел в охотничьи угодья их племени. Как здорово было идти по его следу, вглядываясь до рези в глазах в потревоженные листья, ища царапину на мерзлой земле… Втягивать носом почти неслышимый запах и мчаться, все ускоряя и ускоряя бег, чувствуя, что незваный пришелец уже совсем рядом. Сойтись с Амбой грудь на грудь и, задыхаясь от усталости и боли, глядеть, как бежит, спасая свою жалкую шкуру, его противник!

Мать и родичи потом лечили и ругали его, говоря, что Амба и сам бы ушел с чужой территории, но Хадамаха никогда не был так счастлив, как идя по следу чужака! Ему казалось, что и Амба хотел их встречи – только он хотел победить! А победил Хадамаха!

Сейчас здесь, в городе, ощущение, что он снова встал на след, стало еще сильнее и острее – потому что вокруг были люди. Каждый из них жил своей жизнью, и внутри них, как вода в кипящем котле, крутились и булькали мысли и желания, заставляя ноздри Хадамахи раздуваться, втягивая пьянящий запах начавшейся охоты. К тому же, если, глядя на него, никто не верит, что он может хоть что-то соображать, может, от него и таиться не будут? Окончательно решившись, Хадамаха зашагал в сторону оленьего рынка. Не то чтоб он надеялся отыскать нечто, пропущенное старшими стражниками. Просто недавно он видел там интересное – могло пригодиться! А в оленекрадов из Нижнего мира он не верит! Он и в Нижний-то мир… как-то… не особенно… Белые шаманы говорят, что есть девять небес Верхней земли Сивир с верхними духами и есть подземное царство Нижнего мира – соответственно, с нижними (а странно было бы, если б наоборот!). Соединяет их Великая река, чьи черные воды густы и непрозрачны, как масло, и вспыхивают от малейшей искры. И будто бы белые шаманы могут становиться не живыми и не мертвыми, а души их тем временем странствуют по этой Реке к Верхнему миру (путь вниз по течению, к обители мертвых, был открыт только для давно исчезнувших Черных) – просить у духов оленей для Средней земли. Только вот Хадамахины сородичи Мапа всегда считали, что оленей надо добывать в тайге, а шаман, если ему свернуть шею, становится таким же мертвым, как и любой человек, а потому вряд ли его словам можно верить больше, чем любым другим. Даже если и есть Верхняя да Нижняя земля – ее обитателям нет никакого дела до Средней! Когда у тебя беда – не ищи причину в других, ищи в себе, когда у твоей земли беда – не ищи виновных под землей, ищи на земле!

Хадамаха пошевелил ноздрями и звучно чихнул – запах за три квартала оповещал о том, что впереди много-много оленей. Хадамаха ускорил шаг, отлично зная, что скоро и олени почуют его приближение и начнут беспокойно переступать ногами, судорожно натягивая поводья в руках хозяев. Запах все усиливался – первые нотки тревоги сменились смрадом ужаса, с мелкими брызгами угрозы и решимости драться до последнего. Из-за отгораживающего рынок частокола слышался нарастающий шум и трубные крики оленей. Хадамаха вихрем влетел в широко распахнутые ворота. У самого входа в рынок крупный черный олень отчаянно молотил копытами, запрокидывая увенчанную ветвистыми рогами голову. Его немолодой хозяин, истошно вопя, висел на поводьях, пытаясь удержать рвущегося прочь зверя. Видно было, как по всему рынку то вздымаются, то опускаются, будто ныряют, рога и мелькают в воздухе копыта. От криков людей и воплей оленей звенело в ушах.

Хадамаха наклонил голову и тихо-тихо, на пределе человеческого слуха, зарычал. Вставший на дыбы черный олень вдруг на мгновение замер с застывшими в воздухе копытами… и рухнул на передние ноги с такой силой, что колени у него подогнулись. От сильного рывка недоуздка его хозяин опрокинулся на землю.

– Что ж ты бесишься, Эрликова скотина! – рявкнул тот, с трудом подымаясь на ноги. – О, надо же, затих! – Олень стоял перед ним, низко наклонив голову и мелко, испуганно дрожа. Налитый страхом глаз, не отрываясь, следил за Хадамахой.

Старательно сохраняя небрежный вид, парень двинулся между рядов оленей. Звери и впрямь постепенно успокаивались. Маленькие оленята, мелко перебирая тоненькими ножками, прятались за оленихами-важенками. Украшенные шрамами от волчьих клыков вожаки стад угрожающе рыли копытами и опускали увенчанные ветвистыми коронами головы, намекая, что уж к ним-то лучше не подходить. Хадамаха невозмутимо проталкивался сквозь человеческую толпу, искренне надеясь, что никому из людей не придет в голову поинтересоваться, куда это уставились все олени разом. Молоденькая важенка надрывно застонала, когда Хадамаха проходил мимо, но мальчишка бросил на нее хмурый взгляд из-под насупленных бровей, и олениха застыла, как окаменев.

– Вот нижнемирские твари! – выругался кто-то рядом. – Взбесились непонятно из-за чего и успокоились точно так же!

Хадамаха усмехнулся, приоткрывая крупные желтые зубы. А не много на Средней земле найдется существ, которые станут сильно дергаться, если пообещать за любое движение свернуть шею! На голову возвышаясь над толпой, он медленно плыл в людских волнах, приближаясь к своей цели. Позади вдруг послышался довольно громкий девчоночий голосок:

– Смотри, смотри! Видишь? Это он, тот самый, который за городскую стражу играет! Говорят, самого Содани вырубил!

– Не красавец! – категорически откликнулся второй девчоночий голос. – И рожа тупая!

– Зато сильный ка-акой! – протянула первая девчонка. – А что тупой – так даже лучше! – и обе дружно захихикали.

Покраснев и стараясь ни в коем случае не оглядываться, Хадамаха заторопился, с силой пробиваясь сквозь толпу, и едва с разгону не врезался в здоровенный деревянный щит, прислоненный к дальней стене рынка. За спиной снова послышалось хихиканье. Покраснев, как из бани, и почти до хруста выпрямив спину, парень принялся старательно изучать объявления, щепочками пришпиленные к щиту. На плоских деревянных дощечках и обрывках бересты было нацарапано: «Распродажа ненецкой сантехники – все для санного пути!», «Питомник «Белый клык» – собаки охотничьи и ездовые…», «Умка ищет друга! Детеныши чистопородной белой умки – охранники, транспорт и отличные друзья вам и вашим детям!» и множество объявлений про оленей. «Продам оленя», «Куплю оленя», «Меняю оленью упряжку и элитный чум в Сюр-гуде на домик за городом…» – последнее объявление, похоже, висело тут давно, еще до появления мэнквов.

Умгум, вот оно! Хадамаха наконец отыскал объявление и сразу позабыл про смутивших его девчонок. «Олени б/у, не больше одного Дня пробега, в ассортименте. Дешево». На первый взгляд ничего необычного – никто не станет сознаваться, что продает шатающихся от старости, с потрескавшимися копытами и шрамами от волчьих клыков ветеранов купеческих обозов, а цену за них хочет, как за сегодневок с нулевым пробегом! Но дальше на изрядно потрепанном куске бересты была нацарапана цена – по две больших серебрушки с хвоста. Хадамаха немного подумал и подтолкнул локтем топчущегося рядом немолодого мужика с оленьим шестом-хореем в руках.

– Прости, уважаемый, а сколько будет стоить олень?

– Смотря какой… – начал мужик и тут же расплылся в обрадованной улыбке: – Э, да я тебя, кажись, знаю! Ты тот самый, что Содани вырубил! Слушай, парень… – нагнувшись к Хадамахе поближе, мужик заговорщицки зашептал, обдавая мальчишку сложной смесью из запахов оленьего сала, хмельной араки и остро пахнущей черемши. – А ты и в следующий раз так сможешь или правду «крикун» орал – случайно все вышло?

– Однако не шаман я, откуда ж мне знать, как в следующий раз-то будет? – нацепив самое простодушное выражение на физиономию, развел руками Хадамаха. – Так насчет цены, уважаемый…

– Не шаман, – задирая голову и даже отступая, чтобы оглядеть Хадамаху с головы до ног, согласился мужик. – А насчет цены… Ну, сегодневки молоденькие, только из оленеводства, тебе, парень, пока явно не по сикте. – Он ткнул пальцем в кожаный мешочек с трутом для костра и прозрачной трубочкой малого зажигательного храмика на поясе у Хадамахи, в котором мальчишка держал и немногие свои монеты. – А не начнешь выигрывать, так и подержанного купить не сможешь, – усмехнулся он. – Нормальный олень, не больше пяти Дней пробега, на пяток серебряных и потянет!

– А если один День? – быстро уточнил Хадамаха.

– Тогда клади все семь, – кивнул мужик и, вдруг расщедрившись, предложил: – Но если в следующий раз выиграешь – приходи ко мне! Я тебе та-акого олешка всего за четыре серебрушки продам! За ту же цену, что он мне самому достался!

– А если за две? – переспросил Хадамаха.

– Да ты сдурел, парень! – мужик аж отшатнулся, едва не зацепив хореем нос Хадамахи. – Хозяева-то нам оленей тоже не задарма отдают! Да и кормить зверей надо, а корма опять же денег стоят… Скажешь тоже – две! Таких цен и не бывает вовсе!

– Благодарю вас, уважаемый, я все понял. – Хадамаха поклонился и быстро пошел прочь, провожаемый удивленным взглядом мужика.

Вот и самому мальчишке в прошлый раз показалось, что таких цен не бывает! А если они есть, значит, неспроста! Надо бы сходить к этим торговцам… Хадамаха на мгновение заколебался. Наверняка старшие стражники уже у всех оленьих торговцев побывали, в каждую щель заглянули – а тут он является, и тоже в стражницкой куртке… Да, но он-то вроде как не совсем стражник! – уголки губ у Хадамахи дернулись в улыбке. Он всего лишь новенький из команды городской стражи, тот самый, что завалил Содани! И парень снова зашагал вдоль улицы.

Проулок вывел его на крохотную площадь. Хадамаха остановился, просто всем телом ощущая – не зря он сюда пришел! Тысяцкий хоть и учил не обвинять никого, пока не найдено достаточно доказательств, но если подозрительное объявление на рынке приводит тебя прямиком к лавке хитрых чукчей, начинаешь чувствовать, что ты на верном пути! Половину маленькой площади занимал обычный у чукчей валкаран – «дом из челюстей кита» – на каркасе из громадных китовых костей, крытых землей да дерном. Хадамаха только покачал головой, представляя, чего стоило довезти эти кости с берегов Великого океана сюда, в таежный Сюр-гуд. За валкараном тянулся частокол из плотно пригнанных бревен, за которым возилась какая-то живность. У входа стояли две женщины в чукотских меховых комбинезонах – то ли жена и дочь, то ли две жены, старшая и младшая, хозяина лавки. Их лбы и носы расчерчивали полосы татуировки, а непроницаемые, как речная вода, глаза неотрывно следили за Хадамахой.

Напротив, на другой стороне площади, возвышался такой же валкаран. И еще один глухой частокол поднимался позади него, краем смыкаясь с забором соседей. Даже не спрашивая, Хадамаха совершенно точно знал, чье это жилище – всегда и во всех городах Сивир-земли напротив чукчей располагалось жилище гекчей. Хотя оба народа терпеть друг друга не могли, но всегда селились рядом, словно боялись упустить извечного противника из виду. Говорят, когда-то они принадлежали к одному корню. У чукчей и гекчей сохранилось древнее, еще до Кайгаловых войн, писание шамана Гай-дарб о том, как два брата-первопредка – Чук и Гек – в поисках отца совершили невероятное путешествие через всю среднюю Сивир-землю, и о неслыханных трудностях и бедствиях, перенесенных ими в ожидании отцовского возвращения из долгого похода. Правда, заканчивалось предание у каждого народа по-разному. Гекчи утверждали, что подлый Чук убил благородного брата Гека копьем в спину, желая единолично владеть привезенными отцом сокровищами. Чукчи же клялись, что все было наоборот – гнусный Гек всадил в доблестного Чука стрелу из-за угла! Но с тех самых пор нет мира между потомками двух братьев, а для всего остального Сивира возникла немалая проблема – как не перепутать эти два и по внешнему виду, и по обычаям, и по одежке похожие народы. Потому как, случайно назвав незнакомого гекчу чукчей, можно было получить и копье в спину, и стрелу из-за угла, и нож в горло! Ведь кроме хитрости и изворотливости в делах что чукчи, что гекчи отличались изрядной мстительностью и воинственностью.

Под обжигающими взглядами татуированных красоток невольно хотелось стать меньше. Втянув голову и сильно ссутулив плечи, Хадамаха нырнул в проход валкарана и по длинной низкой галерее выбрался в небольшую круглую комнату. Невысокий чукча в плотной кухлянке из кишок моржа помешивал в котелке. При этом от всей его фигуры веяло тоской, словно не над котлом он склонился, а над гробом с покойником, а опускание ложки в варево было самым горестным делом его жизни. Хадамаха неловко откашлялся. Чукча медленно поднял стриженную в кружок голову. От вытатуированных в уголках рта колечек казалось, что он улыбается, но маленькие узкие глазки были полны таким отчаянием, что всякая мысль о веселье отпала моментально.

– Что делаешь здеся, стражника? – неприветливо осведомился чукча.

– Стою вот! – цепляя на лицо самую дурацкую из своих ухмылок, развел руками Хадамаха.

