Кирилл Мамонтов

Хронокорректоры

Глава 1

Мирный патриархальный город

Окруженный зоной свернутого пространства катер снизился в предрассветных сумерках, оставаясь невидимым для аборигенов. Карло выпрыгнул из люка, помахал рукой самому себе и сидевшей рядом Рагнаре, после чего сделал несколько шагов вдоль парковой аллеи. Люк затянулся, и только слабая воздушная волна подсказала, что машина набрала высоту.

Карло вел «оборотня» по темному парку, испытывая сильнейшее волнение, словно сам очутился в пугающем чужом мире. Похожий всплеск эмоций он переживал во время первой высадки на планеты Капеллы. Но там было иначе, а теперь он работает на Земле, которую совсем не знает, и выполняет миссию запредельной ответственности.

Несмотря на раннее утро, зеленое пятно в центре будущего мегаполиса не было безлюдным. Карло видел спящего на скамейке человека в рваном пиджаке, чуть дальше мрачный бородатый старик размахивал длинной палкой. «Помело», – подсказала встроенная память, и Карло понял: «Дворник».

– Позвольте вас приветствовать, – произнес он заученную формулу. – Будьте любезны, подскажите, в каком направлении расположен выход на городскую территорию.

– Спозаранок нажрался. – Загадочная реплика безусловно не содержала ответа на заданный вопрос, но была произнесена с несомненной завистью. – Вон там ворота.

Дворник указал рукоятью помела куда-то вбок. Поблагодарив, Карло нашел аллею, ведущую в указанную сторону, и вскоре, обогнув фонтан, действительно вышел к чугунным воротам. Мимо него, позванивая сигнализацией, прокатился транспортный агрегат, сочлененный из двух вагонов. Судя по токосъемнику на крыше и отсутствию запаха сгоревших углеводородов, это был трамвай или троллейбус. Впрочем, устройства с двигателями внутреннего сгорания тоже изредка передвигались, громко тарахтя, по узкой улице.

Перед воротами парка работали примитивные осветительные устройства, размещенные на столбах. Внимание космонавта привлек абориген, клеивший к деревянным стендам листы бумаги, покрытые типографскими значками. Очевидно, это были пресловутые газеты – статичные предшественницы интерактивных новостных лент. Согласно историческим хроникам, газеты погибнут в начале следующего века, не выдержав конкуренции с архаичной компьютерной сетью.

Приблизившись, Карло с интересом изучил свежий номер газеты, не без претензий названной «Правда». Как и следовало ожидать, текст был набран и распечатан старинной кириллицей, плохо отформатирован, а графические вставки имели отвратительное разрешение. Тем не менее, Карло понял, что попал в начало осени, причем до мировой войны остается от двух до четырех лет – в зависимости от того, которая из дат, найденных в исторических материалах, ближе к истине.

В газете говорилось о происках империалистических варваров, не желающих создавать систему коллективной безопасности. Команда ЦДКА сыграла вничью с «Динамо», самый лучший в мире самолет совершил рекордный перелет поперек Евразии, шахтеры Донбасса тоже поставили какой-то рекорд. Смысл большинства слов был понятен, однако полной картины не получилось. Немного добрых эмоций вызвал плохо напечатанный, но вполне остроумный шахматный этюд. Подумав недолго, Карло решил задачку и ностальгически заулыбался.

– Не отвлекайся, – нервно потребовала Рагнара. – Аборигены обращают на тебя внимание.

Отключив соединение с «оборотнем», Карло предположил:

– Выбранная нами одежда не гармонирует с местной модой.

– Поменяй дизайн!

– Вокруг слишком много аборигенов. Внезапное изменение внешнего вида может смутить примитивных людей.

Судя по карте, цель находилась на северо-востоке, и Карло направил зонд вдоль набережной. Хотя жили предки в полном варварстве, движение по городу организовали с умеренным рационализмом. Для транспортных средств была выделена лишь средняя часть улицы. Именно здесь были проложены рельсы, и над отведенной в распоряжение машин полосой раскинулась паутина электрических проводов. По краям улицы, примыкая к стенам домов, тянулась пешеходная дорожка, вроде широкой ступеньки, приподнятой над автомобильно-трамвайной дорогой.

В местах, где пересекались улицы, нередко стояли люди в униформе: белый китель, перетянутый сложной системой ремней, белая каска с козырьком, широкие синие штаны, заправленные в черные сапоги. Эти люди свистели в короткую черную трубку и виртуозно размахивали полосатой черно-белой палкой. Присмотревшись, оператор зонда пришел к заключению, что люди в униформе управляют транспортными потоками. Необходимость использования человека для исполнения подобных функций вызывала сомнения, поскольку нередко на тех же перекрестках были установлены световые плафоны. Вероятно, не все аборигены понимали простые красно-желто-зеленые сигналы либо не желали подчиняться сигналам в знак протеста против вторжения машинерии в общественную жизнь. Ничем иным не получалось объяснить присутствие военизированных стражей порядка. Базы данных подсказали, что полицейские во многих странах были вооружены.

В самом деле, сбоку на ремне висел футляр для древнего оружия – несмотря на сходство формы, Карло был уверен, что в футляре находится не бластер. Сканер «оборотня» обследовал оружие, подтвердив догадку оператора – полицейский был вооружен устройством, которое могло с дозвуковой скоростью метать на небольшое расстояние крохотные кусочки металла.

Карло невольно улыбнулся. Слабость оружия делала город мирным или, по крайней мере, не опасным. Он прибавил шагу, пересек улицу, мимоходом прочитав на прикрепленной к стене углового дома табличке название: Крымский Вал. Через несколько шагов Карло выяснил, что зонд идет по Крымской набережной.

Потеряв осторожность, он забыл, что беззаботная мимика оператора передается «оборотню», который в данный момент точно копировал его, Карло, внешность. На спутниках Урана или на Джулии это не имело бы значения, но в условиях обитаемой планеты любая ошибка вела к осложнениям. Старая женщина, державшая в руках большую плетеную корзину, тоже улыбнулась и неожиданно заговорила с зондом:

– Первый раз в Москве, наверное?

– Да, матушка, впервые здесь нахожусь, – после заминки неуверенно ответил Карло.

Спикер «оборотня» передал его голос, и женщина сказала доброжелательно:

– У вас там, наверное, жарко? Вы в горах живете или в пустыне?

Растерявшись, Карло снова замешкался, но дама словно и не нуждалась в его ответах, продолжила допрос. Женщину почему-то интересовали цены на сельскохозяйственные товары в непонятных местах, откуда, по ее мнению, приехал в столицу зонд активной разведки типа «Оборотень-Тайфун». Она также посоветовала гостю столицы побывать в заведениях под названием «выставка» и «метро», потом спросила, каким промыслом занят гость.

– Рыболовством увлекаюсь, – произнес Карло, подозревая, что допускает ошибку.

Удивленно поглядев на зонд, женщина поведала, что сын ее работает на консервном заводе в Астрахани.

– Он еще учится на рабфаке, – гордо сказала она. – Инженером станет через три года, если меньше будет по девкам мотаться. Он у меня парень…

Оборвав фразу на полуслове, женщина бросилась к остановившемуся рядом автобусу, растолкала сограждан и протиснулась в салон. Повторяя движения Карло, зонд помахал рукой уходящему транспортному агрегату. Люди далекого прошлого казались простыми и простодушными, а сам этот город выглядел милым патриархальным поселением.

Спустя полчаса в лабиринте переулков «оборотня» окружили три предка мужского пола. Взгляды парней сразу не понравились Карло – ему приходилось видеть подобный прищур, не суливший добрых последствий.

– Не спеши, басмач, – сказал небритый мужчина, лениво жевавший бумажную трубку, внутри которой дымился табак. – Холодно становится, мне бы твой халат пригодился.

Неприятное лицо говорившего украшали шрамы, будто острый предмет разрезал его крест-накрест, а затем врачи не провели регенерацию. Крепко взяв «оборотня» обеими руками за воротник, абориген сильно дернул. Разумеется, снять халат не удалось – одежда представляла собой часть зонда.

– Не снимается, – прокомментировал Карло, пытаясь понять, какую форму может принять этот инцидент. – Расступитесь, пожалуйста, и будьте любезны освободить пространство для моего прохождения.

За спиной загоготали два хриплых голоса. Нечто похожее случалось в университетском кампусе, и Карло вдруг понял, что даже в милом патриархальном обществе встречаются преступники. Только теперь он был не студентом, не смеющим ответить обнаглевшим бандитам. Никто не станет бить его лицом об дерево, никто не отчислит из храма науки за недостойно-грубое поведение, полицейские не кинут в камеру за нападение на троих прохожих, которые дадут согласованные показания. И вообще он находится в световой миллисекунде от места действия, а зонду приходилось усмирять хищников и пострашнее.

– Мужики, он не басмач, мать его!.. – озлобленно завизжал бандит, выплюнув бумажную трубку. – Это Джульбарс какой-то! Щас я с него шкуру срежу…

Обратная связь подсказала, что кто-то из зашедших со спины ударил «оборотня» в область шеи тяжелым металлическим предметом. Одновременно человек со шрамами выхватил острый – тоже металлический – предмет и ловко вонзил в грудь зонда. Клинок с натугой вошел в плотную массу наночастиц, не причинив разведчику планет заметных повреждений.

Наступал миг расплаты за прошлые унижения. В трех бандитах воплотились все бывшие враги – от подростков, колотивших маленького Карло за понравившуюся им игрушку или чтобы покрасоваться перед красивой девочкой, до профессоров и менеджеров, присваивавших его работы.

Повинуясь мысленным командам оператора, зонд ударил ногой назад, сломав колено бандиту, повторно заносившему обрезок трубы. Затем он боднул в переносицу гангстера со шрамами и одновременно, вывернув правую руку, воткнул сложенные «клювом» пальцы в горло третьего нападавшего. Двое за спиной, получив тяжелые травмы, потеряли мобильность, и Карло занялся вожаком банды.

Гангстер попытался еще раз применить острое лезвие, но зонд легко перехватил и сломал руку с оружием. Правонарушитель истерично заверещал:

– Ну погоди, гад, я тебя еще поймаю и выпотрошу!

Угроза рассмешила Карло, и зонд повторил мимику оператора, засмеявшись прямо в перекошенное лицо раненого бандита. Затем, отводя душу, Карло сжал удлинившимися пальцами «оборотня» затылок противника и несколько раз ударил об каменную стену ближайшего строения, ломая кости передней части черепа.

Где-то поблизости раздался женский визг:

– Ой, батюшки, что делается! Помогите, Федьку Креста бьют!

Визуальные сенсоры показали собиравшихся зрителей. Отбросив изувеченного хрипящего Федьку со шрамами, зонд одним прыжком преодолел десяток метров, упав на спину пытавшегося спастись бандита. Тот упорно полз, волоча перебитую ногу, но не выпускал из рук ржавую трубу.

– Как это неэтично – нападать со спины без предупреждения, – назидательно произнес Карло.

– Не тронь меня, – потребовал гангстер и без паузы неуместно пригрозил, замахиваясь трубой: – Поймаю – убью.

Через мгновение труба выпала из переломанной в двух местах руки. Следующий – в четверть силы – удар «оборотня» раздробил аборигену ребра правого бока. Третьего бандита Карло добивать не стал: сканер показывал, что тот уже мертв.

Собравшиеся жители древнего города возбужденно выкрикивали угрозы. Из этой мешанины модулированных звуков Карло сделал вывод, что пресловутый Федька пользовался в своем квартале определенной популярностью. Невнятные голоса требовали побить «душегуба», однако перейти от слов к делу никто не спешил. Вызывать полицию аборигены также не стали. Криминальный квартал, понял Карло, здесь тоже встречаются такие гнойники. Похоже, напрасно идеализировал он патриархальность города, которому предстояло стать мегаполисом.

Выбравшись из скопления лачуг, «оборотень» вышел на сравнительно широкую улицу. Здесь было много торговых объектов, по булыжной мостовой разъезжали конные упряжки, на стенной табличке Карло прочитал название: Полянка.

Повертев головой, он обнаружил поблизости мост, за которым были видны башни кирпичной крепости. Лучи восходящего солнца подсвечивали красные звезды на башнях. Это и была цель его путешествия – резиденция местных правителей.

С моста, по которому двигался зонд, открывался весьма эстетичный обзор речки, протекавшей по центру столицы. Безусловно, эта струя воды не могла сравниться с одетыми в оранжевый пенобетон набережными Амазонки, а тем более с могучим потоком, обнаруженным их экспедицией на дикой планете Ромео. Тем не менее, выглядели эти каменные берега вполне симпатично. По реке сновали весельные лодки, моторный кораблик тащил вверх по течению грузовую баржу.

Досадуя, что отвлекся на ерунду, оператор увеличил скорость «оборотня». Аборигены по-прежнему почти не обращали внимания на зонд, лишь редкие прохожие провожали взглядами бегущего коротышку в полосатом халате.

Оказавшись перед стеной, Карло в который уж раз мысленно возмутился беспечностью оставшихся на звездолете стратегов. Наивные технари, не понимавшие менталитет людей прошлого, искренне полагали, что войти в крепость будет легко и просто. Вопреки их ожиданиям ворота в стене были не просто заперты, но вдобавок охранялись вооруженными стражниками. Предложение трансформировать «оборотня» в птицу и перелететь над стеной мозговой центр отклонил из тех же соображений: не стоит травмировать психику предков.

– Применим эмпатизатор, – решила наконец Альтаира.

Между тем к воротам подкатил грузовой автомобиль. Водитель показал охранникам бумагу, и те открыли ворота, пропуская транспортное средство. Обрадованный Лантаниум воскликнул:

– Видел?! Внуши солдатам, что ты показал им такую же бумагу.

Идея представлялась разумной, поэтому Карло без опаски направил зонд к воротам. Стражник, вооруженный неуклюжим длинноствольным устройством, окликнул его на расстоянии десятка шагов:

– Стой. Куда идешь?

– Мне надо туда. – Карло показал на стену рукой «оборотня». – Очень важное сообщение.

Эмпатизатор внушил аборигену, что зонд показывает ему точно такую же бумагу, которую недавно предъявлял водитель транспортного средства. Охранник прочитал внедренный в его сознание текст, однако поступил непредсказуемо. Сделав два шага назад, он засмеялся и произнес весело:

– И где же автомобиль грузовой с продовольствием?

– Ты должен пропустить меня, – настойчиво потребовал Карло, прибавив интенсивность излучения.

Солдат пошатнулся, выронил оружие, но по-прежнему преграждал «оборотню» путь. Попытка пройти мимо полубесчувственного стражника не удалась – из деревянного строения возле ворот выбежали еще несколько одетых в униформу предков. Все они окружили зонд, наводя стволы разных видов оружия.

Решение не применять силу оказалось правильным: задача проникновения на объект была решена. Охрана привела «оборотня» в каменное здание, находящееся внутри крепости. Окна помещения были защищены металлическими решетками, а на стенах висели большие листы бумаги. Карло с интересом изучал неровные строки и цветные картинки, призывавшие воинов быть бдительными, тренировать мускулатуру для пользы военного дела, изучать единственно верную политическую теорию.

Один из сидевших за столом воинов осведомился:

– Кто вы такой? Зачем пытались проникнуть в Кремль?

– Я не басмач, – на всякий случай предупредил Карло.

– Никто вас и не считает басмачом. – Воин засмеялся. – Черты вашего лица совершенно не азиатские, хотя одежду вы сняли с какого-то дехканина. Расслышали мои вопросы или повторить?

– Слышал. Весьма надеюсь, что вы сумеете понять величайшую значимость проблемы. Постарайтесь очень серьезно выслушать меня и передать своим правителям, что люди далекого будущего предупреждают о катастрофе…

Воин перебил его:

– Вы владеете гипнозом? Что вы пытались внушить часовому?

– Это не гипноз. – Карло терял терпение, но старался говорить спокойно. – Устройство, которое вы видите перед собой в человеческом облике, может излучать различные волны…

– Какое устройство?

Кажется, ему все-таки удалось заинтересовать воина древности. Закрепляя предполагаемый успех, оператор произвел несколько трансформаций. Сверкающая полированным металлом человекообразная фигура заставила предков вздрогнуть. Последующие превращения в разных животных также произвели серьезное впечатление.

Вернув зонду человеческую внешность, Карло преобразовал халат и прочую одежду в точную копию униформы собеседника. Один из охранников упал на колени и принялся выполнять религиозный ритуал, изображая движениями пальцев подобие креста на верхней части своего тела. Христианство здесь еще распространено, мысленно удивился Карло и сказал:

– Как нетрудно было убедиться, вы разговариваете не с живым человеком, а с искусственным продуктом высоких технологий. Поскольку подобные создания невозможны для уровня цивилизации современной планеты Земля, вы должны поверить, что встретили посланца из далекого будущего.

Сидевший за столом абориген медленно убрал оружие в футляр и, запинаясь, осведомился:

– Короче говоря, ты – машина из будущего? Машина времени?

Не вдаваясь в терминологические диспуты, Карло в сжатой форме рассказал о грядущей катастрофе и повторил требование организовать ему встречу с высокопоставленными чиновниками либо влиятельными представителями научной общественности. Воин закивал и пообещал доложить по инстанции.

– Я могу ждать сколько угодно, – сказал оператор. – Действуйте спокойно и рационально, без лишней спешки.

– Да-да, вам придется подождать, – подтвердил охранник. – Вас отведут в зал ожиданий.

Под прицелом нескольких длинноствольных метательных приспособлений воины проводили «оборотня» в тесное помещение с толстыми каменными стенами и прочной решеткой в единственном окне. Дверь, изготовленная из деревянных деталей, была снабжена примитивным замком – вероятно, все сооружение замышлялось как подобие полицейских камер для задержанных правонарушителей. Разумеется, зонд легко проложил бы себе путь фотонным лучом, но сейчас в этом не было необходимости.

Сняв контактный шлем, Карло произнес усталым голосом:

– Зонд может ждать и без меня. Предлагаю перекусить и отдохнуть.

– Отдыхай, – сухо разрешила Рагнара, хотя Карло не нуждался в ее согласии. – Я не голодна.

Регулярные перемены настроения давно вошли в привычку всего экипажа, но Рагнара стала невыносимой прежде остальных. Не обращая внимания на ее мимику и ворчание, Карло запрограммировал синтезатор и получил заказ из трех блюд. Он и в самом деле проголодался, но ел без аппетита. Перед внутренним взором упорно вставали пейзажи мертвых планет – ядовитые океаны и радиоактивные кратеры Тритона, Титании, Нереиды, Путаны… и Земли. Покрытые грязью скелеты миллиардов людей, которые не смогут переселиться на ждущие их континенты Ромео и Джулии. Горы пепла на месте мегаполисов. Жалкие племена мутантов среди развалин. Охваченные негаснущими пожарами нефтяные месторождения Антарктиды…

Он поговорил со звездолетом, но не услышал новых идей. Все тупо ждали результатов «оборотня». Карло проверил обстановку на планете. Зонд сидел на койке, не меняя позы, но успел просканировать крепость и обнаружил большое здание, где сходились провода электрической связи. Вероятно, там и работали руководители государства. Если ожидание затянется, надо будет направить «оборотня» в это место. Возможно, удастся переговорить с людьми, способными понять предупреждение из будущего.

К его удивлению, предки действовали быстро. В каменный отсек зашел пожилой человек в униформе, украшенной нарукавными звездами. Присев на деревянный стул без спинки, воин назвался оперуполномоченным и комиссаром оперативного отдела, после чего задал неожиданный вопрос:

– Какие мысли возникают у вас при упоминании грибовидного облака?

– Ядерный взрыв, – машинально ответил Карло.

Выглядевший ошарашенным предок долго молчал, потом выбежал из каменного склепа. Сканеры зонда засекли его разговор по электрической проводной связи. Воин со звездами на рукавах передал кому-то слова пришельца из будущего, получил неразборчивое распоряжение, затем вернулся и продолжил деловую беседу.

– Вы имели в виду взрыв ядерной энергии?

– Разумеется.

– Речь идет об энергии разделения атомных ядер?

– Такие же столбы дыма и пыли возникают при взрыве на основе ядерного синтеза. При любых взрывах, приводящих к образованию плазменного шара.

Увлекшись объяснениями, Карло чуть не назвал другие реакции на более глубоких уровнях строения материи, но своевременно спохватился. Предки просто не могли знать о кварках, эльфах и других элементарных частицах.

– Допустим, – глубокомысленно процедил предок. – Катастрофа, про которую вы говорили начальнику караула, как-то связана с огненным шаром?

– Мы полагаем, что связана. По всей вероятности, было много таких огненных шаров. Посмотрите. – Карло включил проектор. – Так выглядел ваш город через три века. А теперь вы видите город спустя столетие. Мы не понимаем, что именно случилось, но…

Оператор на катере снова замолчал. В данный момент собеседник не способен был услышать его слова. Потрясенный оперуполномоченный, выпучив глаза, смотрел на яркие трехмерные изображения мегаполиса и городских руин.

– Что случилось? – прохрипел он, рванув воротник неудобной одежды. – Как… что вы сделали?

– Именно это я и пытаюсь вам объяснить. Постарайтесь найти человека, способного выслушать и понять рассказ о катастрофе.

Тяжело переводя дыхание, предок с трудом выговорил:

– Рассказывайте… мне… я передам…

– Не имеет смысла, – отрезал Карло. – Вы не способны запомнить слов, которые услышите. В крайнем случае, принесите звукозаписывающую машину или бумагу, на которой вы пишете.

Предок вышел, но вскоре вернулся с пачкой желтоватых прямоугольных листов. Рука зонда превратилась в печатающее устройство. «Оборотень» провел манипулятором по листу, и на бумаге появились четкие, отформатированные по обоим краям строчки текста, набранного доисторическим шрифтом «Гарамонд», 14-й кегль, через полтора интервала. Потребовалось не более двух минут, чтобы заполнить информацией девять страниц. Изложенных сведений предкам должно было хватить для общего понимания проблемы. Детали сообщим при второй встрече с вменяемыми чиновниками, если такие найдутся, подумал Карло.

У него возникла идея, показавшаяся полезной, но Лантаниум вдруг отдал приказ эвакуировать «оборотня» и возвращаться на борт.

Угрюмо рассматривая чекиста, вождь пустил облачко табачного дыма и переспросил:

– Во что превратился?

– Не могу объяснить, товарищ Сталин… – Голос оперативника нервно дрожал, словно бывалый сотрудник НКВД был готов забиться в истерике. – Вот он сидел передо мной, разговаривал… и вдруг как будто растаял… превратился в дым – густой, но не черный, а разноцветный, вроде перламутра… а потом этот клуб раскрашенного газа превратился в струю, а струя выползла через решетку наружу…

Ворошилов, скептически слушавший показания напуганного и сбитого с толку оперуполномоченного, добавил:

– Красноармейцы, охранявшие комендатуру, подтверждают его рассказ. Что-то вроде длинной разноцветной змеи выскользнуло из окна, превратилось в маленький самолет и быстро улетело.

– Этих красноармейцев надо будет основательно допросить, – сказал Молотов и спросил чекиста: – Можете что-нибудь добавить?

– Никак нет, товарищ председатель Совнаркома. Я просто растерялся, ничего не соображал… – Он осведомился с надеждой в голосе: – Может быть, я сошел с ума?

– Это вряд ли. – Ворошилов засмеялся. – Не бывает такого, чтобы несколько человек одновременно свихнулись и видели одинаковые галлюцинации. Идите, товарищ комиссар, и помните, что никому об этом происшествии рассказывать нельзя.

Когда чекист вышел, закрыв за собой дверь кабинета, Сталин рассеянно пролистал оставленное зондом сообщение и заговорил:

– Итак, прояснилась загадка грибовидного облака. С другой стороны, этот гость из будущего не упомянул прошлогоднего предшественника. Странная, нелогичная легенда – экипаж межзвездного корабля посылает к нам машину, этакого робота, как писатели называют… Управляют машиной издали, из космического аппарата… Почему тот, которого послали прошлым летом, пришел сам, а этот побоялся, машину вместо себя отправил?

– Исчезли они тоже по-разному, – напомнил Ворошилов. – Тот просто невидимым стал, а потом будто порыв ветра ударил.

Молотов кивнул, соглашаясь с наркомом обороны, затем озабоченно произнес:

– Однако, товарищи, вещают они приблизительно похожие пророчества. Катастрофа в далеком будущем, страшная война совсем скоро… И виновато во всех бедах вроде бы наше государство. Провокацией попахивает.

Делая глубокие затяжки, Сталин дошел до стоявшего в углу книжного шкафа, хмуро посмотрел на книгу «Машина времени» с дарственной надписью автора, неторопливо вернулся к столу и сказал:

– Нельзя отмахиваться от предупреждений, пусть даже сомнительных. Эти люди пользуются научно-техническими достижениями, каких не может быть в нашем времени. Будем думать, как правильно воспользоваться полученными сведениями.

Вернувшиеся из рейда к Земле вошли в операционный зал, где их ждали четверо.

– Что за идиотская манера менять планы в момент, когда наметился успех? – раздраженно спросил Карло. – Что еще вы придумали?

– Остынь, – посоветовала Кориандра, хотя по рангу отвечать полагалось бы Лантаниуму. – Предки владеют информацией, которой у них быть не может. Они спросили тебя про грибовидное облако, которого никто из живущих в это время не мог видеть.

Темпераментно взмахнув обеими руками, Рагнара выкрикнула:

– Ядерные взрывы начались примерно в это время!

– Через десять лет, – уточнил Бартольд. – Если они знают о форме облака, то получить это знание могли только из будущего.

Вероятно, лицо Карло приобрело не самое умное выражение. Альтаира, астрофизик и планетолог экспедиции, произнесла с обидной ухмылкой:

– Пропуская ненужные логические выкладки, объясняю суть: их уже посещали гости из будущего, причем это были не мы. – Затем, опередив раскрывшую рот Рагнару, она добавила: – Не спрашивай, кто послал гонца предкам. Мы не знаем.

Завязалась обычная перебранка, которую Лантаниум прервал сердитым окриком:

– Довольно самодеятельности! Мы возвращаемся во время, когда катастрофа еще не случилась.

– Мы обсуждали твою идею, – насмешливо сказала Кориандра. – И решили…

– Ваше решение было неправильным, – объявил начальник экспедиции. – Бартольд, старт.

Человек, сидевший у пульта Машины, нажал кнопки прежде, чем остальные успели начать очередную безрезультатную дискуссию. Накатили ставшие привычными ощущения легкой тошноты и потери ориентации – не сексуальной, но пространственной.

– Куда ты забросил нас, придурок? – осведомилась разъяренная Кориандра.

– Как и договаривались, полвека до катастрофы, – равнодушно поведал Бартольд, люто не переносивший ее выходки. – Вполне хватит времени, чтобы предупредить предков и принять меры… О дьявол!

Каменный шар, безусловно, когда-то был Землей. На сей факт указывали контуры океанических впадин. Однако теперь у планеты не было ни атмосферы, ни водной оболочки. Земля, на которую они попали, была еще более мертвой, чем та планета, которую они обнаружили, вернувшись из экспедиции на Капеллу.

После традиционных истерик и взаимных обвинений Карло привел двух «оборотней», которые скрутили и заперли в каютах самых невменяемых. В операционном зале кроме оператора зондов остались только Лантаниум и Альтаира.

– Неужели наше вмешательство так сильно изменило историю? – убитым голосом завыл Карло, залпом опрокинув стакан бренди.

– Успокойся, – брезгливо приказала Альтаира. – Бартольд выбыл надолго, но я запустила его знаменитые программы. Мы ни при чем, причина все та же. Похоже, кто-то другой пытается изменить историю. Их вмешательство приблизило катастрофу.

– Больше чем на полвека, – уточнил Лантаниум. – Это те придурки, которые прибыли раньше нас и проболтались о грибовидных облаках… Карло, тебе придется повторить попытку на более ранних точках оси времени.

– Бесполезно даже стараться… – Оператор помотал головой. – Мы не понимаем их, мы ничего не знаем и не сможем действовать рационально.

Короткую паузу прервала Альтаира. Врожденная способность к интригам странным образом помогала ей выдавать умные решения в сложных ситуациях. Однако на этот раз замысел Альтаиры смутил даже привычных к ее планам коллег.

– Если мы не можем договориться с людьми, жившими за четыреста лет до нашего времени… – Альтаира широко и приветливо улыбалась, что было недобрым признаком. – Пусть в прошлое отправится человек, родившийся на триста лет раньше меня. Ему будет легче договориться с варварами.

Потребовалось усилие, но мужчины оценили красоту идеи. На обсуждение деталей ушло не слишком много времени. Оставалось дождаться, когда успокоится Бартольд.

Ночью, на койке, поглаживая теряющую упругость грудь Альтаиры, Карло спросил, собирается ли она предупредить агента-предка, что где-то в прошлом работают другие существа, пытающиеся изменить историю. Альтаира сонно буркнула в ответ: дескать, не стоит понапрасну пугать агента. Тем более что пресловутого агента надо еще найти и хоть как-то подготовить к миссии. Если предок будет знать слишком много, то испугается и наделает глупостей.

Глава 2

Морская гвардия великой революции

В середине ноября на Балтике холодно и ветрено. От сырой стужи плохо защищали даже надетые под хилый ватник теплое белье и шерстяной свитер. Точнее, не свитер, а фуфайка. Вдобавок легкий катер мерзко раскачивался, повинуясь волнам и ветру. Бывалые моряки насмешливо посматривали на позеленевшего сухопутного новичка и громко вспоминали веселые примеры, как салаги блевали за борт, а то и прямо в кубрике.

Мучительность путешествия имела лишь одну положительную сторону: никто не приставал с расспросами. В таком состоянии Рома просто не способен был изложить подготовленную легенду, и бдительные борцы за революцию запросто разоблачили бы классово чуждого контрика.

Впрочем, нашелся среди братвы мягкосердечный ветеран. Добродушно прикрикнув на веселящуюся молодежь, поседевший бородач угостил Романа кислой капустой. Морская болезнь и вправду малость отступила, к тому же катер стало качать заметно слабее – наверное, остров прикрыл суденышко от ветра.

– Полегче стало, студент? – по-прежнему дружелюбно поинтересовался старый моряк. – По какой нужде в Кронштадт занесло?

– Дохтур, наверное, – предположил матрос помоложе. – Смотри, какие руки чистые, без мозолей. Ты как, дохтур, триппер лечить можешь?

На всякий случай – вдруг парень и вправду венерический – отодвинувшись от любознательного балтийца, Роман отправил в рот новую порцию капусты и пробормотал:

– Да нет, мужики, какой из меня доктор. Журналист я…

Не дожидаясь наводящих вопросов и симулируя слабость от приступа морской болезни, он поведал зазубренную биографию. Дескать, учился в Московском университете на филолога, водил знакомство с большевиками и левыми эсерами, писал листовки против самодержавия, прятал дома оружие. Весной четырнадцатого, когда провокатор охранки выдал их группу, получил пять лет ссылки в Туркестане, в Самарканде работал учителем и писал статейки в местные газеты. После Февраля вернулся в Москву, подвизался в разных газетенках, между делом отучился в школе прапорщиков, после Октября познакомился с балтийскими моряками, усмирявшими мятеж юнкеров, и решил записаться бойцом Красного революционного флота. Когда он рассказал, как профессор-астроном рассчитал правильные данные для пушечной стрельбы по Кремлю, матросы неожиданно закивали – оказывается, многие знали про этот эпизод московских событий.

Следующие полчаса Роман сыпал цитатами из ленинских статей, которые в студенческие годы конспектировал для семинаров по истории КПСС. Кажется, он сумел произвести на аудиторию неизгладимое впечатление, подробно разъяснив суть лозунгов о союзе пролетариата с беднейшим крестьянством, о Республике Советов как высшей форме народной власти, а также о диктатуре пролетариата как промежуточном периоде при переходе от социализма к коммунизму.

К концу путешествия вокруг него собрался небольшой кружок заинтересованных слушателей. Молодой – наверное, ровесник Ромы – парень в бушлате с кобурой на боку азартно спросил:

– А ты скажи, если так хорошо разбираешься… Ведь товарищ Карл Маркс точно говорил, что социалистическая революция должна произойти одновременно в нескольких самых развитых странах. Как же получилось, что… – Он замялся, видимо не сумев озвучить почти крамольные сомнения.

– Понял, товарищ, – засмеялся Роман. – Маркс написал об этом полвека назад, но с тех пор многое в мире изменилось. Как доказал Владимир Ильич Ленин в своей гениальной работе «Империализм, как высшая стадия капитализма», к началу нынешнего столетия капитализм вступил в последнюю стадию…

Он упомянул неравномерность развития загнивающего капитализма и ленинскую статью «О лозунге Соединенных Штатов Европы», где было сказано, что социалистическая революция не обязательно произойдет одновременно во всем мире, как полагал Карл Маркс, но может вначале произойти в одной, отдельно взятой стране. Затем победивший пролетариат поможет братьям по классу совершить революции в других странах. Роман также напомнил про выступление на Шестом съезде партии товарища Сталина, сказавшего, что именно Россия станет той первой, отдельно взятой страной.

– Лихо ты чешешь, – немного растерянно выдохнул парень с кобурой. – Навроде как много знаешь. Я бы так не смог.

Старый моряк, угощавший Рому капустой, хохотнул и, поглаживая седеющую бороду, проговорил с нескрываемой подначкой в голосе:

– Учись, комиссар. Вот настоящий грамотный человек. Не то что ты, деревня заволжская… – Все так же весело матрос обратился к Роману: – Революция – это ладно, царя и буржуев мы уже послали по матушке куда подальше. А что ваш брат большевик про войну думает?

Братва оживленно зашумела – безусловно, вопрос задевал всех за живое. Послышались голоса: дескать, хватай винтовки – и айда в деревню землю делить. Другие говорили: мол, надо фронт держать, а не то немцы разгонят мужиков окопных и всех перевешают. Кто-то напомнил, что те же большевики три года агитировали против войны и за поражение России. При этом все нетерпеливо смотрели на Рому, словно ждали от случайного знакомого вселенских откровений.

Проблема и в самом деле была непростой. В благополучном будущем, отделенном от революции многими десятилетиями, Роману порой казалось, что Ленин малость перегнул палку. Желать поражения своей, пусть даже с поганой властью, стране – это перебор. С другой стороны, в конце семидесятых тоже начались разговорчики: дескать, проиграть бы какую-нибудь войну, тогда легче будет погнать на хрен старикашек из Политбюро. Впрочем, недавно начавшаяся война в Афганистане явно не грозила поражением…

– Все просто, товарищи, – с воодушевлением провозгласил он, отбросив сомнения. – Большевики выступали против грабительской несправедливой войны, когда угнетатели заставляли трудящихся погибать за интересы заморского капитала. Теперь же наша задача – защитить завоевания революции, защитить народную власть пролетарской диктатуры, отразить натиск иностранных интервентов и внутренней контрреволюции…

– Офицеров перевешать! – подхватил парень, интересовавшийся лечением триппера. – И наших, и германских. А потом пойдем на дредноутах в Англию и всех тамошних офицеров на осинах вздернем! И всех образованных тоже на осину!

– Эх, Саня, дракун ты безголовый, – сердито повысил голос седой ветеран. – Балаболишь своим помелом, не подумавши. Офицеры, они разные. Вот сынок мой Коленька реальное училище закончил, в поручики выбился, теперь у большевиков отрядом командует. Его тоже повесишь, как офицера и вдобавок образованного?

– Ну что ты, Батя. – Саня заерзал. – Твой сынок, он наш, его-то казнить не за что.

Не будут разбираться такие, как ты, неприязненно подумал Роман и насмешливо сказал:

– И кто твой триппер лечить будет, если образованных перебьем?

Вокруг оглушительно заржали. Продолжению политической дискуссии помешал толчок – паровой катер причалил к пирсу Кронштадтского военного порта.

На трапе Саня догнал Романа, буркнув обиженно:

– Ты того, братишка, не думай… Нет у меня дурной болезни. Я просто интересовался… мало ли, вдруг сгодишься.

– Может, и сгожусь, если не повесят, – засмеялся Роман. – А скажи, братишка, за что тебя драконом прозвали?

– Драконом? – удивился матрос и жизнерадостно расхохотался. – Не дракон, а Дракун. Кликуха у меня такая. Был у нас на «Славе» хороший моряк Афанасий Трофимыч, из поморов. Он меня Дракуном прозвал, по-ихнему это значит парень, который подраться не дурак.

Роман уже заметил, что на ленточках бескозырок его случайных знакомых написано «Слава». Судьбу этого броненосца он знал, поэтому спросил машинально:

– Афанасий Трофимыч небось в Моонзунде погиб?

– Точно так, – подтвердил Саня-Дракун, покачивая головой. – Жаль старика, справедливый был боцман. Они с Иваном Савельичем, Батей нашим, вместе много лет служили, из Цусимы вырвались, а тут… Лежит на дне вместе с кораблем.

Молодой матрос опустил голову, и Рома, не найдя слов утешения, ободряюще хлопнул парня по чугунной крепости плечу. Саня тоже пихнул «журналиста», да так основательно, что Роман покачнулся, хотя был намного крупнее и тяжелее собеседника. Моряки, они люди сильные и здоровые, не чета работникам умственного труда.

Вечерело, надо было отправляться в ревком, но заходящее солнце сквозь разрывы в облаках осветило стоящие на рейде корабли. Роман, давно «заболевший» флотом, залюбовался стальными махинами, о которых столько читал. Вот они, корабли Балтики, причем не на тусклых старинных фотографиях, а во всей своей металлической реальности.

После двух неудачных войн Балтфлот сохранил солидные силы, хотя по боевой мощи русские линкоры уступали зарубежным собратьям. Примерно так же советские телевизоры лишь размерами могли сравниться с японскими «панасониками» или немецкими «грюндиками».

Прямо напротив Романа стоял на якоре «Цесаревич», сошедший со стапелей французской фирмы накануне японской войны. По тому же проекту на питерских заводах были построены еще пять броненосцев. Три из них – «Генералиссимус князь Суворов», «Император Александр III» и «Бородино» – остались на дне Корейского пролива на траверсе острова Цусима, «Орел» был захвачен противником и теперь носил самурайское имя «Ивами». Последний в серии броненосец «Слава» в недавних боях получил тяжелые повреждения и был затоплен своей командой в узком проливе, перегородив германцам путь на Петроград.

Хорошие были корабли, крепкие, выдержали длительную бомбардировку превосходящего врага. Только еще в проект они были заложены, уступая броненосцам, которые японцы заказали английским фирмам. «Микаса», «Асахи» и остальные броненосцы противника имели больше пушек, да и скорострельность у тех пушек была выше, и дальнобойность, и снаряды оказались лучше.

Чуть дальше за «Цесаревичем», которого после революции переименовали в «Гражданина», проглядывали сквозь тьму силуэты разной мелочи. Главные силы флота стояли в порту Хельсинки, называемого в это время Гельсингфорсом. Именно там базировались «Павел I» (ныне «Республика») и «Андрей Первозванный». Оба построены с учетом цусимского опыта, броня стала толще, слегка выросло водоизмещение, шестидюймовые пушки среднего калибра заменены восьмидюймовыми, новые механизмы позволяли стрелять чаще и точнее. Цены бы не было таким броненосцам в Порт-Артуре или Цусиме, но вступили они в строй уже после той войны, когда англичане построили свой «Дредноут», давший название новому классу линейных кораблей.