Каковы бы ни были горести хозяина дома, на Хадамаху он поглядел так, будто нашел наконец их главного виновника:

– Вижу, что не сидишь…

– А можно сесть, да? Ты ж не приглашаешь, – наивно обрадовался Хадамаха и немедленно плюхнулся задом на берестяной сундук. Сундук заскрипел под его тяжестью.

– Не приглашаю, однако, – обеспокоенно глядя на сундук, согласился чукча. – Спрашиваю, зачем пришла, стражника? Обратно иди. Нечего тебе делать у бедного честного чукчи! – и погладил рукоять ножа на поясе.

Хадамаха отметил, что нож у бедного чукчи совсем не из дешевых – настоящая южная сталь, заточенная в толщину волоска.

– А не стражник я вовсе! – снова расплываясь в радостной улыбке, сообщил Хадамаха, словно в подтверждение своих слов похлопывая себя по груди стражницкой куртки с гербом.

Выражение лица чукчи стало даже не похоронным, а вовсе как у покойника, помершего от глубокой и непреодолимой печали над несовершенством Среднего мира и кромешной глупостью его обитателей. Простодушно глядящий на него Хадамаха почувствовал, что надо дать какие-то разъяснения.

– Игрок я! В каменный мяч играю, за команду городской стражи! Это я самого Содани завалил! – тон Хадамахи был полон совершенно детского хвастовства. – Да ты не видел, наверное… – с сочувственным презрением к человеку, не попавшему на тот знаменательный матч, протянул он.

– Как не видел – видел я все! – немедленно вскинулся обиженный чукча. – Да чукча, если хочешь знать, в самом первом ряду сидел! – Тут он сообразил, что имеет дело с игроком, отлично знающим, что два первых ряда предназначаются исключительно для жриц, и неохотно исправился. – Ну ладно, в третьем!

«Даже если в пятом – места там как половина оленя стоят!» – мысленно сказал Хадамаха.

– Видел все отлично! И тебя видел. Только не думал, что ты мальчишка совсем, больно уж здоровый! – в тоскливых глазах чукчи впервые мелькнула искорка интереса. – В следующий раз тоже Содани выбьешь? – осведомился он, вытаскивая из-под груды шкур свиток писчей бересты и торопливо царапая в нем палочкой для письма.

Хадамаха моментально вспомнил, как дядя говорил, что все ставки на игру в каменный мяч держат именно чукчи. Кроме тех, конечно, которые держат гекчи. И еще одной, самой большой доли, принадлежащей Храму.

– А выбью! – все тем же хвастливым детским тоном вскричал Хадамаха. – Что мне тот Содани – вы его-то видели? А на меня поглядите! – и он демонстративно напружинил руки. Чукча неопределенно покачал головой, косясь то на раздувшиеся до толщины старого древесного ствола мускулы Хадамахи, то на его радостную физиономию три раза стукнутого головой об лавку младенца. – Под площадку закатаю! Только мне бы оленя! – опуская руки, неожиданно жалобно закончил Хадамаха.

Чукча медленно поднял на него глаза от своих записей.

– Сверху потоптаться?

– На ком? – приоткрыв рот, уставился на чукчу Хадамаха.

– На Содани! – рявкнул чукча, кажется, полностью уверившийся, что Хадамахи не стоит опасаться. – Зачем тебе олень, мальчик-стражник?

– Так ездить же! – глядя на чукчу как на полного дурня, возмутился Хадамаха. – Не на плечах же носить! А у вас береста на рынке висит – олени дешевые!

Чукча снова погрустнел:

– Нету оленей, парень, вот как есть – нету! – и он развел руками, бросив невольный горестный взгляд на котелок. – А береста та давно, еще до того, как мэнквы пришли, висит. Планы у чукчи большие были, разбогатеть чукча решил – в разных городах оленьи лавки открыть, там оленями торговать, здесь оленями торговать, хорошими оленями, самыми дешевыми оленями на Сивире. Только разве ж есть удача на Средней земле для бедного чукчи? Город закрыли, не ушли… ай-ой, не пришли олени, убытки, одни убытки, а сколько ж они жрут, те олени, сколько ж они жрут… Ай-ой, мэнквы оленей жрут, мэнквы, потому и не идут олени, нечем торговать бедному чукче, совсем нечем… – Ухватив себя за голову, чукча принялся раскачиваться совсем как недавно потерявший своего белого порша Ягун-ыки.

В голове у Хадамахи как метель взвихрилась. Оленьи лавки по всему Сивиру… Город закрыли, и олени не пришли… Или чукча все-таки сказал – не ушли? Тысяцкий говорил – непонятно, на что и воровать тех оленей, ведь в Сюр-гуде их продать невозможно! Разве что на мясо – Хадамаха бросил быстрый взгляд на котелок. А если не в Сюр-гуде? Если в другом городе? Но все равно – остаются еще несмываемые номерные знаки под хвостом, по которым краденого оленя можно отыскать хоть на краю Сивира! Дело явно не сходилось, но где-то в желудке все равно тихо ворчал радостный охотничий азарт, подсказывая Хадамахе, что добыча близко, совсем близко…

– Ай, беда какая! Ай, расстройство какое! – в тон чукче гулко запричитал Хадамаха.

Чукча осекся, будто поперхнувшись, и опасливо покосился на завывающего мальчишку:

– Какое расстройство?

– Тойону нашему расстройство, – неловко поднимаясь, будто собрался уходить, грустно сообщил Хадамаха. – Это ж он меня послал. Пойди, говорит, узнай, сколько там дешевых оленей и хватит ли на всю нашу команду, на всех десятерых человек, – Хадамаха принялся тщательно загибать пальцы, – …да на запасных пятерку, да на меня – на него, в смысле, на тойона. А то ведь денег-то у нас немного, а ехать-то на чем-то надо!

– Куда ехать? – не понимая, куда в их городе игрокам в каменный мяч нельзя дойти пешком, а надо обязательно ехать на оленях, осведомился чукча.

– Так на соревнования же! – вскричал Хадамаха. – Разве я не сказал – мы едем на соревнования! В Хант-Манск! – казалось, он сейчас запрыгает от радости, прошибая головой низко нависающий потолок на костяных распорках.

– Нет, – медленно сказал чукча. – Ты мне не сказал… что вы собираетесь выехать из города!

Мешанина запахов вспыхнула быстро и резко, как каменный мяч, летящий в голову! Сидящего напротив человека просто захлестнули чувства. Главным было острое, торжествующее ощущение неслыханной удачи, рядом с ней робко теплилась надежда и, толкаясь боками, беспокойно шевелились подозрительность и опасение.

– А мэнквы как же? Не боитесь, что сожрут? – поинтересовался чукча.

– Что нам мэнквы – мы сами кого хошь сожрем! – с той же детской хвастливостью откликнулся Хадамаха. – Каждый по игровому камню к седлу – прорвемся!

По лбу чукчи скатилась крупная капля пота, и Хадамаха невольно задергал носом – запахи резко усилились. Сам он тоже чувствовал ни с чем не сравнимое возбуждение – охота! Самая настоящая охота! Если сейчас его попросят остаться, значит, он и впрямь выследил свою дичь!

Парень печально кивнул чукче и повернулся к выходу.

– Эй, погоди! – торопливо окликнул его хозяин.

Хадамаха на мгновение прикрыл глаза и бесшумно выдохнул – есть! Но когда он обернулся, лицо его не выражало ровным счетом ничего.

– Слушай, парень… – чукча замялся, явно подбирая слова, чтоб не спугнуть явившуюся в его лавку удачу. – Ты… Ты не торопись… Рилькэиль есть будешь?

Хадамаха невольно сглотнул слюну. Бабушка их с дядькой разносолами не баловала, да Хадамаха был не из переборчивых: кусок оленины на тарелку – и ладно, лишь бы большой кусок! Но все-таки настоящий рилькэиль – когда все содержимое оленьего желудка тщательно выскребается в котелок, да приправляется кровью и жиром, да варится… Эх, такое он в последний раз ел еще дома. У мамы!

– Эх-хе-хе, славный был олешка! – чукча медленно, с бесконечно сожалеющим видом наполнял миску Хадамахи. А потом так же скорбно – словно каждая ложка была шагом к неминуемому разорению – принялся наливать свою.

«Эге, а пожалуй, он не мне еды жалеет! – смекнул Хадамаха. – Пожалуй, он теперь жалеет, что вообще этого оленя варил! Думает, что поторопился. Выходит, двадцать оленей им уже не найти – на одного меньше стало! И выходит – чукча-то совсем в отчаянии!»

– Благодарствую за приглашение, не могу, однако! Тороплюсь сильно – оленей искать надо! Нам же это… через… – Хадамаха, прищурившись, поглядел на воткнутую в поставец временную свечу и, мучительно морщась, как от непосильной умственной работы, зашевелил губами и пальцами, подсчитывая: – Уезжать через двадцать свечей, во!

– Так скоро? – чукча аж подпрыгнул. Лицо его отразило последний быстрый всплеск чувств – сомнения, раздумья и, наконец, твердую решимость. Чукча отложил ложку и выпрямился:

– Вот что, парень! Кому другому бы не помог, но игроку в каменный мяч, да еще завалившему самого Содани… Будут тебе олени! – твердо, словно решаясь на великий подвиг, сообщил он.

– И за сколько?

– А за бесплатно! – подвиг перерос в великую жертву.

Хадамаха рассудил, что в бесплатного оленя не поверит даже игрок в каменный мяч, и недоверчиво нахмурился.

– Не навсегда, не навсегда даю! – увидев его подозрительную мину, немедленно заторопился чукча. – На время – до Хант-Манска доехать! Так ведь бесплатно! – искушающим тоном продолжил он.

– А обратно мы на чем – на мэнкве верхом? – грубовато буркнул Хадамаха. – Не-е, дяденька чукча, не пойдет!

– В том-то и дело! – аж подпрыгнул тот. – Этих оленей родич мой в Хант-Манске заберет, а вам к отъезду новых пригонит – вы на них сюда и доедете! И тоже совершенно бесплатно! – его голос дрожал от сдержанного нетерпения. – А деньги у тебя останутся!

– У тойона, – поправил Хадамаха.

Чукча поглядел на него с сожалением, как на калеку убогого:

– То уж сам решай – у тебя ли, у тойона… – многозначительно протянул он. – Ты, главное, говори – согласен? Ну? Ну? Согласен? Ведь бесплатно же!

Хадамаха заерзал на сундуке, изображая все муки сомнений, – сундук под его весом тяжело скрипел и вздыхал. Чукча морщился…

– А ты меня не дуришь? Говорят, вы, чукчи, хи-итрые, – наконец протянул мальчишка.

– Как можно? – возмутился чукча. – Почитай, собственную городскую стражу надурить? Да у чукчи от одной мысли об этом аж дух перехватывает!

– Умгум! – молча кивнул Хадамаха. А что, очень даже может быть – перехватывает.

– Отличные олешки – сильные, выносливые, молодые… – Чукча бросил очередной сожалеющий взгляд на котелок, бормоча: – Теперь уже – все молодые! Номерные знаки – все при них! Чукча честный, чукча надежный – чукча олешек покормит, напоит, почистит, покра… копыта проверит! Довольные останетесь! Ну что, договорились? Через двадцать свечей встречаемся у городских ворот, – уже деловито закончил он. – Вы подходите, и чукча оленей пригонит…

– Так мы их сами заберем – пораньше! – начал Хадамаха.

– Нет! Вот это – нет! – решительно ответил чукча, подпихивая Хадамаху к выходу. – Чукча быстрый, чукча ловкий, но чукча все-таки не птица, чукча не летает! Не успею раньше! Вы придете – и чукча с оленями придет, сядете да поедете!

Ясно, не хочет перед караулом у ворот с крадеными оленями светиться! Все равно глупо – описание ворованных рогачей есть у каждого стражника, им одного взгляда хватит, чтоб пропавших скакунов опознать. Значит, не хватит. Очутившийся на улице Хадамаха остановился, озабоченно оглядываясь на жилище чукчи. Женщины у входа уже исчезли, но ощущение устремленного на него пристального оценивающего взгляда не пропадало. Хадамаха медленно пошел прочь.

Если только он сообразил все правильно, чукчи планировали торговать оленями дешевыми, потому как прежним хозяевам ничего не платили. Оленей просто угоняли прямо с улиц, а потом переправляли в другой город, где их никто не знает. А сюда приходило стадо скакунов, угнанных на другом конце Сивира. Но появление мэнквов поломало хитрые планы, оставив чукчу со спрятанной невесть где партией ворованных рогачей. Однако если все так, непонятно – как угонщикам удалось избавиться от номерных знаков? И почему вокруг чукотского валкарана совсем-совсем не пахло оленями?

Хадамаха остановился. Непонятно – и не надо, не его это уже дело! Надо доложить тысяцкому, а через двадцать свечей останется только покараулить у ворот – и хитрый чукча попался! А если нет? Если олени окажутся вовсе не теми оленями? Если тысяцкий просто не поверит – ведь Хадамахе нечего представить, кроме своих соображений! Хадамахины соображения – дядька Пыу от смеха бы лопнул, скажи ему такое! Мальчишка покачал головой… и быстро пошел обратно к валкарану. Он уже не видел, как топчущаяся у ярко освещенного перекрестка мелкая щуплая фигурка двинулась следом.

Бесшумно скользя сквозь полумрак, Хадамаха вернулся на площадь. Если олени спрятаны не здесь – рано или поздно чукча побежит за ними. Мальчишка стянул с себя тяжелую стражницкую куртку и принялся карабкаться по невысокой полукруглой стене валкарана. Костяной остов тихонько поскрипывал под его тяжестью.

Щуплая фигурка выскользнула из темноты. Громко сопя от напряженного любопытства, преследователь принялся озираться, вертя головой, как сорока. Сопение перешло в похрюкивание. Человек повернулся и изо всех сил припустил прочь.

Свиток 4,

о хитрых чукчах и коварных гекчах

Распластавшись на крыше чукотского валкарана, лицом к обнесенному забором внутреннему дворику, Хадамаха старался не шевелиться – при любом движении костяной каркас под ним начинал тихо, но угрожающе поскрипывать. Сохранять неподвижность было несложно – совсем как в засаде у звериной тропы. Но Хадамахе приходилось все время закрывать руками нос, стараясь не чихнуть – дующий со стороны подворья гекчей Ночной ветер доносил оглушающий запах черемши, жженого можжевельника и чаги. Что ли тот гекча травами торгует? Хадамаха задергал носом, стараясь унять невыносимый свербеж.

Ну где уже этот чукча?

Словно в ответ на безмолвную мольбу Хадамахи послышались шаги. Парень чуть подался вперед и свесился с крыши. Во дворе позади валкарана было темно, лишь Голубой огонечек, будто зависнув в воздухе, медленно плыл сквозь мрак, приближаясь к дальней части двора, – той самой, где бревнышко к бревнышку сколоченный частокол чукчей вплотную примыкал к такому же высокому частоколу жилища гекчей. Неспешно перемещающийся Огонечек добрался до ограды. Раздался едва слышный скрип. Несколько бревен частокола повернулись, открывая за собой глубокий темный провал.

Тихо ахнув, Хадамаха ткнулся носом в крышу – из провала вырвался ядреный запах черемши!

– Приветствую тебя, гнусный гекча, подлого Гека потомок, благородного Чука убийцы! – тихо-тихо, так, что это могли уловить лишь настороженные уши Хадамахи, прозвучало внизу.

– И я тебя приветствую, мерзкий чукча, отвратительного Чука потомок! – так же тихо прозвучало из провала. – Что тебе надо, кровавый сын братоубийцы? – доброжелательно осведомились с той стороны секретной двери.

– Я хотел бы забрать одного из своих оленей. Того, последнего… – ничуть не смущенный этим обращением, так же любезно откликнулся хозяин дома. – Если, конечно, тебя не затруднит, о потрох вонючий проклятого рода!

– Ни в коей мере не затруднит, выползень гнойного семени! – добродушно сообщил его собеседник. На мгновение проем секретного хода опустел – и тут же в нем возник силуэт почти сияющей белизны.

Умгум! – меланхолично хмыкнул лежащий на крыше Хадамаха. Вот теперь он знает, где прячутся украденные олени!

Легко, как плыл, белый порш Ягун-ыки ступил во двор. Едва слышно фырча, мягко остановился у валкарана, прямо под прячущимся на крыше Хадамахой. Величественно запрокинул увенчанную роскошными рогами голову. Чукча торопливо привязал могучего рогача и благодарно кивнул стоящему в дверях соседу:

– Через несколько свечей я вновь потревожу тебя, о выкормыш позорный семейства бесстыдного!

– Всегда рад тебя видеть, дитя тошнотворное корня гнилого! – гостеприимно откликнулся тот, и потайная дверь между двумя жилищами закрылась.

Торопливой трусцой чукча пробежался по двору, зажигая от горящего в его плошке Огонечка расставленные вокруг светильники. Хадамаха прищурился от бьющего в глаза яркого света. А вот сейчас он получит ответы на последние вопросы – каким образом хитрый чукча собирался провести краденых оленей мимо стражи у ворот и самое главное – куда он девает номерные знаки!

Из валкарана выскочили обе женщины с ведрами в руках.

– Поспешите, однако! – отрывисто скомандовал хозяин дома. – Быстро-быстро все надо делать, чтоб олень высохнуть успел раньше, чем его увидит тот глупый-глупый мальчишка и его совсем глупый тойон!

«Неужели они будут смывать знаки? Но ведь те – несмываемые!» – ничуть не обиженный на «глупого мальчишку», подумал Хадамаха.

– Не связывался бы ты с этим оленем, – опасливо пробурчала старшая из женщин.

– Молчи, женщина, неумная, как вся городская стража! – прикрикнул чукча. – Разве ж можно увидать прямо на наших улицах настоящего порша – и пройти мимо? Да за него я выручу больше, чем за всех остальных оленей!

– Как бы тебя потом выручать не пришлось, – вздохнула женщина и, плюхнув в ведро толстую кисть на длинной ручке, размашисто провела ею по оленьему боку. На правой стороне белого порша появился длинный мазок черной краски! Обе женщины торопливо заработали кистями – на глазах у Хадамахи белоснежный красавец порш становился угольно-черным!

Но еще удивительнее было то, что делал хозяин дома! Пару раз проведя южным ножом по точильному бруску, чукча придирчиво попробовал острие на пальце и, удовлетворенно кивнув, двинулся… к оленьему заду. Задрал оленю коротенький хвост – привязанный порш беспокойно переступил копытами, но вырываться не стал.

Оценивающе прищурившись, как резчик у костяной пластины, чукча оглядел выведенные под хвостом номерные знаки. Выдохнул, как человек перед нелегкой работой. И аккуратно, двумя пальцами придерживая нож, принялся нежными, бережными движениями брить оленю зад!

Да ведь он же перебривает… Просто перебривает номерные знаки! – мысленно охнул Хадамаха.

Остро наточенный нож снял полоску ярко окрашенной шерсти, и прямо на глазах у изумленного Хадамахи угловатая восьмерка превратилась в аккуратную тройку. Чукча отстранился, любуясь своей работой, и принялся перебривать девятку на четверку.

– Открывайте – городская стража!

Прогремевший голос едва не заставил даже Хадамаху свалиться с крыши. А уж окружившая оленя троица замерла, будто враз обратившись в ледяные скульптуры.

– Кто это? – глупо выкатив глаза, прошептал чукча.

Старшая женщина бросила на него презрительный взгляд:

– Те самые, которые неумные, как я! – не в силах сдержать ехидства, процедила она. – Стражники!

Не просто стража, а дядька Пыу собственной тощей персоной. Даже не поворачиваясь к улице, даже не принюхиваясь, Хадамаха знал, что это он! Только у Пыу такой голосина, что вороны с неба падали и иголки с елок осыпались! Хотя как этот рев умудрялся помещаться в тщедушном тельце, оставалось загадкой! К запаху Пыу примешивались еще два очень знакомых аромата. Ого, как это он сообразил их привести! Как он вообще догадался, что надо идти на помощь?

– Задержи их, быстро! – скомандовал чукча, подпихивая старшую женщину к валкарану, и заметался по двору, отыскивая, куда бы спрятать ведра с краской. Похоже, что первым делом надо прятать наполовину перекрашенного оленя, ему в голову не приходило.

Женщина независимо фыркнула, но все таки скрылась в доме.

Через мгновение Хадамаха уже услышал ее голос на другой стороне жилища:

– Здравствуй, мужчина-стражника! Зачем приходила?

– Э-э… Видите ли, милая… – слегка неуверенно прозвучал голос тысяцкого. – Мои люди сообщили мне… что в ваш дом… в ваш дом зашел мальчик… имеющий отношение к городской страже…

– И ничего не зашел, господин начальник! – громогласно возмутился Пыу. – Зашел – это в дверь постучал… – Он несколько озадаченно поглядел на пустой проем входа в валкаран, но такие мелочи, как отсутствие двери, в которую можно стучать, не могли сбить Пыу с толку. – А парень зачем-то на стену полез! Говорю вам, неладное глупый мальчишка придумал!

Лежащий на крыше Хадамаха почувствовал, как внутри него разливается неприятный жар. Разговор у входа был слышен, наверное, на всю округу. Оставшиеся во дворе чукчи – хозяин и молодая женщина – мгновение стояли неподвижно, потом принялись озираться по сторонам и… медленно подняли глаза к крыше, на которой прятался Хадамаха.

– Мой племянник не мог сделать ничего плохого! – чеканя каждое слово, выдал стоящий рядом с тойоном дядя. – Стыдно тебе, Пыу, напраслину на мальчишку возводить!

– Да где ж напраслина, где! – зачастил Пыу. – Нормальные люди разве по стенкам лазают…

– Нормальным стражникам иногда приходится, – примирительно вмешался тысяцкий.

– Нету у нас никакого мальчика! – сказала женщина, но спорщики ее не слушали.

– Ты его сразу невзлюбил! – со сдержанным гневом цедил дядя. – Не понимаю, чем тебе мальчишка не угодил – на твое место вроде не зарится.

– Еще бы – мозгов не хватит! – размахивая руками, заорал Пыу. – Сила есть – ума не надо, шальные деньги каменюкой зашибать! А стражу позорить, по чужим домам шастая, никому не позволю!

– Никто у нас не шастал! – повторила женщина.

– Ах, вот что тебя беспокоит – деньги! Завидуешь просто, – принял подачу дядя.

– Я завидую? Нет, вы слышали, господин тысяцкий, я – завидую! Да ты такой же тупой, как твой племянник, если думаешь, что я – я! – могу завидовать этой безмозглой горе мяса…

– Не было у нас тут никакого мальчишки! Никто у нас не шастал! Никто не заходил! Слышите, вы, глухие-безмозглые! – сложив руки рупором, заорала женщина прямо в ухо Пыу.

От ее дикого крика увлеченные спорщики разом замерли, как оледенев. Пыу медленно повернулся к женщине.

– Как это – не было? – недоверчиво переспросил он.

– А никак не было! – мотнула головой женщина. – Чего пришли – идите отсюда, покой чукчам дайте! – и, решительно повернувшись, она исчезла в проеме.

– А может, вы просто не заметили? – потерянно спросил ей вслед Пыу.

– Ха! Еще какую дурость скажи, Пыу! – возмутился дядя. – Это тебя, мелкого, можно не заметить, а племянник у меня парень видный. Издалека. Как хотите, а я пошел отсюда! С вашего разрешения, господин тысяцкий, – гневно ворча, дядя двинулся прочь от валкарана.

– Погоди! Господин тысяцкий, я… – Пыу заметался.

Обернуться Хадамаха не смел, но, судя по запаху, тысяцкий еще некоторое время стоял неподвижно – похоже, что-то его беспокоило. Потом послышались его удаляющиеся шаги.

Нет, тянуть рискованно. Надо их позвать – недокрашенный олень на дворе послужит достаточным подтверждением слов Хадамахи. Мальчишка лишь чуть-чуть повернул голову, окликнуть уходящих…

Легкое, почти невесомое тело обрушилось ему на плечи. Хадамаха почувствовал невольное восхищение – прыжок был так высок и стремителен, что мальчишка не успел и глазом моргнуть, как холодное острие ножа прижалось к его горлу.

– Тихо лежи, мальчик! – прошелестел в ухо совсем девичий голос.

Метнув быстрый взгляд во двор, Хадамаха увидел, что молодой женщины там нет. Ну что ж, теперь он знает, кто сидит у него на шее. Нож надавил на горло сильнее, и мальчишка замер.

– Ушли, – старшая выскочила из дома.

Чукча немедленно задрал голову.

– Эй ты, там, наверху! Медленно поднимайся и прыгай во двор! И без глупостей, иначе получишь нож в спину!

– Получишь, однако, – угрожающе пообещал девичий голос за спиной.

Стараясь не делать лишних движений, Хадамаха медленно поднялся. Нож моментально переместился ему под лопатку, покалывая сквозь холст рубахи.

– Прыгай! – обеспокоенно глядя на вырисовавшуюся на фоне темного неба высокую фигуру, приказал чукча.

Девушка за спиной нетерпеливо кольнула его ножом в спину – Хадамаха прыгнул.

Бух! – двор содрогнулся от его приземления. Привязанный порш испуганно шарахнулся. Хадамаха стремительно распрямился, готовый метнуться в сторону, – и почувствовал острие ножа на этот раз у живота.

– Хе-хе! – сухо усмехнулся чукча, прижимая к животу Хадамахи остро наточенный нож, которым брил оленя. – Здоровый-то здоровый, а нож в брюхо тебя вся равно достанет! Сказано, однако, – не дергайся! Це-це-це, – укоризненно покачал головой чукча. – Какой лживый мальчик! Говорил, не стражник, игрок – а сам стражник и есть! Говорил, из города выедете – а ведь не выедете! Обманул плохой мальчишка бедного чукчу! Пропадут олешки теперь, как есть пропадут! И здесь пропадут, и в других городах пропадут! – Чукча поглядел ему в глаза с таким бесконечным упреком, что Хадамаха и впрямь почувствовал себя виноватым в печальной участи ворованных оленей. – Ну и что теперь с тобой делать, а?

– Убить не дам – мальчик он совсем! – быстро сказала старшая женщина. – Хоть и очень большой, – поглядев на Хадамаху, добавила она.

– Вот именно, что большой! – огрызнулся чукча. – Связать его у нас веревок не хватит!

– А ты не жадничай веревки-то, не жадничай! – закричала женщина. – Его убьешь – стражники набегут, все пропадем!

– А расскажет он – и опять пропадем! Ладно, – сквозь зубы процедил хозяин. – Не ори, подумаю.

В его запахе была твердая решимость – Хадамаха понимал, что женщина чукчу не убедила, тот лишь раздумывает, как избавиться от нежданного свидетеля без риска.

– Сюда иди! – по-прежнему держа острый нож у его живота, чукча погнал не сопротивляющегося Хадамаху к частоколу. И быстро постучал в потайную створку.

– Уважаемый вонючий сосед, мне снова нужна твоя помощь! – окликнул он.