Там же, в передовой базе флота, должны стоять и четыре русских дредноута. На каждом разместились в трехорудийных башнях по двенадцать длинноствольных пушек главного калибра в 12 дюймов, броня закрывает весь борт, а не только ватерлинию. Турбинные двигатели разгоняют корабль до скорости, которая в цусимские времена была доступна лишь крейсерам. Но и здесь Россия опоздала – пока проектировали и строили дредноуты, другие страны ввели в строй сверхдредноуты, вооруженные орудиями калибра больше 13 с половиной дюймов.

Такова жизнь – отстающих наказывают. Причем очень больно.

Перед мировой войной на стапелях Балтики строились четыре самых больших в мире корабля – линейные крейсера «Измаил», «Бородино», «Гангут» и «Полтава». Война затормозила, а революция и вовсе прекратила работы на русских сверхдредноутах. Гиганты в 30 килотонн водоизмещением с дюжиной 14-дюймовых пушек будут ржаветь на заводах еще несколько лет, после чего новая власть продаст стальные корпуса на металлолом.

Если, конечно, история не изменится. Роман прогнал пустую надежду. Он был послан в прошлое, чтобы изменить историю, но на судьбу линейных крейсеров типа «Измаил» его миссия никак не повлияет.

Потуже замотав шею шарфом, он зашагал к выходу из порта. Маршрут он зазубрил и несколько раз прошел пешком, хоть и в другое время. Сначала по Макаровской улице, свернуть на Красную, миновать Якорную площадь, перейти Обводный канал, а там уже Большая Екатерининская. Сразу после красного здания Школы Оружия он увидит Морское Собрание… Если, конечно, патруль не задержит.

Однако не успел Рома пройти десятка шагов, кто-то схватил его за рукав телогрейки.

– Здесь он, товарищ комиссар!

Как и следовало ожидать, голос принадлежал неугомонно-буйному Сане-Дракуну. Роман похолодел, предчувствуя мелкие неприятности вроде проверки документов с последующим расстрелом на месте.

Быстрой, вразвалочку, походкой к ним приблизился уже знакомый молодой комиссар.

– Давай знакомиться, товарищ, – сказал он как будто доброжелательно, протягивая руку. – Матвей Рысаков, комиссар седьмого батальона. Большевик с пятнадцатого года.

Ответив на чересчур крепкое рукопожатие, Рома прокашлялся и сказал чистую правду:

– Роман Мамаев… доброволец.

– Это мы уже поняли, – засмеялся комиссар Рысаков. – Куда курс держишь?

– Думал – в бывшее Морское Собрание, там же сейчас комитет.

– Отстал, братишка, от жизни. – Комиссар снова засмеялся. – Комитет давно в дом военно-морского суда перебрался. Да и не верится, что сможешь ты в потемках пройти мимо патрулей. Поехали, товарищ, запросто с нами.

Неподалеку чихал и кашлял жалкий с виду грузовичок. Отряд комиссара Рысакова в составе шести моряков и примкнувшего к ним добровольца Мамаева залез в кузов, и древний автомобиль, ужасно пованивая плохим бензином, завибрировал по ночному острову. Пользуясь удобным случаем, Роман стал расспрашивать о последних часах броненосца «Слава». Попутчики, помрачнев, рассказали о безжалостном обстреле германских дредноутов, о множестве разрушений, о гибели немалой части личного состава.

– Оно, само собой, в Цусиме броненосцам больше досталось, – справедливости ради признал Батя.

Моряки вспоминали, как покидали под огнем корабль, предварительно открыв кингстоны. С тех пор минуло полтора месяца, часть спасшихся моряков Центробалт распределил по другим экипажам, но отряд Рысакова оставался на берегу. Моряки со «Славы» с первого дня перешли на сторону революции, захватывали мосты в Питере, потом вошли без боя в Зимний дворец, арестовали нескольких министров-капиталистов и выпили прекрасное винцо из дворцовых подвалов.

И через полвека будут ходить слухи: мол, никакого штурма Зимнего не было, а гарнизон просто разбежался. Собственно говоря, на это намекал и Джон Рид в «Десяти днях, которые потрясли мир». Но сейчас Роман услышал подтверждение, что называется, из первых то ли рук, то ли уст.

– Не спеши, товарищ Мамаев, – прервал комиссар поток его любопытства. – Успеешь о прошлом поговорить. За десять кабельтовых видно журналиста – сразу про самое интересное начал спрашивать.

– Привычка, – смущенно потупился Рома. – Очень хочется написать статью или даже книгу про ваши подвиги. Вот вы, Иван Савельевич, на каком корабле в Цусиме воевали?

– Был такой крейсер «Адмирал Нахимов». Слыхал?

– А как же! Четыре башни главного калибра.

– Ша, журналист! Потом интервью возьмешь. – Рысаков сурово повысил голос, перекрикивая визгливое тарахтение разболтанного мотора. – Ты говорил, что в школе прапорщиков учился. Стало быть, пехотное дело знаешь?

Основы военного дела Роман действительно изучал, но только в совсем другое время. Он умел разбирать автомат за четверть минуты, умел вести в атаку мотострелковый взвод, но в начале ХХ века от пехотного командира требовалось совсем другое. Трехлинейную винтовку он кое-как освоил, но правил штыкового боя практически не знал.

– Ну как вам сказать, – пробормотал Рома. – Не часто я на тех курсах появлялся. Там такой бардак был в августе и сентябре, не до учебы нам стало. Но несколько гранат и карабин кавалерийский я вынес из арсенала для нашей боевой дружины. В общем, не Суворов я, полком командовать не смогу.

– Полком и не надо. Есть у нас командиры, но все – из моряков. Будешь вроде советника по сухопутному бою. Идет?

– Так вы меня в батальон берете? – обрадовался Роман. – Конечно, идет! Судьба революции будет решаться, главным образом, на сухопутных фронтах. Именно вам, отрядам моряков, придется отражать натиск интервентов и контрреволюции.

Не без труда захлопнув на место отвисшую челюсть, комиссар объявил: дескать, отныне в батальоне есть толковый агитатор, и потребовал, чтобы товарищ Мамаев рассказал о битвах с интервентами перед всем личным составом.

Личного состава набралось около двух сотен. Батальоном командовал товарищ Ефим Петров, из матросов, беспартийный, но толковый, если верить братве. Вроде бы он показал себя отличным комендором, в дни февральской смуты лично пристрелил какого-то адмирала и трех офицеров, отличился при штурме штаба флота. Поддерживать в подразделении дисциплину Петров явно не старался. Матросы слушали командира в сидячем, а то и лежачем положении, бродили по комнатам чуть ли не в исподнем. Команда комиссара Рысакова пришла в критический момент, когда назревала потасовка. Впрочем, обладавший зычным голосом и свирепым лицом Петров сумел прекратить ссору, грозившую перерасти в перестрелку.

– Братишки! – рявкнул командир, малость успокоив разбушевавшийся батальон. – Отважные борцы за революцию! Получен приказ – утром мы отправимся в Питер, а потом двинем на Могилев, где окопалась контра. Царские псы-генералы в Ставке собирают силы, чтобы в крови потопить свободный народ. Вот московские товарищи прислали нам пополнение в виде товарища Мамаева. Комиссар говорит, что парень хорошо понимает задачи революционного флота! Сейчас он объяснит, какие злые силы грозят нам и как с ними бороться.

– А чего там объяснять, – лениво сказал кто-то лежавший на диване. – Перебить всех к чертовой матери.

Остальные поддержали дельную мысль дружными неразборчивыми выкриками. Речам агитатора внимали не слишком внимательно, все переговаривались, время от времени матросы группами выходили из большого зала, где было устроено собрание. Роман охрип, пытаясь перекрыть шумную аудиторию. Рассказ о предстоящих боях с казаками, белой армией, чехословацким корпусом и английским десантом то и дело прерывался вопросами: когда, дескать, жратву принесут.

Жратву на самом деле принесли. Романа усадили за общий стол, накормили борщом и макаронами без мяса. С привычным образом революционных балтийцев совершенно не гармонировали гомерические количества спиртных напитков – от шампанского до самогона – и присутствие женского пола. Девицы и тетки пили наравне с матросами, жизнерадостно похабничали, умело матерились и строили планы, как будут убивать офицеров, когда ворвутся в Ставку. После ужина братишки расползлись по комнатам, а Рома напомнил: дескать, хорошо бы по всем правилам записать его в моряки и выдать положенное снаряжение.

– Займись, Батя, – распорядился командир батальона и скрылся вместе с дородной сестрой милосердия.

Иван Савельич повел новобранца по лабиринту комнат, переживших изрядный разгром. Повсюду валялась поломанная мебель, битое стекло, горы рваной бумаги.

В каптерке Батя растолкал храпевшего писаря и велел выписать матросскую книжку. Пока сонный парень выводил каракули, цусимский ветеран отвел Романа в соседнюю комнату, где разместился вещевой склад.

– Держи тельник, вроде подойдет тебе, – ворчал старый моряк. – Высоченный ты, парень, таких раньше в гвардию зачисляли… штиблеты у тебя, как я посмотрю, крепкие, а всю рвань скидывай. Надо бы тебя в бане помыть, но сейчас времени нет.

– Я в городе помылся, – отмахнулся Рома, не уточняя, в каком именно городе он мылся несколько часов назад.

Натянув тельняшку поверх майки, он почувствовал себя настоящим моряком. Суконные штаны нужной длины оказались чересчур большого размера, пришлось подвязать шнурком. Рубаху, бушлат и форменку нашли без проблем. На черную бескозырку Батя приладил ленточку крейсера «Адмирал Макаров» – других не нашлось. Свои штаны и фуфайку он бросил во вместительный вещмешок.

– Парень, ты с какого года? – крикнул из коридора писарь.

– Тридцать один год, – машинально ответил Роман. – С восемьдесят шестого, значит.

– Сколько тебе стукнуло? – удивленно переспросил Иван Савельич. – Всего-то на три годка моложе меня, а выглядишь совсем молоденьким.

– Порода такая, – буркнул Роман, мысленно ругая себя за неосторожность. – Оружие где получать будем?

– Три шага дальше по коридору. Ты небось маузер захотишь? Нетути маузеров. Бери наган.

– Не, Батя, не люблю я револьверы. Неудобно их перезаряжать, да и цепляются, когда из кармана выхватываешь.

– Из кармана, говоришь… – Батя покачал головой. – Привыкли вы исподтишка стрелять, подпольщики хреновы… Ладно, смотри наш арсенал.

Оружейная комната бывшей Школы Оружия сразу понравилась красному революционному моряку Мамаеву. Красивого железа здесь имелось как бы не больше, чем в экспозиции Музея Вооруженных Сил. Револьверы системы Нагана, Кольта, Смита и Уэссона были беспорядочно свалены в двух ящиках. Отдельно на полках стояли коробки с патронами. Не без сожаления пройдя мимо стальных антикварных изделий, Рома чуть не схватил пистолет Браунинга – Кольта образца 1911 года. Благоразумие остановило его буквально в последний момент, напомнив о чудовищной отдаче 45-го калибра. Манлихеры, байарды, веблей-скотты и прочие зауэры тоже пришлось отвергнуть из-за незнакомой конструкции. В итоге, разворошив груду пистолетов, он выбрал себе браунинг калибра 9 мм, для которого имелось огромное количество патронов.

Снарядив три обоймы, он разместил в бездонном вещмешке несколько картонных пачек кубической формы – по двадцать пять патронов в каждой. От предложенных Батей гранат и карабина Роман, поразмыслив, отказался. Экипировку новобранца завершили дубленый полушубок и укороченные сапоги со шнуровкой. Матросская книжка была уже готова и украшена печатями Школы Оружия, а также – почему-то – миноносца «Украина». Своими штемпелями не обзавелись, как видно, ни ревком, ни тем более батальон.

Братва дружелюбно завалила его поучениями – как правильно расклешить матросские штаны. Кто-то из добрых теток вызвался завтра же перешить за бутылку вина. Матросы советовали не слушать баб, а натянуть замоченные штанины на головку торпеды. У всех бойцов батальона клеши были просто фантастические. Похоже, главным достижением революции на флоте считалось право носить расширенные книзу штаны, что прежде было привилегией офицеров.

Спать его уложили в той же комнате, где ночевали знакомые братишки со «Славы». Впрочем, сон не шел – нервы расшалились от всех приключений, вдобавок моряки ужасно храпели, да и портянки распространяли ароматы, не совместимые с быстрым погружением в объятия Морфея. Роман долго ворочался на грязном полу, подстелив какие-то плакаты и положив под голову стопку книг.

Итоги первого дня в прошлом как будто обнадеживали. Его пока не разоблачили, не поймали на деталях и даже не пристрелили шальной пулей. Авантюра, в которую ввязался Роман, протекала в приблизительном совпадении с безумными планами некомпетентных предводителей. Он даже попал в тот самый батальон, который завтра отправится в Ставку. А ведь сначала рассчитывал просто записаться в матросы, получить обмундирование и сбежать в Питер. Ничего такого делать не пришлось – до сих пор ему везло, но везение никогда не бывает слишком долгим.

Заснул он только под утро, но вскоре был разбужен. Батальон уходил в столицу революционной державы.

Возле колоннады перед Смольным стояли пушки – короткоствольные полковые трехдюймовки. В интервалах между орудиями расположились пулеметчики с «максимами». По мраморным ступеням крыльца текли потоки входящих и выходящих, военных и гражданских. Петров переговорил с красногвардейцами, и колонна 7-го батальона нестройно двинулась по аллее между рядами потерявших листву деревьев роскошного парка. Среди голых древесных стволов бродили лошади и вооруженные люди, горели костры, стояли без присмотра орудийные упряжки, снарядные повозки, полевые кухни и даже броневики.

Матросы 7-го батальона были злы и недовольны – подняли спозаранок, не накормили толком, а теперь заставляют ходить под дождем. Многие роптали, угрожая вернуться в экипаж. Напоминания о долге и битвах с буржуазной контрой помогали, но лишь на самое короткое время, после чего колонна по три снова принималась ворчать.

Поговорив с братишками, Роман удостоверился, что большевиков среди них немного. Многие были сторонниками левых эсеров и анархистов, а большинство и вовсе не имело твердых убеждений. Кроме полусотни моряков со «Славы» в батальоне состояли матросы разных учебных и вспомогательных судов. Складывалось впечатление, что корабельные командиры направили в «морскую пехоту» злостных нарушителей дисциплины, чтобы не мутили в экипажах.

Когда прошли примерно полпути, Рома решился намекнуть командиру и комиссару: дескать, строевая подготовка – она, конечно, пережиток проклятого царизма, но не должно воинское подразделение плестись, подобно толпе пьяных бурлаков. Здоровенный и всегда мрачный Назар Селютин обиделся на «бурлаков», но признал, что никакой дисциплины нет ни в батальоне, ни в помине. Обрадовавшись поддержке авторитетного моряка, Роман осведомился, разбит ли батальон на роты и взводы. Петров только выругался и признался: мол, указаний не было, а сами недодумались.

– Верно говоришь: срам, а не гвардия революции, – согласился комиссар Рысаков и озабоченно предположил: – Не пустят нас в Совет.

– Не пустят, это факт, – добавив виртуозно-матерные связки слов, не стал спорить командир Петров и, повернувшись к строю, рявкнул: – Батальон, стой, на месте, два-ать, вашу мать. Вольно. Приказываю спрятаться под деревьями, оправиться и выпить, у кого есть, но чтобы честно с товарищами поделились. Мы с комиссаром прошвырнемся насчет боевых задач и харчей выяснить. За старшего Назар остается. Шабельников, с нами пойдешь.

Подбежав к командиру, Роман попросился с ними, намекнув: дескать, надо для пользы дела со знакомыми людьми переговорить. Пожав плечами, Ефим ничего не возразил, только ручищей махнул. Так и пошли дальше вчетвером, а таинственный Шабельников оказался Батей.

Добравшись до конца аллеи, они завертели головами, не зная, в которое здание им нужно зайти. Комиссар произнес растерянно:

– И к кому там обратиться тоже навроде как непонятно. Кто у нас за главного – Дыбенко или Крыленко?

– В комитете по военным и морским делам было три председателя, – объяснил Роман. – Крыленко, Дыбенко и Антонов-Овсеенко. Как я слышал, Крыленко назначен Верховным Главнокомандующим, Дыбенко то ли уже назначен, то ли со дня на день будет назначен наркомом по морским делам. В Ставку поедет Крыленко, поэтому надо к нему заглянуть.

Обсудив его ценные подсказки, решили навестить Пашку Дыбенко – все-таки свой брат-моряк. Поспрашивав у встречных, зашли в нужный дворец, поднялись по широкой лестнице, на каждой площадке которой стоял пулемет, нацеленный в сторону входа.

На верхнем этаже Петров и Рысаков протолкались через толпу в кабинет главкома Крыленко, Батя пристроился в уголке у стенки, а Роман принялся за поиски нужных ему людей. Заглянув поочередно во многие комнаты, он обнаружил отдаленно знакомое лицо.

Народный комиссар по делам национальностей был не слишком похож на свои фотографии.

Глава 3

Эшелон ужаса

Нарком разговаривал с людьми, чьих имен и лиц история не сохранила. Подойдя поближе к окну, Роман понял, что обсуждается положение в Крыму, Закавказье и на Северном Кавказе. Все верно – опасные места. Скоро там полыхнет так, что мало не покажется.

Отпустив сотрудников, нарком вопросительно посмотрел на незнакомого верзилу в морской форме под расстегнутым полушубком.

– Вы ко мне, товарищ?

Знакомый по кинохроникам голос вернул Романа в незнакомую реальность.

– Разрешите высказать некоторые соображения. Вопрос важный. Не для наркомнаца, но для члена ЦК.

На худом, покрытом оспинами лице мелькнула гримаса недоумения. Подергав усом, нарком раскурил трубку, присел на край заваленного бумагами стола и произнес доброжелательно:

– Садитесь, товарищ, представьтесь и постарайтесь изложить свой вопрос быстро и четко.

– Ничего, я пешком постою, – подражая грузинским идиомам, пошутил Роман, одновременно показывая члену правительства свою матросскую книжку. – Я в морском батальоне вроде агитатора, подразделение сейчас устроило привал в парке перед Смольным и готовится к марш-броску на Ставку.

– Поторопитесь, эшелоны вечером начнем отправлять. – Нарком попыхтел, наполнив комнату густым махорочным дымом. – Вы большевик?

– Сочувствующий, товарищ Сталин. Работы товарища Ульянова читал, Маркса и Энгельса тоже, ваш «Марксизм и национальный вопрос». Полностью поддерживаю большевистскую платформу. Правда, «Капитал» не осилил, но готов бить буржуев до полной победы мировой революции.

– Прекрасно… ну вы продолжайте.

– Товарищ Сталин, в частях, которые отправляются на захват Ставки, слишком много анархического элемента. Многие матросы натерпелись от офицеров за годы службы и готовы без разбору стрелять и бить штыками каждого, на ком увидят погоны. Крыленко не сможет удержать эту стихию, да и сам он офицеров ненавидит.

Он постарался объяснить, что новые убийства, повторяющие вакханалию послефевральского кошмара, напугают и озлобят офицерство, немалая часть которого не питает ненависти к новой власти. Как следствие, военная каста сплотится вокруг реакционных авантюристов типа Корнилова, Алексеева и Краснова, начнется гражданская война, неизбежно взбунтуются национал-сепаратисты, чехословацкий корпус и польский легион, перейдут в наступление немцы и турки, а жалкие ошметки разложившейся царской армии не способны даже защищаться.

– Центральный комитет и Совнарком видят эту опасность, – сухо сказал Сталин. – Что вы предлагаете?