Потайная дверь без шума отворилась. Кольнув Хадамаху ножом, чукча недвусмысленно приказал ему перебираться на соседский двор. Хадамаха переступил порог…

Ноздри заложило от невыносимого запаха разложенных по всему двору вязанок пахучей черемши. В курильницах под светильниками дымился можжевельник – в носу у Хадамахи нестерпимо зачесалось, и он чихнул, едва сам не насадившись на нож чукчи. Но парню не было жаль утраченного нюха, потому что теперь он видел все собственными глазами. По двору бродили олени! Они не походили на описания пропавших скакунов ни цветом, ни четко алеющими номерами под хвостом, но Хадамаха был точно уверен, что это те самые олени! Рядом, с охапкой сена в руках, стоял обеспокоенный гекча.

– Уважаемый гнусный друг, что делает здесь этот мальчик? – встревоженно спросил он.

«Дурью мается!» – в досаде на самого себя подумал Хадамаха. Теперь он знал все – и план хитрых чукчей продавать краденых оленей в других городах, сорванный нашествием мэнквов, и то, как они перекрашивали оленей и избавлялись от номеров, и даже как прятали украденных оленей на дворе у соседей-гекчей, в расчете, что, зная о давней вражде двух народов, там-то точно искать не станут! А от розыска с собаками (на мальчишку из племени Мапа они вряд ли рассчитывали!) защитились пахучими травами.

– Если парень знает про нас, ты должен его убить, – тем временем твердо сказал гекча. – И я даже не стану напоминать, что для потомка Чука-убийцы это должно быть привычно. А тело перекинем через городскую стену, и пусть его отыщут голодные мэнквы!

Ну и толку от знаний, если он никому не сможет рассказать? Видать, прав Пыу – еще не хватает Хадамахе соображения. Надо бы ему измениться. Самое время.

И Хадамаха изменился.

Свиток 5,

где черные медведи ездят на белых оленях

Раздался треск – будто рвалась тугая ткань. Напуганный чукча ударил не задумываясь. Почувствовал, как нож вонзился в тело… и застрял, запутавшись в толстой черной шерсти. Чукча некоторое время тупо глядел на торчащую перед его носом рукоять… а потом медленно-медленно поднял голову.

И увидел… это! Больше всего оно походило на медведя. Только это был… очень страшный медведь! Он стоял на задних лапах, широко раскинув передние, точно собирался обнять всех во дворе – и людей, и оленей, и еще полгорода прихватить. Пятна света отблескивали на его толстых когтях, словно те были сделаны из стали! Оледеневшему от ужаса чукче возвышающийся над ним зверь показался огромным, как гора, и лохматым, как… как шуба из трех медведей сразу! Но страшнее всего были глядящие из-под низких надбровных дуг маленькие глазки. Чукча не так бы испугался, если бы эти глаза смотрели на него с нормальной для медведя кровавой яростью. Но глаза смотрели разумно. С невозмутимым, даже скучающим хладнокровием чудовищный медведь разглядывал застывшего человека, и на дне его зрачков мерцала самая настоящая насмешка!

Медведь шевельнулся – и нож с негромким звоном стукнулся о мерзлую землю. Сквозь клочковатую шерсть не проступило ни единой капли крови – и чукча понял, что лезвие даже не смогло пробить нагулянный к Ночи плотный зимний жир.

Нож валялся среди невесть откуда взявшихся обрывков тряпок. Одна показалась чукче похожей на изодранные мужские штаны, но подумать об этом он не успел…

Медвежья морда ехидно осклабилась, обнажая в усмешке невероятной толщины и остроты желтоватые клыки. На чукчу дохнуло сладковатым смрадом из пасти – и зверь жутко заревел!

Словно Нижний мир прорвался на двор! Олени заорали. Сцепляясь рогами и молотя копытами, заметались по двору. Вопя, сосед-гекча полетел под копыта, поднялся, шатаясь, и тоже заметался, пытаясь увернуться от бесящихся рогачей. Медведь взревел во второй раз, вцепился в колья потайной калитки и выворотил ее одним махом. Вместе с половиной частокола. Плотно сбитые колья с грохотом посыпались оземь. Перегородка между территорией гекчи и двором чукчи развалилась. Теперь олени метались по широкому кругу. Привязанный у чукотского валкарана наполовину перекрашенный черно-белый порш трубно загудел… и взвился на дыбы. Держащая его привязь лопнула, и зверь ринулся в обезумевшее стадо, нанося удары рогами направо и налево. Какой-то олень с пробитым боком, обливаясь кровью, завалился на передние ноги.

– А-а! – отчаянно вопя, чукча понесся через двор.

За ним скачками гнался медведь. Чукча чувствовал за спиной горячее дыхание клыкастой пасти. Вывалившийся из ограды кол подвернулся под ногу, и человек с криком растянулся на земле, успев лишь закрыть голову руками в ожидании нестерпимой боли от сдирающих кожу и мясо когтей.

В длинном, почти летящем прыжке, невероятном для такой могучей туши, медведь перемахнул через лежащего хозяина… и с разгону врезался в валкаран. Могучим плечом разворотил вход и ввалился внутрь. Валкаран зашатало из стороны в сторону, как лодку в бурном море, пласты дерна и мерзлой земли с грохотом обрушивались со стен. А потом валкаран будто взорвался! Костяной остов жилища раскрылся, как цветок. Продолжая трубно кричать, скакуны ринулись в возникший на месте валкарана пролом.

Скорчившийся на земле чукча остановившимся взглядом смотрел на мелькающие вокруг него копыта. Расталкивая мчащееся стадо, на полной скорости несся порш – задняя пара его ног была уже черная, а передняя сияла первозданной белизной.

– Держи! Уйдут! – невесть кому успел прохрипеть чукча, прежде чем получил копытом, и отключился.

Выметнувшийся из-под развалин медведь, похоже, то ли услышал, то ли сам полагал, что надо держать… Он прыгнул и всей тушей свалился прямо на порша!

Под рухнувшим ему на спину медведем белый олень приплюснулся, как придавленная камнем лягушка. Ноги подогнулись, брюхо впечаталось в снег, из глотки вырвался вибрирующий стон…

А потом белый олень показал, за что же так ценят рогатых скакунов от Пор-Ши!

Вместо того чтобы рухнуть под навалившейся на него тяжестью, белый яростно взбрыкнул и поднялся! Медведя подкинуло вверх – недоуменно заревев, мохнатый хищник вцепился передними лапами в торчащие перед ним ветвистые рога. Задние лапы свисали до самой земли.

Оленя повело в сторону под давящей на хребет тяжестью, он отчаянным рывком прянул вперед, унося мохнатого ездока на спине. Морда медведя стала по-человечески обалделой.

Троица стражников во главе с тысяцким шли не торопясь, то и дело останавливаясь. Пыу и дядя Хадамахи не переставали спорить. Тысяцкий был задумчив.

– А я тебе говорю – видел я его! – орал Пыу.

– Может, в беду попал парень, помочь ему надо! – запальчиво огрызался дядя.

– Ну да! Чукчи его зарезали и через городскую стену перекинули, чтоб там его мэнквы подъели! – насмешливо фыркнул Пыу.

– Что? – очнувшись от задумчивости, откликнулся тысяцкий.

– Я говорю… – обрадованный вниманием, начал Пыу.

– Я спрашиваю – что это такое скрипит? Слышите? – нетерпеливым жестом оборвав его, спросил тысяцкий. И все трое обернулись.

Видневшийся в конце улицы чукотский валкаран раскачивался… и вдруг сложился внутрь себя, будто сверху на него наступила великанская нога. И оттуда хлынули олени. Стражники ясно видели выкаченные в ужасе глаза, головы с запрокинутыми до самых спин рогами, молотящие в мерзлую землю копыта…

Посреди обезумевшего стада мчался медведь на порше.

Олень, наполовину черный, наполовину белый, будто зад от одного зверя, а голова от другого, хрипя, как загнанная собачья упряжка, и роняя с губ хлопья пены, низко стлался над землей, словно стараясь выскользнуть из-под сидящего на нем мохнатого седока. Медведь, с выражением полного офигения в широко-широко, совсем не по-медвежьи распахнутых глазах, тоже весь подался вперед, будто пытаясь выпрыгнуть из собственной шкуры. И скакала эта невозможная парочка прямиком к замершим в конце переулка стражникам.

Этого сердце Пыу уже не выдержало.

– Тварь! Тварь Нижнего мира прорвалась! Тварь! – истошно завизжал он, повернулся и кинулся бежать по переулку.

За его спиной слышались крики – наверное, погибающего тысяцкого с товарищем – медвежий рев и топот оленьих копыт. Топот становился все ближе, и кто-то с силой ухватил его за шиворот.

Пыу зажмурился от ужаса. Вереща, как пойманная мышь, он вознесся ввысь, отчаянно задрыгал в воздухе ногами… и рухнул, больно приложившись об широкое и твердое. От удара глаза его распахнулись… и он уставился на сапоги тысяцкого с обитыми железом носками. И один такой сапог целился наподдать ему в нос! Пыу с воплем вскочил и оказался с тысяцким лицом к лицу.

– И чего ж вы так орете-то, дядька Пыу? – прогудел над ним несколько обиженный мальчишеский голос.

Задрав голову, Пыу обнаружил еще больше, чем обычно, возвышающегося над ним Хадамаху – парень сидел верхом на том самом черно-белом олене! Теперь обалделой была морда оленя – тот явно не понимал, куда делся медведь и откуда взялся мальчишка.

– Это ты, Хадамаха? – слабым голосом простонал Пыу. – А где эта… этот… это… из Нижнего мира которое вылезло…

– Обратно залезло, – не дрогнув ни единым мускулом, отозвался Хадамаха.

– А… а… а штаны твои где, Хадамаха? – охнул Пыу, вдруг обнаружив, что у парня, кроме оленя, ничего и нет!

– С собой уволокло, – так же обстоятельно ответствовал Хадамаха. – Духи нижнемирские – такие вороватые! Так и норовят прямо с задницы штаны стырить!

– А оленей почему тогда оставили? – точно обидевшись за духов Нижнего мира, возмутился Пыу.

Хадамаха сожалеюще цокнул языком:

– Дырка между мирами маловата оказалась – не пролезли!

– Хватит наговариваться! – рявкнул тысяцкий. – Быстро на подворье! Брать всех! Вызывайте наших – пусть ловят оленей! – Широким шагом тысяцкий двинулся к разрушенному валкарану, на полпути остановился и через плечо бросил сидящему на олене Хадамахе: – Это и есть белый порш Ягун-ыки?

– Какой же он белый, когда он это… пополамистый? – не мог не влезть Пыу, взмахом руки словно деля оленя на две половинки. – Тоже, наверное, нижнемирский.

Тысяцкий ничего не ответил, лишь бросил на Пыу уничтожающий взгляд и снова повернулся к Хадамахе:

– Ты б надел что, а то неловко первый в жизни арест в голом виде производить.

– Зато запомнится как! – весело откликнулся дядя Хадамахи.

– Кому? – перебираясь через развалины, спросил тысяцкий. – Ему или арестованным?

Ошеломленный Пыу будто во сне пошел следом. Остановился, глядя, как дядя Хадамахи уже сноровисто связывает руки оглушенному хозяину подворья. Чукча не сопротивлялся.

– Так мы ж здесь были! – оглядывая разгромленное хозяйство, выпалил Пыу.

– Вы – были, а через забор заглянуть только мальчишка догадался! – буркнул тысяцкий, толкая перед собой тоже связанного гекчу. – А ты-то зачем в это чукотское дело влез? – смыкая пленника за веревку, бросил он.

– Он платил, господин начальник. Он платил, – с достоинством ответствовал гекча.

– Так вы ж вроде враги – как же ты мог у врага деньги брать?

– Мстил, однако, – с еще большим достоинством склоняя голову, сказал гекча, но, увидев, как вытянулось лицо тысяцкого, снисходительно пояснил: – Чукча гекче платит – у чукчи денег меньше, у гекчи – больше. Вот и выходит – месть!

Тысяцкий расхохотался.

– Неграмотный Хадамаха, таежный, не знает, что чукчи и гекчи враждуют, вот и полез, – забормотал Пыу, до которого потихоньку начало кое-что доходить, и это кое-что ему очень не нравилось! Еще не хватало, чтоб тупой мальчишка с отбитыми мозгами стал героем стражницкого дела!

Но тысяцкий лишь бросил на него хмурый взгляд и скомандовал:

– Тут еще женщины должны быть! Вот ими и займись! Не иначе как там прячутся! – После того, как забор между двумя хозяйствами развалился, стал отлично виден и уцелевший валкаран гекчей, один в один схожий с чукотским. Туда тысяцкий и кивнул.

Мальчишка, значит, на олене восседает, как тойон какой, а опытного, можно сказать, заслуженного стражника баб отправляют арестовывать? Ну есть ли на Сивире справедливость? Но спорить Пыу не решился. Переступая через вывороченные из ограды колья, неохотно направился к ведущей внутрь уцелевшего валкарана земляной галерее.

По разнесенному по косточкам и раскатанному по бревнышкам (в полном смысле этого слова) подворью пронесся стремительный порыв ветра. Невысокий черный смерч, танцуя, закружился на руинах, взметывая ввысь щепки и пыль сухих трав. В нос ударил омерзительный, какой-то старушечий запах. А еще ветер пах гарью. И смертью. Запахом, что реял нынче над всей опустошенной огнем чэк-наев Югрской землей. Вихрь заскакал по разгромленному двору, пронесся мимо Хадамахи и со свистом втянулся в уцелевший валкаран гекчей. Женский крик прорезал тишину.

Хадамаха спрыгнул со спины оленя и, оттолкнув топчущегося на пороге Пыу, кинулся в темную земляную галерею дома. Из плотной и тяжелой, как гранитная плита, тьмы слышались странные чавкающие звуки. С грохотом расшвыривая какой-то хлам, Хадамаха рванулся вперед.

Резкий алый свет ударил в глаза. Багровые блики заплясали на лице. В выложенном камнями углублении очага полыхало подземное Рыжее пламя! С треском расшвыривало искры – как хохотом заходилось! Женщины в меховых чукотских комбинезонах неподвижно валялись у очага. Тела казались смятыми и сплющенными.

Хадамахе показалось, что вокруг старшей женщины обвилась толстая, как корень старого дерева, змея. Гладкие кольца вздувались и опадали, мерно пульсируя. Оранжево-алые искры с треском пробегали по ним, стягиваясь к мертвенно-бледному лицу женщины. Черные лохмотья смрадного дыма скручивались в кокон, обхватывая шею.

Сзади затопотали шаги – и тишина, звенящая, как вопль. Не оглядываясь, по одному лишь запаху кромешного ужаса, мальчишка знал, что за спиной у него стоит Пыу.

С тягучей неторопливостью змеиные кольца начали разматываться. Черный кокон отлепился от шеи женщины, и… резкий визг полоснул по ушам. Кокон взорвался изнутри, обдав Хадамаху трупной вонью и пеплом. В черном вихрящемся мареве и липких лохмотьях дыма плавало сморщенное личико злобной старухи. Сквозь полумрак мертвенным гнилостным светом полыхнул белесый, затянутый гнойной пленкой глаз!

– Хи-хи-хи! – длинный, похожий на шмат гнилого мяса язык с хлюпаньем облизал растянутые жабьи губы…

Черная кольчатая змея развернулась, как хлыст. К горлу Хадамахи метнулась длиннопалая рука с загнутыми когтями. Мальчишка шарахнулся в сторону, ударился спиной об стенку…

– В-ш-ш! – распахнутая, как открытый сундук, пасть ринулась на Пыу.

Щуплый стражник завопил. Хадамаха ударил в проносящуюся мимо него размытую черную тень. Кулак с чвяканьем погрузился в вязкое и горячее. Руку прошило болью до самого плеча, будто от удара об камень. Кривые и ржавые, как старые рыболовные крючки, зубы щелкнули у самого горла Пыу, и по ушам снова ударил пронзительный злобный визг. Тьма сгустилась вокруг мальчишки, заматывая его в плотный кокон. В лицо дохнуло омерзительным смрадом. Хадамаха увидел надвигающуюся на него кривозубую пасть с дергающимся внутри алым языком. Яростный рык невольно вырвался у мальчишки из горла. Быстрее, чем атакует змея, он схватил за края этой пасти и дернул в разные стороны.

Раздался глухой вопль. Мальчишка почувствовал, что под пальцами у него ничего нет – истаяло, как льдинка в Огне. Густой темный дым заволок валкаран и со страшным свистом втянулся в очаг, где полыхал Рыжий огонь. Не обращая внимания на судорожно всхлипывающего Пыу, Хадамаха метнулся к еще дышавшей женщине, схватил ее за плечи – на него уставились совершенно пустые, как пуговицы, глаза. Женщина вздохнула… и принялась медленно сдуваться, будто пропоротый мешок! Мгновение – и обвисла на руках мальчишки! Лишь тогда Хадамаха увидел алый шрам от ожога поперек ее лица.

В земляной галерее снова загрохотало, послышалась ругань…

– Что у вас здесь за ор? – вваливаясь внутрь, рявкнул тысяцкий.

– Тварь… Нижнего мира… Была здесь… Убила… – хрипло дыша, будто только что сам вырвался из когтей чудовища, пролепетал Пыу.

– Хватит врать-то! – возмутился тысяцкий. – В прошлый раз оленей у тебя Нижний мир тырил – аж я чуть не поверил, теперь вот… – Он увидел лежащие на полу тела, осекся и длинно присвистнул.

– Клянусь, я… – прижимая руку к груди, заторопился Пыу. – Хадамаха вон тоже видел, правда, Хадамаха?

Но ответить мальчишка не успел. Снаружи, со двора, раздался новый, полный ужаса вопль. Будто подхваченные вихрем, тысяцкий и Хадамаха рванули туда. Пыу последовал за ними – не спеша. Не хотелось ему что-то торопиться.

На земле, все так же связанные, лежали чукча и гекча – мертвые. Над ними стоял совершенно потерянный дядя и, не отрывая глаз, смотрел, как поперек их лиц медленно проступают красно-багровые полосы ожогов!

С темных небес доносилось омерзительное, мелкое старушечье хихиканье.

Свиток 6,

в котором слишком много тайн на одну морду

– Наш шаман осмотрел погибших, – тысяцкий был мрачен, как ущелья его родных гор темной Ночью. – Никакой заразы не обнаружено. – И, помрачнев еще больше, добавил: – На редкость здоровые чукчи… и гекчи.

– Там кто-то был, – твердо отчеканил Хадамаха. – Не разглядел я толком – сперва свет этот красный… – он невольно поморщился, вспоминая резь в глазах. – Потом вихрь черный… Но я смех слышал и зубы видел! Вот и Пыу говорит…

– Что двух здоровых и сильных баб угрохала калека с одним глазом и одной рукой! – издевательски перебил тысяцкий.

– А может, она нижнемирская ведьма-албасы! У них все не как у средних людей… В смысле, из Среднего мира которые, – протянул Пыу, но, поймав устремленные на него ехидные взгляды, нахохлился, нервно кутаясь в накинутую на плечи парку, и со вздохом признал: – А может, у меня от того проклятого Рыжего огня куриная слепота образовалась! То медведей верхом на оленях вижу…

Дядька Хадамахи вздрогнул и торопливо покосился сперва на Пыу, потом на невозмутимого племянника.

– То черных одноглазых баб с рукой на груди! Господин тысяцкий, прошу дать мне отпуск! По болезни, – жалобно закончил щуплый стражник.

– Куриная слепота не от Огня, а от снега бывает! – насмешливо сообщил тысяцкий. – Без отпуска обойдешься, у нас и без того людей мало!

– А я говорю – не было там никого! – вмешался дядя. – Ни баб, ни медведей, ни оленей… Ай-ой, чего это я, олени были, – он окончательно смешался и наконец выпалил: – Да что я, не увидал бы, если б кто к моим арестованным крался? Они просто раз – и померли! Господин тысяцкий, а шаман наш, того, ошибиться не мог? У него и Днем-то шаманской силы не много, а уж Ночью, когда Белые камлать не могут… – Дядя не закончил фразу, лишь вопрошающе поглядел на начальника.

– Где я вам лучше возьму – сильный шаман за стражницкое жалованье работать не пойдет, – рыкнул тысяцкий. – Но в болезнях он хорошо разбирается! Вылечить не вылечит, но от чего помер – скажет точно!

– Может, они естественной смертью померли? – с надеждой спросил седоусый стражник.

– Вот ежели у покойника нож из горла или копье из спины торчит, тут да, помереть – дело естественное, не придерешься, – обстоятельно ответил дядька. – А ежели покойник сам по себе, непонятно от чего, – вот живые души, а вот уже мертвое тело, – то это дело куда как неестественное! Я понятно изъясняюсь? – слегка смутившись от непривычно долгой речи, спросил дядя.

– Да куда уж понятнее, – буркнул тысяцкий. – И еще шрамы эти на их лицах от Огня, – он опасливо понизил голос, и все головы тоже невольно втянулись в плечи – ведь речь шла не о благословенном Голубом, а о проклятом Рыжем пламени.

– А может… – Пыу вдруг перестал трястись, и лицо его просветлело надеждой, – яд какой хитрый? Вроде порошочка? Чего проще – дунули тем порошком в нашу сторону, арестованные брык, и того! Мало ли, какие у чукчей враги могли быть? Или, наоборот, сообщник – чтоб те его не выдали!

– Они – того, а мы чего ж тогда живы? – недоверчиво кривясь, фыркнул тысяцкий.

– Я к тому и веду – вдруг тот яд на всех по-разному действует? – аж подпрыгивая от возбуждения, выпалил Пыу. – Чукчей с гекчами вовсе переморил, нам с Хадамахой голоса да медведи мерещились…

– Никаких медведей, – упрямо пробурчал дядя.

– Ничего мне не мерещилось! – одновременно буркнул сам Хадамаха.

– Ну а на вас не подействовал вовсе! – триумфально закончил Пыу.

Физиономия тысяцкого стала задумчивой:

– Хм… А что… Как первоначальная версия – сойдет! – И впервые с визита в чукотский валкаран поглядел на Пыу одобрительно. – А если этот яд… или болезнь… или что там еще… действует только на чукчей… а чукчи у нас в Сюр-гуде уже все кончились… то есть того… скончались… Тогда, значит, остальные вне опасности и об этом деле можно благополучно забыть! – и тысяцкий громко хлопнул ладонями по своему столу. – Так, все на посты и смотрите мне – глядите в оба! А ты, Пыу, отгонишь порша к Ягун-ыки! Расскажешь ему, как городская стража Ночами не спит, защищая его имущество, – глядишь, он нам к Рассвету еще одну караулку отольет. – Тысяцкий довольно усмехнулся. – В храм зайдешь, найдешь дежурную жрицу, отдашь записку, – царапая на квадратике бересты, добавил он. – Оленей в разных городах воровали, так что дело, выходит, всесивирского масштаба! Пусть пошлют весть с северным ветром. И Эрлик с тобой, потом можешь домой идти, куриную слепоту лечить, – поглядев на трясущегося Пыу, снисходительно усмехнулся тысяцкий.

– Вот спасибо так спасибо, господин тысяцкий! – мгновенно воспрянул духом щуплый стражник, выхватывая записку у того из рук. – Все живописую в лучшем виде, так, что господину тысяцкому еще и повышение выйдет!

– А вот этого не надо, без тебя разберемся! – строго буркнул тысяцкий.

Пыу помрачнел. Негромко переговариваясь, стражники потянулись на выход. Только Хадамаха приостановился у стола тысяцкого.

– Так мы, значит, убийцу искать не будем? – осведомился он. Смотрел мальчишка в сторону, и голос и лицо его были равнодушными – казалось, его просто интересует, стоит напрягаться или можно заняться своими делами.

Тысяцкий поднял глаза на Хадамаху. Невольно ощутил раздражение – быть таким здоровенным должно запрещаться законом и караться тюремным заключением. На срок, необходимый для уменьшения арестованного до не обидных для окружающих размеров!

– Не будем, – согласился тысяцкий. – Сейчас я тебе преподам еще один урок стражницкого ремесла – только он тебе не понравится! – В тоне тысяцкого звучало ощутимое злорадство: ему в свое время, много Дней назад, не понравилось, почему другим должно быть легко? Он подался чуть вперед и заговорщицким шепотом, как великий секрет, сообщил Хадамахе: – Все, что могли найти, мы уже нашли, и это оказалось ровным счетом – ни-че-го! Мы не знаем ни причину смерти, ни метод убийства… – он начал загибать пальцы и тут же бросил это дело, крепко сжав кулак. – И так и останется, пока… не убьют еще кого-нибудь, – совершенно буднично закончил он. – Вот тогда – возможно! – появятся следы, зацепки или просто убийцу над телом поймаем. А до тех пор – кого интересуют жалкие оленекрады без сильного рода и могущественной семьи? Это ж тебе не белый порш Ягун-ыки, чтоб суетиться! – губы тысяцкого скривились горькой гримасой. – Так что не дергайся, парень, иди, отдыхай. Заслужил. – И тысяцкий снова уткнулся в наваленные на столе свитки.

– Меня интересуют, – выходя за порог, тихо, но упрямо пробормотал Хадамаха. Увлекательнейшая из охот закончилась – да только другой зверь выхватил его добычу и ушел, не оставив ни следов на снегу, ни запаха в воздухе.

Но в одном тысяцкий прав – им действительно не за что сейчас зацепиться! Опустив голову и привычно ссутулив плечи, как будто от этого он мог перестать так сильно выделяться на городских улицах, расстроенный Хадамаха побрел прочь от стражницкой караулки. Ноги сами собой понесли его к игровому полю. Над искореженной медной площадкой стоял стук молотов и шипение Огня. Здоровенный мужик в плотном кожаном фартуке – Хадамаха признал в нем старшину кузнечной слободы – взмахами молотка указывал то на одну неровность, то на другую. И парящая в воздухе парочка жриц – властных, никому не повинующихся жриц! – покорно направляли в ту сторону волны лазоревого Пламени. Тут же с десяток кузнецов накидывались на разогретый участок…

В приближающемся со спины запахе больше не было резкой, заставляющей брезгливо морщиться вони хмельной араки – значит, тойон уже пришел в себя.

– Это все фаны! – прозвучал над ухом у Хадамахи его счастливый голос. – Представляешь – храмовые фаны! – он кивнул на порхающих в темных небесах жриц. – И наши тоже! – Теперь в его тоне звучало искреннее удивление, словно он до сих пор не мог поверить в наличие у их команды такого количества фанов. – Они приводят в порядок площадку – хотят, чтоб мы опять играли! – тойон озабоченно нахмурился. – Как думаешь, сможешь ты снова…

Хадамаха тихо, но явственно зарычал – вопрос, «сможет ли он снова завалить Содани», становился ему поперек глотки!

Тойон отпрянул.