– Будет лучше, если в Могилев вместе с главкомом Крыленко поедет авторитетный партийный руководитель. Спокойный и рассудительный товарищ, способный контролировать эсеро-анархическую толпу. – Роман криво усмехнулся. – Как я понимаю, для этого недостаточно ораторских способностей, нужен надежный отряд красногвардейцев…

Он осекся под тяжелым взглядом будущего диктатора. Поигрывая погасшей трубкой, Сталин пристально рассматривал непрошеного советчика, затем спросил, медленно и четко, словно русский язык давался ему с усилием, выговаривая слова:

– Значит, вы, товарищ Мамаев, не верите в революционную сознательность? – Он понимающе улыбнулся. – Я могу понять вашу тревогу. Лучшие кадры моряков Кронштадта уже отправились на разные фронты, хотя гражданская война еще не началась. Кого же мы имеем сейчас в Кронштадте? Мы имеем тех моряков, которые не слишком рвались сражаться за революцию. Мы имеем сейчас в Кронштадте разбойно-анархический элемент, который предпочитает убивать и грабить, но не сражаться за свободу трудового народа. К сожалению, мы уже вычерпали из Кронштадта лучшую часть человеческого материала, и оставшийся материал может представлять опасность для революции. Я правильно понял ваш первый вопрос – вопрос о ненадежности некоторых матросских и солдатских отрядов?

Энергично кивая, Роман подумал, что нарком сформулировал эти выводы не в последнюю минуту и вовсе не с его подсказки. Наверняка некоторые дальновидные прагматики из большевистской верхушки сами сообразили, какого джинна выпускают из ящика Пандоры. Бессмысленно-беспощадный бунт прольет немало крови, прежде чем образумятся опьяненные призраком свободы миллионные толпы.

– Именно так, товарищ Сталин. Совершенно точный анализ политической ситуации. Причем анархо-бандитский элемент будет убивать и грабить, прикрываясь ультрареволюционными лозунгами. А если власть проявит твердость и попытается навести дисциплину, в ответ раздастся вой: дескать, большевики предали революцию, душат свободу, а потому даешь Советы без коммунистов.

Нарком неожиданно развеселился и сказал, посмеиваясь:

– Вы интересно выражаетесь, товарищ Мамаев. Ультрареволюционный… где вы нахватались таких словечек… – Он покачивал головой, но лицо уже было серьезным. – Вдобавок изрекаете пророчества, как дельфийский оракул.

– Намекаете, что меня ждет судьба Кассандры? – Через двадцать лет никто Сталину такого сказать не посмеет, но сегодня можно было рискнуть. – Не забывайте, что сама Кассандра пострадала меньше, нежели те, кто не верил ее предсказаниям.

– Логично, хотя вы не Кассандра, к тому же нет доказательств, что ваши предсказания могут сбыться. Перейдем ко второму вашему вопросу. Кого конкретно вы предлагаете послать на помощь товарищу Крыленко?

– Я думал про вас, Дзержинского и Подвойского.

Теперь взгляд Сталина сделался ледяным. Он прищурился и собирался что-то сказать, но тут в распахнутую дверь кабинета вошел небритый мужчина средних лет в расстегнутой шинели, надетой поверх солдатского мундира. Его хрестоматийная бородка клинышком еще не успела отрасти, и Рома не сразу понял, что видит будущего председателя Чрезвычайной комиссии.

Отставая на шаг, за Железным Феликсом шел усатый парень – тоже одетый в солдатское хаки. На его поясном ремне висела деревянная кобура длинноствольного пистолета. Солдат, изображавший тень Дзержинского, был высок – заметно выше большинства современников – и горбонос.

– Здравствуй, Коба, – сказал Дзержинский.

– Здравствуй, Юзеф, – ответил Сталин, назвав гостя подпольной кличкой. – Ты как раз вовремя. Мы про тебя говорили.

– У меня был разговор поинтереснее, – без улыбки сообщил Дзержинский. – Вот это товарищ Левантов Георгий, только что прибыл с Румынского фронта. Разумные предлагает идеи. Советует нам с тобой ехать в Могилев. Опасается, как бы матросская вольница не устроила резню офицеров.

Левантов, тот самый усатый дылда в хаки, подтвердил:

– Матросы всегда первым делом начинают офицеров убивать. А там офицеров слишком много, там ударные батальоны. Покамест офицерики тихо сидят, ничего серьезного против нового строя не сделали. Но если увидят, что большевики не могут их защитить, то непременно возьмутся за оружие. За царя или Керенского они воевать не собираются, но за свою жизнь однозначно драться будут.

Опешивший от подобной поддержки Роман сначала наивно решил, что помощь от солдата Левантова подоспела вовремя. Однако профессиональные подпольщики-конспираторы, привыкшие шестым чутьем распознавать провокаторов, думали совсем иначе.

– Вы знакомы? – подозрительно спросил Дзержинский, переводя взгляд с Георгия на Романа и обратно. – Заранее сговорились?

Горячие заверения, дескать, впервые видим друг друга, не слишком убедили членов Военно-революционного комитета. Непрошеных советчиков-предсказателей подвергли скоропалительному допросу. Затолкав поглубже страхи, Рома повторил свою легенду, проверка которой отняла бы немало времени. Левантов тоже оказался беспартийным сторонником большевиков, сыном обнищавшего томского чиновника, и даже показал обрывок «Сибирского листка», где говорилось, что революция освободила из тюрьмы Авдея Левантова, лишенного дворянского звания за растрату казенных денег на нужды социал-демократических преступников.

– И давно вы стали сочувствующим? – осведомился Сталин. – Тоже с девятьсот пятого года листовки распространяете?

– Листовки?.. – Георгий растерялся. – Никак нет. Меня на фронте солдат-большевик распропагандировал. Молоденький такой грузин. Лаврентий Берия зовут. Всю правду объяснил по книжкам товарища Ульянова. Я, признаться, раньше предпочитал эсеров, бомбу мечтал в царя бросить, или хотя бы в губернатора. Но теперь – баста. Только большевики знают истину, и мой путь – с партией большевиков!

Говорил он излишне пафосно, как в провинциальном театре. Тем не менее, Рома почему-то почувствовал доверие к словам солдата.

– Берия? – равнодушно переспросил Сталин. – Мингрел, наверное…

Кажется, вожди революции тоже поверили – во всяком случае, допрос прекратился. Попросив не участвующих в разговоре посетителей выйти в коридор, Сталин и Дзержинский обсудили предупреждения, пришедшие, по их словам, из глубины околопартийных слоев. Оба соглашались, что положение в армии крайне напряженное, так что любая искра может разжечь пожар гражданской войны. Согласны они были и в другом: армия ненадежна, солдаты бегут в деревню, пока там всю землю без них не поделили. Вскоре фронт останется совершенно неприкрытым, и немцы смогут задушить революцию, послав по дивизии на Питер, Минск и Киев, а там уж и до Харькова, Ярославля и Царицына близко.

– Надо с Владимиром Ильичом посоветоваться, – сказал наконец Дзержинский. – В конце концов, Подвойский со дня на день наркомвоенмором станет. Кому, как не наркому, ехать в Ставку.

Он вышел первым. Сталин задержался в кабинете, задал Роману несколько вопросов, после чего приказал найти батальонных командира и комиссара.

К озябшему под мокрым снегом батальону они вернулись впятером – Левантов был наказан за инициативу и помогал тащить мешок хлеба. Остальные волокли канистры с пшенной кашей. По словам Назара Селютина, происшествий не случилось, если не считать двоих дезертировавших и небольшой драки с участием десятка моряков. Дезертиры сбежали еще в порту, а драка произошла из-за Павлины Сапожковой и обошлась без смертоубийства. Судя по ссадине на скуле Сани-Дракуна, сцепились моряки не по-настоящему, просто со скуки.

– Кончайте трепаться, – потребовали матросы. – Когда на фронт отправят?

Комиссар посоветовал не спешить – чай, не семимесячные – и организовал раздачу харчей. Лишь приступив к приему пищи, подобревший личный состав услыхал неожиданную новость, не слишком всех огорчившую.

– Партия решила, что весь батальон там не понадобится, – объявил Ефим. – Тем более что мы пока не батальон, потому как нет в нашем отряде борцов за революцию ни рот, ни взводов. Поэтому комиссару поручается сформировать первый взвод для защиты Смольного, а мы пойдем обратно в Кронштадт.

Братва зашумела, называя командира Ефимкой, но большинство спорить явно не собиралось. Рысаков быстро назвал по именам и фамилиям три десятка моряков, назначил командиром Назара и пообещал, что к их возвращению батальон превратится в крепкое боевое подразделение, а то и вырастет до полнокровного матросского полка.

Хмуро зыркая на моряков, Левантов буркнул:

– Чего на слякоти стоим? Там… – он махнул рукой на полысевшие по осени липы, – беседки есть. Хоть какое-то укрытие.

Беседки действительно имелись. Устроившись под навесами, взвод смолол пшено и вычистил жестяные контейнеры, которые все называли судками. Повара забыли заправить кашу мясом и даже маслом, но хозяйственный Батя пустил по кругу бутыль жуткого первача. Глотнув термоядерную жидкость, братва немного согрелась, и Левантов начал ни с того ни с сего вспоминать, как пили на фронте бессарабский самогон.

Даже неизменно угрюмый Назар малость оттаял, но потом снова вошел в роль командира и грозно осведомился:

– Чем дальше заниматься будем?

– Я слыхал разговоры, будто скоро на вокзал – и на войну, – сообщил Батя.

– В Ставку едем, – уточнил Роман. – Как я понимаю, наша задача – охранять главкома Крыленко и других большевистских вождей.

– Думаешь, другие все-таки поедут? – спросил Левантов.

– Очень на это надеюсь…

Назар Селютин прервал Романа, приказав построиться и мотать в Смольный.

– Идем вроде как судки сдавать, а заодно разведаем, что да как, – сказал он, затем задумался и неуверенно спросил: – Может, стоит взвод на вахты разделить?

– На отделения, – машинально поправил взводного захмелевший от кружки жуткого пойла Рома. – Получится три отделения по девять-десять штыков.

Тут выяснилось, что штыки и винтовки есть не у каждого. Сгоряча Назар назначил Романа, как имеющего пехотное образование, командиром первого отделения и стал распределять бойцов на три десятки. Роман ухитрился заманить в свое подразделение Батю и Саню, за которыми подтянулись большевики Смирнов и Андрющенко, беспартийный Самойлов, совсем молоденький Герасим Балашов и еще двое, чьих имен Рома не запомнил. «Надо будет завести тетрадку и записать все данные», – подумал он и развеселился. Не было причин основательно входить в роль, ведь оставаться ему здесь не больше пары-тройки дней.

Когда взвод построился, Левантов жалобно взмолился: дескать, возьмите с собой, братцы.

– А ты кем на фронте был? – строго поинтересовался взводный.

– Радистом… и пулеметчиком.

– Пулеметчик пригодится, – решил Назар.

Им пришлось побегать по этажам Смольного, прежде чем товарищ Подвойский написал бумажку, по которой взвод получил в цейхгаузе винтовки, патроны и ручной пулемет Льюиса. В ранних осенних сумерках их эшелон отчалил от перрона Царскосельского вокзала.

Первой в составе, впереди паровоза, катилась открытая платформа с двумя полевыми пушками. Сразу за паровозным тендером были прицеплены теплушки, в которые погрузились рота запасного лейб-гвардии Литовского полка и большой отряд из рабочих Балтийского и Путиловского заводов. В следующем вагоне купейного типа ехали вожди, причем Роман так и не понял, кто именно из руководства направлен в Могилев. Вроде бы на перроне промелькнули Подвойский, Дзержинский, Сталин и какой-то старик в генеральской шинели без погон. Подсуетившись, Селютин посадил свой взвод в середине состава, потеснив красногвардейцев Обуховского завода. Вагон оказался плацкартным, так что разместились они с относительным комфортом. После них шли вагоны с пехотой, моряками «Авроры» и древнего броненосца «Александр II» (ныне – учебный корабль «Заря Свободы»), а замыкали состав еще одна платформа с легкими пушками и теплушка латышей пулеметной команды.

В общей сложности, как прикинул Роман, первым эшелоном в Ставку отправилось до полутысячи штыков при четырех орудийных стволах. Насколько он помнил – а помнил он много – всего Питер должен был послать в Могилев от шести до восьми поездов. Как следствие, послезавтра вечером возбужденная толпа матросов заколет штыками генерала Духонина, сразу же возобновится безобразная череда офицерских убийств, а там – и гражданская война.

Пристроившись на койке в обнимку с винтовкой, Роман попытался представить, как будет действовать в Ставке. Прежний план оставался в силе, но теперь у него в подчинении оказалось более-менее боеспособное подразделение. Мысли путались, разыгралась нервная дрожь, да и волнение вчерашнего дня наложилось на усталость бессонной ночи. Заснул он совершенно для себя незаметно и, открыв глаза, обнаружил, что за грязным окном уже рассвело.

– Где мы? – осведомился Рома, рывком переместившись в сидячее положение.

– Вроде пока в России, – сообщил Батя. – Всю ночь гнали почти без остановок. Ты чай будешь?

Чай показался полезной идеей, но в данный момент организм требовал иного. Сортир абсолютно не соответствовал санитарно-гигиеническим нормам. Кое-как справив большую и малую нужду, Рома воспользовался наколотыми на гвоздь обрывками книжных страничек и с ужасом понял, что нечем вымыть руки. Понятнее стало, почему Гражданская война сопровождалась жуткими эпидемиями тифа и прочими радостями жизни. Точнее – смерти.

На его счастье, поезд притормозил посреди поля. Спрыгнув со ступеньки, Роман набрал полные пригоршни снега, кое-как отчистил руки, сапоги и полу дубленки. Рядом с ним, чертыхаясь, мылся и обтирался Левантов. Остальные участники экспедиции с интересом наблюдали за ними сквозь распахнутые вагонные двери и выбитые окна.

– Так и завшиветь недолго, – злобно прошипел Георгий. – Для чего, спрашивается, революцию делали? Чтобы в дерьме по уши сидеть?

Помешав придумать убедительный ответ, паровоз жалобно засвистел и прибавил ход. Под улюлюканье пассажиров два любителя чистоты догнали свой вагон и заскочили в тамбур. Толпившиеся в проходе бойцы весело сочувствовали: дескать, не удалось убежать, а мы уж собирались пострелять дезертиров.

Вернувшись в свой закуток, они попили горячий кипяток, слегка попахивавший старым чаем. Батя уже раздавал консервы – по банке на двоих – и по ломтю черного хлеба. Подсмотрев, как орудуют остальные, Роман лихо вскрыл штыком банку тушенки, подсел к Левантову и осведомился, как тот собирается действовать в Ставке. Подцепив кончиком штыка кусок замерзшей свинины, радист-пулеметчик ответил задумчиво:

– Не допустить резни. Рабочие меньше на офицеров озлоблены, поэтому красногвардейцам больше доверия.

– Я тоже так думаю, – согласился Роман. – С другой стороны, среди матросов большинство рабочие, должны быть сознательнее, чем пехота.

– С чего ты взял, что мы из рабочих? – вмешался в их разговор удивленный большевик Павел Андрющенко. – Почти все братишки деревенские, грамоте только на флоте обучились. Один Назар у нас матросом на волжских пароходах успел поработать, да я на заводе у станка год постоял.

Назар Селютин мрачно возразил: дескать, он тоже из крестьян – пацаном уехал в Нижний из голодной деревни, до пятнадцати лет служил на побегушках в трактире, только потом на пароход устроился. Грозного мужика прорвало, он чуть не со слезами вспоминал, как измывались хозяева над прислугой.

– Ты прикинь, пацан, – говорил он, свирепо размахивая кулаками. – Ложимся последними, как всё приберем и почистим. Спали на полу, полено под ухо положимши. Ни свет ни заря приказчик пинками поднимет, и снова завертелась карусель. Самовар растопи, дров и воды натаскай, летом и зимой босиком бегали через полгорода по любой мелочи. И забесплатно вкалывали, только за харчи и подзатыльник. Дружок мой в двенадцать лет от чахотки помер, брательника старшего пьяный купец изувечил… Мне, считай, вахта в кочегарке за отдых казалась, когда на флот забрили. А уж когда грамоте учить стали да в гальванеры перевели, так и вовсе почти человеком себя почувствовал.

– Грамоте офицеры или кондуктора учили? – зачем-то спросил Георгий.

Назар мрачно махнул рукой и принялся доедать свинину. Саня-Дракун, успевший прикончить положенную ему половину банки, ответил за друга:

– Лейтенант был такой на «Славе», Лавров. Он и азбуке научил, и глазенки закрывал, когда Пашка Андрющенко нам брошюрки про революцию растолковывал. Погиб он в первом большом бою.

– Который бой? – вскинулся Роман. – Когда затопили отсеки с одного борта, чтобы увеличить дальность стрельбы?

– В том самом…

– Ты расскажи, как того капитана защитил, – хохотнул Батя. – Белоносова или как его…

– Ну не дал безвинно загубить, что с того, – буркнул Саня, сверкая посиневшим фингалом. – Не я один, многие Белоусова защищали. Справедливый был, хоть и офицер, понапрасну никого не драконил. Даже комиссар его недолго агитировал за революцию.

Неожиданно все матросы, включая вечно насупленного взводного Селютина, разразились громовым хохотом. Очень не скоро, чуток успокоившись, моряки рассказали сквозь раскаты угасавшего смеха, как Матвей Рысаков наладил перевоспитание буржуазного элемента. Офицеров заперли в подвале Морского Собрания и заставили разучивать революционные песни. Тех, кто правильно пел «Варшавянку» и «Вы жертвою пали в борьбе роковой», выпускали из-под ареста и даже возвращали на командные должности. Капитан 2-го ранга Белоносов Андрей Васильевич вроде бы стал старшим офицером линкора – то ли «Гангута», то ли «Андрея Первозванного».

– Не жить ему там, – сказал вдруг Батя сокрушенно. – Эти башибузуки, которые всю войну в тихой гавани провели, на берегу куролесили, пороху не нюхали, только тем и знамениты, что командиров своих лютой смерти предали. Помяните мое слово – и Белоусова порешат. А вот если до серьезного дела дойдет, так немного толку от них будет.

Братва зашумела, но Селютин оборвал болтовню и подтвердил:

– Верно сказал Батя. На тех кораблях, которые всю войну под огнем ходили, команды дружные были. Ни мы на «Славе», ни братишки на «Цесаревиче» своих офицеров не тронули. И когда душегубы с «Андрея» прислали мордоворотов разбираться с офицерами, мы их на борт не пустили.

– Так и было, – согласился Саня-Дракун. – Вот потому-то и невзлюбили «Славу» в Центробалте. И когда немцы нас расстреливали в Моонзунде, ни один дредноут не пришел на помощь.

Роман осторожно уточнил:

– Хотите сказать, что анархисты, заправляющие в Центробалте, могли сознательно бросить вас без поддержки?

Ему не ответили. Только Иван Савельич проворчал: дескать, хрен знает, кто сознательный или несознательный.

За окном мелькнули вокзальные строения. Роман попытался хоть немного расчистить стекло, чтобы прочитать название станции. От этого бесполезного занятия его оторвал невысокий крепкий мужичок с бородкой и усами. Незнакомец был одет в офицерское хаки, плотно затянут портупейными ремнями, его голову защищала генеральская папаха, а на боку висела деревянная кобура маузера.

– Товарищ Мамаев? – осведомился он с явным прибалтийским акцентом. – Вас и товарища Левантова приглашают в штабной вагон.

Левантов уже застегивал шинель и был готов следовать за провожатым. В натопленном вагоне было тепло, поэтому Рома не стал застегивать бушлат – так и пошел с тельняшкой нараспашку. Полушубок он набросил на плечи. Не оставлять же в вагоне – обязательно сопрут, рожи бандитские.

Прибалт-порученец провел их через общий вагон, населенный красногвардейцами. Народ развлекался, распевая под гармошку революционные частушки. Следующий вагон оказался служебно-техническим, в отдельных секциях размещались радиостанция и телеграфные аппараты. В коридорах курили мужчины с озабоченными лицами. По обрывкам фраз Роман понял, что штабные работники опасаются, как бы генералы Ставки не встретили поезд огнем и атакой ударных батальонов. Предлагалось остановиться в десятке верст от Могилева и атаковать Ставку в пешем строю.