– Ладно, потом обсудим… – пробормотал он и быстро-быстро пошел прочь, то и дело опасливо оглядываясь на мальчишку через плечо.

Хадамаха покаянно вздохнул – ну вот, напугал мужика, еще решит, что он агрессивный! Но что говорить, если он и сам не знает – справится с Содани или нет? Особенно если почудившийся ему под руками мастера каменного мяча Огонь – Рыжий огонь! – действительно был! Умгум, а не слишком ли много Рыжего огня для одного ледяного города? Расплавивший площадку Огонь с небес, Огонь в очажной яме убитых чукчей… И впрямь получается какой-то прорыв Нижнего мира! Хадамаха упрямо покачал головой – ни в каких злобных авахи Нижней земли он не верит! За любой гадостью на Сивире всегда стоит человек – так и его сородичи Мапа говорят! А единственный человек, которого он знает в этом деле – Содани! Хадамаха настороженно огляделся по сторонам – и бочком, бочком, будто невзначай, принялся передвигаться вдоль площадки, туда, где, извергая Голубой огонь, порхали в воздухе жрицы.

Вскоре его ожидание было вознаграждено – тяжело дыша, как после долгого бега, одна из жриц спикировала вниз. Лицо ее было залито струйками пота, а пальцы продолжали искрить, будто, раз вызвав Пламя, она никак не могла унять его. Дрожа от усталости, жрица опустилась на закопченную до черноты зрительскую скамью.

Перед ее носом появилась деревянная чашка с оленьим молоком.

– Наконец-то, – даже не поднимая головы, проворчала жрица. – Хоть кто-то здесь проявляет должную почтительность, а то эти кузнецы совсем соображение потеряли! Если бы я так сильно не хотела снова посмотреть игру, я бы их! – и жрица хищно стиснула кулак, вокруг которого немедленно засверкало Пламя. – Однако же площадку чинить надо, – с легким вздохом, словно сожалея о собственной рассудительности, сказала она и припала к чашке. – Э, я тебя знаю! – всовывая чашку обратно Хадамахе, вдруг недобро прищурилась она. – Ты нашего Содани уложил! – В ее голосе послышался рык, которого и сам Хадамаха не постыдился бы, а Пламя вокруг ладоней заполыхало сильнее.

– Так я вас тоже узнал, госпожа жрица! – как давно не виденной родственнице обрадовался Хадамаха. – Вы в самом первом ряду сидели – и так болели, ну так! – мальчишка развел руками, явно восхищаясь энтузиазмом голубоволосой. – Вот я Содани и уложил! – провозгласил он, словно выбитый ключевой игрок храмовой команды был его лучшим подарком жрице. На душе было здорово неспокойно. Жрица ему, похоже, попалась не самая дурная, раз кузнецов еще не пожгла, да только кто их знает, ведьм голубоволосых, у них от постоянного общения с Огнем не только патлы синие, но и мозги кипяченые, а характер – взрывоопасный. – А чего ж мне делать-то было – вышел, играй!

– Мог играть и похуже! – рявкнула та.

– Так вам же не интересно было бы, госпожа жрица! – захлопал глазами Хадамаха.

– Ничего, – явно с трудом сдерживаясь, чтоб не запулить в него Огненным шаром, процедила жрица. – Мы бы уж как-нибудь…

– Так в следующий раз мне его не выбивать? – с миной дитяти, которому запретили играть с новорожденным щенком, запечалился Хадамаха и, понурившись, побрел прочь, напоследок покорно пробормотав: – Как будет угодно великой и достославной госпоже…

– Вот именно, – змеей прошипела ему вслед жрица.

Хадамаха медленно сделал шаг, второй… Ничего. Третий… Неужели его расчет оказался слишком тонким? Еще шаг…

– А ну-ка стой! – гаркнули за спиной.

Ну наконец-то, сообразила! А не быстро же до нее доходит. Скрывая усмешку, Хадамаха повернулся и затопал обратно.

Жрица запрокинула голову, снова скроила досадливую гримаску – и взлетела, мгновенно оказавшись над Хадамахой. Удовлетворенно глянула на него сверху вниз.

– Ты что хочешь сказать – на следующей игре снова собираешься выбить Содани? Самого Содани? – требовательно вопросила она.

– Никак нет, не собираюсь, – вновь развел руками парень и, не успела настороженность на лице жрицы смениться облегчением, добавил: – Госпожа жрица не велели.

– А допустим, госпожа жрица велели… велела… Выбил бы? Учти, это ведь сам Содани, лучший игрок последних Дней! А ты – всего лишь мальчишка из стойбища!

– Я, госпожа жрица, так рассуждаю, – с наивной солидностью сообщил Хадамаха, – Содани ж таким не народился, тоже ведь когда-то был мальчишкой из стойбища. Или он из сильного рода? – с испугом спросил он, словно принадлежность соперника к одному из больших и влиятельных семейств полностью меняла дело, лишив даже призрачного шанса на победу.

– Никто не знает, откуда Содани, – нетерпеливо отмахнулась жрица.

– Никто-никто? Даже вы, госпожа жрица? – широко, насколько это было возможно, распахнул глаза Хадамаха.

– Да что я тебе – справочник по каменному мячу от Зари Времен до наших Дней? – возмутилась жрица и вдруг задумалась. – А странно, кстати, что никто ничего не знает. Ни прошлого, ни семьи. И не говорится об этом, не обсуждается, – пробормотала она. Потом нетерпеливо тряхнула голубыми волосами. – Но сейчас речь о тебе – считаешь себя серьезным игроком? – склонив голову набок, она принялась медленно кружить в воздухе вокруг Хадамахи, оценивающе оглядывая его со всех сторон – в глазах ее светился неподдельный интерес.

Физиономия у Хадамахи сморщилась, будто он готов расплакаться:

– Не знаю, госпожа жрица, вот как Огонь свят – не знаю я! Если б меня кто посмотрел… – Он замялся, поглядывая на жрицу с опасением и в то же время надеждой. – Если б сам Содани время нашел…

– Ты Содани выбить собираешься, и ты же хочешь, чтоб он тебя посмотрел? – аж взмыла в воздухе жрица.

– А чего тут такого? Я большим игроком стану – обязательно буду молодых смотреть! – голос Хадамахи был полон страстной, восторженной надежды. – Это ж каменный мяч – игра богатырей! Тут все не как-нибудь, а по-благородному!

– Ты переоцениваешь благородство каменного мяча, – пробормотала жрица.

Ее запахи менялись стремительно – в них появилась сильная нотка азарта, похоже, ей пришла в голову нешуточной силы идея! Лишь бы та самая, что нужна.

– В городской команде тебе большим игроком никогда не стать, – с наивным стойбищным силачом можно было говорить напрямую. – Хочешь, я тебя с тойоном храмовой познакомлю?

Хадамаха могуче задумался – мыслительные усилия аж волнами распространялись вокруг него.

– Не-е, – наконец с сожалением протянул он. – А ежели он скажет, что я не гожусь? Как жить после этого? – Хадамаха по-настоящему всхлипнул – эдакая большая, наивная, чувствительная гора мускулов. – Лучше на следующей игре проявлю себя, и вот тогда…

А вот тогда от желающих прибрать перспективного игрока к рукам отбою не будет и первой стать не удастся, – несмотря на свойственную голубоволосым скрытность сейчас мысли жрицы были написаны у нее на лице.

– Ну или пусть Содани посмотрит – все-таки свой брат, игрок, не так боязно, – продолжал гнуть свое Хадамаха.

– Да пойми же ты – к Содани так просто не пробиться!

Хадамаха поглядел на жрицу с недоверием ребенка, который чувствует, что его обманывает взрослый:

– Чтоб целая живая жрица – и не могла какого-то игрока заставить? А вы ему прикажите!

– Все жрицы пока живые – целые, это они только после смерти в кусочках! – разозлилась та. – Над жрицами еще Снежная Королева есть, и Советник…

– Неужели Содани – сам Советник? – словно бы от ужаса забыв о почтительности, перебил ее Хадамаха.

– С чего ты взял? – опешила жрица.

– Ну Королевой он быть никак не может, – с все той же простодушной обстоятельностью пояснил Хадамаха.

– Дурень ты здоровенный! Покровительствуют они ему, понимаешь? А может, и не Королева с Советником, а вовсе четыре верховные – Айгыр, Айбанса, Дьябылла и Демаан! Содани твой у них во дворце живет. На тренировки в закрытой оленьей упряжке ездит. Ни с кем не встречается, не разговаривает… Ну какие же вы упрямые, игроки! – жрица уже и не замечала, что почти умоляет строптивого мальчишку. Она зависла в воздухе, покусывая губу и явно терзаясь сомнениями. – Ладно… – наконец выдавила она. – Я подумаю, что можно сделать, – если что-то получится, через твоего тойона тебя найду! – И она стремительно взмыла в воздух. Пущенная ею вдоль площадки струя Пламени прошлась у самого носа старшины кузнецов, заклубилась пылающим водоворотом и разлетелась мелкими трескучими искрами, выдавая бушующее в жрице раздражение.

Хадамаха мысленно усмехнулся и, стараясь двигаться с беспечной неторопливостью, пошагал прочь. Остановился возле уличной торговки – купил два оленьих молока на палочках. Посредине налитого в небольшие плотные туески молока торчала вмороженная палочка – румяная веселая торговка хваталась за нее и с чмоканьем выдергивала замерзший белый молочный конус из туеска. Ухватив молоко за палочки, Хадамаха побрел в сторону дядиного дома. Он был доволен собой. С ходу добраться до Содани он и не рассчитывал, а вот услышанные от жрицы сведения его заинтересовали. Не только простые фаны, но и сами жрицы не знают, откуда он взялся – Содани, великий игрок! Как из Нижнего мира вынырнул… Хадамаха тряхнул кудлатой головой, отгоняя глупую мысль. В том, что Содани во дворце верховных живет, может, и впрямь ничего особенного нет – чтоб здешние поклонницы не приставали, особенно такие, как эта жрица! Хотя не слыхал Хадамаха, чтоб кого из игроков так ограждали, – но он в столице не бывал, не знает, как у них принято. А если жрица ему и впрямь встречу с Содани устроит… Хадамаха задумался: о чем же он Содани спрашивать-то станет – почему у того ладони под мячом рыжим отсвечивают?

Парень досадливо цокнул языком и вдруг ухмыльнулся. Надо же, ему встречу с самим Содани пообещали – мечта любого молодого игрока! – а он только и думает, как бы из того сведения вытянуть! Может, прав тысяцкий и каменный мяч вовсе не главное его дело?

Хадамаха остановился у порога, поняв, что в задумчивости добрел до самого дома. Привычно насторожившиеся уши уловили голоса за дверью – если соседки и впрямь с бабушкой не разговаривали, но делали они это громко и прямо у нее на кухне!

– …в одиночку целую банду разогнал, потом снова догнал да повязал! – рассказывал шамкающий старушечий голос.

– Молодец парень! – согласился второй женский голос, помоложе. Соседка-кожевница, дядька еще у нее для Хадамахи стражницкую куртку покупал. – И в игре отличился, и в страже трудится, всего-то тринадцать, а для дома уже добытчик! Глядишь, через День-другой в большие люди выбьется!

– Разве ж мне добычи надо, успехи надо, награды его надо? – страдальчески вздохнула бабушка. – Главное ведь, чтоб внук с бабушкой вежливый был, почтительный, советы бабушкины слушал! Да такому ребенку я бы сама все отдала, он бы у меня палец в теплую воду не опускал! А они – что сын, что Хадамаха… Домой пришли, не расскажут ничего, не посоветуются – они, видите ли, устали! И мать Хадамахина такая же была! Просто-напросто выкинули меня из своей жизни – все как один!

Умгум, мрачно подумал стоящий на пороге Хадамаха, а жизнь нам, видать, дадена только для того, чтоб бабушка ею командовала да направляла. Иначе и живем-то мы непонятно для чего! Он любил своих родителей – с вечным отсутствием ушедшего на охоту отца, с его злостью, когда дичь не шла и рыба не ловилась, с его нелегким характером. Любил мать с ее постоянными хлопотами и долгими походами по лесам в поисках целебных трав и возней с заболевшими детенышами, ради которых она оставляла Хадамаху. И брата любил – таким, какой он есть! И они любили его – со всеми его желаниями, мечтами и планами. С его собственной, только ему принадлежащей жизнью! И каждая его удача заставляла отца и брата восторженно реветь, а мать молчала, но так улыбалась, так! Хадамаха точно знал, что им нужны и его добыча, и его успехи, и его награды. Даже больше, чем свои собственные. Потому они и отпустили его сюда, хотя Хадамаха точно знал – не хотели, чтоб он уезжал! Но они любили Хадамаху всего, целиком, а не требовали, чтоб он выбросил из своей жизни все, что им не подходит, и оставил только удобный для кого-то кусочек! Как, например, хорошего внука собственной бабушки! А помянутой бабушкой воды – хоть холодной, хоть теплой – Хадамаха, кстати, не боится совершенно!

– Я тяжкую жизнь прожила и вот до чего дожилась! – продолжала жаловаться бабушка. – Чужие люди всегда слушали, что я говорю, муж-покойник, взрослый человек – слушал, а собственные дети да внук на мои советы плевать хотели…

Ну да, целыми днями только тем и заняты – сидим и хотим бабушке плохое сделать. То плюнуть, то из дома погнать. Двигаясь бесшумно, Хадамаха опустил на порог молоко. Лучше он сегодня в караулке у городских ворот поспит – если дяди там и нет, кто-нибудь из знакомых стражников пустит! Он повернулся и побежал прочь. И уже не слышал, как на кухне их дома ехидный старушечий голосок невинно согласился:

– Муж тебя слушал – это точно! Да и вся слобода тоже слышала, как ты его костерила…

– А ты, соседка, в чем внуку-то советы давать собираешься? – столь же невинно поинтересовалась кожевница. – Как каменный мяч кидать или как преступников выслеживать?

Свиток 7,

о том, как в город приезжают трое странных гостей

– Чего явился? – скроив гримасу, спросил Пыу.

– А вы чего, дядька Пыу? – Хадамаха тоже глядел недовольно, но рож корчить не стал, лицо его оставалось невозмутимым, как вытесанное из дерева. – Вы ж вроде болеть собирались?

– Не время болеть-то, когда мэнкв у ворот! – торжественно провозгласил Пыу.

Хадамаха невольно вздрогнул и быстро глянул в сторону распахнутой створки – и тут же облегченно перевел дух. Мэнква у ворот, к счастью, не наблюдалось. Хадамаха повел плечом: не его дело, ежели Пыу охота из себя героического стражника корчить.

– Дядька Пыу, а можно, я там посплю? – неспешно следуя за щуплым стражником – на три торопливых шажочка Пыу приходился один шаг Хадамахи, спросил парень и кивнул в сторону ворот, за которыми скрывалась будочка привратной караулки. Еще совсем недавно между сбитыми из цельных дубовых стволов, а поверху окованных железом воротными створками запросто расходились двое груженых нарт. Но сейчас ворота были плотно закрыты, а для пущей осторожности с внутренней стороны еще подперты стеной утрамбованного снега. По приказу тысяцкого каждый стражницкий караул в свое дежурство затаскивал на городскую стену ведра и поливал снеговую затычку водой, намораживая плотный ледяной покров. Если Хадамаху пустят спать в караулку – ведра точно ему таскать.

– А и спи, жалко, что ли, – согласился Пыу, мгновенно сообразив насчет ведер. Судя по расчетливому взгляду, брошенному им на голое заснеженное поле перед воротами, на вырубку леса вокруг стен он Хадамаху тоже вместо себя наладит.

Хадамаха помнил, как нынешним Вечером он выбрался из тайги – на это поле! Тогда он подумал, что сразу очутился в самом центре ледяного города, – таким шумным и людным оно было. Повсюду шатры, орали зазывалы, шла азартная торговля, и Хадамаху дважды пытались обокрасть, пока он проталкивался сквозь толпу к воротам. Сейчас поле было оглушительно пусто! По приказу жрицы-наместницы Югрской земли, присланному из Хант-Манска, торжище ликвидировано, торговцы, певцы-олонхосуты[2] и прочий люд отправлены под защиту городских стен. Только отряды стражников под прикрытием парящих в воздухе жриц выходили в поле, раз за разом вырубая окрестный лес и расширяя кольцо пустого пространства перед городом. Под глубоким снегом скрывались острые остовы срубленных деревьев и были в беспорядке навалены стволы – в надежде, что если мэнквы выскочат из леса, то переломают себе ноги. Пока верхние духи были милостивы к Сюр-гуду, до его ледяных стен доходили лишь слухи о злодействах великанов-людоедов. Но город продолжал жить в тревожном ожидании.

– Что, бабка из дому погнала? – насмешливо поинтересовался Пыу, оглядывая недлинную очередь из груженых нарт и немногих верховых на оленях, выстроившуюся к низенькой и довольно узкой – на ширину саней – створке в стене, через которую в город просачивались немногочисленные по нынешним временам приезжие. В руках Пыу держал банку с краской – ставить временные номерные знаки на прибывших из тайги оленях.

– Не гнала. Сам ушел, – мрачно буркнул Хадамаха – уж кого-кого, а Пыу посвящать в свои семейные проблемы не хотелось совершенно.

– Во-во! Дядька твой тоже сам уходит, – все так же насмешливо кивнул Пыу. – И мамаша твоя, помнится, как девчонкой была, сама уходила. По десять раз на Дню. Как бабка ее допечет, так по улицам и бродила – девчонке-то в караулке спать не годилось, а к подружкам проситься она стеснялась. Побродит, побродит, да обратно в дом вернется – куда ж ей деваться? Пока один раз не ушла – и больше не вернулась. Дядька твой тогда чуть ума не лишился, сестру разыскивая. Ну потом, конечно, весточка из тайги пришла, что жива, замуж вышла… Помню, видел все это. Я с твоим дядькой давно дружбаню. А на мамаше твоей даже жениться хотел! – в голосе его звучало легкое удивление, точно сейчас он не мог понять, как такая мысль забрела ему в голову. – Она тогда красивая была, стройная, как камышинка, опять же озорная, веселая. Одеться умела, хоть и не богато, но как-то так, будто не простая городская девчонка, а из сильного рода, – словно успокаивая самого себя, добавил он.

– Мама и сейчас красивая, – буркнул Хадамаха.

Пыу привстал на цыпочки, с усмешкой заглядывая мальчишке в лицо:

– Красивая? Да брось! Это в тайге-то, в чуме, да среди вашего орочьего племени? Небось поседела уже вся, спина от работы крючком согнулась, лицо морщинами пошло! Опять же близнецов народила – брательник твой небось такой же здоровенный, как и ты?

– Что вы, дядька Пыу, – куда здоровей, – скрывая усмешку, процедил Хадамаха.

– Во-от! – довольно протянул тот. – Раздуло, значит, мамашу твою после родов, как бычий пузырь над Огнем. Или, наоборот, высохла, будто щепка! Опять же бьет ее твой отец – признавайся, бьет ведь, не может такого быть, чтоб мужик, почитай, вовсе дикий, таежный, женку кулаком не потчевал! А она тихая вся такая, несчастная, забитая, в шкурах драных…

Хадамахе сразу вспомнилась мать на празднике-проводах в честь его отъезда. Стройная, уверенная, с гладким, как летняя зрелая ягода, лицом, без единой седой волосины в толстых черных косах, в праздничной пелерине-сили из соболей, что добыл для нее отец, в изукрашенном золотом нагруднике. И переваливающиеся у нее за спиной громадные фигуры отца и брата, готовых в клочья порвать любого, кто захочет ее обидеть, и даже слегка сожалеющих о том, что таких не находится. Эту картину быстро сменила другая, из самого раннего детства: мать в тот день, когда на племя Мапа напали извечные враги Амба, – вставшая над вкопанным в землю срубом, где спрятали детей, оскаленная в боевой ярости, от одного рыка ее Амба разбегались, поджав хвосты… Хадамаха поглядел на щуплую фигурку Пыу, лысеющую головенку, вечно грязную и затерханную стражницкую куртку – и, не выдержав, захохотал.

– Что, дядька Пыу, – постанывая от смеха, выдавил мальчишка. – Не в моем рту рыба – так тухлая, не в моей упряжке олень – так безногий?

– А что ты смеешься-то, что смеешься! – аж скача вприпрыжку вокруг Хадамахи, повизгивал Пыу. – Со мной бы мать твоя совсем не так жила!

– Это точно! – снова зашелся Хадамаха.

– И детей бы вовсе других народила! – привставая на цыпочки, так что согнувшийся от смеха Хадамаха едва не шарахнулся физиономией об его шлем, выпалил Пыу. – Может, не таких здоровых, зато поумнее! Слыхал, вон, как я дело-то об убийстве чукчей раскрутил – не выходя из караулки! – И, видя искреннее недоумение на лице Хадамахи, обиженно пояснил: – Ну насчет яда-то – кто догадался?!

– Да-а? – все еще пофыркивая от смеха, выдавил Хадамаха. – И отравителя уж сыскал?

– Ты меня не подковыривай! – наскакивая на него, как разозленный вороненок, выпалил Пыу. – Найдется отравитель! Вот только с караула сменюсь, по улицам пройдусь, отравителя и сыщу! Потому как я настоящий стражник! А ты… Игрок ты, может, и хороший, однако какой из тебя стражник? Разве ж стражнику сила нужна? Ум нужен, соображение! Настоящий стражник должен только взглянуть на человека и все враз про него понять! – Пыу завертел головой, выискивая что-то, глаза его радостно блеснули, он ухватил Хадамаху за рукав и поволок, повиснув на нем, как мелкая ездовая шавка на забредшем к людскому жилью медведе. – Вот сейчас мы и проверим, сколько его у тебя – соображения! Ведь ты ж тупой! Вот гляди, ты, гора мяса… Да не туда – троицу при оленях видишь?

Не увидеть троицу при оленях было невозможно – Пыу подтащил его вплотную к топчущимся у самого въезда в город ребятам на двух оленях – мальчишка и девчонка верхами и еще один парень, держащийся за олений повод…

Совсем молодые ребята, никак не старше самого Хадамахи, Дней по тринадцать каждому. Вид этих троих вызывал невольное сочувствие – видно, в дороге им досталось. Девчонка, не такая красивая, конечно, как мама, но все едино симпатичная, по самую макушку закутанная в тряпки, будто ее настоящая одежда в лохмы изорвалась в пути и ей собрали по вьюкам, что нашлось. Устала и боится – не за себя. Хадамаха перевел глаза на сидящего в соседнем седле мальчишку. Подтянутый, не слабый – старая меховая безрукавка открывала бугры мускулов на руках, смуглым скуластым лицом неуловимо похож на их тысяцкого. В седле держится неуверенно, будто что-то мешает ему. Нос Хадамахи пощекотал терпкий аромат целебных трав и пробивающийся сквозь него запах крови – наверняка ранен, и рана нехорошая, какая-то гадость в ней, даже пахла она зловещей, мерзкой чернотой и почему-то проточной водой. По третьему парню, тощему, как десять Дней не кормленному, что вел в поводу оленя скуластого, Хадамаха лишь небрежно скользнул взглядом – ничего особенного, хант-ман как хант-ман, каких тут, в Югрской земле, тысячи. Головой вертит да лыбится, небось впервые в город из своего пауля выбрался.

Выглядят все трое хоть и потрепанно, а все ж на беженцев не похожи – олени уставшие, но гладкие, холеные, и тюки у седел добротные. В одном Хадамаха наметанным глазом просек длинное тело укутанного в тряпки меча. Интере-есно… А в другом явно болталось что-то округлое, вроде яйца, тяжелое и, похоже, – железное! Это ж сколько такая штука стоить должна, особливо сейчас, когда в отрезанной мэнквами от остального Сивира Югрской земле цены на железо неуклонно ползли вверх? Однако на купцов троица ребят тоже мало походила – не встречал Хадамаха еще таких молодых купцов, и не одной же спрятанной железякой они торговать наладились? Ежели не беженцы и не купцы – кто они и зачем явились?

– Вот погляди на этих ребят и скажи – кто они такие и зачем явились, – словно подслушав его мысли, строго вопросил Пыу. – И можно ли их в город впускать – не натворят ли чего?

Хадамаха неопределенно дернул плечом – как всегда, когда не знал или не хотел отвечать – и невольно сильно потянул носом воздух. Возникшая невесть откуда, будто раньше она пряталась, смесь невероятных, оглушительных запахов нахлынула на него, заставив парня чуть не взвыть от кипящего, как вода в котле, ужаса. Эти трое пахли так жутко и завораживающе, что Хадамаха просто захлебывался. От девчонки несло Голубым огнем – его характерной едкой вонью, да такой силы, какой он не унюхивал ни от одной из жриц. Наверное, так могла пахнуть Снежная Королева или одна из верховных, сила которых к Огню, как говаривали, превышала даже мощь властительницы Сивира. А может, и они не дотянули бы – мальчишке казалось, он сунул нос в Голубой костер высотой до нижних небес!

Девчонкин запах переплетался с тянущейся от скуластого мальчишки струйкой – ароматом плавящегося металла, раскаленного горна и снова Огня! Только не Голубого! Хадамахе показалось, что он снова слышит завывание Рыжего пламени, рушащегося с небес ему на голову! Но хуже всего пахло от хант-мана! Темный, зловещий запах, невольно заставляющий вспомнить байки Пыу о разверзающейся земле и лезущих из-под нее подземных чудищах-авахи и ведьмах-албасы, служанках Эрлика, повелителя Нижнего мира. Запах, до рези в глазах и щекотки в носу похожий на тот, что стоял над телами убитых чукчей! А потом Хадамаха увидел тени.

Черная тень шамана в увенчанной медвежьей головой шапке – но ведь шаманы не носят медвежьих шапок, а только птичьи, с перьями, да еще с оленьими рогами! – протянулась из-под ног тощего хант-мана, ложась поперек плотно утрамбованной снеговой дороги. И была в этой тени такая сокрушительная мощь, что Хадамаха враз понял – в словах этого шамана не то что он, даже его отец не посмел бы усомниться! Раскатываясь, будто тканная из черной шерсти дорожка, из-под ног скуластого выметнулась вторая тень – кузнеца с молотом в одной руке и мечом в другой. А у самых пяток симпатичной девчонки, то вытягиваясь в серую ленту, то сжимаясь, шевелилась третья тень – патлатой твари с извивающимся, как змея, длинным языком и когтями, каким и Хадамахины родичи Мапа могли позавидовать. На сером кругу призрачного лица тени пылали синие треугольники глаз!

А олени, олени-то – олени теней не отбрасывали вовсе! Зато Хадамаха увидел свою тень – медведь, громадный, наверное, как сам дух-хозяин тайги Дуэнте, неторопливо ворочаясь, выбрался из-под его ног и встал на дыбы, широко раскинув когтистые лапы. То ли намереваясь обнять три другие тени, то ли задавить их к маме Умай-земле!