От услышанного Рома снова разнервничался. Он точно знал, что Ставка сопротивляться не будет, а любые силовые акции питерских посланцев лишь осложнят обстановку. К сожалению, он не мог объяснить предкам, откуда он это знает. А тут еще Левантов откуда-то свалился, под ногами вертится. Надо же, с самим Лаврентием Павловичем на Румынском фронте познакомился. Лет через двадцать сможет хорошую карьеру сделать, если доживет…

– Товарищи, где мы сейчас проезжаем? – осведомился Георгий.

Кто-то, не прерывая разговора, бросил: дескать, проследовали через Витебск, через пару часов будет Орша, и следующая станция – Могилев.

Они продолжили путь по качающемуся полу, миновали тамбур и вступили в штабной пульмановский салон. Обстановка показалась роскошной даже Роману, не раз ездившему в люксах. Светили электрические лампочки, вагон был разбит на кабинеты, в воздухе отчетливо чувствовался запах хорошего обеда. Можно не сомневаться, раньше это железнодорожное чудо предназначалось для высокопоставленного царского сановника.

Большевистские вожди сидели вокруг стола, на котором была расстелена топографическая карта и лежали обрывки телеграфных лент. Стоял только Сталин, неторопливо пускавший дым в приоткрытое окно. Порученец собирался отрапортовать, но Сталин отмахнулся и сделал жест, приглашая солдата и матроса сесть на диван. Остальные зашумели стульями, разворачиваясь к молодым бойцам революции.

– Иди, Адам, – сказал Дзержинский. – Организуй нам еще чайник… И две кружки для товарищей.

«Кто начнет разговор? – подумал Роман. – Формально все четверо на равных правах. Конечно, Сталин – член Совнаркома и Политбюро ЦК, но мы едем к фронту, а Крыленко – главковерх…»

Начал, причем не слишком приветливо, Николай Ильич Подвойский – очень худой долговязый мужчина в изношенном солдатском мундире с офицерской портупеей.

– Не зря ли, товарищи, панику подняли? – строго поинтересовался будущий нарком по военным делам. – Наша революция сильна, победоносно шествует по необъятным просторам Советской Республики, а скоро шагнет через линию фронта. И вдруг появляются провинциальные прорицатели и пугают нас: мол, ежели ненароком обидим золотопогонную мразь, то катастрофа случиться может… Не слишком ли вы, парнишки, заботитесь о царских генералах?

Он грозно посмотрел на неуместно ухмыльнувшегося Левантова и потребовал доложить, где тот служил. Георгий вытянулся по стойке «смирно», вытащил стопку мятых бумажек и подробно доложил, что служил в 121-м Пензенском полку 31-й пехотной дивизии, участвовал в июльском наступлении, а также в других боях. В подтверждение своих слов он представил все тот же обрывок сибирской газеты про папашу и напечатанный на грязно-серой бумаге листок с изложением подвига рядовых Степашина, Филимонова и Левантова, предупредивших армейский солдатский комитет о заговоре контрреволюционных офицеров.

– Есть такой полк, – кивнул Подвойский, пролистав записную книжку. – Как поживает ваш командир полка, бывший полковник Мансурадзе?

– Погиб в конце сентября в боях за Вашкоуц, – сухо сообщил Левантов.

Пока допрашивали Георгия, Адам принес чайник и две оловянные кружки. Колотый сахар громоздился горкой в вазочке, расположившейся поверх карты в районе Смоленска. Роман успокоился и складно повторил свою легенду. Даже назвал по именам партийных руководителей, с которыми был якобы знаком. Закончил он совсем нагло:

– Жаль, товарищ Раскольников с нами не поехал, это он рекомендовал мне во флот записаться. Когда его отряд в Москву пришел, я просился на бронепоезд, но товарищ Раскольников сказал, что надо сначала моряком стать, а потом уж в морской полк записываться…

– С этим понятно, – нетерпеливо прервал его Дзержинский. – Объясните, почему вы считаете, что может случиться погром офицеров и последующие события.

– Так это же очевидно. – Роман приготовился заново повторять аргументы и невольно вздохнул. – У старослужащих накопилось изрядно ненависти к офицерам, разгоряченная толпа не станет разбираться, сволочью был офицер или порядочным человеком. Опять, как в феврале, станут убивать кого ни попадя. В таких случаях под горячую руку попадают обычно именно невинные. Именно те, чьи военные знания могли бы пригодиться Республике Советов.

Дзержинский, он же «товарищ Юзеф», резко выкрикнул:

– Значит, по-вашему, в Ставке, в этом оплоте контрреволюции, много порядочных людей?!

Ну вот и все, грустно подумал Роман и допил слегка остывший чай. Неожиданно в разговор влез Левантов, сиявший улыбкой необъяснимого восторга:

– Простите, Феликс Эдмундович, но мы не на митинге, где были бы уместны хлесткие лозунги о генеральской контрреволюции. Может, я чего-то не знаю, но разве Ставка совершала серьезные действия против нашей власти? В распоряжении Духонина были офицерские полки, «батальоны смерти», ударные батальоны, батальоны георгиевских кавалеров, поляки, чехословаки. Это десятки тысяч штыков и сабель. Тем не менее, на Питер пошли только несколько эскадронов генерала Краснова, да и тех не Ставка послала, но Керенский вызвал еще до героического залпа «Авроры». А как только большевики взяли власть, как только присутствующий здесь Иосиф Виссарионович вместе с уважаемым Владимиром Ильичом поговорили с Духониным по машинке Юза, так Ставка стала вполне лояльной…

На худом смуглом лице Сталина удивленно дрогнули усы.

– Откуда вы знаете про наш разговор с Духониным? – спросил нарком.

– Говорю же, телеграфистом был, – буркнул Георгий. – Имел доступ к источникам полезной инфы… ну, сведениями мы обменивались, передавали друг другу самое интересное.

Кажется, его доводы произвели некое действие на большевистских вождей. Генералы Ставки действительно не выступили против Совнаркома, хотя могли собрать ударный кулак солидных размеров. Никакие агитаторы и железнодорожники, якобы разбиравшие рельсы на пути карателей, не остановили бы такую силищу…

Развивая успех, Рома напомнил, что самой реальной силой в Могилеве сейчас является генерал Бонч-Бруевич, известный своими социалистическими симпатиями, а также родной брат видного революционера, управделами Совнаркома.

– Михал Дмитрич полностью на стороне Советской власти, – продолжал он. – Поэтому главная опасность не в Могилеве, а в Старом Быхове.

Вожди обменялись странными взглядами. Крыленко произнес угрюмо, сквозь зубы:

– Нет в Быхове никакой опасности.

– Да как же нет?! – чуть ли не хором воскликнули Роман и Георгий. Они переглянулись, Левантов охнул, а Рома напористо сообщил: – В женской гимназии Старого Быхова сидят якобы под арестом Корнилов и другие генералы. Вот это – настоящие контрреволюционеры, к тому же с ними расквартированы подразделения Дикой дивизии. Если они уйдут на Дон и соединятся с Калединым…

Он осекся под мрачным взглядом Крыленко. Верховный главнокомандующий злобно повысил голос:

– Говорю тебе, нет в Быхове опасности. Мы послали в Быхов приказ погрузить врагов революции на поезд и отправить к новому месту ареста, но Духонин отменил приказ. Вчера генералы Корнилов, Лукомский, Деникин ушли вместе с текинским полком из Быхова.

Подвойский сказал раздраженно:

– Не телеграммы надо было посылать, а эшелоны с матросами и пушками.

«Что взять с Крыленко – он всего лишь прапорщик, – подумал Роман. – Много революционной фразеологии, а стратегического мышления – ни капли. Еще наломает дров своими политически грамотными приказами…» Он мысленно добавил матерную характеристику и сказал вслух:

– Еще не поздно послать вдогонку несколько эшелонов. Перехватить их, пока не добрались до Ростова и Новочеркасска.

Все, включая Левантова, уставились на старшего лейтенанта запаса Мамаева. Похоже, такая простая мысль не приходила им в голову. Крыленко неуверенно напомнил, что генерал Одинцов, давний сослуживец Бонч-Бруевича, отправился в Ставку на паровозе. Главковерх явно собирался сказать еще что-то, но Подвойский и Дзержинский перевели взгляды на Сталина. Видимо, ждали, какое решение примет старший по рангу, то есть член Политбюро и Совнаркома.

– Звучит разумно, – произнес наконец нарком. – Как мы знаем, сегодня утром Ставку заняли отряды военно-революционного комитета Западного фронта. Таким образом, положение в Могилеве действительно не слишком напряженное, обойдемся малыми силами. На станции Орша подключимся к телеграфу и постараемся развернуть часть эшелонов в погоню за Корниловым.

Мамаева и Левантова отправили восвояси. Подходя к тамбуру, Роман услышал, как Сталин и Подвойский распекают незадачливого главковерха.

Глава 4

Минимальное необходимое воздействие

Во время часовой стоянки в Орше личный состав получил горячую пищу. Матросы были довольны, но Роману совсем не понравились щи из вареной свинины с кислой капустой. Свинину он предпочитал жареную, в виде лангета или шашлыка. Георгий Левантов тоже морщился, как будто на Румынском фронте привык обедать в ресторане. «Подозрительный тип», – в очередной раз подумал посланец из будущего.

Снова застучали колеса, и Рома принялся терпеливо разъяснять бойцам предстоящую задачу. Он красиво говорил о революционной дисциплине, о пролетарской сознательности, о новом этапе классовой борьбы, о строительстве великой державы на основе справедливости. В какой-то момент его даже начали слушать, и компания в дальнем углу вагона прервала карточную игру. Ободренный малым успехом, Роман призвал моряков и красногвардейцев не поддаваться на провокации, не устраивать самосуда и по возможности пресекать любые попытки мародерства и насилия.

– Не разоряйся, парень, – подытожил степенный Иван Савельич. – Мы все понимаем. И без того хватает с кем воевать. Ни к чему нам среди своих же, русских, врагов себе плодить.

Подсевший к ним молодой, лет не больше двадцати пяти, красногвардеец Архип Щербинин вставил озабоченно:

– Мы, братишка, очень даже с тобой согласные, только немало шпаны в эшелоны затесалось. Опасаюсь я, как бы не устроили они бучу.

– Будем присматривать за порядком, как на вахте, – прогудел могучий Назар Селютин. – Шпану пора укоротить, а то не дадут нам урки правильную жизнь построить.

Приклеенная фальшивая улыбка сползла с усатой рожи Левантова, и бывший телефонист-пулеметчик объявил: дескать, очень надеется на сознательную дисциплину бойцов революции. Назар, Роман и командиры красногвардейского подразделения обсудили возможные действия в Ставке. Все согласились, что надо через голову перевернуться, но не допустить самочинных казней генералов, офицеров и офицерских семей.

Братва пошумела, услыхав приказ не напиваться, пока все генералы не будут арестованы и взяты под строгую охрану. Впрочем, хитроумный Левантов упомянул огромные запасы отборных напитков из генеральских буфетов. Такая перспектива многим понравилась, поэтому все согласились обойтись без эксцессов.

Остаток пути личный состав громко храпел. Лишь отдельные сознательные бойцы занялись чисткой оружия. Когда паровоз сбавил пары, народ начал просыпаться, а Георгий защелкнул коробку пулемета и присоединил диск магазина.

За окном все медленнее мелькали деревья, избы и сугробы. Потом проползли каменные строения вокзала. Поезд остановился с резким толчком у перрона в Могилеве.

Адам, порученец Дзержинского, передал обитателям вагона приказ: оцепить штабные пульманы со стороны путей, никого не подпускать и стрелять по всем подозрительным элементам. Расставляя посты с интервалами в десять шагов, Назар недовольно проворчал: мол, на хрена нужно заднюю стенку вагона сторожить.

– Чтобы враги трудового народа не подкрались к вождям революции, – растолковал ему Левантов.

– Умно. – Потрясенный командир взвода покачал головой. – Я бы не додумался.

– Можно умнее сделать, – посоветовал Роман. – Нечего нам тут всей оравой стоять. Оставим на дежурстве отделение от нас и отделение от Красной гвардии. Остальные тем временем отдыхают в вагоне. Сменяемся каждый час.

Его отделение вернулось в поезд, но вскоре снаружи послышался шум. Свистнув братишкам, Роман выглянул из двери, за ним, тяжело дыша в затылок, напирали Дракун и остальные.

– Отбой минной тревоги, – весело сказал снизу матрос, на бескозырке которого красовалась ленточка «Олег». – Какому-то солдатику захотелось оправиться на генеральский вагон. Мы его так шуганули, чуть панталоны не потерял, улепетывая.

Братишки были рады стараться поржать, отпуская соленые шуточки, а Роман представил с ужасом, что могло бы случиться, если какая-нибудь сволочь – корниловец или просто пьяный бандит – швырнет гранату в штабной салон.

– Кто такой был? – осведомился он дрогнувшим голосом. – Гранату в руке не держал? Какой из себя?

– Гранаты не было и винтовки тоже. – Матрос на посту сделался серьезным. – Только штык на боку. Здоровенный мужичок, рыжий, вся морда заросшая. По выговору, думаю, литвин он или поляк.

Стоявший чуть позади в тамбуре Георгий выматерился, потом выматерился трехэтажно и лишь после этого зашипел:

– Поляк, ну конечно! Тут недалеко стоит польский легион Довбор-Мусницкого! Уж эти сволочи сил не пожалеют, чтобы нам нагадить!

Роман постарался спрятать неприязненный взгляд. Усатый телеграфист рассуждал с таким апломбом, будто мог что-то знать о предстоящих вскоре грандиозных событиях. Откуда только взялся этот самородок-всезнайка! К тому же зависть брала: надвинутая на левантовские уши мохнатая пехотная папаха прекрасно грела череп, тогда как бескозырка совершенно не защищала от холода.

Плюхнувшись на свое место возле смотревшего на перрон окна, Рома хлебнул безвкусный кипяток и воскликнул:

– О! Гляньте-ка, литовцы пошли.

Солдаты запасного гвардейского полка шагали почти как настоящая воинская часть, пусть даже не слишком старательно равняли строй. Колонна скрылась из виду, и прошла тяжким шагом рота моряков.

Вскоре на другой путь прибыл еще один эшелон, взводный Селютин велел отделению Мамаева заступить на пост, сменив матросов первой смены. Они с полчаса топтались на грязном снегу, никаких происшествий не было, Саня рассказывал смешные истории насчет своих подвигов на любовном фронте, а Левантов развлекал личный состав, злобно ругая тяжеленный – почти в пуд весом – пулемет. Наконец ему надоело таскать на плече неуклюжую бандуру, и он поставил «льюис» на сошки.

Питерский мастеровой Щербинин, стоявший на посту от красногвардейцев, сообщил вдруг:

– Вспомнил я, где видел мужика, который вас к командирам отвел.

– Адама, что ли? – рассеянно переспросил Георгий, массажируя через шинель натруженное пулеметом плечо. – На заводе вашем был агитатором?

– Ну ты скажешь… – Щербинин хохотнул. – В октябрьские дни наш отряд послали телеграф захватывать. Командовал товарищ Юзеф, он тоже в штабном вагоне сейчас. Этот самый Адам был при товарище Юзефе, командовал отрядом боевиков.

– Ну да, все верно. – Левантов кивнул. – Дзержинский еще в первую революцию руководил боевыми группами в Кракове и Вильно. И в Питере перед арестом Временного правительства создавал боевые группы. Полагаю, у Железного Феликса есть немало надежных людей, которые смогут правильно выполнять его приказы.

– Хотелось бы надеяться, – негромко, чтобы никто не услышал, сказал Роман.

Тут появились какие-то пацаны, стали на белорусской мове чего-то выпрашивать – то ли харчи, то ли патроны. Матросы и рабочие, которые постарше, погнали ребятню, и мальчишки убежали ловить удачу к другому составу.

Отделение втянулось в ритм караульной службы, когда из вагона выглянул Назар, приказавший сдать вахту взводу Литовского полка и выходить на перрон.

Перед штабным вагоном стоял усиленный караул – с полсотни красногвардейцев в гражданской одежде с винтовками, а также подтянутые ребята в полувоенных нарядах, вооруженные большей частью пистолетами Маузера, а также – Рома не сразу поверил своим глазам – автоматами Федорова. «Боевики Дзержинского», – догадался он.

Громадный – под стать Назару – матрос подошел к обитателям плацкартного вагона и объявил:

– Я – Приходько, комендант поезда. Товарищ народный комиссар приказал вам сопровождать автомобили. Командовать будет товарищ Адам.

Уже знакомый Адам объявил отряд красногвардейцев и взвод Селютина отдельной комендантской полуротой и вывел на привокзальную площадь. Здесь уже ждали грузовики, присланные Могилевским Советом. Вокзал охраняли прибывшие с фронта солдаты Латышского полка 2-й армии. По разговору между Адамом, Приходько и другими приближенными к вождям особами Роман понял, что латыши, которыми командовал член военно-революционного комитета Западного фронта Рейнгольд Берзин, поддерживают порядок в городе.

Едва бойцы полуроты разместились в кузовах, из дверей здания вокзала вышли Сталин, Подвойский, Дзержинский, Крыленко, охраняемые питерскими боевиками «товарища Юзефа». Вожди сели в грузовик с крытым кузовом, и колонна зарычала моторами.

Матросы сидели как попало, но Роман заставил всех расположиться вдоль бортов, держать винтовки наготове и следить за окрестностями.

– Верно говорит, – поддержал его Назар. – Увидишь опасность – стреляй.

Как говаривали классики, начинало смеркаться. В полумраке ноябрьского вечера злоумышленники легко могли бы обстрелять грузовики из-за любого забора, но никто не напал на них. Изредка сигналя клаксонами, колонна добралась до бывшего губернаторского дворца, ставшего резиденцией Ставки Верховного Главнокомандующего.

Вокруг здания стояли караулы гвардейского Литовского полка. Охраняемые полуротой, посланцы новой власти вошли в просторный кабинет, где ждали представители Совета, городского гарнизона и шесть генералов, успевших спороть погоны.

Роман знал о ситуации в Ставке по вышедшим в конце 50-х годов мемуарам генерала Бонч-Бруевича. Последний в настоящее время занимал пост командира гарнизона и одновременно был членом Совета. Прибывший утром на паровозе бывший генерал Одинцов должен был предложить ему принять у Духонина пост начальника штаба Ставки, но Бонч-Бруевич, исходя из сложных соображений, отказался. По его мнению, поскольку Николай Николаевич Духонин исполнял обязанности не начштаба, но главковерха, принимать у него должность должен был вступавший в эту должность Крыленко.

Если бы все пошло, как в известной реальности, вечером сегодня, 20 ноября, одетый в гражданское генерал Духонин должен был войти в стоящий на путях поезд Крыленко. Вокруг поезда соберутся десятки солдат, матросов и красногвардейцев – наверняка не слишком трезвых. Вооруженная толпа, считавшая Духонина главным виновником бегства врага революции Корнилова, потребует выдать генерала на расправу. Попытки Крыленко – наверняка не слишком решительные – предотвратить самосуд и уговорить толпу разойтись не принесут успеха. Угрожая оружием, матросы оттеснят Крыленко, ворвутся в вагон, выволокут перепуганного Духонина на перрон. Здесь кто-то убьет генерала штыковым ударом в спину – по официальной версии, это сделает неустановленный уголовник, проникший в ряды отборных революционных отрядов.

И разгорится братоубийство.

Так должно было случиться, но Роману – пусть даже не без помощи загадочного Левантова – удалось немного изменить ситуацию. Теперь кроме Крыленко в Ставку приехали более разумные руководители, да и встреча с Духониным произойдет не на темном вокзале, а в этом доме, под надежной охраной полусотни стволов. Пришелец из будущего совершил пресловутое МНВ – минимальное необходимое воздействие – и очень надеялся, что избавил Отечество от грандиозного кровопускания.

Бонч-Бруевич зычным командирским голосом приветствовал гостей и представил генералов: генерал-квартирмейстера Гришинского, начальника военных сообщений Раттэля, а также, без уточнения должностей, назвал Лукирского, Сулеймана и Гутора. Духонин, на самом деле переодевшийся в цивильное, безвольно стоял среди остальных, нагнетая уныние обвисшими усами. Он произнес лишь короткую фразу: дескать, передает полномочия новому главковерху и просит не убивать генералов и офицеров Ставки, поскольку за все принятые решения несет ответственность лично он.

– Полномочия принял, – сказал Крыленко и добавил, не скрывая презрения: – Никто не собирается вас убивать, что бы ни говорили некоторые паникеры… Призываю всех генералов и офицеров продолжать исполнение прежних обязанностей. Прошу Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича принять обязанности начальника штаба Ставки. Что касается гражданина Духонина, то вы, Николай Николаевич, будете отправлены под арестом в столицу, где Совнарком примет решение о вашей дальнейшей судьбе.

– Меня расстреляют или растерзают по дороге, – уныло выдохнул Духонин. – Прошу только пощадить мою семью.

Неожиданно нарком Сталин, которого подобная церемония, кажется, развеселила, поманил пальцем Левантова и громко произнес:

– Пусть наша Кассандра скажет, какое наказание положено гражданину Духонину.

Георгий поперхнулся, долго кашлял, а потом гаркнул, как на строевом смотре:

– Заключить в концентрационный лагерь до полной победы коммунизма в мировом масштабе!

Генералы переменились в лице, но революционеры выглядели разочарованными – вероятно, посчитали левантовский приговор излишне мягкосердечным. Крыленко так и сказал, укоризненно покачивая головой:

– А вы, молодой человек, слишком добренький, как я погляжу. Неужели такой матерый реакционер заслуживает всего лишь пары-тройки лет отдыха на нарах?

– Ну не знаю, товарищ главковерх… – Георгий смущенно переминался. – Может, послать в деревню, учителем в сельскую школу?

Первым засмеялся Дзержинский, к нему почти без интервала присоединились Сталин и Подвойский. Махнув рукой, Крыленко вернул Левантова в строй и приказал генералам доложить о состоянии действующей армии.

«Держи карман шире, – злорадно подумал Роман. – Сейчас они тебе расскажут все, что знают… Жаль только, знают они маловато!» Положение дел на русско-германском фронте оставалось загадочным даже в лучшие времена. Теперь же, в условиях полного безвластия, вовсе стало уравнением со многими неизвестными.

Тем не менее, Бонч-Бруевич подозвал вождей к разложенной на большом столе карте, показал полосы фронтов, перечислил армии, назвал командующих. Затем он честно признался, что главной чертой действующей армии стало массовое дезертирство личного состава. Сообщения фронтов и армий приходили нерегулярно, исключительно по доброте душевной отдельных командиров. Румынский фронт генерала Щербачева вообще прервал всяческие отношения со Ставкой, Юго-Западный и Северный присылали редкие сводки. Относительный порядок сохранялся лишь на Западном фронте, главнокомандующим которого избран большевик Мясников.

Посланцы Совнаркома закивали: дескать, знаем товарища Мясникова. Бонч-Бруевич начал называть приблизительные цифры оставшейся на фронтах живой силы и оружия, но тут из-за стен губернаторского дома донесся неясный гул выкриков.

– Что там происходит? – раздраженно поинтересовался Крыленко.

Адам посмотрел на Дзержинского и, правильно поняв движение руки, скомандовал:

– Полурота, к бою. Примкнуть штыки.

Он выбежал из кабинета, сопровождаемый партийными боевиками.

– Назар, веди взвод, – шепнул Рома и крикнул: – Первое отделение, за мной!

Ускоренным шагом они шли к парадному входу, и шум голосов становился все отчетливее.

Выбежав на улицу, Роман догадался, что дела плохи. Разгоряченная толпа пьяных солдат, матросов и каких-то непонятных людей в разномастной одежке пыталась ворваться в губернаторский дворец, а дюжина солдат Литовского полка с трудом сдерживала их натиск. Нетрудно было сообразить: здесь может повториться расправа, которая в прежней реальности случилась на вокзале, возле поезда главковерха прапорщика Крыленко.

Наседавших было с полсотни, но по темной улице подтягивалось подкрепление. Толпа громко вопила, требуя выдать на расправу царских сатрапов, держиморд и вурдалаков. Разобрать удавалось только обрывки фраз:

– …Мы кровь проливали… смерть золотопогонной сволочи… вдоволь кровушки солдатской попили, пора ответ держать… братцы, большевики революцию предали… а ну, выводи сюда Духонина… бей их, товарищи, пришло наше время… за все ответите… у них там сто бочек самогона в подвале… большевики с генералами сговорились… всех поубиваем… за что сражались…

Боевики Адама остались у дверей, а взвод Селютина присоединился к гвардейцам, уплотнив цепь защитников. Двумя руками держа винтовку перед грудью, Роман отпихнул настырного парня в куцей куртке поверх расстегнутого офицерского мундира на голое тело. Рукоятка затвора разбила нос парню, тот отскочил, вытирая картузом кровь с лица. Матросы селютинского взвода и подоспевшие красногвардейцы заработали прикладами, заставив толпу отступить.

В схватке наступила короткая пауза, но толпа выросла и теперь в несколько раз превосходила числом комендантскую полуроту. Для острастки Адам выстрелил в воздух из маузера. Плотная масса нападавших заколыхалась и даже откатилась на шаг-другой. После двух следующих выстрелов стало чуть потише, и Адам попытался урезонить бузотеров.

Оратором он оказался не слишком умелым, говорил общие слова, выкрикивал лозунги. Призывы к сознательности в такой ситуации были явно неуместны.

– Товарищи, прошу вас разойтись. – От натуги голос Адама становился сиплым. – Я был на каторге, шестнадцать лет я боролся за победу революции, но сегодня не нуждаюсь в безумной мести. Там, в доме, вожди революции решают важные вопросы. Генералы нужны Советской власти, никто не будет казнен без суда. Все, кто виновны, понесут законное наказание перед трудовым народом…

Тощий долговязый солдат, размахивая саперной лопаткой, протолкался из толпы в передние ряды и попер на Дракуна и Самойлова. Его лицо, заросшее косматой рыжей бородой, аж перекосило от ненависти.

– Измена! – завизжал он. – Они там наш самогон пьют и революцию продают. Бей гадов, убить всех на хрен, пся крев! Вперед, братишки, за революцию, за волю народную!

Он рубанул лопаткой, целясь в голову Самойлова, но матрос успел прикрыться винтовкой. Лезвие шанцевого инструмента соскользнуло по стволу трехлинейки и ударило по плечу. В ответ Саня-Дракун от души врезал рыжему прикладом в район переносицы, и тот упал под ноги напиравших сзади погромщиков.

Снова стало шумно, над массой людей, запрудивших узкую улицу, взвился чей-то вопль:

– Матросы наших бьют!

Крикнувшего немедленно поддержали другие:

– Большевики выпустили Корнилова и хотят у народа землю отнять!

– Красные нас продали за бочку самогона!

– Братцы, верно говорю – в Ставке большевики нас немцам продают!

– Немецкие генералы приехали в Ставку, большевики сговариваются с Корниловым и немцами!

Тупая бессмыслица обвинений никого не смущала, ибо толпа безумна по определению. Если даже в отдельности каждый человек в толпе обладал каким-то крохотным рассудком, то все вместе они превращались в стаю гиен. Толпа была многоглавым бешеным чудовищем, управляемым животным инстинктом. Выкрики вожаков лишь распаляли погромщиков, укрепляя злобу и жажду крови.

Больше сотни вооруженных безумцев с остервенением бросились на приступ, топча упавших. Завязалась яростная потасовка, десятки людей отбивали удары и сами свирепо били прикладами, кулаками. Уже пролилась первая кровь, были разбиты головы, кто-то отползал, волоча непослушную ногу.

Не было никакой возможности управлять подразделением. Матросы, солдаты и красногвардейцы перемешались и медленно отступали под натиском озверевшей толпы. Слева от Романа дрался Батя, справа – невысокий крепыш из Литовского полка. В отличие от солдат, матросы умели обращаться с винтовкой немногим лучше Романа, да и применять штыки не решались, в точности как он. Они колотили прикладами, и Роману даже удалось сбить с ног одного противника.

Однако место поверженного погромщика немедленно занял маленький, но жилистый мужичонка, проявивший невероятную силу. Схватив обеими руками винтовку Романа, коротышка дернул оружие на себя. Пошатнувшись, Роман удержал трехлинейку и даже сумел по-футбольному пнуть противника сапогом в пах. Тот заверещал, вконец осатанел и рванул винтовку резко вверх, угодив затвором Роману в челюсть. Это был настоящий нокаут.

Теряя сознание, Рома начал заваливаться на подкосившихся ногах, но винтовку не выпустил. Падая, он своей массой увлек более легкого противника. Силач-коротышка упал на Романа сверху и занес финку. Осознание близкой смерти наполнило кровеносную систему мощным выбросом адреналина. Роман резко выпрямил державшие винтовку руки, отбросив бандита-легковеса. Одновременно он сильно толкнул коротышку ногой, перекатился и тем самым спасся от клинка, но трехлинейку все-таки выронил. Его противник немедленно поднял гениальное творение Мосина и, гнусно скалясь, прицелился в лежащего Романа.

Рука скользнула в карман, вытаскивая пистолет, но сознание понимало, что браунинг стоит на предохранителе и выстрелить удастся далеко не сразу. Роман снова перекатился, грохнули выстрелы, пуля взметнула снег на расстоянии шага от его головы. Привстав на колени, Роман снял пистолет с предохранителя, передернул затвор и лишь после этого заметил, что его противник лежит, скрючившись, на боку в медленно растекающейся луже крови. Вернув себе винтовку, Роман со стоном схватился за ушибленную челюсть.

– Не зевай, Балтика! – хищно сузив глаза, крикнул ему Адам. – Стреляй в них!

«Наверное, это он выручил меня», – промелькнула вялая, как в болезненном сне, мысль. Перед глазами плавали бесформенные фигуры, руки плохо слушались. Краем сознания Роман фиксировал, как отступает ставшая совсем тонкой цепочка защитников Ставки, как Адам кричит что-то, но слова проходили мимо помутненного разума.

Неожиданно совсем рядом протрещала пулеметная очередь. Меланхолично вращая голову вправо, а затем влево, Роман увидел стоявшего вверху лестницы Левантова. Взгромоздив тяжеленный «льюис» на поручень балюстрады, Георгий выпустил вторую очередь – заняв позицию на возвышении, он поливал толпу трассами, проходившими над головами бойцов полуроты.

Бешеный зверь, каковым является толпа, весьма жесток и свиреп, но крайне труслив. Почуяв серьезную опасность, толпа распадается на отдельных существ, стремящихся спастись паническим бегством. Первая очередь Левантова приостановила напор человеческого стада, после второй очереди толпа хлынула назад и бросилась врассыпную, растворяясь во тьме переулков. Задержать удалось немногих.

Утирая кровь, капающую из разбитого носа, подошел Назар и спросил: как, мол, дела.

– Зубы вроде как целы, – со стоном буркнул Роман. – Левантову надо благодарность объявить.

– Отменно братишка врезал, – согласился взводный. – Вовремя ты сообразил.

– Четверых насмерть завалил, подранки тоже есть, – сообщил Батя. – Видать, парень, не впервой тебе по живым мишеням стрелять.

– Приходилось угощать двуногих скотов, – самодовольно подтвердил Левантов. – Я бы всех положил, но боялся своих зацепить.

В глубине темной улицы мелькнули новые тени, в ту сторону немедленно обратились стволы автоматов и винтовок, но тревога получилась напрасной. Подбежавшие люди оказались отрядом солдат под командой представителя гарнизонного солдатского Совета.

Адам и его автоматчики вернулись в здание, а все прочие занялись ранеными товарищами. Во взводе Селютина серьезно пострадали четверо, в том числе матрос из 1-го отделения, фамилию которого Роман так и не выяснил. Знал только, что парня зовут Антоном. Он стал перевязывать раненому рассеченный лоб и заплывший глаз, но появился фельдшер и не слишком вежливо потребовал, чтобы посторонние не мешали ему свое дело делать.

Встав, Роман набрал пригоршню снега и приложил к подбородку. Стало чуть легче.

– Отделение, ко мне! – негромко прошипел он. – Разберемся, кто напал на нас.

Жилистый недомерок, едва не зарезавший его в короткой схватке, валялся на мостовой раскинув руки. Одет он был в добротное – наверняка краденое – шерстяное пальто, безжалостно обрезанное чуть выше колен. Укороченные полы пальто разметались, открыв голую грудь, разрисованную наколками.

– Шпана блатная, – осуждающе сказал солдат из Совета. – Из тюрем всех подряд выпускали, вот урки и разгулялись. И дезертиры вместе с ними – эти громче всех кричат за революцию, а сами только пограбить и напиться мечтают…

Боль отпускала, Роман уже мог двигать челюстью и разговаривать. Постепенно возвращалась и способность соображать. Припомнив обстоятельства недавнего штурма, Рома коротко ругнулся и взял за грудки Саню-Дракуна. Тот аж отшатнулся, напуганный диким взглядом командира.

– Ты чего? – Саня осторожно отпихивался. – Чего случилось?

– Где тот рыжий, которого ты в самом начале приложил?

– Да хрен его маму знает… – Матрос наконец высвободил бушлат. – Ты про того, который на Тимоху Самойлова лопаткой махал? Я знатно гаду врезал, он тут же вырубился.

Роман бросился к задержанным погромщикам, однако рыжебородого среди них не было. Встревоженные матросы настороженно подняли винтовки на изготовку, а Назар хмуро поинтересовался, из-за чего шухер.

– Рыжий, вся морда бородой заросла, в солдатской одежде, с польским выговором, – объяснил Роман. – Похоже, тот самый, который пытался к штабному вагону сзади подобраться. Террорист из польского легиона!

Братишек его доводы не убедили, но Левантов нервно закричал:

– Они всегда сзади подкрадываются и бьют в спину! Может, и сейчас, пока мы тут столпились, террорист с черного хода лезет!

Взвод матросов побежал вокруг дома. Когда обогнули угол дома, впереди щелкнул винтовочный выстрел, потом еще несколько. На заднем дворе они обнаружили раненого солдата-гвардейца. Солдат рассказал, что кто-то напал со спины, выскочив из-за деревьев, и пырнул штыком или ножом. Товарищи по караулу подоспели быстро, нападавший прытко ускакал в сад, а караульные погнались за ним, стреляя вдогонку.

Заматывая бинтом колотую рану левого плеча, Роман спросил, как выглядел бандит.

– Говорю же, сзади набросился, не видел я рожу… – Солдат морщился и пыхтел. – В сердце, сука, метил, но я услышал звук и начал поворачиваться – вот клинок и вошел наискосок… Вроде бы высокий был, повыше меня… И вот еще – лях он, по-ихнему матерился. Ударил меня и прошептал: сдохни, мол, москаль, курва мать…

Понимающе покивав, Георгий глубокомысленно изрек: дескать, братья-славяне нам еще долго гадить будут.

Вернулись три солдата Литовского полка, доложившие, что гад, ранивший их товарища, махнул через ограду и скрылся в переулках. Для очистки совести Роман организовал прочесывание окрестностей, но ни в саду, ни в прилегающих улочках никого подозрительного не обнаружили.

Через час Подвойский построил охрану особняка, объявил благодарность и приказал возвращаться на вокзал. Духонина и его жену увезли в грузовике и разместили в штабном вагоне. Крыленко остался в Ставке под охраной войск, подчиненных Могилевскому городскому Совету и солдатскому комитету.

Глава 5

Обломахтунг

Проснувшись от шума голосов, Рома собрался было гаркнуть, чтобы родители перестали ссориться в его спальне. Однако сквозь приоткрытые веки он успел разглядеть бродивших в проходе между койками мужиков с винтовками. Кажется, события последних дней не были кошмарным сном.

Сев на вагонной лежанке, он спросил, щурясь от яркого света:

– Где мы, черт побери?

Чей-то голос – вроде бы Назара – прогудел в отдалении:

– Проснулся, кажись. Значит, живой.

Другой голос – тоже смутно знакомый – добавил:

– Здоров ты спать. Чай, писарем служил али пожарником.

Отмахнувшись, он пошел – по зову мочевого пузыря – в конец вагона. На этот раз он был ученый и прихватил котелок теплой воды, а в кармане бушлата со вчерашнего дня припас газетку и кусок мыла для правильной гигиены.

За окнами торопливо бежали сугробы, кусты, верстовые столбы. Вернувшись к своим, Рома поинтересовался:

– Завтрак я, конечно, проспал?

– Побудки не было, – усмехнулся Павел Андрющенко. – Держи, мы тебе оставили. Обеда пока не предвидится.

Матрос передал командиру отделения газетный сверток, в котором обнаружились несколько ломтей черного хлеба и сала, вареная картофелина, четвертушка луковицы, а также соленый огурец.

– Откуда такая роскошь? – поразился Роман. – Неужели ресторан обчистили?

Бойцы дружно посмеялись и поведали, что купили у теток, торговавших на вокзале. Причем не отобрали, угрожая лязганьем затворов, а честно расплатились. Откуда взялись деньги, Рома спрашивать не стал – видел, как братишки шарили в карманах убитых перед Ставкой погромщиков. Ну что поделаешь, на войне всякое случается.

Понимающе глядя, с какой жадностью оголодавший журналист поглощает дары фронтовой удачи, Батя грустно сказал:

– Обманул нас пулеметчик, не разжились мы выпивкой в генеральской столовой.

– Кто же знал, что там сразу часовых поставят, – вздыхая, оправдывался Левантов. – И на вокзале самогона не нашлось, до нас кто-то оприходовал.

– Самогон-то найдется, – сообщил Батя, строго добавив: – Только не советую пить. Пока вы дрыхли, как два сурка, приходил литвин из штаба. Вроде как наркомы с вами покалякать хочут. Так что подшивайте чистые воротнички, сапоги ваксой до блеска надрайте – вас еще позовут.

– Кого нас? – не понял Роман. – И за какой надобностью нас вызывали?

– Нам того не докладывали. – Цусимский ветеран развел громадными лапищами. – А звали вас двоих – тебя и Егорку.

Иван Савельич кивнул на Левантова. Тот сделал удивленное лицо, почесал зарастающую щетиной щеку и зачем-то уточнил:

– Я, уважаемый, не Егор, а Гога… Хотя называй как хочешь.

Доедая последние куски огурца, сала и картошки, Роман рассеянно слушал, как несколько матросов хвастаются: мол, успели поваляться на станции с гарными дивчинами, запросившими за услуги совсем дешевую цену. «Кстати о гарных дивчинах… – машинально подумал Рома. – Пора возвращаться в цивилизованные времена. Свои дела здесь я, кажется, закончил».

Включать машинку посреди вагона, на глазах множества свидетелей, не стоило. Пойдут ненужные разговоры, лишние хроноклазмы разразятся. Он собирался сойти на ближайшей станции, укрыться за кустами или в другом укромном уголке, где нет лишних глаз. Наверное, потом его сочтут дезертиром или без вести пропавшим.

– Прытко тарахтим по шпалам, – сказал он бодро. – Скоро ли будет Витебск?

Его не расслышали – братва резалась в какую-то извращенную карточную игру, но не «дурака», не «очко» и не «буру». Левантов пересел поближе из соседней секции, тоже посмотрел в окно и проговорил:

– Машинисты гонят полным ходом, не иначе наркомы торопятся в столицу воротиться. Витебск проследовали без остановки, когда я только проснулся. Часа за полтора до тебя. Не помнишь, какая станция следующая?

– Вроде бы из больших должны быть Новосокольников, Дно, а дальше – Царское Село… На таких скоростях к утру будем в Питере.

– К утру? Паровоз пройдет весь путь, не заправляясь углем и водой?

– Даже не знаю… Самому хочется сойти на берег.

Гога подал умную идею. Скорее всего, паровоз поставят на бункеровку. Вот на этой-то остановке и надо будет осторожненько покинуть вагон – якобы по нужде. Иначе как бы не пришлось ночью прыгать со ступеньки в снег с риском напороться на опасные острые предметы…

Воображение принялось подбрасывать еще более мрачные варианты, однако вновь появился товарищ Адам, пригласивший Мамаева и Левантова пройти за ним. Утешало лишь, что не было приказа оставить оружие в вагоне.

Впрочем, от пистолетов их освободили простейшим способом – Подвойский любезно предложил снять верхнее платье. Браунинг Романа остался в кармане дубленки. Левантов, скинув шинель, собирался повесить кобуру на гимнастерку, но Дзержинский протянул руку, отобрал ремень и спросил доброжелательным голосом:

– Где раздобыли парабеллум?

– В последних боях германца сильно побили. Снял с дохлого офицера.

Железный Феликс расстегнул кобуру, вытащил длинноствольный пистолет, зачем-то рассмотрел фабричное клеймо, одобрительно кивнул. Затем снова вложил парабеллум в деревянную коробку, но не вернул Георгию, а повесил ремень на спинку своего стула и предложил товарищам садиться.

Подошел Сталин, приветливо улыбнулся (знаем мы, чем твои шуточки-улыбочки кончаются, забеспокоился Роман) и осведомился:

– Не откажетесь с нами отобедать?

Незнакомый мужик в кавалерийском мундире принес большую кастрюлю, из-под крышки которой выбивался ароматный пар. Поставив кастрюлю на стол, кавалерист ушел, но вскоре вернулся со стопкой тарелок, ложками и буханкой хлеба – опять-таки черного. В следующий заход на столе появились миска соленых огурцов, стаканы и большая бутылка с прозрачной жидкостью. Хотя на бутылке не было этикетки, Рома предположил, что в стеклянном сосуде находится водка, и угадал.

– Угощайтесь, товарищи, – пугающе ласково произнес Дзержинский.

Борщ оказался жиденький. Роману досталось полкартофелины, кусок сала и немного капусты. Учитывая время и место действия, не так уж плохо. Сталин предложил выпить за успешное выполнение важного задания революционного Советского правительства. Водка шершаво, как жидкий напильник, полилась в гортань, напомнив «Московскую» провинциального розлива или «Сибирскую», появившуюся на прилавках незадолго до Олимпиады.

Худшие опасения Романа сбылись молниеносно. Умудренные подпольным опытом большевики-конспираторы непринужденно превратили застольную беседу в основательный допрос. Даже странно, что они так поздно решили выведывать подробности темного прошлого подозрительной парочки.

Первым попал в обработку Левантов. Радиста-пулеметчика раскручивал Подвойский, дотошно расспрашивая про дела на Румынском фронте. Георгий отвечал словоохотливо и рассеянно, все время поглядывая на бутылку. Внезапная лаконичность поразила Георгия, когда разговор зашел о его жизни перед войной и во время войны. Опустив глаза в почти пустую тарелку, солдат буркнул:

– Разное бывало, когда в первый раз дезертировал… Прошлой зимой все-таки замели… без документов. А не то…

Он замолчал. «Бродяжничал, наверное, – подумал Роман. – А может, на большой дороге промышлял». Наверное, похожие мысли посетили не только его, потому что Дзержинский настойчиво повторил вопрос.

– Руки у вас интеллигентные, – сказал Железный Феликс. – Не похоже, что занимались тяжелым физическим трудом.

– Тяжелым, но не физическим. – Георгий поднял грустный взгляд. – Говорю же, много всякого случилось, когда папашу посадили.

С минуту Дзержинский пристально разглядывал его, но пулеметчик выдержал детскую игру в «гляделки».

– Ну, к этому вопросу мы еще вернемся, – многозначительно произнес будущий глава ВЧК. – Какое у вас образование?

– Реальное училище и три года технического. Кроме того, занимался самообразованием, люблю художественную литературу, синематограф, оперетту…

– Языки знаете?

– Немного. Английский и немецкий.

Неожиданно Подвойский произнес непонятную фразу. Георгий не обратил внимания на странные звуки и выжидательно смотрел на Дзержинского. Подвойский прокомментировал:

– Похоже, ни греческого, ни латыни он не знает.

– Он же сказал, что учился в реальном, а не в гимназии, – сказал Сталин и перевел взгляд на Романа. – Вы говорили, что были связаны с московскими подпольщиками. Кто может подтвердить ваши слова?

Роман был совершенно спокоен – подобную ситуацию он репетировал заранее. По-простому, можно было врать все, что в голову взбредет. Вожди революции смогут проверить его слова не раньше, чем поезд доберется до Ленинграда, то есть до Питера, а к тому времени матроса Мамаева в эшелоне уже не будет. Тем не менее, он заблаговременно подготовил убедительную легенду, проверить которую не сможет даже Чрезвычайная комиссия.

– Ну с самим товарищем Покровским я почти не знаком. Только однажды сильно поспорили насчет личности Ивана Грозного… Немного знаю Осинского – его настоящая фамилия Оболенский, зовут Валериан Валерианович. Нашей группой руководил товарищ Аркадий, настоящую фамилию не называл. Оружие и сведения о военных приготовлениях я передавал Маклакову, вот кто сможет убедить вас, что я не провокатор.

На самом деле проверить его слова было весьма сложно. Пресловутый товарищ Аркадий, он же Евсей Флейшер, за три дня до штурма Зимнего был направлен из Москвы в Харьков, где вскоре погибнет в боях с украинскими националистами. Иван Маклаков должен быть убит сегодня ночью в перестрелке с пьяными анархистами.

– На провокатора вы не похожи, хотя ваши действия непросто объяснить, – заметил Сталин почти миролюбиво. – Но мне трудно поверить, что вы могли спорить с Покровским.

– Это было непросто. Михаил Николаевич растоптал меня и заявил, что мои взгляды на опричнину лишены классового анализа, а потому я скатываюсь на антимарксистские позиции…

Его прервал дружный хохот. Сталин смеялся, закрыв глаза ладонью. Дзержинский держался за грудь, будто задыхался – вероятно, уже появились признаки туберкулеза. Подвойский уронил пенсне, но поймал на лету и теперь размахивал им, как дирижерской палочкой.

– Знакомая история с нашим историком, – сказал наконец Сталин. – Вы представьте, на Лондонском съезде… Ну, неважно. А вы говорили, что журналистом работали. В каких газетах?

– В основном, писал статейки в бульварных листках вроде «Московского слова», в «Зрителе» печатался, в «Развлечении». Это позволяло сводить концы с концами. Потом наловчился писать авантюрные романы с продолжением, в издательстве Желтова вышли мои книжки «Грешная Афродита», «Офицер и крестьянка», «Измены Наташи Ростовой», «Англицкий шпион», «Подлинная история Анны Карениной». Потом, уже во время ссылки, туркестанский «Верблюд и одалиска» печатал мой авантюрный роман с продолжением «Гарем турецкого паши».

– Видел такую дрянь в книжных лавках, но никогда не читал, – сообщил Подвойский. – И не стыдно вам? Вроде бы юноша правильных взглядов, а писали развлекательные глупости на потребу буржуазной публике.

– Напрасно вы так думаете. – Рома сделал обиженное лицо. – Я под развлекательной оберткой старался разоблачать царский режим и буржуазные нравы. Вот, например, «Подлинная история Анны Карениной»…

Сюжет этой ненаписанной книги он придумал еще в студенческие годы. Сначала компания просто дурачилась, потом пытались слепить капустник для институтского театра самодеятельности, потом пьеса превратилась в сценарий факультетской команды КВН, а потом они снова дурачились. По сюжету Анна, кидаясь под поезд, промахнулась, не попала под колеса, но вмазалась лбом в стенку вагона и потеряла память. Ее подобрали цыгане, Анна прижилась в таборе, выступала на базарах с песнями и плясками. Тем временем ее дочка выросла, связалась с революционерами и швырнула бомбу в губернатора. На суде память внезапно вернулась, когда Анна узнала в прокуроре своего сына от Каренина. Следовала жуткая сцена: сын тоже узнал матушку, которую считал безвозвратно погибшей, помог освободить сестру, и они втроем бежали в Краков, чтобы присоединиться к революционным эмигрантам. Однако в перестрелке на границе Анна ранена и попадает в руки жандармов. В тюрьме она встречает Родиона Раскольникова, приговоренного к каторге за убийство старухи-процентщицы. Каторжники бредут по Владимирскому тракту, а за ними неотступно следуют покинувшие могилу старуха-процентщица и ейная племянница, коих нечистая сила послала погубить Анну Каренину…

– Прекратите, не могу больше слышать! – вскричал Подвойский, у которого от смеха слезились глаза.

– Действительно, у нас есть разговор поважнее, а времени маловато, – поддержал его Дзержинский.

Он посмотрел на Сталина, тот кивнул, раскурил трубку и, пуская ядовитый махорочный дым, произнес:

– Поймите наше недоумение, товарищи. Приходят двое, между собой якобы незнакомые, пугают нас предсказаниями, причем предсказывают одно и то же, словно сговорились.

– Но ведь ничего плохого не случилось, – жалобно-виноватым тоном нашкодившего гимназиста захныкал Гога Левантов. – Не знаю, какого лешего матроса понесло разыгрывать из себя пифию, за него отвечать не собираюсь…

Резким голосом, интонации которого вскоре будут принуждать к откровенности самых махровых контрреволюционеров, Дзержинский отрывисто потребовал:

– За себя скажите.

– Ну как вам сказать… Много всякого на фронте насмотрелся. Знаю, чем такие набеги на штаб кончаются. Вот и посчитал своим долгом предупредить. Вы уж извините, ради мировой революции, если неправильно поступил.

– Трудно сказать, правильно или неправильно поступили вы, – задумчиво, как бы размышляя вслух, проговорил Сталин. – Трудно сказать, правильно или неправильно поступили мы, когда поверили вам и отправились в Ставку. Как видим, обошлось без большого кровопролития, настроения офицерства не качнулись в сторону открытого выступления против Советской власти. Но мы не можем сказать, что бы случилось, не послушай мы ваших советов.

– Боюсь, это можно представить. – Дзержинский говорил, кривясь, как будто лимон прожевал или зубы болели. – Крыленко собирался ждать Духонина в своем вагоне. А там, на рельсах, такая толпа из сотни бандитов легко смяла бы охрану. И не только Духонина бы закололи, но и самого Крыленко. И никто не знает, как бы тогда повели себя офицеры, батальон георгиевских кавалеров, ударные батальоны – этого добра тоже поблизости хватает.

Протерев пенсне, Николай Ильич Подвойский резким движением встал со стула, подошел к окну и, глядя на закат, сказал:

– Ну почему же никто не знает? Как вы сказали, товарищ Юзеф, это вполне можно представить. Немалая часть офицеров стала бы враждебнее к большевикам, а разве нам такое нужно?

– Согласен, – сказал нарком и член Политбюро. – Офицеры, как и крестьяне, политически ненадежны, мы стараемся сохранить их нейтралитет, и никак нельзя отпугивать военных. Они нам еще пригодятся.

– Вот именно, – подхватил Роман. – А такие, как Иудушка Троцкий, а также его прихлебатели вроде Крыленко, Дыбенко, Раскольникова и Антонова-Овсеенко…

Он замолчал под удивленным и зловещим взглядом Сталина. Вынув трубку из челюстей, нарком осведомился настороженно:

– Что вы имеете в виду? У вас есть сведения о том, что народный комиссар Троцкий собирает свою фракцию?

«Попался, – запоздало сообразил Роман. – Их вражда еще не перешла в активную фазу. В данный момент Сталин испытывает лишь легкое раздражение в отношении Троцкого». Надо было выкручиваться.

– Насчет фракции не скажу, но мы, в партийных ячейках, все-таки видим, что творится. Вокруг наркоминдела собираются чрезмерно радикальные революционеры, готовые проливать реки крови там, где можно бы обойтись словами убеждения.

– Верно говорит, – как всегда неожиданно поддержал его Левантов. – У них, у троцкистов, мозги набекрень. Потом всем трудовым народом расхлебывать будем.

Вожди переглянулись, после чего направили задумчивые взгляды на матроса и солдата. Подняв указательный палец, Подвойский сказал строго:

– Конечно, в руководстве партии случаются разногласия, но говорить о фракциях не стоит. Нет в партии большевиков никаких фракций. Тем более нельзя использовать такие слова, как «троцкист».

Следующий выкрик Георгия поразил Романа, да и всех остальных – Левантов совершенно отбросил свою обычную маску веселой флегматичности.

– О троцкизме говорить пока рано, зато стоит подумать, на какие денежки жил он в роскошных отелях Нью-Йорка. Кто-то верит, будто за его статейки многотысячные гонорары платили? Да он скорее гонорею заработал бы, чем гонорары!

Последовал новый обмен многозначительными взглядами. Дзержинский негромко проворчал: мол, об этом давно следовало подумать, но Старик почему-то ценит давнего приятеля по лондонской эмиграции. Затем, сильно хмурясь, «товарищ Юзеф» опять обратился к Роману:

– Расскажите, каким образом вы пришли к выводу, что в Ставке может случиться нападение на Духонина.

– Чистая логика. – Рома пожал плечами. – Мы на флоте насмотрелись, как толпа теряет рассудок и начинает убивать командиров. Что-то подобное должно было случиться и в Могилеве. Признаюсь, я боялся более серьезных происшествий. Поэтому и просил, чтобы в Ставку поехали спокойные люди, способные принимать разумные решения.

Взгляды старых большевиков оставались недоверчивыми, но не враждебными. После недолгого молчания Дзержинский сухо проговорил:

– Простая логика? Порой мне казалось, что вам точно известно все, что должно случиться.

– Если бы я знал, что случится, то действовал бы совсем иначе, – вырвалось у Романа. – Я бы встретил напавших на Ставку не прикладами, а залпами. Я бы постарался взять живьем рыжего главаря. Я бы устроил засаду в саду губернаторского дома, чтобы пленить террориста, который пытался проникнуть через задний проход… простите, через черный ход. Наконец, я бы постарался уговорить вас отправить двумя днями раньше тысячу надежных бойцов прямо на станцию Старый Быхов, чтобы не допустить бегства Корнилова, Деникина и остальных.

Втайне он рассчитывал разрядить обстановку, насмешив собеседников якобы случайной оговоркой насчет заднего прохода. Однако засмеялись они совсем по другому поводу. Подвойский сказал, усмехаясь:

– Не корите себя, товарищ, нам не дано знать будущего, ясновидцы – это глупый средневековый предрассудок. Между тем вы своевременно посоветовали нам отрядить часть войск на перехват корниловского отряда. К вашему сведению, нашим товарищам удалось установить, по какой дороге идет его банда, и генерала Корнилова ждет засада с бронепоездом.

– Прекрасно. – Рома криво улыбнулся, затем процитировал старую любимую книжку: – Я – жуткий молодец. Очень надеюсь, что революция не приведет к гражданской войне, что не будет братоубийства, разрухи, многомиллионных жертв, эпидемий.

– Эпидемий? – настороженно переспросил Сталин. – Каких эпидемий?

Хватив еще полстакана водки, Роман популярно разъяснил, откуда возьмутся эпидемии чумы, оспы, чахотки, тифа сыпного и брюшного, равно как остальные прелести, неизбежно сопровождающие войну и разрушение государственных механизмов. Понимающе покивав, Дзержинский согласился:

– Действительно, простая логика. Увы, товарищи, эта парочка – либо исключительно подготовленные провокаторы, либо просто умные люди. Я не могу представить, кто бы мог подослать к нам агентов-провокаторов, чтобы предотвратить гражданскую войну.

– Как я уже сказал, ясновидение противоречит материалистическому мировоззрению, – поддакнул Подвойский. – Никто не знает, какое будущее нас ждет.

Он был прав лишь частично. К примеру, еще вчера Рома точно знал, какое будущее ждет Россию. Сегодня, когда реальность изменилась, его знания перешли в состояние стремительной девальвации. Поток событий хлынет в другое русло, история будущего неотвратимо изменится. Он совершенно не представлял, какой станет обновленная история, мог лишь надеяться, что смог улучшить будущее, предотвратив гражданскую войну. Тем не менее, кое-какие соображения, основанные на знании разрушенной реальности, у него имелись. Поэтому следовало предупредить этих людей за недолгие часы, которые он проведет в их времени. Потом будет уже поздно.

Расплескав по стаканам содержимое бутылки, Рома провозгласил тост:

– Товарищи, предлагаю выпить за наше светлое будущее. Постараемся справиться с теми угрозами, которые можно предвидеть из сегодняшнего дня.

Взгляды вождей выражали скепсис и сомнение, но водку все выпили, как положено, залпом. Неизбежно должен был последовать вопрос о тех угрозах, которые предвидит излишне умный московский журналист, но первым высказался Левантов. Морщась, он проворчал:

– Водка-то кизлярская. Горло дерет, как рашпиль.

– Не лучшего качества, – признал Сталин. – А вы какую обычно пили?

В который уж раз на протяжении авантюрного похода сквозь бездну времени Роман похолодел от страха, предчувствуя близость провала. Как бы хорошо ни готовился он к выполнению миссии, но всех деталей жизни в прошлом узнать невозможно. Рома понятия не имел, какие сорта водки или коньяка существовали в этом времени. В отличие от него Левантов прекрасно разбирался в проблеме и, отмахнувшись, лениво сказал:

– Лучше всех настоящая «Московская особенная» по рецепту профессора Менделеева. Но кто ж его знает, какую дрянь нам разливали в кабаках и трактирах. Вот я однажды пил настоящую грузинскую чачу – это, я вам скажу, нечто потрясающее.

– Друзья-кавказцы тутовкой угощали, – осмелился вспомнить студенческие годы Роман.

Сталин ностальгически хмыкнул – не иначе подумав о родных краях. Однако Дзержинский бросил раздраженно:

– Угомонитесь, пьяницы. Мамаев, вы намекали, будто какие-то угрозы предвидите…

Дрянная водка развязала язык и звала на подвиги. Рома с огромным трудом удерживал слова в гортани, чтобы не сболтнуть лишнего. Говорить приходилось медленно и сбивчиво, словно он был мертвецки пьян.

– Так точно. Кое-какие предположения можно сделать. Даже если не случится большой гражданской войны, будут вспыхивать мелкие мятежи. Нельзя исключить наступления австро-венгерских и турецких войск. Сепаратисты поднимут голову, постараются подавить Советскую власть на периферии – в Бессарабии, на Украине, Кавказе, в Средней Азии.

– Антанта начнет интервенцию – к гадалке не ходи, – присоединился Левантов, демонстрировавший недюжинный пророческий дар. – Англичане на севере высадятся, японцы Владивосток захватят, и американцы в Сибирь могут забраться…

– Казаки будут бунтовать. – Роман попытался непослушными пальцами взять бутылку, где оставалось грамм триста «огненной воды».

– Казачество расколется, – пренебрежительно размахивая пустым стаканом, возразил Георгий. – Богатых казаков немного, а бедняки за большевиков встанут… Нет, дорогие товарищи, главная опасность – это националисты окраин. И, конечно, интервенты. А у нас флот совсем слабенький…

Осуждающе посмотрев на двух оракулов, едва вяжущих пресловутое лыко, Сталин укоризненно покачал головой и высказался: дескать, пьянство может оказаться пострашнее даже самых грозных интервенций. Затем отобрал у Романа бутылку и распорядился, чтобы принесли чай покрепче.

– Вы заговариваетесь, молодые люди, – осуждающе добавил Подвойский. – При чем тут флот?

Все верно, большевистские лидеры Советской России пока не понимают всю важность военного флота для великой державы. Потому и пустят на переплавку прекрасные линейные крейсера. Спохватятся, когда поздно будет – ни заводов не останется, ни кораблестроителей.

Сил для продолжения борьбы не оставалось. Чувствуя, что сделал даже больше, чем был способен, Роман тоскливо глотал обжигающий чай, закусывая рафинадом базальтовой твердости. «Если проскочим Дно без остановки, прыгну на ходу, – решил он. – Как там у Высоцкого – я б прыгнул в ночь из электрички…»

Между тем Георгий обжегся, хлебнув слишком горячего чая, и хрипло заявил:

– Будущее в наших руках, товарищи. Мы должны четко представить себе мир всеобщей справедливости и построить идеальное общество, в котором будут жить ваши… то есть наши потомки.

– И как же вы представляете себе этот мир идеального будущего? – осведомился Дзержинский с мрачной физиономией. – Уэллса мы читали, но не воодушевились.

И тут Левантова понесло, как того Остапа. Телеграфист-пулеметчик, якобы знакомый с юным Лаврентием Берия, принялся описывать будущее в таких подробностях, что Роман мгновенно протрезвел.

Георгий красочно описывал страну, застроенную прекрасными многоэтажными домами, в которых из крана течет горячая и холодная вода. Он говорил о заводах, на которых умные машины освободят рабочих от большей части физического труда, а людям-специалистам останется лишь управленческая и конструкторская деятельность. Подозрительно точно рассказал Гога про танковые армады будущей войны, про реактивные самолеты и ракетные снаряды, про бомбы, способные превратить в грибовидное облако целый город. Затем Роман услышал о соединенных во всемирную сеть электрических аппаратах, с помощью которых человек, не выходя из дома, сможет смотреть любые кинофильмы, видеть и слышать друзей с других континентов и даже управлять целым заводом автоматических станков…

Подобный бред едва не рассеял подозрения Романа, всерьез решившего, будто Левантов тоже явился в 1917 год из будущего. К его ужасу, подозрения были подтверждены буквально следующими словами Георгия, поведавшего, что 12 апреля 1961 года очень большая ракета поднимет в космос русского офицера летчика по имени Юрий Гагарин.

Притворившись пьяным, Рома попросил разрешения вернуться к подразделению. Надев полушубок, он первым делом нащупал пистолет в боковом кармане. Левантов тоже застегивал ремень с кобурой.

Махнув им на прощание, Сталин печально проговорил:

– Шестьдесят первый год? Не скоро… Мне будет восемьдесят два… Не доживу, наверное. В нашем роду мужчин-долгожителей не было.

«Не доживешь чуть больше восьми лет», – мысленно согласился Роман и сказал бодро:

– Ну почему же? Если вести здоровый образ жизни, меньше курить, регулярно делать физические упражнения – можно и больше прожить.

Сейчас его больше всего беспокоил Гога. Еще на звездолете Роман слышал обрывки разговоров, из которых сделал тревожный вывод. Кажется, ставшие его друзьями люди будущего предполагали существование неизвестных оппонентов, которые тоже пытались изменить историю. В предпоследний день Бартольд прямым текстом сказал Рагнаре и Лантаниуму: дескать, у нас есть конкуренты. И вот выясняется, что некий Георгий Левантов осведомлен о событиях будущего, то есть прибыл в ноябрь 1917 года из более поздних времен.

Дважды два всегда равно четырем, а скальпель Оккама отметает усложненные гипотезы. Таким образом, элементарная логика заставляет предполагать, что Гога и есть представитель конкурентов. Решение также казалось очевидным – пристрелить, пока не наделал бед. Хотя, с другой стороны, до сих пор от Левантова не было никакого вреда кроме пользы. Вдвоем они совершили МНВ, ведь в одиночку Роману не удалось бы отменить могилевскую катастрофу.

Сжимая в кармане рукоятку браунинга, Рома лихорадочно раздумывал, как ему поступить. Победила давняя привычка перекладывать ответственность на старших по званию, должности и прочим важным показателям. «Пусть Карло и Кориандра скажут, что с ним делать, – решил он. – Один хрен, на глазах у такой толпы стрелять нельзя. Свои же на штыки поднимут».

Когда они шли по вагону, занятому отрядом Красной гвардии, паровоз разразился гудками и стал сбавлять ход.

– Вроде тормозим, – обрадовался Георгий.

Красногвардеец, носивший тужурку железнодорожника, подтвердил:

– На станции Дно будем стоять не меньше часа. Бригада на паровозе из нашего депо, они еще в Могилеве плакались, что до Питера угля не хватит.

Повернувшись к Роману, мнимый пулеметчик умоляющим голосом прогундосил:

– Слышь, командир отделения, как бы мне на твердый грунт сойти? У взводного просить разрешения или твоей власти достаточно?

– Я почему-то думаю, что все свалят на берег без всяких разрешений. – Прочно войдя в роль бывалого морского волка, поросшего ракушками от макушки до портянок, Рома добавил: – Как только пришвартуемся, сразу и сойдем на причал… ну, сам понимаешь, на перрон.

– Пойдем на Дно. – Гога понимающе подмигнул.

Вернувшись на свою лежанку, Рома вытащил пистолет, оттянул затвор, засылая патрон в ствол, поставил браунинг на предохранитель и снова убрал в карман. Недоумевающей братве он объяснил: дескать, возле Ставки не смог быстро выстрелить, поэтому теперь его машинка будет всегда заряженная и готовая к бою.

– Умные люди две волыны таскают, – просветил его Иван Савельич. – Одну в кобуре на боку, другую в кармане. Если горячо станет, лучше палить с обеих рук.

Совет звучал вполне здраво, и Рома решил, что в следующий раз, если будет надобность, обязательно раздобудет наган в кобуре.

Эшелон между тем остановился на темной станции. Толпа вооруженных людей хлынула на перрон, Левантов сразу пропал из виду. Роман торопливо пересек пути, отбежал подальше, вышел к пустырю и спрятался в кустах. Вроде бы никто здесь его не видел.

Не обращая внимания на мороз, он расстегнул полушубок и бушлат, задрал форменку и тельняшку. Из внутреннего кармана тонкой фуфайки неведомой, но прекрасно гревшей тело материи он извлек плоскую – в локоть размером и карандаш толщиной – гибкую квадратную пластину мультифункционала. Волшебный аппарат легко развернулся, открыв клавиши, как на пишущей машинке. Засветился голографический куб – своего рода трехмерный экран. Роман быстро ввел пароль и выбрал в меню команду вызова звездолета.

И тут случилось страшное – «Мечтатель» не ответил. Чуть ли не матерясь в голос, Рома повторял и повторял отправку сигнала, но не получал ответа.

Прошло много времени – он потерял счет минутам, прежде чем на голографии появилось перекошенное помехами прекрасное в нечеловеческом совершенстве лицо Кориандры. Объемная картинка словно искажалась, отдельные фрагменты исчезли, замененные нагромождением разноцветных кубиков.

– Роман, это ты… – Звуки голоса рвались, прерываясь шипением, позвякиванием и гудением. – Произошло…

– Не слышу, – слишком громко сказал Роман. – Что происходит? Я выполнил миссию. Когда пришлете катер?

– …ближайшее время не можем… никли пробле… в далекое прошлое… пробую другие частоты… – Некоторое время были слышны лишь неразборчивые потрескивания, затем голос Кориандры произнес отчетливо: – У нас возникли проблемы. Продержись немного, мы скоро вернемся.

На этом оптимистичном заверении связь прервалась. В отчаянии Рома принялся переключаться на другие диапазоны частот, однако вместо звездолета ответил совсем другой абонент. Вытаращив глаза на голографию знакомой физиономии, Роман прошептал в полном обалдении:

– Ты? Откуда ты взялся?

После паузы объемное изображение, запинаясь, ответило:

– Представь себе, у меня возник такой же вопрос. Наверное, нам нужно поговорить… – Помолчав, голографический собеседник загадочно произнес: – Да уж, полный обломахтунг…

Они договорились встретиться на перроне возле вагона комендантской полуроты. Роман спрятал ненужный мультифункционал в карман фуфайки, заправился и, держа ладонь на рукоятке пистолета, зашагал к станции. Примерно на полпути он резко остановился, вспомнив первый вопрос Кориандры: «Роман, это ты?..» Очевидно, красавица из XXIV века подозревала, что подобные устройства связи могли быть не только у Романа Мамаева.

Злой и решительный, он продрался сквозь кусты и продолжил путь к железнодорожному узлу, на котором отрекся от престола государь Николай Александрович. Над ухом назойливо гудел крылышками какой-то жук, чудом не впавший в зимнюю спячку. Впереди сигналили гудками и светили прожекторами паровозы, по перронам и путям бродили бойцы разных подразделений, а матрос-комендант Приходько матерно требовал от командиров загонять личный состав обратно, вашу мать, по вагонам, потому как пора отправляться.

Глава 6

Сражение в пространстве и времени

Далекие предки, еще не создавшие даже радиолокацию, понятия не имели о корабле, притаившемся на расстоянии десятков мегаметров от планеты. «Мечтатель», субсветовой космический корабль 2-го поколения, заложенный на орбитальной верфи 4 февраля 2309 года и стартовавший к звезде Капелла 28 марта 2314 года, завис на геостационарной орбите в конце осени 1917 года. В городе Могилев, где развернулись главные события хронокоррекции, было утро 21 ноября, в Англии заканчивался предыдущий день, а где-то над Тихим океаном вскоре наступит 22-е.

Технари во главе с Лантаниумом устали ждать и занялись проверкой оборудования. Главный реактор дремал на минимальной мощности, роботы под руководством Карло тестировали отражатель, Бартольд перезагружал программы, Рагнара управляла роботами, перебиравшими генераторы кваркового синтеза. Вахту возле мониторов несли две главные в экипаже стервы. Поскольку обе с давних пор немного враждовали, женщины сидели за мониторами в разных отсеках, однако изредка переговаривались, обмениваясь впечатлениями, а также спонтанно возникавшими мыслями.

Разумеется, ни та, ни другая, ни два их предшественника не следили за событиями в режиме реального времени. Альтаира и Кориандра спокойно проспали предыдущие десять часов и теперь изучали накопившиеся видеофайлы. Наблюдение за происходящим на Земле вели миниатюрные роботы, передававшие изображения и звуки на звездолет. Крохотные устройства предназначались для слежения за фауной других планет, но Кориандра, астробиолог экспедиции, предложила использовать их на Земле, придав внешний вид летающих насекомых.

Приступив к просмотру, Кориандра была даже немного разочарована: основная фаза воздействия на ход исторических событий уже свершилась. Перед ней мелькали трехмерные картинки, записанные видеокамерами в эшелоне. Сцены примитивного быта предков она брезгливо прокручивала, при этом порой пропускала важные подробности. Поэтому некоторые события стали для нее сюрпризом. Несколько минут Кориандра смотрела кадр за кадром, а потом, остановив изображение, открыла отчет предыдущей смены.

Как и следовало ожидать, Бартольд и Рагнара тоже следили за происходящим на планете не очень-то внимательно. Важный факт встречи «исполнителя Мовитц» с «исполнителем Зелен» они лишь зафиксировали, не придав особого значения. Кориандре пришлось потратить лишних полчаса, чтобы выяснить удивительный факт: оба исполнителя заявились в одну и ту же точку столицы, причем теперь оказались в одном транспортном средстве.

Связавшись через интерком с Бартольдом, она потребовала объяснений.

– Да не дергайся ты, – рассеянно посоветовал инженер-оператор, он же навигатор звездолета. – Ну пересеклись они. Ничего страшного. Ничего друг о друге не знают, однако действуют на удивление синхронно.

– Исполнители должны были работать сепаратно, воздействуя на разные точки, чтобы изменить узловые события…

– Это хорошо в теории. У них пока что-то получается, и это больше, чем я надеялся.

– Даже не знаю, что потрясает меня сильнее – твоя тупость или…

– Заткнись, истеричка. Ты мешаешь мне работать.

С этими словами навигатор отключил и заблокировал ее канал. После продолжительного приступа бешенства Кориандра снова обратилась к записанным на планете кадрам. Ярость вскоре вернулась, быстро сменившись отчаянием. Исполнители грубо и необъяснимо нарушали все инструкции, уклонившись от предписанного им сценария. Они безответственно вмешивались в события на разных уровнях, создавая рискованные нарушения последовательности событий. К своему сожалению, Кориандра не могла просчитать последствия этой самодеятельности, но предчувствия появились весьма мрачные.

Дальнейшее вмешательство и вовсе напоминало ночной кошмар, когда происходит что-то страшное, но нет возможности что-либо поделать. Конечно, и прежде она не питала особых иллюзий относительно исполнителей, однако сейчас Мовитц и Зелен превратились в абсолютно диких варваров. Исполнители дрались, как первобытные жители пещер, они убивали себе подобных, применяя архаичное метательное оружие. Никакого представления о высших ценностях гуманизма у них, безусловно, не имелось даже в зачатке.

Вспомнив, с каким вдохновением исполнители рассуждали о войнах и оружейном прогрессе, с какой непринужденностью оперировали понятиями многомиллионных жертв, Кориандра поняла: их миссия провалилась, едва начавшись. Похоже, подобные тревоги посетили не только Кориандру – интерком просигналил вызов. Перед ней появилось изображение Альтаиры. Туповатая шлюшка возбужденно выдала, забыв о приветствии:

– Кори, ты видишь, что происходит? Что они творят? Сценарий нарушен по всем пунктам.

Исключительно из чувства противоречия Кориандра попыталась возразить, однако не нашла возражений. Исполнители делали совершенно не то, что от них требовалось. Им было четко сказано, каким образом следует разъяснить предкам… Внезапно Кориандра поняла, в чем ошибается Альтаира. Еще раз продумав сложившуюся ситуацию, она с фальшивой улыбкой проговорила:

– Ты права, как это ни странно. Полагаю, кто-то из нас должен доложить командиру.

– Я доложу, – быстро вызвалась астрофизическая дурочка.

Самодовольно ухмыляясь, Кориандра просмотрела запись до конца. Продолжение пришлось наблюдать в реальном времени. Поезд двигался в сторону столичного транспортного узла, исполнители спали. Спасенные от расправы генералы в Ставке тоже храпели в своих домах и вагонах. Судя по биоритмам, исполнители проснутся через несколько часов.

Направив поток информации в записывающее устройство, Кориандра заказала роботу-стюарду ланч. Финал ее дежурства пролетел без осложнений. Ровно в 20.00 бортового времени Лантаниум собрал весь экипаж в кают-компании.

С огромным удовольствием Кориандра выслушала панический вой Альтаиры о провале миссии. Перечисление допущенных исполнителями нарушений сценария действительно прозвучало ужасно, как и кадры совершенных этими варварами насильственных действий. Все возбудились, даже Лантаниум и Карло были на грани паники, но Кориандра спокойно сказала:

– Дамы и господа, ничего страшного не произошло. Исполнители полностью выполнили задание, пусть и совершенно непонятным образом.

– Что ты болтаешь?! Это же полная катастрофа! – простонал Бартольд, мелко подрагивая всем телом. – Придурки все испортили. Даже наш сценарий не давал абсолютной гарантии успеха, но теперь реальность окончательно погублена…

– Рекомендую спокойно проанализировать ситуацию, – ледяным голосом произнесла Кориандра. – Даже ваших мозгов достаточно, чтобы понять, насколько успешно действовали исполнители. Цели минимального воздействия полностью достигнуты. Толпу варваров удалось удержать от линчевания армейских командиров, а ведь именно это было главной задачей.

Остальным пришлось напрячь воображение, чтобы понять сказанное. Кориандра даже посочувствовала коллегам: она тоже плохо понимала, как это возможно: нарушить все инструкции, но добиться почти идеального конечного результата. Оставалось предположить, что такое получилось случайно. Впрочем, детали не имели значения, поскольку никто не собирался повторять авантюру с воздействием на историю.

Ободренный ее выводами Бартольд загрузил мегапроцессорную сеть «Мечтателя» формализованной информацией. Биоэльфонный мозг раздумывал мучительно долго – почти четверть часа. Просмотрев результаты анализа, Бартольд объявил:

– Вероятность гражданской войны резко упала. В пределах погрешности вычислений, конечно.

Возликовавший экипаж потребовал рассчитать сценарий реальности, получившейся в результате хронокоррекции. Бартольд рассвирепел и выдал поток бессвязных оскорблений. Не без труда успокоив страсти, Лантаниум напомнил: дескать, ситуация расчетам не поддается.

– Вы не забыли про многочисленные группы возможных решений? – осведомился командир. – Мы должны проследить развитие реальности на протяжении долгого времени, это позволит отбросить заведомо неверные концепции. Когда наберем материалы, сможем приступить к вычислениям.

Обсуждение, как всегда, получилось бестолково-сумбурным. Переругавшись, они все-таки поддержали командира: подберем исполнителей с планеты, потом отправимся лет на двадцать в будущее, чтобы выяснить отдаленные последствия, а там решим, как дальше действовать.

По каютам разошлись в надежде, что единственного воздействия на прошлое будет вполне достаточно и будущее спасено. На вахте осталась Рагнара.

В эту ночь Кориандра – назло Альтаире – завлекла к себе Карло. Последний не стал отказываться, решив таким простым способом отомстить сразу всем женщинам звездолета. Любовные игры затянулись, утомив обоих. Заснули они около двух часов по бортовому времени, но вскоре были разбужены пронзительно завывавшим сигналом тревоги.

К рубке бежали тесной толпой, устроив давку в коридоре. Кое-как протиснувшись через люк, они увидели бившуюся в панике вахтенную. Рагнара словно потеряла дар речи, лишь бубнила неразборчиво, тыча пальцем в большую голограмму общего обзора.

– Объясни толком, что стряслось! – потребовал страдавший головными болями Лантаниум.

Разъяренная невыспавшаяся Кориандра предположила:

– Увидела во сне оргию студенческих времен – вот и нажала не тот сенсор.

Злобно посмотрев на давнюю соперницу, Рагнара снова показала на трехмерную картинку Центральной Европы и простонала:

– Космолет на орбите.

– Я знаю, что наш космолет на орбите! – заорала на нее Альтаира, которой пришлось спать с Бартольдом. – Это не повод устраивать тревогу!

– Дура, это чужой космолет…

Лантаниум наконец разглядел детали, тоже забеспокоился и приказал экипажу занять места согласно штатному расписанию. Рагнара пересела в кресло резервного пилота, Лантаниум принял командирский пульт, остальные тоже разбрелись по своим ячейкам.

Чужой корабль завис на высоте около семисот километров почти точно под «Мечтателем». Локаторы показывали, что неизвестный корабль окружен антигравитационным полем. Размерами и массой он немного превосходил «Мечтатель», система отражателей в кормовой части имела совсем другую конструкцию.

– Откуда он взялся? – осведомился Лантаниум. – Рагнара, я тебя спрашиваю.

– Не знаю, – буркнула инженер-энергетик. – Я отлучилась ненадолго, а когда вернулась, оно уже было здесь.

Понимая, что пользы от ее объяснений немного, командир отмотал запись. Оказалось, что корабль появился семнадцать минут назад, выполнил небольшой боковой маневр, после чего выпустил малый аппарат, который в настоящее время приземлился в районе города Могилев. На месте посадки было раннее утро, но рассвет пока не наступил.

– Они высадили десант, – пробормотал Карло. – Зачем? И кто они?

Бартольд просканировал все диапазоны электромагнитного, гравитационного и даже эльфонного спектров, после чего доложил:

– Никаких сигналов. Только лазерный контакт между большим кораблем и спускаемым аппаратом. Ультрафиолетовый луч.

– Очень странно. – Лантаниум кусал губу, загружая мегапроцессорную сеть командами. – В радиусе тридцати световых лет от Земли нет иных разумных существ. Либо мы видим космолет очень далекой цивилизации, либо… это земная экспедиция.

– Конструкция отдаленно напоминает нашу, но различия заметны невооруженным глазом. – Бартольд был растерян. – Может, позвать их? Эльф-сигналом или лазером, чтобы аборигены не засекли…

Перед командиром загорелась общая схема чужого корабля, нарисованная биоэлектронным роботом «Мечтателя». Разными цветами были выделены отражатели, генераторы, реакторный блок, агрегатно-трюмные отсеки, жилой комплекс, топливные баки, ангар десантных аппаратов.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.