Назад! – беззвучно прошептал мальчишка, чувствуя, как капля горячего пота сползает по стремительно покрывающемуся жесткой шерстью хребту. Назад, я сказал! – И он мысленно вцепился в загривок вырастающего медведя обеими руками, как хватал порой разбушевавшегося брата. Привычная, как застарелая болезнь, кровавая ярость выметнулась из нутра, облизала мозг, замельтешила перед глазами красными пятнами…

– Ну, чего примолк? – раздался где-то под ухом (до уха-то он не доставал!) насмешливый голос Пыу. – Так можно пропускать?

– Никак нельзя, – пытаясь сглотнуть будто пожаром высушенную слюну, прохрипел Хадамаха. – Беспокойства от них будет много… – отлично понимая, что говорит не то и не так, пробормотал он и чуть не застонал в досаде на собственную глупость. Ох и слово-то нашел! От Огненного потопа чэк-ная тем, кто в нем горит, тоже… беспокойство! А эти трое, сдается, похуже чэк-ная будут!

– Вот и видно, что ничего не понимаешь ты! – послышался торжествующий голос Пыу, и мальчишка понял, насколько не те слова он на самом деле выбрал!

Забыл, с кем говорит! Да посоветуй он Пыу не есть лягушек из болота – у того б давно зеленые лапки изо рта торчали! Тщедушный стражник аж подпрыгивал, глядя на троицу ребят, как на долгожданных родичей.

– Не видишь разве – олени у молодого господина добрые, поклажа во вьюках… – кивая на скуластого мальчишку, тараторил он. – Парень с ним – проводник, не иначе, – он бесцеремонно ткнул пальцем в хант-мана. – Да девка-прислужница!

Хадамаха аж зажмурился от ужаса. Сейчас эта молоденькая жрица – что под закрывающим голову девчонки платком прячутся голубые волосы, Хадамаха не сомневался! – ка-ак по ним Огнем долбанет, не разбирая, кто тут записал ее в служанки!

– Проезжайте, молодой господин, поклажи у вас немного, чего в очереди-то томиться? – звонким ручьем продолжал разливаться Пыу, наскоро мазнув по бокам оленей краской.

– Благодарю вас, славный воин, – вполне по-господски, совсем как тысяцкий на Храмовых праздниках, склонил голову скуластый мальчишка, и из его ладони прямо в руки Пыу ляпнулась мелкая серебрушка.

Хадамаха успел заметить, как названный проводником хант-ман протестующе дернулся, будто хотел возразить, и тут же получил от приятеля увесистый пинок в плечо. Скуластого тут же перекосило от боли, а тощий торопливо почесал в ворота, почти волоча за собой оленя.

– Видал? Вот как господа настоящего-то стражника ценят! И это только начало! – любуясь блеском монеты в свете Голубых огней в надвратных чашах, напыжился Пыу. Он торопливо сунул добычу за пазуху и, аж подскакивая от усердия, крикнул троице вслед:

– За девкой вашей приглядывайте, молодой господин! Как бы не сперла чего! По лицу видать – та еще пройда!

И вот тогда сидящая на олене девчонка развернулась в седле. Пальцы ее хищно скрючились, точно как у жриц, готовящихся запустить комком Огня. Кожа на лице плотно обтянула череп, так что казалось, стали видны кости. А уж глаза! На мелко кланяющегося вслед «господину» Пыу пристально уставились треугольные синие глазищи! Те самые, что он видел на призрачном лице тени! А между медленно раздвинувшихся кроваво-алых губ мгновенным проблеском метнулся раздвоенный змеиный язык! Хадамаха напрягся, еще не зная, что сейчас будет, но уже готовый отшвырнуть Пыу в сторону, а сам сигануть в другую…

Скуластый мальчишка что-то коротко бросил девчонке. Казалось, искрящая в воздухе жаркая, как Огонь, ярость вдруг схлынула. Девчонка глубоко перевела дух, одарила Пыу еще одним – запоминающим – взглядом самых обычных, даже довольно красивых глаз, отвернулась… и все трое, пригибаясь под низкой притолокой боковой створки, вступили в город.

Хадамаха шагнул вперед – он должен их немедленно остановить! Он не может позволить, чтоб в город, где живут его дядя, и господин тысяцкий, и даже Пыу, въезжали такие… такое… Какое? Вот он прыгнет на скуластого, вышибет его из седла, свалит на землю, повяжет его тощего приятеля… Пыу начнет орать, сбегутся другие стражники, явится тысяцкий – и что Хадамаха им всем объяснит? Что у этих троих ребят тени страшные, а у девчонки глаза какие-то… не такие? Вот тут-то Пыу и развернется! История про убивший несчастных чукчей загадочный яд сразу дополнится новыми подробностями – например, что ороков этот яд начисто сводит с ума!

А ежели девчонка и впрямь окажется жрицей… Хм, а может, тут какое тайное дело Храма? Тогда точно лучше не лезть – иначе и ему худо будет, и дяде, и бабушке, и до отца с матерью доберутся, да и все племя не пощадят! Хотя… Жрицы известные вруньи, но раздвоенных языков у них пока не наблюдалось…

– Б-р-р! – Хадамаха помотал головой, пытаясь унять разброд в мечущихся мыслях.

Неладное, ой, неладное творится в городе – и Хадамаха печенкой чувствовал, что приезжая троица часть этого неладного, и немаловажная! Мальчишка смачно сплюнул на землю… и, ведя носом по ветру, решительно зашагал вслед давно скрывшимся ребятам.

– Эй, Хадамаха, ты вроде спать собирался? – разочарованно спросил вслед Пыу, понявший, что он снова остался один на один с тасканием воды к воротам.

– Да я теперь пока не разберусь, не засну! – не оглядываясь, пробормотал Хадамаха, торопливо сворачивая за угол.

Запах странных пришельцев – Голубого огня, Рыжего, и железа, и еще того темного и страшного, что плещется на изнанке Среднего мира – безошибочно отличался от обычных городских запахов людских страстей, кухонного чада и оленьих выхлопов. Троица немного поплутала по окраинам и наконец выбралась на центральные улицы – Хадамаха все больше склонялся к мысли, что идут они к храму. Тогда все, не его дело!

Хадамаха остановился посреди людной улицы – он четко чуял, что и троица останавливалась тут. Скуластому становилось все хуже – так худо, что и словами не передать, а остальные двое за него боялись. Вот здесь девчонка подогнала своего оленя, чтоб поддержать приятеля. Ну и что такого, даже злодеи наверняка заботятся о товарищах, иначе как бы они свои злодейства творили – в одиночку много не натворишь!

Умгум, тут они свернули – и теперь идут вовсе не к храму! Приободрившийся Хадамаха нырнул в полутемный боковой переулок и перешел на бег, гонясь за ускользающим запахом. А запах и правда растворялся в мешанине горячего аромата плавящегося железа, едкого травления для металла, вони Голубого огня… Хадамаха с разбегу выскочил на широкую улицу кузнечной слободы!

Тень кузнеца с мечом и молотом у ног скуластого – и кузнечная слобода! Пока все сходится! Хадамаха заметался по улице, пытаясь определить, куда девались его недавние знакомцы. Небось двор побогаче выбрали – «молодые господа» да молодые жрицы роскошь любят. Он уже направился к добротной каменной кузнице, собираясь начать с нее, как вдруг на самом бедненьком подворье в дальнем конце резко отлетел пропитанный водой кожаный полог. Уже знакомый Хадамахе тощий хант-ман на пару с каким-то кузнецом, видать, хозяином, на руках вынесли потерявшего сознание скуластого и торопливо поволокли его в дом. Перепуганная девчонка поспешала следом.

Неслышно, будто сам был тенью, Хадамаха перемахнул ветхий забор и, почти растворяясь во тьме Ночи, подкрался к окошку. Сквозь муть вставленной в окно ледяной пластины с трудом можно было разглядеть лежащего на лавке скуластого. Сноровисто, почти как Хадамахова мама, его тощий приятель обкладывал тому раненое плечо целебными травами. Девчонка рвала тряпки на бинты. Даже сквозь окно настороженные уши Хадамахи слышали треск разрываемого холста и ворчание кузнецовой женки, недовольной нежданными гостями.

Хадамаха отодвинулся от окна. Что бы ни задумали эти трое – несколько ближайших свечей им будет не до того. У него еще есть время.

Раздавшийся в конце улицы топот многих ног заставил Хадамаху стремительно сигануть обратно на улицу. Очень вовремя – двигавшийся впереди целой толпы кузнецов старшина не особо и удивился, завидев мальчишку-стражника посреди своей улицы:

– О, привет тебе, Хадамаха! Ты в карауле, что ли? Правильно, нечего бездельничать, раз тренироваться все равно негде! А мы с вашей площадки идем… – начал он. – Хоть не зря стараемся? Как думаешь, в следующий раз ты…

«Если он сейчас спросит, выбью ли я Содани, отберу молоток и дам в лоб! И никакая почтительность к старшим меня не остановит!» – мрачно подумал Хадамаха и чтобы избежать подобного исхода, торопливо спросил:

– Площадку-то починили?

– Да куда там! – досадливо отмахнулся кузнечный старшина. – Представляешь, работаем мы, работаем и вдруг – какого Эрлика! – над дворцом верховных жриц ка-ак голубым заревом полыхнет, как загремит, а ведьмы голубоволосые, которые нам площадку-то грели… – он предусмотрительно понизил голос, – все как одна снялись и понеслись туда, ко дворцу, будто их подземные албасы за пятки кусали! – Он понизил голос еще больше и, наклонившись к Хадамахе, заговорщицки прошептал. – Слышь, ты все-таки стражник… Говорят, сама верховная жрица Айгыр прилетела в город! Правда али нет? И чего ей надо в нашем захолустье?

Свиток 8,

о жрице с мертвыми глазами

«Теперь тут появилась Айгыр!» – торопливо шагая к центральной караулке, думал Хадамаха. Оно и понятно, не вовсе же жрицы стыд потеряли – коль в Югрской земле бедствие, кто-то из верховных должен явиться! А может, девчонка с таким невыносимым запахом Огня – тоже? Говорят, вторая из четверки верховных – Айбанса – на вид девчонка девчонкой! Айгыр, значит, открыто прилетела, с гиканьем и свистом, чтоб все видели, а Айбанса тем временем тишком-нишком, с малой стражей через всю Югрскую землю проскользнула, все обсмотрела… Умгум, все хитрые тайные планы мэнквячьих командующих вызнала! – насмехаясь над самим собой, скривился Хадамаха. Мэнквам, им все равно – что ты скрытными тропами крадешься, что прямо сквозь тайгу с песней ломишься! Им главное – какой ты на вкус. А уж чэк-наям и подавно все безразлично! Скрытых планов ни у тех, ни у других быть не может, планы только люди строят.

А если… Хадамаха аж остановился, такой невероятной ему показалась эта мысль. Если верховные и подозревают, что за охватившими Югрскую землю бедствиями стоят… люди? Но тогда это очень, очень могущественные люди, способные многоголовыми людоедами все леса забить и Рыжий огонь из-под земли вытянуть! Такая мощь на Сивире разве что в Храме.

Хадамаха до боли стиснул кулаки, так что заострившиеся ногти впились в ладони. Храмовницы, конечно, способны испепелить любого, кто хоть дыхнуть осмелится против их воли, и даже его бесстрашные сородичи прячутся под елки, стоит в небе появиться летящему клину голубоволосых ведьм! Но ведь и толк от Храма есть, и немалый! Кто Голубым огнем весь Сивир обогревает да освещает? Кто строит города, кто приглядывает за дикими стойбищами, чтоб те не сгинули в тайге? И учат жрицы, и лечат порой тоже они… Жрицы привечают резчиков по кости и тех, кто отливает ледяные скульптуры, и певцов-рассказчиков, и его любимый каменный мяч тоже без Храма быстро бы захирел и пропал. Правда, и богатства на всем этом жрицы собирают немалые. Ну так тем более – зачем им приводить в Средний мир смерть? А если мэнквы да чэк-наи вырвутся с Югрской земли – и пойдут по всему среднему Сивиру, оставляя после себя лишь обглоданные костяки да дымящиеся проплешины? Кем жрицы править станут, с кого подати брать – с мэнквов? Умгум, как же! Нет, храмовницы – тетки злобные, но не дуры!

Хадамаха придержал шаг – вот помяни жрицу, она и появится! Впереди него шла женщина – низенькая и полная. Ни один светильник не горел, но даже сквозь царящую вокруг Ночную тьму отчетливо видны были ее встрепанные, как половая щетка, голубые волосы. Жрица то и дело принималась потешно перебирать ногами на скользком льду, снова выравнивалась и целеустремленно шагала дальше.

Хадамаха недоуменно поглядел на нее и даже на всякий случай покрутил головой – не ошибся ли он дорогой. Слобода-то окрест не из лучших. Да чего там, из худших слобода! Здесь селились мелкие воры, вконец обнищавшие мастеровые, обозленные стойбищные, что приехали покорять ледяной город, да не смогли. Здесь не то что уличных светильников, здесь и улиц толковых не было – просто разбросанные в беспорядке чумы, крытые берестой да прелыми кожами. Сюда даже стража не совалась без большой нужды – дешевая стражницкая куртка и плохо кованные копья не столько пугали, сколько соблазняли здешних обитателей, а на скользких дорожках между чумами легко было устроить засаду. А уж жрицы лишь пролетали над хитросплетением темных переулков, даже не задумываясь, что скрывается во мраке. А не шастали невесть зачем Ночной порой! Идущий позади жрицы парень ощутил смутное беспокойство.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания