книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Артемий Ульянов

Останкино. Зона проклятых

Моей любимой жене Оле с благодарностью за каждодневное счастье посвящаю я эту книгу.

Пролог

Васька опять сорвался. Уже несколько недель он вел себя исключительно прилично, на радость семье и всех, кто его знал. Но то ли весна сбила его с пути истинного своим бесстыжим цветением, то ли просто истек ресурс положительного поведения… Как бы то ни было, поутру в субботу, переделав неотложные дела, Василий внезапно сбросил с себя ярмо всяческих приличий, так тяготившее его в последнее время. Домашние, кстати сказать, ждали от него чего-то подобного. Решительно обнажив свою истинную натуру, Васька во весь дух бросился за изящной дымчатой кошкой, согревавшейся первым весенним теплом. Всецело отдавшись яростной погоне, он, как и подобает настоящему породистому бультерьеру, не внял гневному окрику хозяйки. В считаные секунды женщина осталась далеко позади, держа в руках бесполезный поводок со сломанной застежкой. А впереди была желанная кошачья плоть, старательно улепетывающая от верной смерти. Серая шкурка становилась все ближе, а ее пронзительный запах настойчиво дразнил Васькины охотничьи инстинкты.

Казалось, бедная киса обречена. Спасти ее могли только деревья, растущие за пределами асфальтированного городского двора, вплотную прижатого к Звездному бульвару, зеленевшему в районе Останкино.

Пес почти настиг кошку, когда та на полном ходу юркнула за угол дома. Через несколько мгновений мощная бойцовская пасть вонзит в кошачье тельце два ряда зубов, смыкая их с давлением в несколько атмосфер. Изменить исход погони могло только чудо. И хотя Муська, не первый год живущая нелегкой дворовой жизнью, решительно не верила в чудеса, оно все-таки произошло.

Васькина хозяйка не могла этого видеть. А жаль! Было бы что рассказать друзьям и соседям. Почти догнав жертву, бультерьер вдруг резко затормозил, намертво упершись в асфальт всеми четырьмя лапами. Муська тоже встала как вкопанная, выгнувшись дугой и отчаянно шипя. Теперь кошка и собака находились рядом, мгновенно позабывшие об исконной вражде перед лицом невиданной общей угрозы. Однако напротив них был только грязный весенний газон с редкими островками молодой травы. И более ничего! Стоя рядом с несостоявшейся жертвой, свирепо шипящей на оградку газона, Васька утробно зарычал, пряча леденящий страх, столь редкий для бультерьера. А после…

После произошло нечто такое, во что невозможно поверить, не будучи очевидцем. Бойцовый пес и кошка в синхронном прыжке бросились прочь от газона. Пробежав несколько метров, они ловко юркнули под мебельный фургон, стоявший неподалеку. И затаились под ним, припав друг к другу.

Извлеченный хозяйкой из-под кузова, Васька весь оставшийся день был сам не свой. Пинки и вопли женщины меркли перед небывалым происшествием. Не доев вечернюю порцию каши с мясом, пес забрался под письменный стол главы семейства и просидел там весь вечер, не обращая внимания на удивленных домочадцев.

С тех пор Василий обходил злополучный газон стороной, стараясь даже не смотреть в его сторону. Да и к кошкам стал относиться с почтительным равнодушием, восхищая хозяев своей воспитанностью. Правда, стал чаще рычать во сне, что было сущей ерундой по сравнению с его прошлыми провинностями.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЕРВОЕ

Валерка Троекуров сидел в своем кабинете и нещадно клял Министерство внутренних дел. Делал он это жестко, забористо и со вкусом. Честно говоря, имел право. Как имеет право афроамериканец назвать ниггером другого афроамериканца. И министерство на него не обижалось, как не обижается афроамериканец, если его называет ниггером другой афроамериканец.

Валерка был крепким коренастым брюнетом, стремящимся к пропорциям квадрата, с массивным добродушным лицом, на котором красовался мясистый, неоднократно сломанный нос. Он служил в ОВД «Останкино» в звании капитана. Занимался делами граждан, пропавших без вести. На родную контору Валерка не на шутку осерчал. Причиной тому была кадровая политика. Из месяца в месяц к нему приходили сопливые лейтенанты, которых он терпеливо вводил в курс дела, после чего они увольнялись. В результате – лавина бумажной работы, которая грозилась похоронить под собой личную жизнь Троекурова. Жена психовала и ревновала его, упрекая в наплевательстве на семейные насущные дела. Сын первоклассник заявил в школе, что папа у него точно есть, потому что так говорит мама, но сам отпрыск его видит очень редко. Кроме того, общение с родственниками людей, бесследно пропавших на просторах бескрайней родины, значительно превосходило по уровню стресса борьбу с матерыми уголовниками. Родня некоторых запойных алкоголиков, раз в месяц уходивших в хмельной загул, имела обыкновение требовать масштабных розыскных мероприятий. Желательно с применением вертолетов. При этом Троекурову, который отказывался поднимать на уши всю милицию города, закатывались такие истерики, что тот прятал табельный ствол в сейф. От греха подальше.

Впрочем, к таким банальностям он привык. Но вот бабуля, пришедшая с заявлением о пропаже Михаила Сергеевича Банина, который, по ее словам, приходился ей сыном, была тиха и печальна. Не хамила, не угрожала сорвать погоны и засунуть их Валерке в жопу. Ее было жалко. Ей хотелось помочь. Хотелось быть настоящим ментом, спасающим и защищающим. Троекуров уже принялся запускать дело в производство, но… бабушка никак не могла вспомнить год рождения сына. Число помнила, а год нет. И не могла вспомнить, сколько же ее сыну Мишке полных лет. В паспортном столе города утверждали, что таковой по указанному адресу не числится. Старушка пустила горькую слезу. Вскоре за ней пришел грустный дедушка, оказавшийся ее мужем. Уводя законную жену домой, он вкратце пояснил Валерке, что Михаил действительно пропал. Скорее всего ушел через форточку, влекомый первым весенним теплом. С котами такое случается, и с их Мишкой – весьма регулярно. А любимая жена уже который год не в себе. И весной у нее обострение.

Попрощавшись с хозяевами пушистого Михаила Сергеевича Банина, Валерка в очередной раз признался себе, что его благородная и нужная работа сильно смахивает на бюрократическую рутину, щедро приправленную пустыми скандалами и психиатрическими диагнозами. В настоящее большое расследование, требующее дедукции и полное неожиданных поворотов, о котором он так мечтал несколько лет назад, Троекуров больше не верил.

А тут-то оно и пожаловало. Началось все весьма заурядно. Уходя с работы в одиннадцатом часу вечера, Валерка игриво попрощался с Маринкой, которая дежурила в справочной службе ОВД. Та посетовала, что приняла кучу звонков от родственников, которые сообщали о пропавших. Но так как положенных трех суток с момента исчезновения еще не прошло, заявления написать они не могут.

– Да, бывает такое, – улыбнувшись, ответил Валерка. – Но толпа народа пропасть не могла. Пропали двое-трое, да и те завтра объявятся. Просто все их родственники, от мам до двоюродных дядь, кинулись нам звонить, вот и все.

Послав грудастому старлею Марине воздушный поцелуй, он поплелся домой. Жил он «на своей земле». И через десять минут уже был дома, на Звездном бульваре.

А через пару дней… Вот тогда-то все и началось.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВТОРОЕ

…Вот тогда-то все и началось. Утренняя очередь в кабинет Троекурова длиной могла соперничать с чередой жаждущих попасть на прием к терапевту районной поликлиники. Двадцать семь заявлений, и ни одного про гулящего алкаша, дедулю в глубоком маразме или кота с человеческим именем. Двадцать семь семей, чьи приличные вменяемые родственники не появились дома. Да и в другие местах – тоже не появлялись. Никаких семейных конфликтов, ссор и угроз уйти на все четыре стороны. Искали по знакомым, знакомым знакомых, загородным дачам, где не ловит сотовый, детям от прежних браков, дальним родственникам – ответ отрицательный. Звонили в морги, больницы, вытрезвители – ответ отрицательный. Теоретически не исключалась печальная возможность того, что все они покинули суетный мир живых. Но признаков этого не было. Служащий, менеджер среднего звена, банковский клерк, водитель, преподаватель музыки, экскаваторщик, продавец, автослесарь, парикмахер, телемастер, актер дубляжа… Между собой никак не связаны. Над версией о том, что все они пустились в пучину разврата и сидят сейчас у любовниц и любовников, вполне можно было бы посмеяться. Только не в этот раз.

К вечеру Троекуров стал самой значимой и востребованной фигурой в отделении. Приехало высокое начальство из ГУВД и министерства. В дело толком не вникали, настойчиво требуя результатов. В тот день Валерка зарекся впредь просить у судьбы «настоящего, большого, полного неожиданных поворотов и… ну, этой… как ее… дедукции».

Спустя сутки после того, как закрутилась воронка этого загадочного дела, Троекуров чувствовал, что нервничает с каждой минутой все сильнее. Мало того что начальство из ГУВД создало им бешеный цейтнот, истерично требуя результатов в кратчайшие сроки. Полная необъяснимость происходящего рушила все отчаянные попытки создать хоть сколько-нибудь непротиворечивую версию. От этого люди чувствовали себя тупыми и никчемными дилетантами. И начинали нервничать, раскручивая маховик всеобщей нервозности, которая усложняла и без того непростую ситуацию.

Несмотря на все трудности, работа кипела и пузырилась. Все останкинское отделение милиции было мобилизовано для расследования загадочного дела. Кроме того, к работе подключились несколько специалистов из МУРа. Людей вытаскивали из отпусков, а законный больничный лист воспринимался как умышленное оскорбление всех тех, кому дорога честь мундира. Про выходные даже заикаться стало опасно.

Общими усилиями было вспахано и просеяно огромное поле деятельности. Родственники, сослуживцы, друзья, знакомые, друзья друзей и знакомые знакомых были въедливо допрошены, и не по одному разу. Под колпаком оказались все, кто хоть как-то соприкасался с пропавшими. Побывать на самом настоящем допросе, с угрюмыми ментами в штатском в главной роли, удалось и парикмахерам, и тренерам по фитнесу, и автослесарям, и ветеринарам, и преподавателям английского языка, живописи и актерского мастерства. Позже их судьбу разделили ответственные руководители всех увеселительных заведений, находящихся в районе. Микрон за микроном были обысканы не только квартиры потерпевших, но и их рабочие места, квартиры их родственников и даже зал ресторана, где одна из жертв обедала накануне исчезновения. Все телефоны прослушивались. Социальные сети, личные сайты и ящики электронной почты – просматривались. Фигуранты уголовных дел, когда-либо связанные с исчезновениями людей, были тщательно отработаны.

Интенсивность и объем работы никак не влияли на результат. Его не было, этого треклятого результата! Ровным счетом ни одной зацепки. В дело вступил аналитический отдел МВД, в который стекалась вся полученная информация. Головастые парни, трудившиеся там, смотрели на ментов из Останкинского отдела, как смотрят рок-звезды, спустившиеся с музыкальных небес, на своих непутевых фанатов. Они слегка хохотнули, спросив, «что у вас там стряслось», и вальяжно пропустили ответ мимо ушей. Поблагодарив за исчерпывающую информацию, собранную отделом, обещали, что назавтра расскажут что-нибудь интересное.

Спустя тридцать семь часов после начала этого кошмара поздним вечером в кабинете начальника Останкинского ОВД началось совещание. Полковник Еременко долго шуршал рапортами и отчетами, наваленными на его столе, и наконец спросил:

– И на кой ляд вы, товарищи милиционеры, притащили мне эту кучу грязной бумаги? Я жду версии и планы по их отработке. И я их не вижу.

Собравшись с духом, слово взял Троекуров:

– Константин Николаевич! Как должностное лицо и офицер я заявляю, что все возможные следственные действия проведены в полном объеме. И даже более того. Собранная информация отправлена на обработку в аналитический центр МВД.

– Троекуров, ты меня прости великодушно, но мне насрать большую вонючую кучу на твои следственные действия, если они не дали результата. Значит, говенные действия! Какие на данный момент есть версии?

– Версий нет, товарищ полковник. Спросите у спецов из МУРа, они подробно изучили весь собранный материал и подтвердят, что там нет ни одной зацепки, – холодно отчеканил Валерка. Про консультации у специалистов по паранормальным явлениям говорить он не решался. А ведь будь его воля, обязательно бы проконсультировался!

Когда разборка, состоявшая из воплей полковника, вялых оправданий его подчиненных и неуставного мата с обеих сторон, внезапно стихла, Валерка сказал, будто ни к кому не обращаясь:

– Завтра аналитики из министерства ответ дадут, и все будет понятно. Я уверен, что они скажут то же, что и мы сейчас. Глухо там, как в открытом космосе.

На прощание полковник вкратце живописал им «вольготную» службу постовых милиционеров, пообещав, что если дело не сдвинется с мертвой точки, они смогут сами по достоинству оценить все ее тяготы и лишения. Когда его витиеватые угрозы закончились, Троекуров возмечтал о доме.

Выходя из здания, Валерка услышал от дежурного по отделению, что для него оставлена записка. После долгого осмотра смятой бумажки он наконец-то понял, что на ней написан номер мобильного телефона какого-то Володи Семенова, который служит в роте охраны ВВЦ и просит ему позвонить. «Ну что ж… Володя так Володя. Прямо сейчас и позвоним», – решил он, наплевав на поздний час и вынимая из кармана сотовый.

Спустя несколько гудков трубка поприветствовала его с интонацией малолетней дворовой шпаны. Как только Троекуров представился, голос в трубке сильно изменился:

– Валерий, спасибо, что позвонили. Видел сюжет по телику о пропавших без вести. Я сегодня на посту стоял, ворота Южного входа ВВЦ. Ко мне подошла какая-то старушка и сказала, что надо спасать людей, потому что грядет беда. Я ее тормознуть хотел, а она юркнула за машину, и как не было бабки.

– Огромное спасибо, Володя. Больше она ничего не сказала?

– Нет, только вот это. Про беду, которая… все забываю я его, слово это… и что людей спасать надо.

– Весна, вот и обострения у народа приключились. А тут еще такой повод! Я думаю, что не она первая и не она последняя, – успокоил Валерка коллегу.

Взяв с Володи Семенова клятвенное обещание хватать бабку, если он опять ее где-нибудь увидит, Троекуров попрощался, еще раз поблагодарив собеседника за отзывчивость и смекалку. «По телику, значит, показывали. Это хреново, – думал Троекуров. – Как бы сердобольный русский народ нам все не испортил. Милицию у нас любят так искренне, что аж обидно. Наш человек на многое способен, лишь бы ментам было хуже, чем ему».

Придя домой, он тут же растворился в семье и уюте. Это блаженство продолжалось фантастически, по-царски долго. Минут пятнадцать. Идиллию разрушил мобильник, прятавшийся в кармане застиранных джинсов. С трудом достав его, Троекуров глянул на экранчик. Городской телефон отделения. «Не, не буду поднимать. Завтра все скажут», – твердо решил он и, немного погодя, матюкнувшись, ответил на звонок.

– Валерка, здорово! – пробасил дежурный по отделению Саша Жавко. – Сейчас два звонка было с интервалом минут в пятнадцать. Говорят, заявление будем писать. Родственник, мол, канул.

Поблагодарив Сашку и пообещав притащить ему «жидкую премию», Валерка выключил трубку. «А вот вам и второе действие в первом же акте. Так я и знал, что это только начало», – подумал он с холодной тоской.

Телеканал «Москва ТВ». «Криминальные новости». 9 апреля, 19.00 мск

Журналистам «Криминальных новостей» из неофициальных источников, близких к ГУВД Москвы, стало известно о сенсационном происшествии, которое произошло на северо-востоке столицы, в районе Останкино. Должностное лицо, пожелавшее остаться неизвестным, утверждает, что за прошедшие сутки в ОВД «Останкино» было принято двадцать семь заявлений от родственников без вести пропавших граждан. По неуточненной информации, все исчезновения произошли в период с седьмого по восьмое апреля. Все потерпевшие прописаны и проживают на территории Останкинского района. Очевидных связей между ними следователи не обнаружили. Как отметил анонимный источник, род занятий потерпевших не позволяет связать эти исчезновения с их профессиональной деятельностью. В Главном управлении внутренних дел по городу Москве отказались от каких-либо комментариев, сославшись на тайну следствия.

Как нам стало известно, сотрудники милиции настоятельно рекомендовали родственникам потерпевших воздержаться от общения с прессой. На данный момент ведутся следственные действия. Мы не располагаем какой-либо информацией о наиболее вероятных версиях случившегося. По непроверенным данным, дело взято на особый контроль министром внутренних дел. «Криминальные новости» телеканала «Москва ТВ» будут внимательно следить за развитием событий в Останкинском районе. Людмила Кукареева, Тамара Гриченко и Илья Васильев специально для «Криминальных новостей».

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРЕТЬЕ

Толпа, собравшаяся за скотным двором на окраине села, напряженно притихла. Лишь изредка жалостливый женский шепот просил Богородицу о снисхождении, да слышались приглушенные сочувственные вздохи, вторившие безжалостному свисту кнута, вложенного в крепкую, натруженную руку могучего конюха Еремы, выполнявшего свою работу усердно и равнодушно. Извиваясь в полете, кнут глубоко вгрызался в плоть провинившегося, рассекая кожу и подкидывая вверх веер крошечных кровяных брызг. Пытка только началась. Но тем из толпы, кто видел подобное и раньше, уже мерещились обнаженные дуги ребер, которые покажутся совсем скоро. Если староста, оглашавший барскую волю, когда несчастного привязывали к козлам для пилки дров, вскоре не остановит Ерему, то станут видны и потроха. Тогда пытка превратится в казнь. Ведь с потрохами наружу люди не живут.

Пороли пахаря Прохора. За то, что осмелился перечить барину, отказался выполнять его волю. И крестьяне, и дворовый люд никак не могли понять, откуда взялось столько дерзости у тихого, застенчивого Прошки. Парень он был молодой, белокурый, работящий, хоть и не здоровяк. И кроме того, молчаливый. Лишнего слова от него не дождешься! И вдруг – на тебе… Не стал пахать новое поле, недавно расчищенное под посадку пшеницы. И после того как староста Мартын избил его чем под руку попалось, тоже не стал. Да говорят, что и самому Алексею Алексеевичу в лицо сказал, что лучше умрет под кнутом, чем вспашет. Боярин, понятно дело, не на шутку осерчал. Пинком повалив холопа, стоящего перед ним на коленях, плюнул ему в лицо, сказав: «Ну что ж, мил человек, будь по-твоему. Умереть под кнутом надумал? На то твоя воля, я ее уважу». Да приказал Мартыну собрать обитателей Осташково, чтоб каждый воочию увидел, чем окончится непослушание для тех, кто на него отважится.

Кнут размеренно свистел, срывая со спины и боков пахаря плоть, данную ему Богом. Поначалу Прохор гулко ухал, встречая каждый новый удар резким выдохом. Но скоро лицо его сделалось серым, и он стал отрывисто вскрикивать, словно старался отогнать обжигающую боль, застилающую разум. Староста безмолвствовал. Деловито прохаживаясь поодаль от козел, чтобы кровь, щедро летящая от кнута, ненароком не изгадила кафтан, жалованный барином на Пасху, он победно вглядывался в толпу, упиваясь своим превосходством. Вот уже показались Прошкины ребра, а из спины торчали освежеванные позвонки, с которых кнут слизывал частички опальной человечины. Крики пахаря стали сильнее и пронзительнее, предвещая ему скорый конец. Всем, кто находился в тот момент на скотном дворе, было ясно, что сирота Прохор, чьи соломенные кудри были густо забрызганы кровью, ничего и никогда больше не вспашет, ибо время его сочтено.

И только старуха Пелагея знала, что для крепостного крестьянина эта порка не станет смертельной. Знала, хотя и не видела его, потому что была за полверсты от неструганых занозливых козел, на которые лил кровь Прошка. Но кто дал ей эту уверенность? Тот, Кто дал ей умение услышать тихий говор леса, скрытый от большинства людских взглядов. И Кто наградил ее высшим даром, светлым и мучительным одновременно. Во все времена люди страстно желали заполучить этот дар, надеясь, что он обезопасит их, подарив неуязвимость, богатство, власть, славу. И не ведают они, какая каждодневная пытка ждет того, кто награжден им.

Да, повивальная бабка Пелагея, маленькая, согнутая грузом долгих лет и того немалого горя, что пережила она за эти годы, с детства владела даром предвиденья. А потому рано ушла от людей в лес, чтобы не смотреть на них и не видеть их будущих бед. Это ноша стала для нее непосильной. И она выбрала одиночество, с которым делила маленькую землянку, спрятанную в густой чаще недалеко от болота. Родителей своих Пелагея не помнила – они умерли, когда дочь была совсем маленькой. Воспитывала ее тетка по матери. Да и той не стало среди живых, когда смышленой своенравной Пелагее исполнилось пятнадцать. Так что отговаривать от отшельничества ее было некому. А если бы и нашелся такой человек, он только зря потратил бы силы и время. Уж если Пелагея принимала решение, то исполняла его без промедлений, никому не доверяя и не позволяя вмешиваться в свою жизнь.

Люди были ей не нужны. Но нередко она была нужна им, а иногда – просто необходима. А после того как деревенская травница Агафья в канун Рождества Христова испустила дух, крепостные помещика Сатина, населявшие деревню Осташково, стали навещать Пелагею все чаще и чаще. То заболеет кто-нибудь из крестьян, то скотина хворает, то неурожай, то на молодку на выданье женихи не смотрят. Старуха не отказывала селянам. А те в благодарность несли ей кто чем богат.

Были среди них и такие, кто считал бабку ведьмой и боялся ее. Но только до той поры, пока не нагрянет лихо. А уж тогда… Ведьма ли, святая – все едино. Лишь бы помогла, а там… Бог ей судья.

Надо сказать, что редкий дар не всегда подчинялся Пелагее. Иногда он вторгался в ее замкнутую жизнь не спросясь. Тогда она видела пророческие сны и видения, которые часто не могла растолковать. Но то откровение, что явилось несколько дней назад, когда она черпала воду из крохотного озерца, было пугающе ясным. В прозрачной тиши водной глади, висевшей над бархатным илистым дном в лучах утреннего солнца, что пробивалось сквозь густую листву чащи, картинки будущего без остановки замелькали перед ее старческими выцветшими глазами. И были они страшными, жестокими и неотвратимыми. Когда видение закончилось, Пелагея принялась истово молиться, стоя на коленях у кромки воды и сжимая в руках берестяной нательный крестик, что носила она на грубой пеньковой веревке. Роняя слезы в озеро, старуха просила Святую Троицу дать ей знак. Знак, который сказал бы ей, в силах ли она изменить предначертанное. И он был. Старуха увидела его. Не то в листве, не то услышала в шуме ветра, не то распознала в надвигающейся весенней грозе.

В тот же день Пелагея неожиданно появилась на краю поля, словно выросла из-под земли. На ней, как всегда, висела нехитрая одежа – бурый просторный балахон с капюшоном, загрубевший от времени. Время пропитало его землей и лесом. По полю навстречу ей двигался плуг, запряженный приземистым пегим быком. Прохор пахал уже не первый час, лишая девственного спокойствия землю, которой пришла пора родить урожай. Увидав старуху, пахарь гортанным окриком остановил быка. Да и сам замер, слегка испугавшись. «Боже святый! Неужто сама ведунья пожаловала? – удивленно подумал крепостной, чувствуя подступающую к горлу тревогу. – Упаси Господь мя грешного, коли ко мне», – тихонько пробормотал Прохор и размашисто перекрестился.

Словно в ответ на это смутное предчувствие ведунья поманила его рукой, как малое дитя. Опять перекрестившись, уже троекратно, парень нехотя двинулся к старухе. Близко подходить не стал, остановившись за три шага.

– Ты Прохором будешь? Селантия и Ефимии сын? Царствие им небесное, – ворчливо начала она дребезжащим голосом, строго глядя на него из-под капюшона.

– Я… Прохор, правда ваша, – робко сознался крестьянин, боязливо оглянувшись по сторонам.

– Как увидал меня, пошто крестился? От сглазу схорониться желаешь? – грозно спросила его Пелагея, тяжело опершись на посох.

– За чтоб я ни взялся, сперва крестным знамением себя осеняю. Так матушка моя, покойница, меня наставляла, – отведя глаза, соврал Прохор. Крестился он и вправду со страху перед старухой, ведь люди говорили разное.

– Меня не пужайся, бестолочь, – вдруг смягчившись, сказала она почти по-матерински. – Я, как и ты, и весь люд православный, в Господа нашего Христа и Пречистую Деву верую. От меня тебе никакая напасть не прибудет, будь покоен. А лучше внемли слову моему! Правда твоя, что беду подле себя чуешь. Али нет?

В ответ перепуганный Прохор робко, чуть заметно, кивнул.

– Да только беда та не твоя, истинно тебе говорю, – продолжала старуха. – Горе то оброком ляжет на весь род людской, что в здешних краях обретается. И многие лета над ним власть иметь станет, пока шестнадцатое колено на свет Божий не уродится.

– Свят, свят, свят, – трижды перекрестился побледневший пахарь.

– Но вижу путь к спасению. Остальные сгинут в геенне адовой, а ты свою душу бессмертную спасти должен. А чтоб спасти ее, о плоти своей позабудь, как завещал всем нам Спаситель, – проговорила старуха сдавленным шепотом. И сжав кулаки, прохрипела, потрясая воздетым к небу посохом: – Душу спасай!

А после, вплотную придвинувшись к онемевшему Прохору, принялась шептать свое страшное пророчество, намертво вцепившись в него старческими глазами и глядя на крестьянина из-под глубокой тьмы капюшона.

Прошка сразу поверил ей, отчего всю ночь прорыдал в душистом стогу прошлогоднего сена. Старуха оказалась права. Спустя ровно семь дней, как она и говорила, тугой вощеный кнут с разбойничьим свистом забирал у него жизнь удар за ударом. Сквозь немыслимую обжигающую боль Прохор слышал ее слова, отчаянно беснующиеся в голове. «Поле то, что под пшеницу отведено, не паши, кто б тебе ни велел! Хоть Сатин, хоть сам государь-батюшка. Испокон веку капище там стояло. Кровь и мольбы – вот что в земле той покоится. Тронешь его – сам ты и весь род твой прокляты будете! Обречены на вечную муку, коей и в аду не сыскать. Стращать тебя станут судом и расправой, а ты презрей плоть свою! Отдай им ее на бесчинное поругание, коли жизнь вечная для тебя краше. А Господь всемогущий дарует тебе бессмертие в твой час мученический, и пребудешь ты с ним в Царствие Его. Помяни мое слово! Не убоись муки смертной, и явится тебе чудо Божие!»

Когда Прошка в третий раз потерял сознание, да так, что не очнулся и после трех ведер ледяной колодезной воды, староста повелел порядком запыхавшемуся Ереме прекратить порку. Когда пахаря сняли с окровавленных козел, он, к удивлению многих, еще дышал.

– С виду-то немощный, что заяц весной… А глядишь ты – живучий, собака грязная, – недовольно сказал Мартын, плюнув на своевольца.

Когда того уносили в прохладный погреб, чтобы смазать раны облепихой и обложить подорожником, никто не надеялся его спасти. Лишь облегчить предсмертную муку.

Очнулся Прошка, когда уже стемнело. Из погреба его перенесли в избу, уложив в сенях, спиной вверх. С трудом двинувшись, он сдавленно застонал от боли, которая беспощадно залила все тело. Полежав с минуту, он вдруг ясно понял, что не доживет до утра. Бессмысленно повинуясь инстинкту выживания, пополз к покосившейся двери. Казалось, что если он выберется из избы, то сможет спастись. Мысль это была странной для него самого. Но другой мысли, кроме той, что к утру он уже остынет, не было. Кое-как перекрестясь, он помолился и продолжал ползти, превозмогая адскую боль, которая принялась пожирать его, будто не желая отпускать из дома.

Спустя несколько мучительных минут Прохор оказался у крыльца. И тут же услышал торопливый шорох мелких шагов, направляющихся прямо к нему. Увидев над собой силуэт в капюшоне, страдалец решил, что видит свою смерть.

– Боже милостивый, прими мою душу грешную, – прошептал он, еле шевеля коркой запекшегося рта. И потерял сознание.

«Чудо какое! И в раю березки есть», – с нежностью подумал Прохор, когда, открыв глаза, увидел над собой молодую листву. И сразу же услышал старушечий голос.

– Жив, соколик. Жив, горемычный, – ласково сказала Пелагея, присев подле него.

Он лежал на огромном куске дубовой коры, словно в люльке. Горькое сожаление захлестнуло Прошку. Уже примирившись со смертью, он был готов к новой жизни. Старуха обещала ему Царствие Небесное. Но вместо обещанного рая он вновь очнулся в рабстве, как случалось это каждое утро в его крепостной беспросветной жизни. Когда пахарь сообразил, что лежит в лесу рядом с землянкой ведуньи, страх и отчаяние овладели им. Теперь он был не просто рабом, а рабом беглым. И будто даже почувствовал железную хватку кандалов, которые цепко схватят его за ноги, когда он пойдет на виселицу.

– Пошто смерти мне не дала? Теперь меня пытать станут, поелику я беглец, – сокрушенно простонал он. – Беглец я. А воли… Воли на то моей не было! Зазря сгину, невинный? – прокричал он искривленным ртом, рыдая навзрыд.

И вдруг – осекся. Смутная догадка тихонько подкралась к нему, обдав сзади тревожным, липким дыханием. Он уже понял, что с ним происходит что-то невероятное. Не понял только, что именно. Мгновение спустя недоверчиво глянул на Пелагею, растерянно приоткрыв рот. Медленно, боясь убедиться в невероятном, Прошка протянул руку к ребрам, едва дотронувшись до них. Боли не было! Словно не было и кнута.

– Поди, я спал и мне причудилось? – еле слышно спросил он у старухи.

– Ведь так и сгинешь в греховном своем неверии! – сердито вскричала она. – На колени! В ноги кланяйся Всевышнему Господу нашему! Чудо Божие тебе дано, да в награду за послушание. Не смей осквернять милостыню Господню, червь! – вопила Пелагея, обнажив редкие желтые зубы и воздев руки к небу, словно призывая справедливую кару обрушиться на пахаря, принявшего свое чудесное исцеление за сон.

Проворно встав на колени, Прохор стал бить поклоны, шевеля губами в какой-то молитве, известной ему одному. Молясь и кланяясь, он украдкой щупал себя, все еще не веря в чудо. Усердно помолившись, он поднялся с колен и стал осматривать себя, изредка бросая затравленный взгляд на свою спасительницу.

– Слепец безверный! Истинно говорю тебе – свершилось над тобою чудо Божие. Узрел? Узрел его, дитя нерадивое? – гневно спросила она его.

– Узрел! – восторженно пролепетал Прошка, испуганно оглядывая свои ребра, на которых вместо смертельной открытой раны виднелись только слабые розоватые полосы. – Узрел, матушка. В Господа нашего верую всем сердцем, да святится имя Его! Да приидет Царствие Его, яко же на небеси… – продолжал он молиться, вновь рухнув на колени.

Так продолжалось более часа. Все это время старуха одобрительно смотрела на исцеленного, изредка крестясь. Когда тот, выбившись из сил, перестал наконец молиться, Пелагея протянула ему икону с ликом Пресвятой Богородицы, сказав:

– Приложись к образу, дитя Божие.

Исполнив веленое, Прошка уселся на дубовую кору, еще недавно служившую ему лежанкой.

– Два дня ты здесь, – ответила старушка, уловив в его взгляде вопрос. И тут же добавила: – В деревню не ходи! Не примут они тебя. Не достанет им веры, чтоб чудо Божие узреть.

– Так как же быть-то мне? Куда теперь податься, коль я беглый?

– Схоронись пока в лесу, да не вздумай кому на глаза попасться. А там я все разузнаю. Коли в мертвые запишут – в монастырь тебе дорога. Ты перед Ним, почитай, в неоплатном долгу. Жизнь свою на служение Господу отдай. Так покойнее будет.

Прохор поспешно закивал.

– Ну и добро. Сиди здесь, чтоб ни одна жива душа тебя не видела. Вразумил? – сказала она с легкой ухмылкой. Крестьянин снова закивал, продолжая благоговейно ощупывать свои ребра. – А я по воду схожу, – решительно закончила старуха, поднявшись. Через несколько секунду, держа в руках деревянную кадку, она скрылась в чаще.

Но Прошка не выполнил ее наставлений. Не со зла, но и не по глупости. Не выдержал того ошеломляющего чувства избранности, которое всецело поглощало его, когда он вновь и вновь ощупывал свои бока.

– Не мне одному Господь чудо явил! Не мне одному… Понесу его людям, чтоб могущество Его и милосердие остальные узрели! Славить его стану, покуда дух не испущу! – ошалело бормотал он, не в силах оторвать рук от смертельных ран, которые теперь можно было принять за царапины. – Люди злые ее обидели, вот и не верит в род людской. Примут они меня! Примут, как чудо Божие. На руках понесут в Обитель, а там я и постриг приму. Господи, душу и тело мое Тебе вверяю! – радостно причитал Прохор, когда, не разбирая дороги, бежал по лесу в родную деревню. Он нес на своих ребрах след чуда, чтобы подарить веру и надежду всем тем, кто жил с ним бок о бок с самого его рождения.

Обет свой он сдержал. Славил Господа, пока не испустил дух. Да только долго славить не пришлось. Первые встречные обитатели Осташково перекрестились, после чего бросились наутек, истошными воплями созывая всех, кто был в селе. Когда толпа окружила его, держась на почтительном расстоянии и боязливо разглядывая, Прохор просиял. Он излучал тот свет, который способны излучать лишь люди, проникшиеся собственным высшим предназначением.

– Братья и сестры! Узрите чудо Божие, что было мне даровано! – надсадно выкрикнул Прошка, беспрерывно крестясь, и рухнул на колени. Сорвав с себя грязную окровавленную льняную рубаху, он задрал вверх руку, сложенную двоеперстно. Увидев его бледно-розовые шрамы на том месте, где еще два дня назад торчали освежеванные ребра, народ гулко охнул и попятился.

– Господь исцелил меня, чтоб веру вашу укрепить. Возрадуйся, люд православный. Христос, спаситель наш, явил Себя. Истинно вам говорю, Его святым чудом исцелен я. Веруйте, и души и плоть свою исцелите! – звенел голос пахаря, изредка срываясь. Из глаз его катились счастливые слезы, такие же чистые, как и его вера.

Селяне переглянулись.

– Чудо, братцы, – сказал кто-то неуверенно. По толпе пополз глухой шепоток, опоясывая Прохора по кругу.

– Чудо!!! – вдруг неистово завопил Прохор. – Жизнью клянусь! Чудо узрел, и вы веруйте!!!

Тем временем к толпе бежал староста. Тяжело сопя и отдуваясь, за ним поспевали трое дюжих молодцов с плетками в руках. Когда они были совсем рядом с гудящей толпой, звонкий детский голосок прорезал заполошный гам:

– Проша, Проша, ты живой! А тятя после вечери говорил, что ты помер! А ты живой, живой! – радостно заворковала пятилетняя Агафья, внучка покойной травницы, названная в честь своей бабушки-знахарки. – Тебя Боженька спас, потому что ты хороший… И катал меня на лошадке. А ты в лес к Боженьке ходил?

Толпа разом замолчала, отчего стало слышно натужное сопение подоспевшего старосты и его провожатых.

– Люди добрые! – раздался визгливый юродивый фальцет. – Исцеление сие бесом смердит, коль он его из леса принес. Старуха его спасла, а ведь с дьяволом она путается.

Гул, исторгаемый собравшимися, зазвучал угрожающе.

– А исцеляет она вас, чтоб ослепить, – подхватил зычный голос старосты. – Ослепленный рогатого не увидает! И скверну от него примет. Примет, а там и душу потеряет. Только ей сего и надо, ведьме!

И вот уже заслышалось «да ведьма она, чтоб мне провалиться», «может, и не ведьма, а душу продала». Пахарь затравленно озирался, не веря своим ушам и пытаясь заглянуть в глаза селянам. А те, сомкнув ряды, стали потихоньку подступать к нему все ближе и ближе, затягивая кольцо, словно удавку на шее Прошкиного божественного исцеления. Чуя неладное, он вдруг увидел спасительное подтверждение своей правоты. Рывком схватив маленькую Агафью на руки, он высоко поднял ее, словно стяг истинной веры, и что было сил грозно возопил:

– Все слыхали, что она сказала! Все, все! Что я в лес к Господу ходил! Устами младенца глаголет истина! Чудом Господнем спа…

Но тут могучий бас перебил его, накрыв толпу страшным предостережением:

– Не ровен час, наведет на дитятку порчу окаянный Прошка.

– Коли он у старухи в лесу душу продал за исцеление, так и навести может, – вновь подхватил кто-то. Чья-то сильная рука ударила Прохора, держащего над собой девочку, под дых. Он охнул, согнулся и отпустил ребенка. Толпе оставалось сделать каких-то пару шагов, чтобы уткнуться в него. Крестя их, Прохор постарался закричать.

– Опомнитесь, православные! Спасшегося через чудо Божие без вины извести желаете! – взвыл он, с перепугу дав петуха. А потому призыв его и впрямь был похож на визг болотной нечисти.

Прохор не мог видеть вилы, которые кто-то принес в толпу, сжатую кольцом вокруг него. Он разглядел их, когда острия со смачным хрустом вонзились в руку, крестившую односельчан, многие из которых нянчились с ним, когда он был дитем. Прошка было попытался схватить их другой рукой, но тут же еще одни вилы воткнулись в ребра, и еще двое – в ноги.

– Помилосе-гхы-кхы-хкав-хкы, – гортанно забулькал Прошка горлом, из которого торчал серп. Замелькали орудия, призванные облагораживать почву ради сытой жизни и достатка.

На этот раз пахарь почти не страдал. Убили быстро. Что ж мучить-то… Все ж не чужой человек.

Стремительно признав Прохора колдуном и еретиком, решили по-христиански не хоронить, а просто спустить тело в топкое болото. Благо болот рядом с Осташковым было предостаточно.

И вот ведь что интересно. В толпе, убившей Прохора, было человек тридцать, не меньше. А слова, обвиняющие его и Пелагею в сговоре с дьяволом и в продаже души рогатому, произносили… всего-то четыре человека. Двое из них притащили вилы, один воткнул серп горемыке в горло, он же ударил его, чтобы отобрать Агафью. И кольцо толпа сжимала, потому что ее тихонечко подталкивали аккурат с четырех сторон. А выходит – всем миром порешили.

Мартын был талантливым управленцем. Сатин его за это очень ценил.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Алексей Алексеевич был дипломат. Оберегал интересы государства Российского на ближних его рубежах. Налаживал торговые связи, вел переговоры о границах и дорогах. Специалистом был толковым, но звезд с неба не хватал. Место свое в дипломатической элите получил неспроста. Секрет его успешной, хоть и не головокружительной карьеры, был стар как мир, а потому эффективен и надежен. Он состоял в кровном родстве с Петром Порфирьевичем Адашевым, звездой дипломатического бомонда, большим человеком, вхожим в высшие правительственные круги не только нашей страны, но и Европы. Успехи Алексея Алексеевича всегда были преломленным отражением успехов его влиятельного родственника. Он словно жил на проценты от профессиональных и административных свершений Петра Порфирьевича. А успехи у Адашева были весьма и весьма значительными. Стало быть, и Алексею Алексеевичу жаловаться не приходилось. Со временем должность посла предоставила ему возможность стать землевладельцем и рабовладельцем. Дипломатическая кормушка была сытной во все времена. И не важно, что написано на визитной карточке – «Министерство иностранных дел» или «Посольский приказ».

Одним из внушительных благ, полученных им на государственной службе, стало село Осташково. Алексей Алексеевич Сатин полюбил это место, видя в нем фамильное гнездо для своих потомков. Вот только топкие зловонные болота, изобильно раскинувшиеся по территории его владений, очень его беспокоили. Они вредили не только репутации его угодий, но и сельскому хозяйству, пожирая пахотные земли во время весенних паводков. Бороться с трясиной, учитывая ее масштабы, было астрономически дорого. Пригодные для засева земли были в Осташкове дефицитом.

Прогуливаясь по густому яблоневому саду, который обрамлял территорию барского дома, Алексей Алексеевич думал о том, как справиться с болотной напастью, при этом не разорившись. По всему получалось, что есть только одно решение – топить деньги в трясине. Раздосадованный, он сердито сплюнул себе под ноги. Вот тогда и увидел он в яблонях что-то странное. Непонятный силуэт, чем-то похожий на валун в половину человеческого роста, проглядывался между стволами в глубине сада. «Что за нечистый?» – подумал боярин, направляясь к загадочному предмету. Оказалось – доски, прислоненные к деревьям. Чертыхнувшись и наскоро перекрестив рот, Сатин продолжил свою задумчивую прогулку. Не прошло и пары минут, как он вновь увидел тот же самый силуэт.

– Да что за напасть? И куда Мартын смотрит! – пробормотал он в окладистую бороду, украшенную благородной сединой. Пригляделся. Видение пропало, превратившись в накрененный ствол яблони. Поморщив свое размашистое широкое русское лицо, он двинулся дальше тяжелой походкой состоявшегося человека.

В третий раз увидев загадочный призрак среди яблонь, Алексей Алексеевич на мгновение застыл. А после, схватившись за массивный нательный крест, трижды крикнул «изыди, нечисть!», испуганно крестясь. Бесформенный силуэт, недавно бывший досками, двигался прямо на него из глубины сада. Сатин уже собирался бежать прочь от дьявольского наваждения, как вдруг отчетливо увидел женщину в рубище с капюшоном. Устыдившись побежать от бабы, он остался стоять, тихонечко читая «Отче наш». Приближаясь, видение теряло свою зловещесть, постепенно превращаясь в старенькую богомолицу. Вынув из кармана богатого боярского кафтана мелкую монету, Сатин протянул ее старухе, когда они поравнялись.

– Не в серебре богатство. Оставь, тебе скорее сгодится, – задребезжала старуха.

– Да ты, голытьба, боярину дерзить вздумала? – вскричал Сатин.

– Жизнь твою сберечь хочу, Алексей Алексеевич. И весь род твой.

– Ты кто такая будешь? – выпалил он, пятясь.

– Я-то? Да, почитай, совесть твоя. Слушай меня, и беда тебя стороной обойдет.

– Ты, старуха, часом, не Пелагея ли, что в лесу житье справила?

– Да что тебе с того?

– А народ поговаривает, что смуту та Пелагея сеет да крепостных толкает на своеволие супротив боярских указов. А за сие злодейство шкурой ответить должно.

– Что мне должно, только Господь ведает, Он мой господин. Перед Ним и ответ держать стану, когда преставлюсь, коли вина на мне.

– Ты что о роде моем ведаешь? О напасти какой знаешь али пустомелишь понапрасну?

– Ты, боярин, капище пахать надумал. Правда ли то?

– Своей землею по своему разумению володею, а посему чужой совет мне без надобности, старуха.

– Я свое слово молвлю, а ты уж сам уразумей, есть ли тебе в нем надобность али нет. Коли капище у ручья пахать надумаешь, все силы оной земли обратятся супротив тебя и рода твоего. Быстрее, чем наливается лесная ягода силою, сгинет род твой. И ближний, и дальний, который тебя зело возвысил. И имя апостола будет рядом с родом твоим в час смертный. Не иди супротив капища. Батый, что Русь топтал и жег, убоялся идолов Перуна, ибо ведал, что мор его погубит, коли нечестивым делом он капище осквернит. Воля твоя, боярин. Коли вспашешь, мне с того худо не станется. А тебя по всей земле русской топор и петля искать станут.

Сильно побледневший Сатин, вскричал:

– Чур меня, ведьма языческая! Сгинь, дьявольское отродье! А топор я по твою шею снарядить велю! Не бывать богохульному капищу на земле Осташкова!

Крича последние слова, он угрожающе тряс руками, запрокинув голову к небу. А когда опустил взгляд, Пелагеи уже не было.

Больше эти двое никогда не виделись. Во всяком случае, пока были живы.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТОЕ

В то утро Валерка Троекуров проснулся раньше обычного. И даже будильник ему не понадобился. Сегодня он не чувствовал утренней вялости – признака хронического недосыпания. Он заметно нервничал, вспоминая вчерашний звонок дежурного по отделению. Наскоро запихнув в себя бутерброд с сыром и обойдясь без привычного кофе, он побежал на работу. По дороге следователь вновь пытался соорудить версию происходящего, но ничего, кроме паранормальных явлений, в голову не лезло.

«Ну что ж, посмотрим, что скажут нам, тупым ментам, головастые аналитики из министерства», – подумал он, усаживаясь за стол в своем кабинете. Украдкой перекрестившись, он искренне попросил Бога, чтобы сегодняшние пропащие были запойными алкашами или маразматиками. Он был даже согласен на котов и собак с человеческими именами. Лишь бы не этот кошмар снова.

Граждане, желавшие заявить о пропаже родственников, действительно пришли. Только это были не те граждане, что звонили в отделение вчера вечером. Поняв это, Валерка нервно сглотнул, похолодев. Первыми в его кабинете появились моложавые родители, классические представители среднего класса. Сильно заплаканные, они умоляли найти их двадцатилетнюю дочь. Та сказала, что поедет в гости к подруге, которая живет в Медведкове. У подруги не появилась, дома тоже. Телефон выключен. Супруги умоляли срочно найти дочь, с ходу и прямым текстом предлагая значительную взятку. «Да я бы сам взятку дал, лишь бы все это прекратилось», – подумал Троекуров и принялся за допрос родителей, сразу предупредив, что иногда будет задавать не самые приятные вопросы.

Включив диктофон, капитан Троекуров начал. К концу допроса он знал о двадцатилетней Марии Аносовой все, что только было можно знать, начиная от полного списка ее друзей и родственников, заканчивая второстепенными чертами ее психологического портрета. Когда кассета закончилась, перед ним лежали листы конспекта, исписанные мелким почерком, а в компьютер были занесены все данные о Машиных контактах. В этот момент старенький телефонный аппарат на его столе противно заверещал. Не успев сказать «алло», он услышал нервный голос полковника Еременко:

– Валера, чем занимаешься?

– У меня заявители. Только что закончил беседу.

– Понятно… Даю тебе в усиление Ливитина и Бондаренко. Какая-то чертовщина творится.

– Что случилось?

– Я бы тоже хотел знать. Внизу толпа народа, человек двадцать. Все по поводу пропаж. Это мистика какая-то, мать ее… Как парни придут, пусть начинают. А ты – ко мне, понял?

– Есть, товарищ полковник, – ответил Троекуров с вытянувшимся лицом. Попрощавшись с Аносовыми, он поздоровался с коллегами, прибывшими на подмогу.

– Валера, ты в этом деле спец. Скажи, что это такое может быть? – спросил его удивленный Женька Ливитин.

– Честно? У меня есть только одно объяснение – какое-то паранормальное явление.

– А серьезно? – чуть обиженно спросил Женька.

– Парни, если вы придумаете что-нибудь, кроме этой версии, вас Еременко на руках носить будет. Сегодня придет ответ из министерства, от аналитиков. У меня других вариантов нет. Все, я к шефу, а вы пока – на допросы родни. Мужики, вы не первый день работаете, но я очень прошу – предельно подробно, насколько возможно.

Парни дружно кивнули и пошли к себе в кабинеты, рядом с которыми их уже ждали заплаканные родственники.

Зайдя в кабинет к начальнику отделения, Валерка застал шефа говорящим по телефону. Жестом тот пригласил его входить, продолжив разговаривать.

– Да, согласен. Надо подключать федералов. Но… я бы сначала дождался протоколов по сегодняшним заявлениям и ответа аналитиков. Чтоб к федералам с ясной картиной идти. С прессой – все понял. Всего доброго!

Он положил трубку. Встал, нервно прошелся по кабинету. Вдруг очнувшись, пожал Троекурову руку.

– Валера, ты меня прости, если вчера чего лишнего брякнул. Нервы сдают.

– Я понимаю, Константин Николаевич, не страшно.

– Так, слушай. Дежурный сейчас сказал, что в очереди на заявления – двадцать пять человек. И все по твою душу. Да что за…

– И у меня с утра одни были. Значит, двадцать шесть пропаж. Сколько из них реальных, будет понятно к вечеру, – добавил Валерка.

– Ну да, пока вся пьянь отсеется… Когда в министерстве обещали ответ дать?

– Аналитики сказали, что в обед. Буду в час им звонить.

– Я им сам позвоню. Ты заявлениями занимайся.

Раздался телефонный звонок.

– Да. Что там у тебя? – отрывисто спросил полковник, ломая скрепку нервными пальцами. – Вот черт! Этих нам тут еще не хватало. Что делать? А что мы можем сделать, если они за воротами стоят? Может, они в КВД приехали, к сифилитикам. Ладно, понял. Отбой.

Еременко крепко выругался, самым витиеватым образом отозвавшись о свободе слова.

– Журналюги? – задал риторический вопрос Троекуров.

– А куда ж без них? Это ж, мать их, сенсация. Стоят за воротами, ждут. У меня строжайшее указание из главка, чтоб никаких контактов с прессой. Понял?

– Есть, никаких контактов.

– Про родственников помнишь? Предупреждай, что болтовня с газетчиками может закончиться хреново. Сам писакам говори, что не уполномочен. Они тебя сейчас караулить будут. Дежурный с тобой соединять никого не станет, жену предупреди.

– Понял.

– Что ж это может быть, Троекуров, а?

– Если честно, у меня есть только одна версия, – нехотя сказал Валерка после задумчивой паузы.

– Так у тебя версия есть? Что ж ты молчишь, засранец?

– Вам, Константин Николаевич, моя версия не понравится. Возможно, это какое-то паранормальное явление.

– Чег-о-о? – удивленно и немного брезгливо протянул полковник. – Ладно, иди работай. Будет возможность, еще кого-нибудь пришлю.

– Ну, я не прощаюсь, Константин Николаевич, – без задней мысли сказал Валерка, направляясь к двери.

– Да уж… С тобой, пожалуй, мне еще не скоро попрощаться придется, – горько ухмыльнулся Еременко.

Дверь за Валеркой закрылась. Полковник подошел к окну кабинета и чуть раздвинул жалюзи. Глянув на ворота отделения, он аж присвистнул, с чувством выругавшись уже в который раз за это утро. Набрал дежурного.

– Ты мне когда про журналистов говорил, их там сколько было? Одна машина? «Москва ТВ»? Понял. – Он швырнул трубку на аппарат, отчего тот обиженно звякнул.

«Быстро налетели, стервятники», – подумал Еременко, вновь глядя на улицу через щель в жалюзи. Машин было уже пять.

Когда капитан Троекуров вернулся на свое рабочее место, на него обрушился беспрерывный поток людского горя вперемешку с неистовой надеждой на то, что это горе не станет еще страшнее. За те годы, что он проработал в милиции, Валерка научился абстрагироваться от чужих страданий. Но с таким объемом человеческих бед он не сталкивался ни разу. На душе становилось вся тяжелее. Перед глазами мелькали лица пропавших, смотревшие на него с фотографий, принесенных родственниками. Серьезные, улыбающиеся, черно-белые и цветные, все они умоляли о помощи. А он даже не мог предположить, что же с ними произошло. Ощущение бессилия угнетало Троекурова.

К работе подключились еще двое следователей. К пяти часам вечера они закончили принимать показания родственников. Ни одной реальной зацепки так и не появилось. Правда, желанные алкоголики и маразматики среди пропавших были. Вернее, всего один алкоголик преклонного возраста, который к тому же являлся еще и маразматиком. Итак, все заявления были приняты. Теперь в зоне ответственности капитана было пятьдесят три дела о без вести пропавших гражданах. Ситуация шокировала своей необъяснимостью.

В 17.30 в кабинете начальника отделения началось совещание. Помещение заполнили озадаченные люди, которые тщательно старались скрыть свою растерянность. Троекуров прекрасно знал почти всех. Кроме полковника из Генпрокуратуры, подполковника из ГУВД и двух парней. У этих двоих были почти одинаковые костюмы и стрижки. «Так, ГУВД здесь. И федералы здесь. Ну что ж, все в сборе. Интересно, это поможет?» – думал Валерка, рассеянно листая свои записи.

Обычно на таких основательных совещаниях первым слово брал чин из Главного управления. Но сейчас он уступил место Еременко.

– Начнем, – сказал он. И коротко представил чужаков. Полковник оказался старшим следователем по особо важным делам, подполковник был заместителем начальника ГУВД, а федералов представили как специалистов отдела по чрезвычайным ситуациям. Оба были в звании майора.

– Так. Все мы знаем ситуацию. О последних изменениях нам доложит капитан Троекуров, – сказал шеф, посмотрев на Валерку с надеждой.

– Сегодня в наше отделение поступило двадцать шесть заявлений от граждан о без вести пропавших родственниках. Со всех сняты показания, все заявления приняты. Среди двадцати шести пропавших лишь один гражданин является пьющим пожилым человеком, которого мы скоро найдем, я в этом уверен. Возможно, он опередит нас и найдется сам. Что касается остальных, все граждане пропали вчера, тринадцатого апреля. Возраст – от двадцати до сорока восьми лет. Социальное положение: три студента, все остальные – работающие. Ни одного предпринимателя среди них нет. Нет их и среди родственников. Руководителей компаний – тоже. Двое проходили службу в Чечне по призыву в период первой операции. Ранений и наград не имеют. Дальше… Все пропавшие – штатские. Сотрудников МВД, ФСБ, МЧС и военных среди них нет. Все они ранее не привлекались даже в качестве свидетелей. Не привлекались и родственники. На учете в ПНД никто из них не стоит, как и их родственники. По словам заявивших, проблем с алкоголем и наркотиками нет и не было, каких-либо конфликтных ситуаций вокруг них в последнее время не происходило. Досконально мы этого не знаем, впрочем, как и сами заявившие. Будем выяснять. Родственники уверяют, что, по их сведениям, в день исчезновения пропавшие должны были находиться на нашей территории. Из района никто из них уезжать не собирался. По крайней мере, родственники ничего о таких намерениях не знают. И, что интересно, все исчезнувшие прописаны и постоянно проживают в Останкинском районе. Между собой никак не связаны. Опять же по утверждению родственников. Данные уточняются. Исходя из сводки ГУВД по состоянию на шестнадцать часов, ни в одном из московских отделений нет заявлений о пропавших предположительно в Останкино. Всего за тот период, когда все это началось, в отделения города поступило четыре заявления о без вести пропавших. Ну, и наших пятьдесят три. А также на территории Москвы и области обнаружено два неопознанных трупа. Фото и биометрические данные ГУВД нам предоставило. Это не наши. По двадцати семи заявлениям, принятым нами ранее, картина схожая. Кстати, количество пропавших близкое – двадцать семь и двадцать шесть человек. Если пьющего дедушку вывести за скобки, то двадцать пять и двадцать. Требования родственникам никто не выдвигал. Никаких подозрительных звонков, людей, писем – ничего. В содействии с ГУВД города нами проработаны все фигуранты уголовных дел, хоть как-то связанные с исчезновением людей. Большинство из них сидят. С тремя работают в ГУВД.

– Там железное алиби, они не могут быть причастны, – уверенно сказал заместитель начальника Главного управления.

Троекуров продолжил:

– По первым двадцати семи заявлениям собрана доскональная информация о всех контактах, даже эпизодических. Вчера она была направлена в аналитический отдел МВД РФ.

– Мы получили от них ответ. У них есть лишь одна версия, – взял слово Еременко. – Но они сами считают ее слабой. Версия такая: на территории района действует террористическая группа. Ну, я считаю, что принимать во внимание эту версию не стоит. Совершать все преступления в одном районе – это глупость. Пятьдесят три похищения за два дня – тоже глупость. Они бы прокололись, были бы свидетели. Несмотря на то, что версия слабая, ее необходимо отрабатывать, – подытожил начальник отделения и кивнул Троекурову, попросив продолжать.

– Теперь самое главное по сегодняшним показаниям. Одни из заявителей показали, что их двадцатисемилетняя дочь звонила им с улицы, после чего телефон ее стал недоступен. Когда звонила, сказала, что заходит в новый магазин на улице Первая Останкинская. Новых магазинов на улице Первая Останкинская нет. Мы обзвонили все торговые точки, которые там находятся. Никаких новых отделов или чего-то в этом роде они в последнее время не открывали. И еще один пропавший без вести, тридцати пяти лет, отец двоих детей, примерный семьянин, в своем последнем телефонном разговоре с родными сообщил, что зайдет в магазин – и сразу домой. Что за магазин и где он находится, не уточнил.

Троекуров кашлянул и обвел всех извиняющимся взглядом, как бы говоря: «Уж простите, но… вот такая тут у нас чертовщина».

– И последнее, о чем необходимо упомянуть. Проанализировав ситуацию, мы с коллегами определили лишь один фактор, связывающий все пятьдесят два исчезновения, не считая дедушку. Все пропавшие были не за рулем, то есть пропали они пешими. При этом из пятидесяти двух человек регулярно автомобиль водят тридцать два человека. А права имеют тридцать семь. Пятеро водят автомобиль крайне редко. То есть все тридцать два пропавшие автомобилиста были в день исчезновения не за рулем. Вопрос: почему? У троих машины были в сервисе. Остальные, по уверениям родственников, просто гуляли по району в прекрасную весеннюю погоду. Есть теоретическая возможность, что все тридцать два человека принимали алкоголь в тот день или накануне… Ну, или наркотики. Вот поэтому за руль и не сели. Это, к сожалению, единственный фактор, объединяющий пропавших. Кроме района прописки и проживания.

Троекуров замолчал. По его ощущениям, уровень растерянности в кабинете только вырос. Голос подал один из эфэсбэшников:

– А интересно, группа крови у них какая?

– Выясняли, – тут же откликнулся Валерка. – Всё как в природе. В основном первая и вторая, реже третья, ну и четвертая – у пары человек.

Кабинет вновь погрузился в тяжелую тишину.

– Может, хобби?.. – тихонько сказал кто-то, словно боялся выглядеть глупо.

– Явных совпадений и здесь нет. Кто-то марки в детстве собирал. Мужики футбол смотрят. Все банально.

– А место рождения? – не унимался эфэсбэшник.

Троекуров полистал свои измятые листки с записями:

– Очень разрозненно. Двое из Самары, двое из Челябинска. Так… В Останкине родились только трое. Еще двое в Медведкове. Остальные разбросаны по карте.

Еременко вдруг нахмурился:

– А может… Может, их родственников что-то связывает?

– На родителей информация подробная. Там тоже пусто. В любом случае предлагаю данные по всем пятидесяти трем эпизодам обобщить и отправить аналитикам.

– Согласен, – коротко отрезал начальник отделения и спросил: – У кого-нибудь есть вопросы?

– У меня есть вопрос, – неожиданно для всех сказал Троекуров.

– У тебя? – удивленно вскинул брови Еременко.

Капитан кивнул.

– Коллеги! Я хочу вас спросить. Кто-нибудь когда-нибудь хотя бы слышал о чем-то подобном?

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТОЕ

– Кирюша, завтрак готов. Оторвись от телика, радость моя, – пропела из кухни жена Оля. Правдивость ее слов подтверждали запахи, будоражащие аппетит.

– Пап, ну пойдем кушать, – вторил ей настойчивый детский голосок восьмилетнего Евгения Кирилловича, такого же рыжего и конопатого, как и его отец.

– Иду-иду, сейчас уже, – отозвался глава семейства, жадно впившись взглядом в экран телевизора.

Сюжет закончился, и он поспешил на кухню, где уже ждала утренняя трапеза с самыми дорогими людьми. Он знал, что стол полон изысканных яств, ведь в такой компании самая неприхотливая пища мгновенно превращается в деликатес. И все же как ни прекрасен был предстоящий субботний завтрак в кругу семьи, новость, которую рассказал ему телевизор, не отпускала. Проходя по длинному коридору, он даже пробубнил себе под нос:

– Ерунда какая-то, быть этого не может.

Пообещав себе не думать о новости за столом, он окунулся в святые мгновения семейного счастья и данное себе обещание сдержал. Ну, почти сдержал. Пару раз он все-таки возвращался мысленно к новостному сюжету. Смакуя яичницу, щедро приправленную сыром и креветками, Кирилл подумал: «Пятьдесят три – это невозможно много». И потом, когда в руке рубиново светился бутерброд с малиновым джемом, он мысленно сказал себе: «Если это правда… вот чем стоило бы заняться».

Когда еда на столе, а вместе с ней и завтрак закончились, Кирилл, поцеловав жену и сынишку, бросился выяснять подробности в Интернете. Включив ноутбук, он нетерпеливо подгонял вальяжный Windows, приговаривая: «Ну что ж ты такой сонный-то». Когда компьютер наконец-то был готов беспрекословно ему повиноваться, Кирилл услышал звонок сотового телефона.

– Ну, кого несет? – раздраженно сказал он и схватил со стола мобильник. Номер был незнакомый. В трубке он услышал нервный прерывающийся голос женщины, которая только что справилась со слезами, но они в любой момент вновь могли одержать верх.

– Кирилл Андреевич? – спросила она.

– Да, я вас слушаю.

И тут же почуял всем организмом, что столкнулся с чем-то огромным, могучим, с чем-то, что сильнее его, как океан сильнее человека. И это что-то готово перевернуть его жизнь, причем неизвестно в какую сторону. Эта стихия нависала над ним, выбравшись из сотового телефона, словно демонстрируя свое очевидное величие. Кириллу стало так страшно, как не было уже очень много лет, а может, и никогда в жизни. Он инстинктивно понял, что надо немедленно прекратить этот разговор. Просто сбросить вызов, после чего тут же сменить номер. Но… он замешкался. Буквально на долю секунды.

– Кирилл Андреевич, здравствуйте, – нервно вибрируя, продолжил незнакомый голос. – Мне порекомендовал обратиться к вам Сергей Анатольевич Матвеев, ваш бывший клиент.

– Матвеев? Да-да, слушаю вас.

– У меня случилось горе. Мне срочно нужна ваша помощь. Это вопрос моего выживания… без преувеличения.

Ее голос с трудом сдерживал напор слез, старавшихся прорвать его, выплеснувшись на Кирилла девятым валом женских рыданий.

– Успокойтесь, пожалуйста. Давайте по порядку. Как вас зовут? – предельно спокойным, уверенным голосом спросил Кирилл. Внезапное необъяснимое предчувствие, нахлынувшее на него минуту назад, вдруг съежилось и пропало, оставив после себя лишь недоуменный стыд за внезапную трусость.

– Простите, ради бога, я очень нервничаю. Меня зовут Мария… Мария Ленберг. Я работаю у Матвеева финансовым консультантом. Узнав о том, что со мной случилось, он сразу же сказал, что я должна обратиться к вам за помощью.

– Так, уже понятнее. Мария, теперь в самых общих чертах расскажите, что у вас произошло.

– У ме… у меня про… про… пали муж и дочь, – с трудом выговорила она, заикаясь. Кириллу показалось, что сейчас она не сдерживает слезы, а пытается не упасть в обморок.

– Понятно. Я помогу вам. Когда и где?

– Вче… ра, в Ос… тан… танкино.

– В Останкино?! Я понял. Когда вы сможете со мной встретиться?

– Ко… ког… да надо?

– Сегодня. Через три… Нет. Давайте через два часа. Я буду ждать вас в машине у станции метро «Алексеевская».

Через два часа. Черный джип «Рэнглер». Наберите мой номер.

– С… спа… сибо вам, Кирилл.

– Мария, возьмите, пожалуйста, фото мужа и дочери. Крупные, портретные. И запишите все их данные. От паспортных до биометрических. То есть рост, вес, цвет глаз, размер обуви. И еще вот что. Выпейте успокаивающее, мне нужны будут ваши показания. Договорились? Скажу сразу, валерьянка не поможет.

– Я по… няла.

– И за руль не садитесь ни в коем случае.

– Лад… но.

– До встречи.

Отложив телефон, Кирилл схватился за ноутбук. Как только он взял в руки «мышку», телефон зазвонил снова. Это был Матвеев.

– Кирилл, привет, дорогой! – тепло поздоровался тот.

– Привет, Сергей Анатольевич! – с искренней симпатией ответил Кирилл. Матвеев был не только его главным клиентом, но и просто отличным дядькой.

– Звонила?

– Да, звонила. В очень плохом состоянии эта Маша, еле говорит.

– Да, она человек тонкий. И тут – такое! Странно, что еще жива. Я взялся ей помочь. Она много для меня сделала. Если бы не Маша, я бы сейчас по миру от кредиторов бегал. Давно это было… С тех пор я ей должен.

– Она финансовый консультант?

– Нет, она лучший финансовый консультант! Услуги твои оплачивать буду я. По моему тарифу. Так что ни в чем себя не ограничивай.

– Ей бы врача. А то найду я мужа ее с дочкой, а она не доживет.

– Врач к ней уже едет.

– А мы с ней через два часа встречаемся.

– Вот и отлично. Кирюша, дорогой, я на тебя надеюсь. Сделай все, что сможешь.

– Я всегда так делаю.

– Ну, с Богом, дорогой!

– С Богом, Сергей Анатольевич.

Кирилл был приподнят, собран, напряжен и спокоен. Чувство сродни эйфории. Впервые за последнюю пару лет перед Кириллом была беда. Он искренне гордился тем, что люди доверяли ему свои беды. Почему?

Если подходить к вопросу формально, то потому, что Кирилл Андреевич Васютин имел лицензию на частную охранную и розыскную деятельность, а также на хранение и ношение нарезного огнестрельного оружия. Одним словом, он был частным детективом, каких на просторах нашей родины тысячи. А если заглянуть в суть вопроса… Люди доверяли ему свои беды, потому что в своем деле он был одним из лучших в стране, а может, и в Европе. Прослужив десять лет в органах, он исключительно благодаря своему труду и его результатам к тридцати двум годам добрался до должности старшего следователя по особо важным делам Московского уголовного розыска. Этот путь дал ему огромную практику и прекрасные связи в силовых структурах страны, начиная от МВД и заканчивая Интерполом. Будучи прирожденным математиком и любителем шахмат, он обладал недюжинными аналитическими способностями, которые позволяли ему быстро просчитывать головокружительные многоходовки, находя оптимальное решение. Этот талант он сочетал с врожденной интуицией, прекрасно развитой за долгие годы сыскной работы. Сочетание этих качеств становилось мощнейшим интеллектуальным оружием. Кроме того, сейчас, в свои тридцать восемь лет, он был в прекрасной физической форме, которую усердно поддерживал.

И еще. Васютин обладал колоссальным чувством уверенности в своих силах. Оно пронизывало его насквозь. Светилось в его серо-зеленых глазах и огненно-рыжей шевелюре, придавало значимости его размашистому породистому лицу, подчеркивало безупречную осанку и широкие атлетичные плечи. Эта уверенность передавалась и тем, кто доверял ему свои беды. Когда он брался за дело, людям было спокойно так, как бывает пациентам, ложащимся на операционный стол к состоявшемуся опытному хирургу.

Неудивительно, что, занявшись частной практикой, Кирилл Андреевич быстро сделал стремительную карьеру, прочно закрепившись в элите частного сыска. Довольно быстро он перестал нуждаться в рекламе. Люди приходили к нему со своими проблемами исключительно по рекомендации других клиентов. Внушительные расценки на его услуги надежно защищали Васютина от ревнивых супругов и прочей, дурно пахнущей мелочовки. Он брался преимущественно за расследования сложных случаев мошенничества, краж у частных коллекционеров, шантажей и исчезновений людей.

Так сложилось, что в течение пары последних лет он занимался проблемами своих клиентов, но не их бедами. Мошенничество, нечистые на руку партнеры по бизнесу, кражи антиквариата… Неприятно, обидно, но не беда. А вот настоящие беды давненько обходили его стороной. А когда Кирилл вытаскивал человека из беды, а не просто «решал проблемку», он переживал такой мощный моральный экстаз, рядом с которым модное слово «драйв» просто не имело право на существование. Временами он остро тосковал по этому забытому чувству. И теперь ждал встречи с ним.

Перед поездкой к Марии он созвонился со своим давним другом и бывшим коллегой Толиком. Когда Васютин ушел из органов, Толик остался. Испугавшись автономного плавания в суровых водах капиталистической Руси, он продолжал хоронить себя в могиле административной работы. Не зная другой жизни, он не жалел об этой, и в том было его простое ментовское счастье. Обменявшись скудными новостями из личной жизни, Толик выжидательно замолчал, как и требовал того многолетний ритуал.

– Дружище, выручай. Мне бы пообщаться с незаметным, но очень информированным человеком из Останкинского отдела. Реально?

– Из Останкинского, говоришь… Ты телевизор, что ли, смотрел?

– Да, есть за мной такой грешок.

– Ну, Кирюха… гарантировать не возьмусь. Сейчас туда большие люди понаехали. Маленькие могут на такое и не пойти. А вот я могу… получить, что тебя интересует, совершенно легально. Идет?

– Как скажешь, дружище! Когда ждать?

– Может, сегодня, а может, и завтра, – задумчиво ответил милиционер.

– Я твой должник, как всегда, – произнес Кирилл фразу, которая была в этом разговоре главной, но традиционно произносилась в конце.

– Согласен, – ответил Толик с такой интонацией, с которой говорят «Аминь». На том и распрощались.

Увидев Марию воочию, Васютин переосмыслил выражение «убитый горем». Издалека – невысокая хрупкая девушка южного типа, лет тридцати, с мелкими чертами лица и большими карими глазами. Но вблизи… Это была тень от женщины. Серое обвисшее лицо, опухшее и безжизненное, губы, обметанные лихорадкой… Ненастоящие, совершенно пустые глаза. И ужас был в том, что, глядя на эту тень, можно было с легкостью увидеть, какой Маша была всего несколько дней назад, когда беда уже спешила к ней, но они еще не были представлены. Те дни, когда она была счастлива и жила будущим, еще отчетливо проступали в ее внешности. Теперь она жила прошлым, мечтая вернуть его любой ценой. Смотреть на это было тяжело.

Врач давал ей успокоительное, это очевидно. Говорила она вполне сносно, так что свидетельские показания Кирилл добыл без особого труда. Еле слышно поздоровавшись, лучший в мире финансовый консультант Маша Ленберг уселась на переднее пассажирское сиденье с грацией деревянного солдатика.

– Вот, тут всё, – сказала она сипловатым равнодушным голосом и протянула Кириллу конверт.

– Мария, вы готовы мне рассказать то, что знаете про день исчезновения?

– Да, это недолго. Все очень просто. Вчера утром мы с Лешей… Леша – мой муж. Мы с Лешей с утра съездили в магазин. В универмаг «Крестовский». Купили продуктов, сока… И пива еще купили.

– В котором часу вы были в магазине? – уточнил Васютин, карябая записи ручкой в блокноте.

– В начале одиннадцатого. Он выпил пива две бутылки, где-то в половине первого. И они пошли с Алисой гулять.

– Простите за вопрос, он был трезвый?

– Да, абсолютно.

– Когда они ушли?

– В начале второго. Пошли в Останкинский парк. Хотели посмотреть, работают карусели или нет. Я им позвонила.

– Когда именно?

– Минут через двадцать, после того как ушли.

– То есть в половине второго.

– Да, примерно. Они были на Калибровской улице.

– О чем вы говорили?

– Я спросила, не холодно ли Алисе. Мне всегда кажется, что она легко одета. Он сказал, что все нормально, ей не холодно и что они меня любят. Потом я вспомнила, что мы забыли купить масло.

– Какое масло?

– Сливочное. Ну, вот… И я позвонила опять минут через десять. Они были на Звездном. Я попросила Лешу купить масла.

Она замолчала, закрыла глаза. Спустя несколько секунд рывком очнулась.

– А он что сказал? – вернул ее к разговору Кирилл.

– Сказал, что на обратном пути у дома купит.

– И всё?

– Всё.

– Сказал, что купит и просто положил трубку?

– Нет… Сказал, что уже соскучился и целует.

– Ясно. И что дальше?

– Потом я принялась за уборку. У меня разболелась голова, я выпила таблетку. И уснула. Проснулась, посмотрела на часы – без десяти пять. А их нет. Я звоню – у Леши телефон выключен. Я звонила много раз. Потом села в машину и поехала их искать.

– Понятно. Простой прямой вопрос. Есть люди, которые могут хотеть вашей семье зла?

– Я постоянно думаю об этом. Я уже год не работаю. Леша… Он занимается дизайном помещений, но фирма принадлежит только ему. Леша никогда ничего от меня не скрывал. Если бы у него были конфликты, он бы сказал, это точно.

– Как называется фирма?

– «Малиса дизайн».

– Хоть что-нибудь необычное происходило в последнее время? Подумайте хорошенько. Звонили и бросали трубку, ошибались номером, незнакомцы звонили в дверь, случались инциденты на дороге… Может быть, кто-то на улице к вам подходил, пытался заговорить? Вот такие события меня интересуют.

– Нет, не было. Я бы запомнила.

– Может быть, новые соседи въезжали?

– Нет, мы своих соседей прекрасно знаем. Новых людей в доме не было.

– Старые знакомые, которых давно не видели, неожиданно не возникали?

– Нет.

– Сколько Алисе лет? Она ходит в детский сад?

– Шесть. Я сама занимаюсь ребенком.

– Домработница у вас есть?

– Нет. Не люблю чужих людей в доме.

– Как я понимаю, вы в милицию не обращались.

– Не обращалась. Они заявление принимают только через три дня. Какой смысл к ним идти? Я обратилась к вам. Вы моя милиция.

Кирилл внимательно посмотрел на свои записи и что-то в них подчеркнул.

– И знаете, что самое страшное, – вдруг сказала Ленберг. – Что я сама ему это пиво выбирала.

– А почему это страшно? – удивленно спросил Кирилл, оторвавшись от блокнота.

– Если бы не пиво, они бы поехали на машине. И не пропали бы…

Кирилл ничего не сказал ей на это, но задал еще несколько уточняющих вопросов и детально выяснил традиционный маршрут прогулки в парк.

А потом сделал то, чего не делал никогда. Переступив через профессиональное табу, сказал:

– Мария, я найду Лешу и Алису живыми и здоровыми, обещаю вам.

В тот момент ей это было очень нужно. Отказать женщине он не мог. Договорившись созвониться завтра, они расстались.

«Останкино, значит. Пятьдесят три пропажи за семьдесят пять часов. А на самом деле – пятьдесят пять. Надеюсь, Толик не подведет», – думал он, выезжая на проспект Мира. Не прошло и минуты, как ему позвонила Мария.

– Кирилл, я вспомнила. Когда я второй раз звонила мужу, чтобы про масло сказать, он произнес кое-что еще, правда, не мне, – скандировала она в трубку, стараясь говорить четче и громче. – Он сказал Алисе что-то вроде «да, сейчас обязательно зайдем». Я думаю, она пить захотела и они зашли в магазин за соком.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕДЬМОЕ

Телеканал «Москва ТВ». «Криминальные новости».

13 апреля, 20.00 мск

Десятого апреля в эфире нашего канала мы рассказывали о предполагаемых исчезновениях людей в Останкинском районе Северо-Восточного округа столицы. Не прошло и двух дней, как в редакцию «Криминальных новостей» поступила информация сразу из двух неофициальных источников, близких к руководству ГУВД города Москвы. Должностное лицо на условиях анонимности подтверждает информацию о двадцати семи москвичах, пропавших без вести в период с 7 по 8 апреля. Кроме того, источник утверждает, что исчезновения людей продолжаются. Их родственники оформляют заявления об исчезновении своих близких в ОВД «Останкинский». Редакция телеканала направила официальный запрос в пресс-службу МВД РФ, но ответа так и не получила. Съемочная группа «Криминальных новостей» выехала в ОВД «Останкинский». Официальные лица ОВД отказали нам в интервью и в каких-либо комментариях, посоветовав обратиться в пресс-службу МВД.

Сегодня утром, 13 апреля, в тот момент, когда наша съемочная группа находилась у здания Останкинского ОВД, на его территорию стали приходить жители района, преимущественно семейные пары. С первого же взгляда было понятно, что люди, направляющиеся в отделение милиции, потрясены и растеряны. У многих на глазах были слезы. Всего в это утро мы видели не менее двадцати семейных пар, входящих в проходную отделения. К 12 часам дня к ОВД стали стягиваться съемочные группы различных телеканалов. Все они, как и мы, располагают информацией о продолжающихся необъяснимых пропажах жителей района. Около 11 утра первые граждане, предположительно подавшие заявления о пропаже близких, стали покидать отделение. Они категорически не желали комментировать происходящее, а некоторые из них закрывали лица. Около 12.30 из здания ОВД вышла пожилая женщина. Она согласилась побеседовать с нами, не показывая своего лица.

– Скажите, вы ходили в отделение милиции, чтобы написать заявление?

– Да, ходила я, чтоб писать, да.

– А что у вас случилось?

– Да сын пропал, Митя мой. Он у меня непьющий, на двух работах, вот… А одиннадцатого ушел из дома и не вернулся.

– Скажите, сколько лет вашему сыну и кто он по профессии?

– С шестьдесят пятого он. Водителем троллейбуса работает, в тринадцатом парке.

– Скажите, у вас приняли заявление?

– Да, приняли. Расспрашивали подробно все, очень обстоятельно.

– Много еще людей пришли сегодня в ОВД с заявлениями?

– Да, есть еще, кроме меня, кто родных найти не может. Женщина с мужчиной со мной в очереди стояли. У них сестра пропала вчера, что ли.

Позже некоторые из тех, кто покидал отделение, соглашались на разговор без камер. Они подтвердили, что в районе Останкино действительно исчезают люди. По их словам, из желающих подать заявление в отделении образовалась очередь, в результате чего для ускорения процесса людей направили к разным следователям. А около пяти часов вечера на территорию ОВД въехал «Мерседес» с номерами ФСБ. Кроме того, на стоянке перед отделением стоит служебная машина майора Пантелеймонова, который является заместителем начальника ГУВД Москвы. По непроверенным данным, представители ГУВД и ФСБ прибыли в Останкинский ОВД на экстренное совещание, связанное с исчезновением людей.

На фоне этих фактов можно утверждать, что за прошедшие 80 часов в ОВД «Останкино» поступило около пятидесяти обращений граждан об исчезновении членов семей. Официальные лица отказываются давать разъяснения по данному вопросу. Чтобы добиться официальной информации, редакция телеканала направит обращение в общественный комитет Государственной думы по контролю за действиями милиции и силовых структур. «Криминальные новости» будут продолжать следить за событиями в районе Останкино. Людмила Кукареева, Тамара Гриченко и Антон Тропарев, специально для «Криминальных новостей».

Еженедельник «Столичный собеседник», 15 апреля.

Рубрика «Колонка обозревателя».

О чем молчит столица

Как ни ругаем мы московские пробки, а есть в них рациональное зерно. Несколько дней назад я оказался заперт в одной из них на несколько долгих часов. Включив радио, ушел с музыкальной волны на общественно-политические каналы. Хотел услышать, о чем говорит мой родной город, что обсуждает, какие темы тревожат москвичей. Проинспектировав эфиры почти всех радиостанций, остался доволен. Москвичи и гости столицы рассуждали об экономике, анализируя политику мировых банков. Не чурались политики, предсказывая перспективы республиканцев в США и компартии в России. Переживали за здоровье нации, критикуя равнодушие законодательной власти, не спешащей защищать фармакологическую отрасль. Спорили о сельскохозяйственной доктрине и восхищались заметными культурными событиями, делились впечатлениями от театрального фестиваля и фотобиеннале.

Добравшись до дома, хотелось гордиться Москвой, москвичами, гостями столицы. С этой гордостью я включил телевизор… Попал на телеканал «Москва ТВ», а именно на «Криминальные новости». Да так и опешил. Из небольшого двухминутного сюжета я узнал, что съемочная группа «Криминальных новостей» располагает данными, пусть и неофициальными, что в московском районе Останкино продолжают пропадать люди. Слово «продолжают» особенно смутило меня. Из этого же сюжета я узнал, что двумя днями ранее «Криминальные новости» уже рассказывали о таких исчезновениях. И что информацию они получили из источников, близких к МВД. Автор сюжета Людмила Кукареева утверждала, что сначала местное отделение приняло от граждан двадцать семь заявлений о пропажах родственников, а затем еще двадцать семь.

Звучало так невероятно, что я сперва посмеялся над очередной уткой. Но потом мне стало совсем не до смеха. Сюжет наглядно демонстрировал заплаканных женщин и мужчин, которые входили за ворота Останкинского отделения милиции. Их снимали с расстояния, они не позировали. Их были десятки. Не успел я опомниться, как автор сюжета показала мне машины западных телекомпаний, запаркованные рядом с ОВД. И они тоже снимали. Потом из окон соседнего дома камера продемонстрировала нам автомобили руководства силовых министерств, стоящие во дворе отделения милиции. По информации телеканала, высокие чины съехались на экстренное совещание прямо на место событий. Сняла Кукареева и выходящих из ОВД людей, которые уже подали заявления, но отказывались говорить с прессой, закрывая лица руками. А потом я своими глазами увидел интервью с бабулей, у которой пропал сын. Она прямым текстом говорила, что стояла в очереди к следователю, чтобы подать заявление. В конце репортажа Кукареева заявила, что руководство МВД отказывается комментировать ситуацию и что «Криминальные новости» будут обращаться в Госдуму с обращением по поводу этих отказов.

Когда сюжет закончился, я подумал, что вижу страшный сон. С одной стороны, более пятидесяти пропавших без вести меньше чем за неделю в одном из районов Москвы – это шок. Это угроза безопасности горожан. Около десяти человек в день – сравнимо с потерями в ожесточенном локальном конфликте! В Останкино что, идет война? Когда первое замешательство прошло, посыпались вопросы. Если это правда, почему не принимаются меры? Где реакция МВД? А если это утка, коварная циничная инсценировка, почему канал не закрыт и почему МВД никак не реагирует? Они обязаны либо защищать людей, либо объяснять им, что это бред, но бездействие власти в такой ситуации – уголовное преступление. Одно лишь предположение возможности таких событий должно поднимать ночью из постели чиновников всех рангов. Но вместо этого журналистка Людмила Кукареева будет обращаться в Государственную думу с жалобой на то, что ответственные должностные лица не желают объяснить ей и всем нам, пропадает ли без вести десять человек в день в Останкине или это провокация. Есть лишь одно объяснение. Я сплю, мне снится кошмар. Почему радиостанции рассказывают мне о республиканцах в Штатах, когда никто не может ответить на элементарный вопрос, касающийся моей безопасности? Почему такая сенсационная тема, вышедшая в эфир в прайм-тайм, не тиражируется тысячами СМИ? Потому что так надо? Кому надо? Тому, кто решает, о чем должна молчать столица? Как бы мне глянуть на этого человека?

С удовольствием прогулялся бы с ним по Останкину… Антон Армаев, политический обозреватель «Столичного собеседника».

Телеканал Europe News.

Новостной выпуск Extra News. 14 апреля, 12.00 (СЕТ)

10 и 13 апреля телеканал «Москва ТВ» выпустил в эфир два сюжета, в которых представлены косвенные доказательства массового исчезновения людей в московском районе Останкино. Автор сюжетов тележурналист Людмила Кукареева утверждает, что по информации, полученной ею от анонимного источника из структуры московской милиции, за пять дней в милицейском участке района принято пятьдесят три заявления о пропаже родственников. Сюжет от 13 апреля содержит интервью с одним из тех, кто только что подал подобное заявление. Несмотря на требования телеканала о подтверждении или опровержении этих фактов, Министерство внутренних дел России никак не отреагировало на происходящее. Людмила Кукареева уверена, что такая позиция министерства противоречит не только российскому закону о СМИ, но и элементарным нравственным нормам. Тележурналист собирается обратиться в высший законодательный орган страны – Государственную думу (парламент). Глава Комиссии по правам человека при ООН Элизабет Бернштоффен высказала озабоченность такой ситуацией и заявила, что Комиссия опубликует заявление по данному вопросу в ближайшие дни. По материалам российского бюро Europe News.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЬМОЕ

Лысеющий мужчина средних лет с острым крючковатым носом и клинообразной бородой, которые придавали его худому, изможденному лицу еще больше остроты, прикрыл рукой глаза, будто старался спрятать их от того, что мог увидеть.

– Долой с очей моих, – устало прошептал он, не глядя на тех, кого гнал от себя прочь.

Когда шуршание одежды и торопливые испуганные шаги стихли, он остался один. Посидев так еще несколько минут, мужчина тяжело встал. Спустясь вниз по ступеням, обрамляющим величественный трон, мелкими шагами направился к узкому оконцу, искусный витраж которого светился сквозь витиеватую кованую решетку. Неожиданно резко оглянулся, словно хотел застать кого-то врасплох. Тяжело и прерывисто вздохнув, он торопливо вернулся назад, не желая оставлять пустым символ своей безраздельной власти. Усевшись на трон, уронил голову на грудь и закрыл лицо руками.

– Презренные… перста мне лобызая, алчут погибели царевой, смерды… Истинно смерды, волею моей возвысившиеся, – слышалось нервное бормотание сквозь сомкнутые тонкие пальцы, унизанные драгоценными перстнями. – Благими деяниями да речами лестными, что лукавыми устами глаголются, ослепили меня, ослепили… Жало змеиного не узрел, что погибель мне несет. А через меня и всей Руси, кою Господь мне повелел спасать и укреплять ежечасно. Ох, не сыскать мне покоя на земле греховной!

Порывисто вскочив, он бросился на колени, схватил судорожно тяжелый крест с множеством ярких камней, висевший на груди. Потрясая им, истерично и брызжа сюной зашипел искаженным ртом:

– Боже всемогущий, наставь на путь истинный, не во спасение мое, а во спасение Руси Великой, что есть Третий Рим!!! Дай мудрости извести безбожников продажных! Изгнать из пределов моих, аки и Ты, Отче мой небесный, изгнал нечисть из бесноватого, в свиней заточив лукавого!!! Молю, Боже! Сил дай мне, грешному! Дай узреть волю святую рабу Твоему Иоанну!

Согнувшись, он обхватил голову руками и безжалостно впился в виски скрюченными пальцами. Жалобно всхлипнув, бросился на четвереньки и боком, с нечеловеческой отвратительной грацией пополз к трону. Взобравшись на него, затравленно оглянулся по сторонам в поисках неведомой угрозы, крепко зажмурился и замер так, что дыхание его можно было уловить, лишь вплотную прильнув к влажному от слез лицу государя Иоанна Васильевича. Всего несколько дней назад проводил он в мир иной свою любимую жену Анастасию, в девичестве Захарьину, бывшею для него опорой и счастьем.

В эти минуты русский самодержец хоть и был неподвижен, вершил непосильно тяжелую работу. Вспоминая былые годы, так стремительно бежавшие от него на страницы летописей, он вершил судьбу. Судьбу своего приближенного боярина Алексея Федоровича Адашева, тесно связанную с судьбами десятков других подданных грозного православного царя. В суетную круговерть былых дней, что металась в голове государя, вторгались видения из будущего. В этом вихре рождалась государева воля. Она воскресит перестук молотков и визги пилы, которые доносятся до кремлевских стен, когда строят размашистый вместительный помост, увенчанный плахой, что возвышается, бесстыдно прося крови на глазах у покорной толпы, ждущей казни.

В памяти самодержца, замершего на троне, явился сквозь время день его свадьбы, свершившейся в начале сурового февраля 1547 года. В той пышной церемонии Адашев играл одну из почетнейших ролей. Он был ложничим и мовником, удостоенным чести застилать ложе новобрачных и омывать жениха в бане, прежде чем тот отправится в несмелые объятия своей законной супруги. Едва заметная улыбка скользнула по лицу царя, осветив его черты слабым отблеском счастья того дня.

И тут же сошла с уст государя – в его сознании засветилось зарево страшных московских пожаров, бушевавших в Первопрестольной в апреле и июне того же года. Тогда государь познал могучую стихию народного гнева. Разъяренная толпа, еще вчера бывшая его смиренным народом, бесчинствовала и убивала, подобно свирепой буре, не знающей ни жалости, ни покаяния. Жертвой тех событий стал Юрий Глинский, родной дядька Иоанна Васильевича. Обвиненный народом в мздоимстве и беспочвенной жестокости, государев родственник был растерзан сотнями рук, жаждущих возмездия.

В то неспокойное время испуганный самодержец нашел поддержку и утешение в лице своего безродного сподвижника Адашева, которого он возвысил из простолюдина до боярина. Возвысил потому, что его поразили истинные христианские благодетели этого скромного человека, без всякой корысти помогающего бедным и больным. Слухи о больнице для неимущих, которую организовал и содержал Адашев, лично ухаживая за прокаженными, оказались сущей правдой. Народ говорил о нем как о праведнике. И богобоязненный царь не мог обойти того своей милостью. А когда сошелся с ним ближе, своими глазами увидел в Алексее Федоровиче те благодетели, которые хотел видеть в себе и подле себя.

После того как смута улеглась, по наущению Адашева Грозный создал Челобитную избу, главой которой стал сам Алексей Федорович. Этот невиданный ранее институт государевой власти разбирал жалобы подданных, сурово карая за беззакония, притеснения и стяжательство. Адашев прославил свое имя, справедливо и без промедления наводя законный порядок. Иоанн Васильевич дал ему право судить взяточников и казнокрадов, невзирая на их происхождение и положение. В своей речи, произнесенной перед боярами, Иоанн Грозный говорил своему соратнику:

– Не бойся сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных; не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящего быть правым, но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда Божия.

И впредь, опираясь на советы Адашева, митрополита Макария и святого отца Сильвестра, Грозный вершил дела, возвышающие государство и его самого как государя. За короткое время с 1550 по 1554 год был созван первый Земской собор, на котором утвердили «Судебник»; состоялся церковный собор Стоглава; были покорены Казань и Астрахань. И даже дарованы уставные грамоты, определившие самостоятельность общинных судов. Все эти события стали важной вехой в истории Руси, навечно вписав Иоанна Васильевича в летописи российского государства как великого царя.

Помнил Грозный и о том, как Адашев блистательно исполнял посольские миссии, возложенные на него Иоанном Васильевичем. Эпоха славных дипломатических побед Алексея Федоровича началась с переговоров с казанским царем Шиг-Алеем, которые он вел в 1551 и 1552 году. А после перед его даром убеждения оказались бессильны ливонцы, поляки и датчане. Немало послужил Отчизне и брат жены Адашева, Алексей Сатин, которого тот привлек к государственным делам. За эту службу и было жаловано Сатину село Осташково с крепостными и угодьями.

Шли годы. Грозный все больше погружался в пропасть недоверия к людям. С каждым днем он все отчетливее чуял дыхание тех, кто желает ему смерти, которая ознаменует начало кровавой склоки за опустевший престол. Глубже погружаясь в свои религиозные переживания, болезненно ощущая свою богоизбранность, Иоанн Васильевич все дальше удалялся от Господа. Он был не способен разглядеть в людях частичку Спасителя, которому служил. С годами царь начал видеть в подданных лишь зло и нечистоты. Грозный боялся всех: от ближайшего дворцового окружения до безымянного холопа, которого он никогда не увидит. И в страхе его рождались кровавые химеры, вырывавшиеся наружу бессмысленным кровопролитием массовых казней и опричных набегов.

Государь, недвижимо застыв на троне, решал судьбу своего фаворита: все былые заслуги Алексея Федоровича теперь лишь утяжеляли его вину. Первые ростки недоверия к Адашеву зародились в метущейся душе самодержца еще в 1553 году. В те тяжелые дни, когда государь был почти при смерти, Грозный составил завещание. В нем царь требовал от князя Старицкого, приходившегося ему двоюродным братом, и от прочих бояр немедля присягнуть на верность малолетнему цесаревичу Дмитрию. И лишь двое царедворцев не повиновались ему. Князь Старицкий, пригрезивший на челе своем шапку Мономаха, и отец Адашева, Федор Григорьевич. И хотя сам Алексей беспрекословно исполнил волю царя, присягнув Дмитрию, поступок Федора больно ранил Иоанна Васильевича. Правда, когда государь чудесным образом пошел на поправку, истолковав это как чудо Божие, он великодушно жаловал верному Алексею боярскую шапку и пощадил старшего Адашева.

Но теперь, когда один донос на Алексея Федоровича следовал за другим, в душе государя вновь всколыхнулась горечь от предательства Адашевых, о котором он не забывал ни на минуту. Уж минуло семь лет с той поры, но горечь от неповиновения Федора с каждым днем наливалась силой. И несогласие Алексея Федоровича со своим государем, решившим двинуть военную мощь страны на запад, а не на юг, как настаивал Адашев, казалось царю очевидным предательством:

– В ту пору как стал бы я по его совету воевать татар в Крыму, направив туда всю силу ратную, тогда бы ливонцы проклятые и вступили в мои пределы с запада. Вот где заговор против государя и Отчизны! Посему Алешка Адашев столь радел за поход на юг, на этот путь меня наставляя, что с ливонцами в сговоре, сучья кровь. Отец его воспротивился мне, когда на смертном одре заклинал я его присягнуть Дмитрию. Вот и Алешка, иуда, изменником оказался.

Объятый горем утраты любимого человека, одинаково тяжким и царям и холопам, Грозный не вспомнил бы об Адашеве, сосланном воеводой полка в Ливонию. Но известие, что получил он от родни покойной царицы, вернуло все помыслы его к бывшему приближенному. Государю нашептали, что Адашев сжил со свету Анастасию.

Сперва услыхав навет, царь впал в ярость. Потом гнев сменился сомнениями, неверием, подозрениями и новой яростью, которая захлестнула его сильнее прежнего. С трудом совладав с собой, властитель земли Русской решал, как поступить. Принять на веру то, что услышал он из уст родственников жены, или отбросить от себя их слова? Ведь не мог же Алешка Адашев, бывший некогда Божьим человеком, опуститься до такого греха? А коли он измену замыслил, то почему бы и не мог извести ядовитыми травами насмерть его Настасью? «Ведь и лучшие знахари не сумели узреть той хвори, что ее забрала. Неужто правы Захарьины? Неужто извел он голубку мою?» – метался в сомнениях государь, все так же неподвижно таясь на своем троне.

Вдруг могучая волна озноба пробежала по телу Иоанна Васильевича. Так случалось всякий раз, когда являлось ему откровение свыше. Только волна схлынула, он выпрямился на троне. Возвышаясь прежним яростным самодержцем, он ударил посохом о престол. Услышав призыв царя, опричники, стоявшие перед дверьми тронной залы, разомкнули скрещенные секиры, лязгнув соприкоснувшимися лезвиями. В отворенных тяжелых дверях показался служивый человек. Не успел он согнуться в земном поклоне, как услышал властный голос своего царя:

– Боярина Скуратова да сотника опричников Орна видеть желаю немедля!

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДЕВЯТОЕ

Несмотря на небывалый аврал, царивший в Останкинском ОВД, капитан Троекуров пришел на работу на час позже обычного. Накануне, отпрашиваясь у начальника отделения, он не стал врать. Сказал прямо, что должен увезти семью из района к родителям жены, на Шаболовку.

– Да, это ты правильно… – неуверенно произнес полковник Еременко, давая Валерке добро на завтрашнюю задержку. – Только я тебя умоляю, накажи своим, чтоб не распространялись. И сам не вздумай кому сказать, что семью из района увез, даже у нас в отделе, – добавил он, поморщившись.

Достойно выдержав непростой двенадцатираундовый словесный поединок с женой, Троекуров все-таки смог убедить ее, что ехать надо. На решительные требования жены рассказать, что происходит в Останкино, он отвечал уклончиво, искусно балансируя между правдой и подпиской о неразглашении, которую чиновники из ГУВД взяли со всех сотрудников отделения. После этого им с Катей попеременно пришлось успокаивать ее родителей, убеждая их в том, что это не развод, а суровая необходимость Валеркиной идиотской профессии. Сборы были недолгими, ведь он клятвенно пообещал приезжать к ним очень часто, привозя все, что покажется им необходимым, вплоть до мебели. В семь утра следующего дня старенький «Опель» Троекурова рванул на Шаболовку, увозя его единственное сокровище из района, внезапно ставшего опасным. Теперь в этом у Валерки не было ни малейших сомнений.

Подъехав к отделению в 9.30 утра, он сразу почуял неладное, лишь мельком взглянув на озабоченную растерянную физиономию бойца, дежурившего на проходной. «Да что ж ты такой мнительный, капитан Троекуров? – пытался успокоить он себя, паркуясь на стоянке для сотрудников. – Может, у бойца понос, а пост покинуть нельзя. Может, он с женой поутру поскандалил, а ты и давай нервы себе портить. Вчера же ведь не было ни одной заявы по пропажам. Даст Бог, и сегодня не будет». Но едва потянув на себя тяжелую дверь отдела, он тут же понял, что интуиция его не подвела.

Непривычно беспокойный, нервный гвалт, вырывавшийся из дверного проема, не предвещал ничего хорошего. Внушительная толпа граждан хором требовала прекратить это безобразие, на все лады угрожая стражам порядка вышестоящими инстанциями, судами и даже тем, чем обычно стражи порядка угрожают гражданам. А именно тюрьмой.

– Правильно, сажать их надо, к чертям собачьим, за такую работу. Защитнички, етить их мать, – басил кто-то из гущи народа, заглушая женский плач, доносившийся из разных концов толпы.

«Так, бабы рыдают – это хреново. Очень хреново», – подумал Троекуров, сжавшись всем нутром и протискиваясь в коридор первого этажа, плотно забитый людьми.

– Товарищи, я вас настоятельно прошу – не поднимайте панику! Всех примем, всем поможем, – слегка испуганно увещевал дежурный, стараясь перекричать собравшихся и с благодарностью поглядывая на решетку, отделяющую его от негодующих жителей района. Увидев Валерку, он гаркнул:

– Троекуров! К Еременко!

– Да и так ясно, что к Еременко, – пробубнил тот в ответ.

Заскочив в кабинет, он бросил портфель на стол и отправился к начальнику отделения. «Сколько их там? Человек сорок? Нет, побольше… И уж точно они не про угоны пришли заявлять, – лихорадочно думал он по дороге к шефу. – Пятьдесят заявлений о пропавших? Черт, это же апокалипсис какой-то… Дальше мертвые птицы должны с неба падать».

Признаться честно, картину с птицами Троекуров представлял себе куда лучше, чем то, как они будут снимать показания с полсотни заявителей.

«А может, это и к лучшему, – вдруг цинично подумал он. – Если столько заяв будет, то этим ФСБ вплотную займется. Хоть снимут с нас большую часть работы. Или вообще отстранят».

– Ладно, сейчас все узнаю, – сказал Валерка себе под нос, когда до дверей кабинета Еременко оставалось несколько метров.

«Какой я молодец, что Катьку с дитем к родителям спровадил», – похвалил он себя, стучась в дверь начальника ОВД. И отчеканил, заглядывая к шефу:

– Здравия желаю, товарищ полковник! Разрешите войти?

Тот сидел за своим столом, пристально глядя на лампу с зеленым абажуром, отсвет которой придавал начальнику некоторое сходство с Лениным, правда, весьма отдаленное.

– Здорово, Троекуров. Заходи, садись, – тяжело ответил «Ильич», не спуская глаз с лампы, как будто искал в ее свете ответы на происходящее. Валерка присел на один из стульев, отодвинутый от конференц-стола. Судя по всему, поутру здесь уже отгремело совещание.

– Видел? – спросил полковник.

– Константин Николаевич, это что, все с заявами о пропажах? – аккуратно спросил капитан, краешком сознания еще надеясь услышать, что теперь в районе другая напасть, его не касающаяся.

– Да, все, – меланхолично ответил Еременко, не отрывая взгляда от лампы.

– Ну, это же… я даже и не знаю… – начал было Троекуров, но шеф прервал его.

– И я вот тоже не знаю, – задумчиво вздохнул он, оторвавшись от абажура и скосив глаза на Троекурова. – Они с шести утра как пошли, так и идут. Недавно было сорок семь.

Внезапно жахнув кулаком по столу, он сдавленно выматерился.

– Чертовщина в чистом виде. Какая-то хреновая чертовщина у нас тут происходит, – пробормотал он, потирая лицо руками.

– Константин Николаевич, я тогда пойду показания снимать.

– Да погоди ты с показаниями-то. И так уж весь отдел их снимает. Ты лучше скажи мне… Есть какие-нибудь идеи?

– Только та, что раньше была. Про паранормальное явление.

– А про обычное, нормальное явление есть чего сказать? – грустно спросил полковник. Валерка понял, что шеф слегка принял, чего с утра с ним никогда раньше не случалось.

– Нет, товарищ полковник, – ответил он, добавив: – К сожалению.

– Ну, тогда давай про твое это «пара». Чего это может быть, если конкретно?

– Я не специалист, но слышал про массовый гипноз, про эпидемии сумасшествия. Ну, и все в таком роде.

– Так… Массовый гипноз, значит… То есть мы должны искать гипнотизеров?

– Получается, что так. Я, если честно, обдумывал эту версию. Если очень сильный, феноменально сильный гипнотизер ходит по улицам, заговаривает с людьми и дает им какую-то установку… Например, скрываться от всех. Чисто теоретически такое возможно.

– А практически? Они же не теоретически пропадают.

– Практически… Не понятно, на кой хрен этому гипнотизеру, если он существует, все это надо. Почему он не идет в ночные магазины кассы чистить, если у него такие криминальные наклонности?

– Может, он маньяк, а, Валер?

– Выдающийся гипнотизер и при этом сумасшедший маньяк? Маловероятно. Опять же теоретически – вполне допускаю.

– Ладно, с гипнотизером все ясно. Что еще?

– Ну, а дальше, товарищ полковник, куда более фантастические варианты из разряда непознанного. Их обсуждать – только зря время тратить.

– Это какие еще?

– Ходы в другое измерение, например. Инопланетяне…

– Да, Троекуров, ты прав. Инопланетяне – это совсем плохо. Да и ходы – не лучше.

Еременко встал, подошел к окну, привычным движением пальцев раздвинул жалюзи и глянул во двор.

– Странно, что журналюги еще не здесь, – плавно сказал он, дыша свежим перегаром на стекло.

– А вы в ГУВД сообщали?

– Рано утром, когда первые пошли. Дежурному информацию оставил. И уже созванивался раз десять.

– Сейчас стукач на работе появится, они и приедут. Готов поспорить, что первыми будут из «Москвы ТВ». У них информатор в ГУВД очень оперативно работает.

– Вот сука, – бессильно сказал полковник, отойдя от окна. – Ладно, Валера. Дуй в кабинет. Снимай показания, заводи дела. А я, чувствую, скоро уеду в Экстренный штаб.

– Уже создали? – спросил Троекуров, вставая.

– Создадут. За неделю – больше сотни без вести канули. И все в одном районе живут.

– Да, пожалуй, создадут. Сотня за неделю – это похоже на стихийное бедствие.

– Так… На тебе, капитан, задача. Подробно докладывать мне оперативную обстановку, да со своими соображениями.

– Так точно, подробно докладывать с соображениями.

– Все, выполняй, – непривычно тихо приказал Еременко.

И Валерка принялся выполнять. А полковник и впрямь уехал в ГУВД, где обескураженные представители всех силовых министерств вкупе с МЧС готовились создавать Экстренный штаб. По поручению президента страны, который сперва нещадно покрыл матом всех своих силовиков от ментов до федералов и обратно. Жаль, но это не улучшило ситуации. Жители Останкино продолжали идти в родное УВД с заявлениями о пропавших родственниках.

Уже через четыре часа капитан Троекуров, обобщив показания заявителей, звонил шефу с докладом. Докладывать действительно было о чем. Не успев дойти и до середины, Валерка был прерван полковником.

– Троекуров! Ноги в руки – и дуй в ГУВД. Со всеми своим записями. Ничего не оформляй, здесь сейчас не до красивых бумажек. Главное, информацию привези. Сколько сейчас всего, говоришь?

– Если считать тех, у кого еще заявы не приняты, то получается, что с утра девяносто одно заявление. Патрули говорят, их люди на улицах спрашивают, что в районе происходит. Константин Николаевич, надо бы усиление вводить.

– Уже ввели. Троекуров, ты какого горбатого еще не в пути? – гаркнул Еременко. И связь прервалась.

На проходной ГУВД его уже ждал тощий, плюгавый лейтенантик.

– Что у вас там в Останкино творится? Говорят, фантастика какая-то, – спросил он, когда провожал его до места назначения.

– Фантастика – это когда в кино, – огрызнулся Троекуров.

Кабинет Экстренного штаба разместился в просторном конференц-зале. Только он мог вместить такое количество народа при погонах и без. Милиция, федералы, представители МЧС и Московского военного округа, люди из Центра «Медицина катастроф», главврач Центральной подстанции «скорой помощи» и кто-то из Минздрава, главный психиатр Москвы и Московской области, какой-то эпидемиолог, префект Северо-Восточного округа и таинственные наблюдатели из Кремля. По составу собравшихся можно было предположить, что в Останкино разом стряслись все беды, вместе взятые – война, эпидемия, разгул преступности, землетрясение, революция и массовый психоз. Скоро Троекуров безошибочно определил, кто есть кто, но так и не понял, что за двое странных парней средних лет в штатском сидели в сторонке. Они были решительно не похожи не только на силовиков, но и вообще на государственных служащих. Один их них был с длинными волосами и сильно смахивал на Леннона, правда, бородатого. Другой помимо слишком длинной редкой бороды имел залихватскую прическу в стиле «творческий беспорядок». Джинсы и модные кеды дополняли образ каждого. Складывалось впечатление, что они пришли сюда, чтобы нарисовать шаржи на всех прочих серьезных людей, что собрались сегодня в ГУВД.

Отойдя с Еременко в сторонку, Троекуров обрисовал шефу общую ситуацию.

– Слава Богу, хоть какая-то зацепка. Валера, готовься, сейчас будешь докладывать. Мудреных слов не надо, тут их уже много сказано. Говори четко и по делу.

Капитан кивнул, заметно волнуясь. Перед такой представительной аудиторией он еще ни разу не выступал.

Через минуту Еременко попросил внимания присутствующих. Все развернулись в его сторону и тут же смолкли, гул рассерженного улья сменился выжидательной тишиной.

– Представляю вам одного из лучших наших сотрудников, из молодежи, – важно сказал полковник. – Капитан Троекуров, занимается без вести пропавшими. Принес последние оперативные сводки, – пояснил он и со значением посмотрел на Валерку.

«Как внезапно я стал одним из лучших. А все в капитанах», – подумал Троекуров, кашлянул в кулак и начал:

– Итак, как вы уже знаете, по последним данным за прошедшие сутки в Останкино пропал без вести девяносто один гражданин. Итого, сто сорок восемь человек за семь дней.

Далее он упомянул про то, что случаи, зафиксированные за последние сутки, схожи с прежними. То есть никаких зацепок. Закончив с этим, он выдержал короткую паузу и продолжил:

– Напомню, что среди ранее пропавших были двое, которые звонили родным перед исчезновением и говорили, что зайдут в магазин и сразу же отправятся домой. На данный момент мы сняли показания еще с пятидесяти двух заявителей. Из них семь сказали нам, что их родственники также звонили и говорили, что собираются зайти в магазин, который только что открылся. И упоминали о небывалых распродажах и очень низких ценах. Все семь пропавших, по предварительным данным, между собой не связаны, как и в прежних случаях. Но самое главное, четверо из этих семи назвали улицы, на которых их близкие якобы заходили в магазины.

Мертвая тишина, воцарившаяся в Экстренном штабе, отчетливо зазвенела.

– Все адреса разные: Первая Останкинская, Звездный бульвар, улицы Цандера и Хованская.

Авторитетное собрание наполнилось шелестящим шепотом.

– Кроме того, ни на одной из этих улиц не открывались никакие новые магазины или новые отделы в уже известных торговых точках. Пропавших там не видели – пленки с камер слежения изъяты. Эти четверо звонили родственникам вчера, в период с 15.10 до 15.50, после чего на связь не выходили. Телефоны отключены.

Вынув из кармана флэш-карту, он добавил:

– Все данные на этих семерых пропавших и показания их родственников здесь. Трое женщин, четверо мужчин, образование высшее, от двадцати семи до тридцати восьми лет, служащие среднего звена в коммерческих компаниях. Да, и еще хотелось бы добавить. Как и прежде, ни одного сотрудника силовых министерств среди пропавших нет. Возможно, это случайность.

У Еременко зазвонил телефон. Мельком глянув на него, он отошел в сторону и ответил. Вернувшись через пару минут, он был подтянут и горд. Валерка сразу понял, что в ОВД что-то отрыли.

– Последние данные из Останкино, – громко сказал Еременко официальным тоном. В аудитории вновь стремительно образовалась тишина. – К сожалению, исчезновения продолжаются. За последние полтора часа было принято четырнадцать звонков от граждан, чьи родственники перестали сегодня выходить на связь. Все они приглашены в отделение для дачи показаний. Это плохие новости. Но есть и обнадеживающие. Двадцать минут назад в ОВД позвонил житель района, мужчина сорока двух лет, и заявил, что своими глазами видел новый супермаркет на Звездном бульваре. Он хотел туда зайти, но не стал. Уверяет, что ему позвонил коллега по работе и попросил срочно приехать по служебной необходимости. Было это около двух часов назад. Мужчина звонил из дома, прописан он на Аргуновской улице. Сейчас патруль везет его в отделение для дачи показаний. Я возвращаюсь в ОВД.

Аудитория буквально закипела, наполняясь версиями и предположениями. Грузный мужчина в штатском, с внушительными бровями и щеками, чем-то похожий на молодого Брежнева, буднично и без эмоций сказал:

– Константин Николаевич! Гражданина будут допрашивать в ФСБ. Я вышлю машину к вам в отделение. Прошу отнестись с пониманием.

Всем своим видом федерал демонстрировал, что вопрос это решенный.

– Как скажете, Петр Сергеевич, – смиренно согласился Еременко, поиграв желваками. И добавил: – Ведь одно дело делаем.

Троекуров мысленно злобно сплюнул. Хотя совсем недавно он мечтал переложить всю эту ситуацию на могучие и могущественные плечи ФСБ, сейчас профессиональный азарт брал свое.

Неожиданно был объявлен десятиминутный перерыв. Валерка собирался получить добро у шефа на возвращение в отделение, справедливо полагая, что свою роль он здесь уже выполнил. Все эти светлые головы теперь знали не меньше его. Но в тот самый момент, когда он решил обратиться к Еременко, к полковнику подошли два «художника» в кедах, ведомство которых он так и не смог идентифицировать. Перекинувшись с ними парой слов, шеф подошел вместе с ними к Троекурову.

– Капитан, познакомься с коллегами из ФСБ. Они хотели бы задать тебе несколько вопросов.

Поздоровавшись, тот, что был похож на Леннона, подтвердил:

– Да, мы из ФСБ.

Изумление слишком отчетливо плескалось в глазах капитана Троекурова.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДЕСЯТОЕ

Телеканал CNN. Выпуск экстренных новостей.

15 апреля. 17.00 (СЕТ)

Чрезвычайные новости из столицы Российской Федерации стали сегодня главной темой, транслируемой ведущими информационными агентствами мира. В одном из районов российской столицы за сутки пропали без вести более ста жителей. Впервые в современной истории человечества мировое сообщество становится свидетелем катастрофы, в которой пострадали почти полторы сотни человек и для которой нет рационального объяснения.

Ранее, 10 и 13 апреля, мы сообщали об инциденте между российским телеканалом «Москва ТВ» и Министерством внутренних дел России. В выпусках криминальных новостей этого телеканала, вещающего на Москву и Московскую область, был показан сюжет о предположительной пропаже пятидесяти трех человек, которая произошла в московском районе Останкино. Телеканал открыто заявлял, что получил эту информацию из неофициальных источников, близких к руководству московской милиции. Автор сюжета Людмила Кукареева пыталась добиться от властей подтверждения или опровержения данной информации. Но официальные лица в Министерстве внутренних дел отказались комментировать данную информацию, ссылаясь на интересы следствия. Кукареева заявила, что будет обращаться в российский парламент с просьбой дать правовую оценку действиям руководителей министерства. Как сказала нам тележурналистка, заявление в парламент было подано юристами телеканала вчера, 14 апреля. А сегодня с самого раннего утра жители Останкино вновь стали стекаться к зданию отделения, чтобы заявить о без вести пропавших родственниках.

В первой половине дня в органы милиции обратились, по разным оценкам, от сорока пяти до шестидесяти человек. Сейчас вы видите кадры, снятые сотрудниками нашего московского бюро в 10.30 утра. Люди, чьи родственники пропали вчера, все идут и идут через проходную милицейского участка. Через несколько часов российские информационные агентства стали сообщать о массовом исчезновении людей в Останкино. В 14 часов пресс-служба МВД сделала официальное заявление о ситуации в районе. Пресс-секретарь министерства Галина Миронникова заявила, что 15 апреля в указанном районе зафиксированы случаи исчезновения граждан. Миронникова отдельно отметила, что у следствия нет никаких улик, свидетельствующих о том, что пропавшие лица погибли или получили увечья. Далее события развивались стремительно. Спустя полчаса после заявления Миронниковой ведущие российские информационные агентства распространили информацию о том, что в Москве создан Экстренный штаб, который будет координировать работу силовых министерств, направленную на нормализацию ситуации. Главой штаба назначен генерал милиции Леонид Белов. По неофициальной информации, в ближайшее время он сделает заявление прессе. Тем временем телеканал «Москва ТВ» в экстренном выпуске новостей сообщает, что по состоянию на 15 часов в ОВД «Останкино» подано более шестидесяти заявлений о пропаже без вести. Глава Администрации Президента РФ Андрей Кондратьев заявил, что дело об исчезновении граждан находится на особом контроле у президента, а сегодня вечером состоится совещание глав силовых ведомств.

В 17.00 командующий Экстренным штабом генерал Белов сделал официальное заявление для прессы. В нем говорилось, что в результате непрофессионализма и халатности некоторых руководящих сотрудников министерства информация об исчезновении граждан была недоступна широкой общественности. Генерал Белов назвал число пропавших без вести в Останкино. На данный момент оно составляет сто двадцать три человека. Глава Экстренного штаба призвал жителей района Останкино быть бдительными и сохранять общественный порядок. Также он сообщил об увеличении количества патрулей, дежурящих на улицах района. Назвав причины исчезновения граждан до конца не яснымии, он пообещал, что МВД приложит все силы, чтобы обеспечить безопасность москвичей в кратчайшие сроки.

В вечернем эфире «Центрального федерального канала» министр внутренних дел России Вячеслав Мороз дал интервью политическому обозревателю канала Александру Дюжину. Министр признал, что аппарат министерства неповоротлив и забюрократизирован, что и назвал причиной пятидневного бездействия милиции. Кроме того, министр заверил москвичей, что лучшие силы страны привлечены к расследованию загадочных исчезновений в Останкино. Упомянув о том, что в городе введено усиление, он заверил граждан, что они могут чувствовать себя спокойно.

Сразу же после интервью с министром Морозом в эфир вышел вечерний выпуск новостей, в котором генерал Белов назвал окончательное число пропавших без вести в районе Останкино в период с 8 по 15 апреля. Сто пятьдесят восемь человек ушли из дома и не вернулись.

Многие россияне признаются, что эта цифра повергла их в шок. Необъяснимым остается тот факт, что нигде, кроме Останкино, ничего подобного не происходило. Ни один человек не найден, не обнаружены и тела. Кроме того, нет ни одного свидетеля этих загадочных исчезновений. Очевидно, что это не теракт, не эпидемия и не массовое нарушение психики. На всех телеканалах и радиостанциях эксперты и ученые пытаются найти объяснения этому феномену. На данный момент не выдвинуто ни одной версии, которая способна объяснить произошедшее. Так как не ясны ни причины, ни сам механизм исчезновения людей, эксперты и официальные лица воздерживаются от прогнозирования дальнейших событий.

Из неофициальных источников стало известно, что некоторые жители Останкино уже покидают район и переезжают в другие части города к родственникам или друзьям. При этом можно смело утверждать, что москвичи не поддались панике. В Останкино работают магазины, кинотеатры, рестораны.

Русская православная церковь выразила свое отношение к трагическим событиям. Русский патриарх призвал паству молиться за благополучие пропавших, молитвою укрепляя свой дух. Он выразил надежду, что истинные православные, как и представители других концессий, не позволят страху поселиться в их душах, сплотятся и не дадут вовлечь себя в лживые мистические учения.

О развитии событий в Москве смотрите в репортажах русского бюро CNN. Джоан Вудшоу и Илья Мотявин, Русское бюро CNN

ПОВЕСТВОВАНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Получив от Толика измятый листок корявого рукописного текста, льющего свет на таинственные исчезновения в Останкино, Васютин нетерпеливо стал изучать его прямо в машине. После того как он дважды прочитал написанное, всматриваясь в скверный почерк и чертыхаясь, Кирилл ощутил, как мерзкое склизкое предчувствие подкрадывается к нему сзади. Если верить листку с Толикиными каракулями, то надежда получить более или менее вменяемые версии происходящего в районе с телевышкой таяла прямо на глазах, как снежинка на ладони. Конечно же, он еще будет ломать голову, пытаясь выявить закономерности и связи, хотя информации и недостаточно. Но уже сейчас гадкое предчувствие, уютно рассевшееся на заднем сиденье его джипа, ехидно нашептывало ему, что ни черта из этого не выйдет. Оставалось уповать на то, что он не знает какой-то важной составляющей в этой головоломке с пятьюдесятью тремя неизвестными. Но какой?

Здравые идеи не спешили к Васютину, отчего с каждой минутой становилось все тоскливее.

«Что у меня есть? – рассуждал он сам с собой, заводя машину. – Все из Останкино. Но этот факт лишь усложняет задачу. Одна из пропавших сказала, что заходит в новый магазин на Первой Останкинской, а его там нет. Нет и во дворах, и на ближайших улицах. И никаких новых отделов в магазинах не открывали. Либо она соврала, либо… Предположим, соврала, – решительно постановил Кирилл. – Зачем? К любовнику отправилась. Но она не замужем и не малое дитя, зачем ей врать родителям? Конфликт между любовником и родителями? Возможно. И они не сказали об этом следователю, чтоб сор из избы не носить. Если следак схалтурил… Не донес до людей, что любая информация может стать ключевой. Теоретически возможно, но вряд ли. Необходимы протоколы свидетельских показаний, а у меня их нет. И в этой ситуации достать их – нереально, Толик прав. Заявиться к родителям девчонки? Рискованно, могут не понять, побегут к ментам, тогда под удар может попасть Толик, а он мне очень нужен. Пообещать им искать дочь? Может сработать. Ладно, как крайний вариант возможен такой ход».

Он поставил мысленную закладку в своем расследовании. Красного цвета с белым восклицательным знаком, что означало высокую степень риска. Досадно было, что пока закладка единственная.

«Мария говорила про магазин. Зашли купить девочке сок. После этого она их больше не видела и не слышала. Это третий случай, в котором фигурирует магазин. Совпадение? Может, и так. Но пока торговые точки – единственная зацепка. Что ж, будем отрабатывать. Это несложно».

Порывшись в записях, он нашел маршрут, по которому Алиса с отцом ходили в парк. И медленно двинулся по нему. Не прошло и пары часов, как почти все магазины были исключены. Никто из продавцов не видел отца с дочерью. Лишь в одном из них продавец сменился. Узнав его имя и фамилию, он выяснил, что сможет переговорить с ним завтра.

«А вообще-то мистика какая-то, – не переставал удивляться Кирилл, возвращаясь домой из Останкино. Ему хотелось больно ущипнуть себя за ляжку, чтобы убедиться, что это не сон. – Ни о чем подобном даже не слышал. Недаром все менты на ушах стоят. Сказал бы мне кто раньше о таком раскладе – поржал бы только. А вот теперь… что-то не до смеха».

Добравшись до дома, Васютин незаметно потратил семейный вечер на бесплодные попытки нащупать ключ к этой загадке. Даже когда он засыпал, пустые догадки крутились у него в голове. «Что ж, придется ехать к Феде. Других вариантов нет», – решил он, погружаясь в тягучую дремоту.

Открыв глаза следующим утром, какую-то долю секунды он сомневался, что история про Останкино – явь. Но когда в его памяти всплыло лицо Марии, сомнения улетучились сами собой. Наскоро позавтракав, он быстро собрался и уехал в Останкино, на аудиенцию с продавцом. Результат был тот же. Прыщавый пухлый студент клялся, что не видел отца и дочку. Внимательно изучая его поведение во время разговора, Кирилл убедился, что парень не врет. Впрочем, как и все остальные. Тому было лишь одно логичное объяснение. Ни в какой магазин они не ходили. Возможно, папа пообещал дочке сходить с ней на следующей день в магазин игрушек. А Мария подумала, что за соком. Так или иначе, магазин отпадал, хоть и не давал Васютину покоя.

Все, теперь дорога была одна. Его ждала встреча с Федей Малаевым.

Тридцатипятилетний Малаев с ранней юности увлекался мистицизмом, эзотерикой и прочими потусторонними дисциплинами. Закончив психфак и повзрослев, он понял, что паранормальные явления куда более перспективная стезя, чем мистика. И стал остервенело вспахивать эту целину, несмотря на неоднозначную реакцию окружающих. На хлеб насущный Федя зарабатывал психологическими консультациями, терпеливо дожидаясь, когда не объяснимые наукой процессы принесут ему дивиденды.

Надо отдать ему должное, он активно изучал сверхъестественные способности человека, такие как телекинез, телепатию, рентгеновское зрение, ясновидение и прочие туманные сферы. Публиковал статьи по парапсихологии в крикливых изданиях перестроечной поры и в серьезных западных журналах. Отношение общества ко всему необъяснимому и загадочному стремительно менялось, а вместе с ним и статус Малаева. На волне моды на экстрасенсов он стал известен как один из лучших российских исследователей паранормальных явлений. Не обладая какими-либо неординарными способностями, он успешно консультировал заинтересованных лиц по самому широкому кругу вопросов, начиная от полтергейстов и заканчивая влиянием на организм кремов, заряженных от телетрансляции «целителей». Спустя годы Федя незаметно превратился из рядового парапсихолога в одного из ведущих мировых специалистов по паранормальным явлениям. Тогда он создал группу экстрасенсов, которые успешно помогали органам в самых трудных ситуациях.

Но однажды высокое милицейское начальство вдруг решило, что обращение органов к сомнительным колдунам наглядно демонстрирует беспомощность стражей порядка. Проект тихо прикрыли. Но имя Малаева уже обрело дополнительный вес.

Они знали друг друга совсем мало, около трех лет. Отношения были сугубо деловыми, но при этом непростыми и противоречивыми. Их познакомил один из клиентов Кирилла. Васютина заинтересовала возможность получать помощь от экстрасенсов, выдающих реальные результаты. Федя помог ему, сведя с парой сильных представителей этого диковинного ремесла. Конечно же не безвозмездно. Несколько раз Кирилл пользовался их услугами, и весьма успешно.

Одно лишь беспокоило детектива. Он быстро понял, что Малаев всегда был в курсе подробностей дел, в рамках которых Кирилл прибегал к помощи его экстрасенсов. И все бы ничего, да только Васютин нередко подписывал обязательства о неразглашении, обещая своим клиентам, что никто не узнает о подробностях сотрудничества с ним. А Федя знал. И хотя вел себя тихо, Кирилла это очень беспокоило. Несоблюдение профессиональной этики могло больно ударить по его репутации.

А потом произошло то, во что Васютин поверил с трудом. Федералы, обеспокоенные тем, что в спецслужбах многих западных стран есть свои штатные парапсихологи и экстрасенсы, решили создать свой отдел по паранормальным явлениям. Разово привлекать сторонних консультантов они не могли по соображениям информационной безопасности. Возглавить отдел пригласили Малаева. Он конечно же согласился.

Это был его час триумфа, которого он ждал с тех пор, как недалекие чинуши из МВД решили выгнать колдунов в шею, несмотря на их ощутимую помощь. Разумеется, отдел тоже стал секретным. О его существовании не упоминалось, а сотрудники хоть и действовали совершенно открыто, но именовались консультантами по вопросам психологии. Они действительно консультировали федералов. Например, на тему психологических аспектов вербовки. И создавали группу сильнейших экстрасенсов страны, пытаясь понять, как можно использовать их малоизученные способности для обеспечения безопасности державы и создания опасностей для ее врагов. Сотрудничая с Федей еще до того, как он оказался под крылом ФСБ, Кирилл прекрасно понимал, в каких сферах силен Малаев. Одного знания о том, что Федя много лет изучал феномен массового гипноза, было вполне достаточно. Пэтому когда Васютин узнал, что Малаев числится консультантом по психологии у федералов, он сразу понял, чем тот занимается в госконторе на самом деле.

Соль их отношений заключалась в том, что оба понимали: каждый знает о другом нечто такое, что не следовало обсуждать. И продолжали знать и не обсуждать. Они были друг у друга в заложниках, хотя и не устраивали из этого трагедии. Никаких угроз, требований, или, упаси боже, шантажа. Просто изредка молчаливо оказывали обоюдные услуги, не имея возможности отказаться.

Чуть меньше года назад Кирилл бросил все свои силы и ресурсы на то, чтобы в кратчайший срок найти и вернуть в лоно семьи восемнадцатилетнюю девчушку, дождавшуюся совершеннолетия и на законных основаниях убежавшую из дома с сорокалетним художником. К тому же – наркоманом. Можно было купить ментов и посадить «малевича», но для семьи участие милиции было неприемлемо. Пришлось заняться. Зачем это понадобилось Малаеву, он не знал. Может, что-то личное. А может, папа малолетней оторвы умел ходить по потолку или переваривал гвозди. Васютину было плевать. Он знал, что если вдруг прижмет, у него есть Федя. Федя, который не откажет.

Заехав в интернет-кафе, он поместил объявление с пометкой «срочно» на доске любительского сайта энтомологов. В нем говорилось, что пользователь Marusha купит коллекцию жуков или бабочек. Через час на его телефон пришло сообщение с сайта московского клуба любителей баскетбола, на новости которого он был подписан. В нем сообщалось, что сегодня в 17.00 в парке Победы состоится товарищеская встреча между командами школ № 326 и № 157.

В 17.05 они уже сидели рядом на скамейках для зрителей на баскетбольной площадке парка Победы. Шел матч школьных команд, собравший родственников и друзей юных баскетболистов. Федя выглядел как убежденный хиппи, который вынужден тянуть тугую лямку полноценного члена общества. Приличная дорогая рубашка была выпущена поверх классических джинсов. Обут он был в свои любимые кеды. Длинные волосы и чудные круглые очки в тонкой оправе сделали бы его не отличимым от Джона Леннона, если бы не густая короткая борода.

Оба были увлечены игрой. Взмахивали руками, следили за мячом, радовались забитым голам. И разговаривали.

– Федя, услуги твоих парней не нужны.

– Отчего так, Кирилл Андреевич?

– Не тот случай. Нужна твоя помощь.

– Что ты, я даже не могу увидеть, чем закончится этот матч, – с напускной досадой отозвался Малаев.

– Не забивай себе голову, зеленые обречены. Разыгрывающий у них слабоват, в обороне суетятся, – предсказал исход игры Кирилл, чуть отвернувшись от соседа по лавке.

– Пожалуй, ты прав. Неужели тебе понадобилась консультация психотерапевта?

– Где ты был, когда я затеял ремонт? За Останкино следишь с первого дня?

– Сомневаешься?

– Нисколько. Вопрос риторический. Мне нужны все твои соображения. Со статистикой я знаком.

– Решил помочь родине? – язвительно поинтересовался Малаев.

– Ты на хрена девчонке счастье с художником разрушил? Двадцать два года – не такая уж и разница, – парировал Кирилл.

– Где судья? Ну, фол же, фол! Штрафные где? – обиженно закричал в ответ Федя, с досадой хлопнув себя по колену. И добавил вполголоса: – То, что там происходит, войдет в историю.

– Я не историк, – ответил Васютин, аплодируя удачному трехочковому броску.

– У меня есть элементарный анализ происходящего на основе протоколов. Если честно, одни вопросы.

– Ты подался в аналитики? А что твои гадалки? – спросил Кирилл и лихо свистнул, заложив пальцы в рот.

– К сожалению, ничего. Там геопатогенная зона. Почти все экстры ее чувствуют. Это не новость. Читай газеты.

Судья дал пронзительный свисток, и команды ушли на перерыв. Заиграла музыка.

– Газеты врут. Ими даже жопу вытирать неудобно, а уж к морде подносить – и подавно. Дальше, Федя. Не стесняйся.

– Терпение, мой друг. Самая игра еще впереди.

Малаев вынул из кармана выключенный сотовый, внимательно посмотрел на дисплей, удивленно вскинул брови и, прислонив его к уху, продолжил:

– Смотри, дело обстоит так. Никаких случайностей. Связей между этими пятьюдесятью тремя не выявлено. Ну, кроме того, что они все прописаны в Останкино. Так смотрят на вопрос менты, потому что ищут стандартные схемы. Но мы же с тобой – не менты.

Он замолчал. Опустил голову, вслушиваясь в безжизненную трубку.

– Федя, так интересно с тобой еще никогда не было. Продолжай, а то ударю, – ответил отставной подполковник милиции, наклоняясь к ботинку, чтобы завязать завязанный шнурок.

– Кирилл Андреич, вы жлоб. Дальше. Они друг друга не знают, факт. И это их всех связывает. И еще много чего. Никто из них не служит в органах власти. Никто из них не нарушал закон. У всех есть родственники. Одиноких среди них нет. Нет пожилых. И детей нет, все они зрелые. Никто из них не был в тот день за рулем, ведь брошеных машин нет. Они все психически здоровы. Ни одного алкоголика, а ведь страна у нас безбожно пьющая. Никто из пятидесяти трех человек не собирался уезжать из района в тот день, когда они пропали. Ни в гости, ни по делам, ни в театр. Мне кажется, у них слишком много общего. Кирилл, их отбирают. Сознательно, исходя из определенных критериев.

– Федя, сознательное действие всегда преследует цель. По-твоему, отбор идет с какой-то конкретной установкой?

– Это не по-моему. Это очевидно, Кирилл.

– Чтобы обозначить круг подозреваемых, осталось понять, в чем цель отбора и как это происходит чисто физически. Федя, а в ответ на эти вопросы есть оригинальная версия?

– Даже неоригинальных нет, товарищ подполковник. Но есть нечто, кроме умозаключений. Допустим, некто настолько силен, что может подчинять себе волю людей. За эту версию говорит количество исчезновений.

– Двадцать шесть и двадцать семь. Это его предел, так? – перебил собеседника Васютин.

– Можно такое предположить. Два моих очень сильных парня, которые за пять минут до звонка знают, кто позвонит, просидели там двое суток, как только заварилась эта каша. То есть они там были в момент, когда пропали двадцать семь. Чтобы не наплодить свидетелей, некто должен был зомбировать людей либо на расстоянии, что отдает фантастикой, либо мгновенно, взглянув мельком. Это более вероятно. При этом должен выделяться огромный заряд психической энергии, просто взрыв. И так – двадцать семь раз за сутки. Если бы это происходило, они бы почувствовали.

– Они у тебя что, сразу во всем Останкино были?

– Кирилл Андреич, я думал, что ты мне доверяешь. Вроде мои люди тебя не раз выручали. Я тебе говорю, что такое они бы из Ясенево учуяли. А они клянутся, что ничего, кроме этого сраного геопатогенного фона.

– То есть супергипнотизер исключен, если твои экстры не облажались.

– Да. Не было ни супергипнотизеров, ни группы экстрасенсов.

Васютин задумался:

– Значит, Федя, теоретически есть два варианта. Либо это что-то посложнее гипноза… но тут, прости, я не специалист… Либо что-то куда более простое. Нет самого главного ответа. Что происходило с этими пятьюдесятью тремя в сугубо физическом смысле, под гипнозом они были или нет – неважно. Ни одного трупа, ни одного живого. И ни одного свидетеля. Ты что по этому поводу думаешь?

– Я думаю, Кирилл Андреич, что версии появятся, когда это все продолжится.

– Ты думаешь, что продолжится?

– Да, уверен. Пока цель не будет достигнута.

Они молча уставились в разные стороны площадки. Спустя минуту игра началась.

– Предлагаю честную сделку, – после долгой паузы сказал Васютин.

– Честная не значит выгодная, – заметил Федя.

– Не ссы, Федор, не прогадаешь.

– Слушаю, товарищ подполковник.

– Информационный обмен по этой теме.

– Боюсь, вам нечем меняться.

– Ошибаешься, дружище. Ты, конечно, молодчина, смотришь в корень. А сколько всего пропавших – не знаешь. Даже немного обидно за тебя.

– Пятьдесят три человека, Кирилл Андреич.

– Это тебе менты сказали?

Малаев кивнул.

– Но мы же с тобой – не менты. А, Федь?

– Идет, мое честное слово.

– Отлично, старина. И мое честное. Так вот, пропавших пятьдесят пять. Об исчезновении двух человек родственник не заявил властям.

– Двое из одной семьи? Это что-то новое. Беру свои слова обратно.

– Да, и заодно забирай обратно свое утверждение, что все они зрелые люди. Девочке Алисе, которая пропала двое суток назад вместе с папой Лешей, всего шесть лет. Вот так!

– Значит, отец и маленькая дочь. Есть над чем подумать, – немного растерянно произнес Малаев в трубку отключенного сотового, который он продолжал держать у уха.

– Ты, Федя, осторожнее, – ухмыльнулся Васютин. – Так много по мобильнику говорить нельзя. Мозг вскипит. И, тут же вскочив со скамьи, заорал, хватаясь за голову:

– Да на хрена же пас назад, когда он под кольцо открытый бежит!

И, тяжело плюхнувшись на скамью, разочарованно протянул:

– Ну, братцы… Этак вам с ЦСКА никогда не сыграть.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Черный как смоль, красивый, могучий жеребец несся во весь опор по лесной тропе, покрытой молодой травой, пробивающейся через прошлогодние гнилые листья. С его морды слетали хлопья пены, попадая на вороную гриву, развевающуюся в урагане стремительной скачки. Тщетно стараясь убежать от хлестких ударов плетки, раз за разом обжигающих его бока, конь заходился в неистовом галопе. Его наездник, в кожаной кирасе, черных шароварах и алых сапогах, пригнулся к самой шее скакуна, словно врос в тело бегущего животного. Человек тоже был красив и могуч. Даже масть у них была одна – черные волосы сливались с конской гривой. Глаза обоих были налиты кровью. И безумны.

Вслед за лихим всадником, с трудом поспевая за ним, скакал его отряд. Всего на лесной тропе людей было около тридцати. Все они были чем-то неуловимо похожи. То ли предчувствием дикого пьянящего веселья, которое светилось в их глазах, то ли предвкушением скорой расправы, запах которой щекотал их ноздри. Но имелась и одна явная примета, указывающая на то, что они связаны одной клятвой, и клятва эта замешана на крови. К седлу каждого были привязаны скрещенные метлы, увенчанные отрубленными собачьими головами. Любой, кто встретил бы их в весеннем лесу, мог бы поклясться, что мимо него на полном скаку пронеслись всадники самой смерти.

Отряд опричников во главе с командиром Орном, что прибыл из далекой немецкой земли в услужение русскому царю, ворвался в Осташково со стороны реки Копытенки. В селе началась паника – от одних лишь рассказов про зверства «псов государевых» волосы вставали дыбом. Те, кто попадал под их карающую руку, молился о легкой смерти от удара саблей. Да и петля была бы желанным исходом, спасающим от смерти на колу, четвертования или от разрыва лошадьми. Случалось, что верные слуги царя жгли заживо целые семьи, со стариками и малыми детьми, сперва искусно вспоров животы и отрубив пальцы.

Но в тот день высшие силы были милостивы к крепостным обитателям Осташкова. С шашками наголо, пересвистываясь и улюлюкая, опричники проскакали мимо насмерть перепуганных крестьян – спешили к барскому имению. Их целью был владелец поместья и все, кто имел к нему какое-либо отношение, от членов семьи до последнего слуги.

Когда всадники достигли пределов боярского дома, невинная кровь хлынула тугой струей, до краев наполняя чашу родового имения боярина Сатина. Как только первая отрубленная голова покатилась, подпрыгивая, по пыльному двору, оставив позади себя дрыгающее ногами тело, дворня боярского дома в селе Осташково услышала то, что боялся тогда услышать каждый на Руси.

– Да будет исполнена воля государева! – протрубил зычный бас, перекрывая звуки резни: вопли ужаса, мольбы о спасении и просьбы о пощаде, предсмертные хрипы умирающих, детский плач, конский топот и ржание, гогот убийц и свист рассекающих воздух клинков.

– Смерть изменникам! – на все лады отзывались ему голоса в разных сторонах двора. Опытные каратели действовали четко, преграждая жертвам пути к бегству и в то же время оттесняя их в ту сторону, где несчастных ждала острая сабельная сталь, зажатая в беспощадных сноровистых руках. Не прошло и минуты, как подворье, состоявшее из барского дома и нескольких второстепенных построек, затихло, наполнившись обезглавленными телами.

Вдруг адский вопль прорезал двор. Это рукодельница Алевтина, метавшаяся в поисках спасения, увернулась от сабли всадника. Вместо того чтобы разом расстаться с головой, она сперва потеряла руку, отрубленную чуть ниже локтя. Истошно крича, чернавка закружилась вокруг себя, пытаясь схватиться уцелевшей рукой за обрубок, щедро поливающий двор кровью.

– Не тронь девку, Порфирий! Пущай она нам сперва спляшет! – прокричал кто-то из опричников. Остальные захохотали в ответ.

– Негожую православному человеку забаву отыскали, – прогрохотал бас, что возвещал о воле государевой, когда слетела с плеч первая голова. Голос принадлежал пузатому опричнику с седой окладистой бородой. Возрастом он был старше остальных. Пришпорив коня, бородач направился к Алевтине. Поравнявшись с рукодельницей, уверенным движением он обезглавил ее и победно поднял саблю, насадив на нее голову, зияющую раскрытым ртом. Удаль старшего отряд встретил одобрительным гулом.

Сегодняшний набег не дарил им должного веселья, ведь обходился без «красного петуха». Нещадно убивая обитателей опального Осташкова по приказу самого царя, они не смели тронуть имущества и крепостных – имение было даровано государем их командиру.

Такая щедрость самодержца имела две причины: явную и скрытую. Орн усердно служил русскому царю, исполняя самые зверские приговоры из всех, что доводилось вершить опричникам. А скрытая причина этого дара была ведома лишь Грозному, да кровавый пес его Скуратов догадывался, за что Орну достались такие дары. Немец был чернокнижником: в Христа не веровал, а поклонялся рогатому и скандинавским языческим злобным духам, коих и сами бесстрашные викинги изрядно побаивались, а их потомки старались не вспоминать. В холодную темную Русь из просвещенной Европы Орн сбежал главным образом потому, что опасался инквизиции, которая давно заготовила для него несколько вязанок отменного сухого хвороста. Да и здесь кромешник старался, чтобы о его занятиях не прознали.

Даруя Орну Осташково, место болотистое и для житья не благополучное, Иоанн Васильевич хотел, чтобы логово колдуна находилось как можно дальше от стольного града.

Пока основная часть отряда «псов государевых» вершила казнь во дворе, Орн с пятеркой отборных живодеров орудовали в боярском доме. Оттуда доносились истошные, переходящие в предсмертные, крики. Когда потеха на подворье была еще в самом разгаре, Орн, распахнув пинком дверь жилища Сатиных, появился на крыльце.

Немец явно не испытывал того дьявольского веселья, которым обычно упивался во время налетов. Он тяжело дышал то ли от усердной работы во славу своего иноземного царя, то ли от бешеной злобы, исказившей его резкое скуластое лицо. Был он бледен, зеленые глаза беспокойно рыскали в поисках жертвы. Черные длинные волосы опричника, щедро политые чужой кровью, спутались и прилипли ко лбу, испачкав его красным. Редкая, с проседью борода торчала в разные стороны, а причудливый серебряный медальон с кровавыми рубинами, висевший поверх кожаных доспехов на массивной цепи, был закинут на плечо. Одна рука его скрывалась в дверном проеме, из которого слышались слезные бормотания. Широко шагнув с крыльца, Орн вытащил из дома старосту Мартына, держа его за длинную бороду, некогда благообразно седую, а сейчас розовевшую от крови. Лицо старика было разбито так, что узнать его было не просто.

– Чай, никак староста пожаловал, – хищно протянул кто-то из опричников в предчувствии скорой расправы. Некоторые мясники из отряда Орна в прошлом были «лихими людьми» – разбойниками, ушедшими в леса из-под крепостного ярма. К старостам они относились по-особому, а потому тем редко удавалось умереть быстрой смертью.

– Сей паскуда – мой, его порешить не велю! – с грубым акцентом рявкнул Орн. Наклонившись к Мартыну, он приподнял его за бороду и, приставив к горлу тонкий обоюдоострый нож, спросил:

– Живота не погублю, коль ответствуешь, куда боярин подался, Алексеем Сатиным нареченный. Волю дарую, коль заарканю собаку. Разумеешь?

– Разумею, боярин. Истинно, всем, об чем ведаю, об том и ты ведать станешь, Христом Богом клянусь! – плаксиво зашепелявил староста, шамкая осколками выбитых зубов. – Не губи живота, не убий!

– Глаголь, пес презренный! – встряхнул его за бороду опричник.

– Боярин как проведал, что опричники в селе, так на коня вскочил и был таков.

– Один?

– Да.

– При суме был али как есть?

– При суме…

– Куда в сей земле податься мог, разумеешь?

– Не могу знати, боярин, не погуби! – завизжал Мартын, пытаясь упасть немцу в ноги.

Тот занес над ним нож, прикрикнув:

– Ответ держи, скотина! Где на земли сей схорониться возможно?

– Место тут гиблое, болота проклятые окрест. В прежний год пять душ крестьян сгинули, а они, почитай, с малых лет тут обретаются. Токма единой тропой в лесу схорониться возможно. По праву сторону от пашни, что вона в тех пределах. А от тропы той болото, кое надобно левой стороной пройти да вправо на тропу. По оной возможно до дороги прибыти. Разумею, в те края боярин и направился.

Бросив старосту, Орн гаркнул:

– Емеля, Никодим, Сташка, Демьян да Митька Резвый, со мною в погоню! Миколка! Этого паскуду под замок до моего веления.

И зашипев что-то на немецком, вскочил на коня. С пронзительным посвистом, заглушающим топот копыт, шесть всадников ринулись из ворот в погоню за Сатиным.

Стоит сказать, что как только Алексей Алексеевич получил известие о том, что Адашев взят под стражу и закован в кандалы в крепости Дерпт, сразу же отправил детей и жену с обозом и несколькими верными людьми в потаенную избу в глухой деревне в тридцати верстах от Козельска. Не на шутку страшась царской опалы, он все же надеялся, что его заслуги смягчат государя и до кромешников дело не дойдет. Однако Сатин держал коня наготове, а золото, серебро, жемчуг и камни, что были нажиты за долгие годы, сложил в надежный сундучок. Тайник, в котором можно было уберечь сокровища, он подготовил давно, памятуя о непостоянстве царской милости, способной в мгновение ока обернуться жестокой опалой.

Заслышав опричников, въехавших в Осташково, благо ветер дул со стороны села, он тут же бросился прочь, прихватив свои богатства. Скача мимо той самой пашни, о которой говорила ему в саду богомолица, он с горечью вспомнил ее слова. «Эх, Алешка, Алешка… Борода бела что снег, а ума не нажил, токмо гордыню. Богомолице, что вещуньей слывет, не внял, старый пень. А ведь мог бы и отвести лихо, коли пашни пахать бы не стал. Гордец непотребный!» Подумав так, стал беспрерывно читать «Отче наш» и «Богородицу», подгоняя коня и мысленно крестясь.

У Сатина была изрядная фора, и он надеялся ее использовать. Лесом, по тропинке, причудливо петляющей меж болот, намеревался он выехать из Осташкова в соседние владения, на окраине которых был у него человек, немало обязанный ему в прежние годы. А там… Оставалось только справить подводу с каким-нибудь дрянным товаром и купеческую одежу и пробираться в Козельск, к семье.

Пустившись в погоню, Орн понимал, что Сатин уже не близко, да к тому же в топких болотистых лесах, которые тот худо-бедно знал. Любой другой скорее остановил бы погоню, побоявшись сгинуть в болотах, жадных до душ незнакомцев, случайно попавших в эти края. Но Орн продолжал пришпоривать коня, увлекая за собой в глубь опасного леса соратников. Сжимая висящий на груди медальон, он молился Люциферу и еще целому сонму скандинавских демонов, которые помогли викингам завоевывать обширные земли много веков назад. Сейчас потомки рогатых варваров молились Христу и его святым. Стало быть, демоны остались без просящих, скучая без дела. А значит, они обязательно услышат его, протянув свою когтистую лапу. Да и Люцифер, получивший от него немало христианской крови на свой алтарь, не должен был отвернуться от верного немца. А потому Орн, смеясь над своим страхом, все дальше вторгался в самые опасные пределы своих новых владений.

Меж тем тропинка становилась уже, а едкий болотный запах перерастал в зловоние. День близился к закату, хотя до настоящей темноты было еще далеко. Отряд перешел на шаг. Лошади заметно нервничали, несмело ступая по тропе, которая уходила за раскидистые кусты, причудливо изгибаясь. Дальше она ныряла в широкое болото, от которого веяло верной гибелью.

Опричники остановились, выжидающе глядя на своего командира. Его конь тянул ноздрями болотную вонь, перетаптываясь и встряхивая гривой.

– Шесты рубите! – бросил им через плечо Орн, спешившись и взяв жеребца под уздцы. Кое-кто из отряда перекрестился, с ужасом представляя, как пойдут они в топкую пузырящуюся трясину. Когда застучали топоры, срубавшие молодые деревца, немец резко вскрикнул:

– Тихо всем!

Опричники замерли. Лишь фыркали лошади, да ветер скрипел стволами деревьев. Орн взялся за медальон и закрыл глаза, простояв так с минуту. Резко обернувшись к застывшему отряду, он спросил:

– Чуете?

И снова замер. Дородный хлопец Емеля, из беглых монахов, боязливо тронул его за рукав.

– Сдается, лошадь, – прошептал он. Орн довольно кивнул, облизал палец и поднял его, определяя направление ветра. Чуть повернувшись, он снова прислушался.

– Там! – прошипел кромешник, указывая в сторону от болота, и вскочил на коня.

Тревожное напряжение на лицах опричников сменилось облегчением. Они резво оседлали коней и поехали за Орном, который искал объездную тропу, не выпуская из руки медальона. Колдовство ли ему помогло, или просто удача была на его стороне, но отряд быстро нашел тропу, ведущую прямо туда, откуда ржание лошади слышалось совсем отчетливо.

Вскоре они уже стояли вокруг лошади, которая наполовину скрылась в смертельной жиже. Дергаясь всем телом, она панически ржала, запрокидывая голову вверх, словно прося небеса о спасении. На вязкой тропе, покрытой влажной землей, виднелись свежие следы сапог. Опричники пружинисто рванули вперед, словно нетерпеливые охотничьи псы, чующие скорую агонию жертвы.

Алексей Алексеевич Сатин бежал по болотистому лесу, прижав к себе холщовый мешок, из которого выпирали ребра тяжелого сундучка. Он не стал прятать часть сокровищ в тайнике, как хотел сделать это раньше. Когда лошадь споткнулась на скользкой тропке, съехав задними ногами в болото, он ясно понял, что больше в осташковский лес никогда не вернется.

Надрываясь что есть сил, он все еще старался бежать. Немолодое, грузное и одышливое тело не слушалось боярина, словно было в сговоре с преследователями. Удалая скачка, которая была ему явно не по годам, сильно вымотала Сатина. А когда он побежал, стало еще хуже. Пот заливал глаза, а сердце рвалось наружу, будто хотело само броситься вперед, оставив позади своего неповоротливого хозяина. На самом деле он уже даже не бежал, а тяжело шагал по склизкой тропинке. Оступившись, беглец упал. А вскочив, понял, что сбился с пути. По его разумению, он давно должен был пройти опушку, от которой по кромке оврага потянется узкая дорожка. Она-то и дожна была вывести его прочь от болот к спасению. Ужас разом объял его, а между кустов померещился силуэт старухи. Собрав остаток сил, Сатин, подгоняемый страхом, коловшим его прямо в сердце, попытался бежать. Но снова упал, а когда стал тяжело подниматься, тогда и услышал.

Это был звук погони. Он доносился прямо из-за спины, уверенно приближаясь. Боярин перекрестился. Хотел было свернуть с тропы, но, пометавшись из стороны в сторону, понял, что вокруг лишь трясина. Тогда Алексей Алексеевич признался себе, что пришла пора помирать. Да не просто, а долго и мучительно. Проклиная старуху, он вдруг представил, как станут опричники гулять да бесчинствовать на его деньги. Взглянув на мешок, он вынул из него сундучок и бросил в топь болота, вложив в бросок все свои силы.

Несколько мгновений спустя он увидел черную лошадь, которая шла рысцой во главе отряда его убийц. Всадник, что был на ней верхом, казался сущим дьяволом. Упав на колени, боярин стал громко молиться, размашисто крестясь. Не успел он в третий раз осенить себя крестным знамением, как был сбит с ног ударом сабельных ножен. В ту же секунду краешек сундучка, еще торчащий из трясины, навсегда скрылся от людских глаз.

Слабое сердце, измотанное неудачным бегством, оказало боярину Сатину неоценимую услугу. Когда Орн начал пытать несчастного, не торопясь, терпеливо, со знанием дела, оно сначала бешено заколотилось. Затем стало стучать невпопад. Потом прерывисто дернулось и встало. Душа боярина взмыла над Осташковом и понеслась в сторону Козельска.

Раздосадованный, Орн был вне себя от злобы. Выкрикивая что-то на немецком, он пнул случайно подвернувшегося Сташку. Выругавшись, теперь уже по-русски, приказал возвращаться. Но… приказать было куда проще, чем вернуться.

Через час тщетных попыток напасть на нужную тропу Орн понял, что они заблудились. Тем временем совсем стемнело. Послышались раскаты близившейся грозы. Страх начал овладевать опричниками, хотя они и старались держаться как подобает неистовым «псам государевым». Орн бормотал что-то на родном языке, сердито вглядываясь в тьму, накрывшую лес. Если бы его приближенные понимали немецкий, они бы услышали, что говорил начальник: «Демоны прогневались на меня, Люцифер отвернулся. И немудрено. Мои жертвоприношения стали редкими. В последний раз я принес в жертву какого-то блохастого волка. А ведь они не питаются жизнями тварей, только людскими. Может быть, демоны прогневались на меня, когда увидели этого проклятого волка? Да, так и есть. Надо загладить вину. В полнолуние я должен служить Люциферу мессу. И принести в дар моему Господину жизнь. Это будет дитя. Обязательно дитя!»

В тот момент, когда он решил во что бы то ни стало исполнить ритуал, сверкнула молния, причудливо осветив деревья. Приняв это за добрый знак, Орн схватился за медальон, прося о пощаде и умоляя рогатого вывести его из леса. За остальных он не просил, ведь они были христианами.

Следующая молния полыхнула так ярко, что лошади дернулись, испуганно заржав. Раскат грома, последовавший за ней, будто разорвал само небо. Лошадь Демьяна, протяжно заржав, круто встала на дыбы, вытянувшись почти вертикально. Не удержавшись на задних ногах в склизкой грязи, она с размаху рухнула на спину, подмяв под себя седока. И тут же вскочила вместе с оглушенным опричником, который висел, запутавшись ногой в стремени. Сташка, бывший ближе к Демьяну, пнул своего коня в бока, стараясь поймать под уздцы вскочившую лошадь. Да промахнулся, лишь сильнее испугав животное, бросившееся в темноту, не разбирая дороги. Неся на себе бесчувственного всадника, голова которого билась об землю, лошадь на полном скаку врезалась в густые кусты и остановилась.

Поймав трусливую кобылу, опричники вынули Демьяна из стремени. Опытный Никодим, лишь только ощупал голову товарища, понял: Демьян мертв. Череп его был проломлен.

– Истинно, братцы, лес сей бесовский! Демьяна за боярина забрал, – испуганно крестясь, сказал Стешка.

– Правда твоя! Бесовский, – загудели опричники, садясь в седла.

И лишь Орн ничего не сказал, хотя и обрадовался, что лес забрал эту жизнь. Теперь колдун был уверен: они выберутся из гиблого места. Огнивом Никодим зажег факела, и отряд двинулся дальше, браня смертельную топь и прося заступничества у Богоматери.

Из леса они все-таки вышли. Правда, не все… Их главный кошмар этой ночи был еще впереди.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Над Оптиной пустынью раскинулся весенний вечер. Его прохлада напоминала о том, что зима покинула этот край совсем недавно, чтоб вскоре вновь вернуться к его обитателям. Братия, призванная прозрачным колокольным звоном, стекалась на вечернюю службу со всех пределов обители. Черные рясы монахов скрывали радости и горести прошлого, не позволяя им отвлекать священников от новой жизни. Некоторые из них так лихо прожили девяностые, что только под рясой и можно было спрятать отголоски тех лет.

Казалось бы, монашеское одеяние просто создано для того, чтобы уничтожать индивидуальность, превращая людей в безликую толпу. Но если присмотреться внимательнее, то оказывается, что скромная ряса ни в коем случае не вредит людской уникальности. Даже напротив – подчеркивает ее. Как? Заставляет смотреть в лицо. Когда смотришь в лицо человеку, в его глаза, которые есть зеркало души, ловятся малейшие изменения мимики. Вот тогда действительно видится человек – неповторимое творение Божие.

Среди множества этих творений, идущих на вечернюю службу в Оптиной пустыни, одно выделялось особенно ярко. Все, кто видел его впервые, обязательно провожали взглядом этого былинного богатыря. Было в нем больше двух метров росту, а лицо русского северного типа покрывали шрамы, часть которых скрывала огненно-рыжая борода. Длинные седые волосы, собранные в тугой хвост, делали обладателя еще больше похожим на древнерусского воителя.

Звали колоритного монаха отец Алексий. В миру – Алексей Игоревич Стрешнев. Ему было около тридцати пяти, но из-за бороды и седины выглядел он гораздо старше. В монахи постригся пять лет назад и за эти годы стал заметной личностью в обители. И внешность здесь была ни при чем. Он виртуозно, сугубо интуитивно находил единственно верные слова для каждого прихожанина, который обращался к нему за помощью. Дети фанатично обожали его, впитывая и обдумывая каждое слово пастыря. Однажды армянский католикос, будучи в гостях у РПЦ, услышал его проповедь для детей. Когда отец Алексий закончил, иерарх долго молчал, явно о чем-то размышляя. Кто-то из свиты спросил его, о чем он так задумался, и католикос озадаченно ответил:

– Никак не могу понять… Простота проповеди этого монаха граничит с гениальностью. Или ее гениальность граничит с простотой?

Его дар проповедника восхищал и удивлял многих. А ведь до обители у него даже не было высшего образования. Сам отец Алексий знал, из каких семян растут его проповеди, но никогда не говорил об этом.

Прежде чем стать монахом, отец Алексий был убийцей. Он относился к самой страшной их разновидности – к убийцам лицензированным. Звание, боевая задача, приказ – все эти формальности не дают человеку всецело осознать, что с ним произошло. Разум твердит тебе: «Ты отважный солдат, защищающий…» Хорошо, если Родину, а не стоимость барреля Brent! А человеческое сострадание, табу и нормы морали причитают паническим шепотом: «Парень, ты убил человека! Переступил такую черту, к которой даже подходить не надо. И повернуть судьбу вспять невозможно. Твоя жена спит с убийцей, убийца целует твоих детей. И что будет дальше?» Телевизор уверяет тебя, что ты герой. Да ты и сам это понимаешь. А приятель, случайно узнав о твоем прошлом и поняв, что ты лично, своими руками… Приятель бледнеет и прячет глаза. Ты для него – человек за чертой. Добрый, умный, ни в чем не виноватый… Но – другой. А хуже всего то, что этот конфликт… Он неявный, он глубоко внутри. Панический шепот не так просто услышать, а приятель и сам не всегда понимает, почему ваши отношения изменились.

Все это может зреть и расти внутри человека всю жизнь. А может вырваться наружу, послав его в «Макдоналдс» с помповым ружьем.

Отец Алексий хлебнул войны с избытком. Первая чеченская кампания, грызня между абхазами и грузинами, гражданская война в Югославии… На его счету были десятки жизней. Он убивал в упор, с больших расстояний, ножом, руками, оптом и в розницу. И так или иначе, спрашивал себя – кто же он такой? Герой или некто за гранью? А когда нашел ответ, ушел в монастырь – молиться за убитых им врагов, проповедовать детям да удивлять заезжих армян. Ушел в другую жизнь, где про убийство все однозначно ясно. За прошедшие пять лет монашества он лишь пару раз покидал пределы обители, с опаской и ненадолго возвращаясь в прежний мир.

Однако все в этой жизни меняется, хотя порой и незаметно. Случилось так, что в один из нелегких, но светлых дней своей монастырской жизни отец Алексий повидался со старшим братом Серегой. Монах был бы безмерно счастлив обнять его, вдыхая почти забытый запах родного человека. Но саудовский снайпер, что был на заработках в Чечне, раз и навсегда избавил их от такой возможности. Удалось лишь поговорить.

Монаху снилось, что он раздает послушникам строительный инструмент, ведь братия своими силами реставрировала часовню в обители. И вдруг в одном из послушников он узнал брата. Тот слегка постарел, словно продолжал жить где-то рядом обычной земной жизнью.

– Братишка пожаловал! Вот так радость негаданная! – расплылся Алексий в счастливой улыбке. Отдавая Сережке мастерок и ведро, он отчетливо понял, что спит.

– Привет, хулиган! Как жизнь праведная?

– Да какая ж она праведная? Грешники мы, потому и в монастыре. Ты как? Счастлив? Нашел свой покой?

– Какой покой? Ты о чем? У меня же младший брат есть! Не было с ним никогда никакого покоя. То фломастеры утащит, то учебники казенные разрисует под хохлому, то зубы оставит на дискотеке.

Монах тепло рассмеялся:

– Серега, да брось ты! Вечно мне теперь эти фломастеры вспоминать будешь? Господь прощать велел. Слыхал об этом?

– Ему хорошо велеть! Ты у него фломастеры не таскал.

– Богохульник ты окаянный, – шутливо погрозил он Сережке кулаком.

– Он бы это так не воспринял, – предельно серьезно сказал брат.

Поняв, что тот имеет в виду, отец Алексий замер, стараясь справиться с нахлынувшим волнением.

– Да? – только и смог проговорить он.

– Точно тебе говорю. Он добрый, это правда. И с чувством юмора у него все отлично.

– Сережа, – дрожащим голосом протянул Лешка. – А ты… нет, то есть Он… Он…

– Да, Он нас любит, – помог ему брат, безошибочно услышав непроизнесенный вопрос. – Он от нас, конечно, мягко говоря, не в восторге. Не нравимся мы ему. А любить – любит.

– Не нравится? Ну, не мудрено. А что больше всего не нравится? А, братишка?

– Однако ж вопросы у тебя, отец Алексий! Это ты у Него спроси. Не понимает Он нас, вот что… Причем частенько.

– Ты что, Сереж? Как это – не понимает? Он же Создатель!

– Эх, Леха… Наверное, потому и не нравимся, что он Создатель, а понять не может.

– Серега, слушай, – вдруг заполошно затараторил монах. – Сон всего несколько секунд снится, я в любой момент проснусь. А мне очень надо… Ты пример привести можешь, как он нас не понимает, а?

– Пример, говоришь… Только учти, по своему разумению скажу. Если я помер, это еще не значит, что Божьи помыслы вижу. Пример, значит… Ну, вот ты – монах. Воин Христов, так?

Лешка поспешно кивнул.

– Должен за Божье дело бороться. Каждый день, по крупице. При любой возможности. И вокруг тебя бушует современная жизнь, где этих возможностей много, даже слишком. А ты, отец Алексий, уже пять лет сидишь за стенами монастыря, где все очень правильно и благополучно. Я, Лешка, не Господь. И уверен так же, как в том, что я не Господь, что Ему это тяжело понять. Вернее, понять-то просто… Принять тяжело.

– Так ведь… – робко попытался возразить отец Алексий, но брат перебил его:

– Ты только не думай, что я тебя обвиняю! Такая работа, что ты наедине с собой провернул, не каждому под силу. Это просто пример. Может, не очень удачный. Я знаю, что у тебя паства, что малышам слово Его несешь. Так что не принимай на свой счет, ладно?

– Ага, ладно, – торопливо ответил Лешка, собираясь тут же задать еще один вопрос.

Но брат опять перебил его:

– И вот еще что, Леха. Ты бы хоть сана своего постеснялся, что ли… Ведь стыдоба, хоть жмурься!

– Что такое? – недоуменно спросил священник.

– Да ты себя послушай, отче! Сон, мол, всего несколько секунд снится. Ты бы еще сказал, что это ученые доказали. Сколько Ему надо, столько твой сон и будет сниться. Я, мол, в любой момент могу проснуться. Когда Ему угодно будет, тогда и проснешься. Леха, ты ж священник истинный, а не служитель культа!

– Ну, я ж говорю – грешник. А ты про жизнь праведную… Истинно верую, и вера всегда со мной рядом. А должна быть внутри меня, – грустно ответил Алексей.

– Раз ты это понимаешь, значит – обязательно будет.

Монах понял, что брат собирается уходить. Бессильные слезы подобрались к горлу.

– Отец вчера елку выкинул, что с Нового года стоит, а ведь март заканчивается, – неожиданно сказал Серега.

– Обычное дело, всегда так было, – настороженно отозвался Лешка.

– И правда. Но есть нюанс. Папа чуть выпивши был. Елку прямо в помойку и выкинул. Вместе с кадкой. Кадку эту мамуля очень любила.

– Ходил на помойку-то?

– А как же! Елка на месте. Правда, без кадки.

– Чем закончилось?

– Разосрались в дым, как малые дети.

– Да помирятся, – уверенно успокоил Леха себя и брата. – Больше сорока лет вместе. И сдалась матушке это кадка, чтоб ее…

– Ладно, Лешка… Пойду я, брат. Пора уже.

– Серега!.. Приходи еще, а?..

– Приду, раз зовешь. Береги себя, отче, – с чуть заметной иронией сказал покойник, повернулся и пошел. Обыденно так, без потусторонних фокусов, будто и не умирал.

Пройдя несколько шагов, остановился, легонько шлепнув себя рукой по лбу. Весело ухмыльнувшись, возвратился к брату, который провожал его мокрыми синими глазами. Подойдя к отцу Алексию, сунул ему в руку мастерок.

– Мне он там не нужен, – сказал Серега, слегка улыбнувшись. – А инструмент-то, поди, казенный. Смотри, ведро не потеряй, простофиля… – и очень серьезно добавил: – С кадкой придумай чего-нибудь, лады? Ты ж воин Христов.

Он стал быстро удаляться, что-то бормоча себе под нос. Лешка смог разобрать только ворчливое: «Сон у него, видите ли, несколько секунд длится».

На душе у монаха вдруг стало тепло и радостно, отчего улыбка сама появилась на его спящем лице. С ней и проснулся.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Отряд опричника Орна плутал в гиблом болотистом лесу близ села Осташкова. Вотчина немца, которой он завладел лишь пару часов назад, мстила новому хозяину за пролитую кровь и посеянный ужас. Ночная темень будто сговорилась с грозой, которая щедро поливала всадников, норовя затушить спасительные факелы. Узкие, едва различимые тропинки походили одна на другую и путали их. Не раз уже казалось опричникам, что болото позади. Жаждавшие выбраться из этого проклятого леса, они пришпоривали коней, чтобы на полном скаку наткнуться на прежнюю топь. Раз за разом Орн призывал злобных духов, с которыми был накоротке, умоляя вызволить его из этой западни.

Наконец всадники увидели широкую тропу, отлично просматривающуюся в свете факелов. За ней проглядывал редкий полесок, который отделял их от поля. А уж по нему-то они выйдут к боярскому дому, где станут они гулять и куражиться, упиваясь допьяна бесовским вином – властью над людскими жизнями.

В который раз пустили они своих коней в галоп. Резво оставили позади тропу, которая на этот раз не обманула. За ней и впрямь были полесок и желанное поле. И лишь неглубокий овраг, в который оно утыкалось, отделял их от освобождения из колдовских пут осташковских болот. Презрев столь мелочное препятствие, трое самых удалых и горячих опричников, стеганув коней плеткой, ринулись вперед, чтобы перескочить овраг одним махом. Искусные всадники, они были уверены в лихом прыжке и не чуяли беды.

Зато беда чуяла их. Она притаилась на самом краю оврага, в том самом месте, где лошадь начнет прыжок, изо всех сил отталкивая ногами твердую землю. Да только если б земля была твердой… а не мокрая мягкая глина, заваленная листвой. Три лошади, неся на себе седоков, почти одновременно ударили копытами в хлипкий край оврага. От удара он обвалился, сползая вниз. А вслед за ним и жеребцы с наездниками рухнули в рукотворную яму, в очертаниях которой лишь мерещился овраг.

Удушливый смрад ударил всадникам в нос, замутняя рассудок. И то было лишь начало. В тот же миг яркая молния, прорезавшая грозовое небо от края до края, озарила общую могилу, в которую угодили опричники. Истлевшие осклизлые останки безбожников и разбойников, что свозили сюда с окрестных селений, наполняли яму почти наполовину, отчего во тьме она казалась неглубокой. Лошади, рухнувшие в адский овраг, привели в движение ужасающую массу, словно подарив ей вторую жизнь. Обезумев, скакуны яростно били ногами покойничье месиво в попытке выбраться из дьявольской западни. Потревоженные мертвецы сплетались, цепляясь друг за друга костлявыми руками, изглоданными тленом. Некоторые из них торчали из жижи почти вертикально, другие, уйдя в нее по пояс, кренились вперед, будто готовились выползти прочь из своего позорного пристанища. Сташка и Орн, которые не успели прыгнуть, в ужасе застыли недалеко от ямы, держа факелы в руках и освещая безумную картину рыжим дрожащим пламенем. От этого казалось, что покойники затеяли языческую пляску, протягивая руки к своим жертвам, чтоб утащить их прямо в ад.

Задыхась в смертельном смраде, Никодим, провалившийся по грудь в самом центре ямы, испустил хриплый вопль и обмяк, потеряв сознание. В беспамятстве, но еще живой, он завалился на бок. Гниющая толпа услужливо расступилась, принимая его в объятия. Емеля почти сразу нашел свою смерть, когда одна из лошадей, рвущаяся прочь из смрада, угодила ему копытом в голову. Из ямы смог выбраться лишь Митька Резвый, недаром получивший свое прозвище. Да только удалось ему это не сразу, а потому он отчетливо видел тянувшихся к нему покойников, освященных факелами и молниями. Вырвавшись из этого кошмара, он, покрытый зловонной слизью, бросился прочь без оглядки, обретя конец в трясине.

Лишь Орн и Сташка, перепуганные насмерть, смогли добраться до поля, минуя смердящую яму.

– Узрел гнев твой, Люцифер, – бормотал Орн по-немецки, когда они галопом мчались по полю. – И клянусь тотчас справить жертву, свершив обряд. Да явится мне милость твоя!

Кликнув Сташке, чтоб он остановился, опричник велел ему спешиться и сам слез с коня. Тот хоть и удивился, но повиновался приказу. Обняв его, Орн заглянул ему в глаза и молвил:

– Ты храбрый воин. И посему в болоте гиблом живот сберег вместе со мною. Будешь отныне первым воином моим и мне аки сын! И подле мя станешь жити во все лета, – громогласно прорычал Орн.

– Вовек верою служити тебе стану! – отвечал ему Сташка, не веря в свою удачу. И рухнул в ноги командиру.

Не успел он коснуться земли, как колдун уже выхватил меч из ножен. Вложив в могучий замах всю тяжесть своего тела, Орн обрушил острую сталь на шею того, кто лежал у его ног, исполненный благодарности. Ловко подхватив голову за волосы, он поднял ее, чтобы в последний раз взглянуть в еще живые Сташкины глаза. Скосив удивленный взгляд вниз и влево, словно ища свое тело, опричник пошевелил окровавленными губами, силясь что-то сказать.

Поцеловав голову в уста, Орн сказал:

– Благодарствую, добрую службу сослужил.

Залив медальон кровью, он приложил его себе ко лбу и опустился на колени, положив голову подле себя. Накрыв ее рукой, колдун принялся молиться.

Когда чернокнижник вернулся в боярский дом, там уже был порядок. Трупы убраны, кровь замыта, а от разгрома, что учинил он в поисках Сатина, не осталось и следа. Притихшие опричники смотрели на Орна со страхом и восхищением. Когда он не вернулся затемно, многие в мыслях уже похоронили его, зная о коварности местных болот. Сейчас командир стоял перед ними, словно воскресший из небытия.

– Боярин тот, собака, подле тебя дружинных людей держал, – пояснил он молча собравшимся вокруг него кромешникам. – Добрая была битва! Да только я один живой. Другие на болотах сгинули. Вина тащите, вина!

Он тяжело откинулся на резном стуле, прикрыл глаза и улыбнулся. Решив завтра же искать место под мессу, остаток ночи он намеревался пить и куражиться. Когда на просторный дубовый стол принесли пищу, Орн жадно набросился на нее, но немного поев, насытился. Вспомнив про старосту, командир отдал его на истязание отряду. Прикончив большой кувшин забористой браги, он свалился спать. Всю ночь в саду боярского дома раздавались вопли старосты, с которым забавлялись мясники Орна.

На следующий день немецкий чернокнижник вступил в права хозяина Осташкова. Согнав всех крепостных, что жили в селе, басовитый пузатый опричник читал государев указ крестьянам, склонившимся до земли. Число их значительно убавилось, ведь многие сбежали сразу же, как узнали, что новый владелец – опричник, да еще из немцев. А те, кто не ушел, не знали, что отныне урожай и здоровая плодовитая скотина не так важны для нового боярина. Потому что они сами и есть урожай и скотина. И каждое полнолуние станет течь христианская кровь на медальон, что висит на шее у их нового хозяина. До полной Луны оставалось меньше недели. А вечером того же дня чуть живой Мартын уже сидел на колу посреди деревни. Орн искренне хотел позабавить своих крепостных, но лишь еще сильнее испугал их.

Полнолуние близилось. Место для мессы было выбрано по всем правилам – с помощью руки висельника. Оно находилось недалеко от боярского дома, за садом, в низине, где стояли три древних дуба. Под ними и решил Орн расположить жертвенник.

Приготовление к обряду шло полным ходом. Колдун ревниво относился к подготовке. Сам сколачивал кресты, выкрашивая их черной краской, мастерил факела, собирал и сортировал камни, которыми будут выложены символы. Сам выбирал жертву, как выбирают поросят на базаре.

За два дня до полной луны все символы были выложены, жертвенник установлен в ложбине между дубами, приготовлено место для котла. Бесовская утварь ждала своего часа. Двенадцатилетняя Аксинья, дочь стряпухи, еще не знала о своей участи. Она жила вместе с матерью в доме для слуг на боярском подворье. Опричники оставили им жизнь скорее по случайности, чем с умыслом. Теперь же Аксинью ждал жертвенник и кривой нож. Рукоятью ему служила человеческая кость, на которой была искусно вырезана голова козла.

Более всего немец опасался, что в момент черной мессы небо затянут тучи, не давая холодному лунному свету озарить лицо жертвы – это было непременным условием ритуала. Каждый день, удалившись в рощу, он молился о ясной погоде. Но утром назначенного дня небо было пасмурным, и над Осташковом пролился несмелый дождь, прибивший дорожную пыль и освеживший молодую листву. Однако к полудню развиднелось, и уж после того было ясно. Орн ликовал, предвкушая сытную кормежку для своего хозяина.

Действо началось чуть позже захода солнца. Несколько опричников из тех, кому Орн особо доверял, заняли места вокруг низины за садом, чтобы никто ненароком не потревожил их командира во время обряда. Сами они боялись даже взглянуть на происходящее. С тем что Орн колдун, они давно смирились, хоть и были христианами. Их разбойничьим душам защита на этом свете (что Орн обещал им, покуда они будут подле него) была куда важнее, чем рай после смерти – на него они уже давно не уповали. Опричники стояли у истоков кровавых рек. А те текли по их судьбам, выбрасывая на берега памяти кости убитых и забирая новые жизни – невинных и виновных. И хотя помнили опричники о покаянии и всепрощении, но не верили, что такое может быть прощено. Страшась адовых мучений, они страстно хотели задержаться на этой земле и надеялись, что молитвы Орна продлят их скорый век еще на день, и еще на день, и еще… И потому в ту ночь, как и в другие подобные, они ревностно охраняли черную мессу немца.

А тот уже запалил факела, которые освещали пляшущим заревом перевернутые черные кресты, вкопаные в землю по кругу. Мерцающий неровный свет выхватывал из мрака белые камни, чьи холодные тела образовывали символы, знакомые лишь чернокнижникам. Костер уже лизал котел, что был подвешен на шпаге, лежащей на рогатинах. От огненных всполохов плясали тени на жертвенном камне, ожидавшем меж трех дубов свежую невинную кровь, которая должна была подарить силу обряду и мольбам колдуна, обращавшего на себя взгляд своего рогатого покровителя.

Когда вода в котле закипела, Орн, скинув с себя длинную черную накидку, что была на нем с самого рассвета, двинулся по кругу, чуть поводя плечами и издавая низкие гортанные звуки, в которых угадывалась латынь. Чуть пританцовывая, переходил от креста к кресту, дотрагиваясь до их верхушек загрубевшими от свершения бесконечных убийств и пыток пальцами. Круг за кругом ход его становился все быстрее, движения все порывистее, а клокочущие в горле звуки перерастали в пугающую песню. В ней слышались предсмертные стоны тех, кто закончил свою земную жизнь во время прошлых месс, во множестве свершенных Орном за долгие годы. Колдун словно собирал их вместе, напоминая своему черному хозяину, как много он для него сделал. Когда колдун начал шестой круг, он уже почти бежал, извиваясь всем телом, конвульсивно дергая головой и не прекращая гортанного пения, больше походящего на стоны раненого животного. Внезапно Орн рухнул на колени напротив жертвенника и замер. Через несколько мгновений, проведенных в мертвенной тишине, он рывком разогнулся, воздев руки вверх. И тогда…

Все Осташково, от боярского подворья до самой дальней трясины, накрыла волна низкого, вибрирующего звука, рожденного в черной утробе колдуна и вылетевшего из его горла.

– О-О-О-О-О-М-М-М-М-М-М! – завопил он, исторгая из себя сатанинский призыв. И тут же затих, вновь упав лицом вниз. Так лежал он довольно долго, пока новая гортанная песня, сперва еле слышная, не стала вскипать в его горле, словно пузырящееся дьявольское варево. Она клокотала, приподнимая и раскачивая тело чернокнижника. Потом вскинула его, одним махом поставив на ноги. Вновь понесся он вдоль крестов, содрогаясь в кошмарном танце, чтобы, описав шесть кругов, опять упасть ниц перед жертвенником. Когда Орн шестикратно повторил адову пляску, каждый раз изрыгая из себя вопль, приносящий кошмарные сны всем обитателям Осташкова, от младенцев до старцев, тогда, обессиленный, упал он, распластавшись на пентаграмме, выложенной из камней.

Казалось, он отдал всего себя этому страшному ритуалу. Но не прошло и нескольких минут, как он поднялся, тяжело дыша. Бормоча что-то на корявом уродливом языке, он кинулся за раскидистые кусты и тут же показался из-за них, неся на плече нечто громоздкое, завернутое в дерюгу. Его ноша тряслась, извивалась и сдавленно мычала, силясь закричать. Поднеся живой сверток к жертвенному камню, подле которого стояла глиняная плошка с измельченными травами, он бросил его на землю. Раздался приглушенный стон. Рывком сорвав ткань со связанной обнаженной Аксиньи, рот которой был туго забит кляпом, он аккуратно положил ее на жертвенный камень. Упершись лбом в край жертвенника, он принялся истово молиться, шепча заклинания, временами срываясь на короткий гортанный крик.

Девушка застыла, не то парализованная страхом, не то обездвиженная волей колдуна. А когда она, предчувствуя скорый конец, стала мысленно читать «Отче наш», умоляя о спасении, Орн замер на полуслове, почуяв неладное. Глянув на лицо жертвы, искаженное ужасом, он ласково улыбнулся, приложив палец к губам. После прислушался и, не почуяв более молитвы, продолжил свои бормотания.

Закончив, он одним прыжком вскочил на ноги.

– О-О-О-О-О-М-М-М-М-М! – вновь взревел колдун, выхватывая из-за пояса изогнутый нож с ручкой из берцовой кости его первой жертвы. – О-о-о-м, – выдохнул он еле слышно, вонзая лезвие в грудь Аксиньи. Ее крик, рвущийся сквозь кляп, смешался с хрустом перерезаемых костей. Тремя мощными движениями вскрыв грудную клетку девушки, палач обнажил бьющееся сердце. Жертва наконец затихла, потеряв сознание. – О-о-о-м, – снова выдохнул Орн, запуская руку в глубокий разрез на груди девушки. На мгновение замерев, чернокнижник чуть присел и, распрямившись, резко рванул еще трепыхавщееся сердце.

Кровь хлынула в разные стороны, обливая жертвенник густыми ручьями. А колдун, запрокинув голову, занес сердце над жадно распахнутым ртом, сдавив его что было силы. Брызнувшая кровь оросила его лицо и хищные желтые зубы.

Потом, зачерпнув пригоршню пахучей толченой травы, он смочил ее жертвенной кровью и двинулся к котлу, держа в зубах сердце Аксиньи. Наступал главный момент обряда. Ради него Орн служил эту мессу. Наклонившись над кипящей водой, он зажал сердце в кулаке. Резким круговым взмахом свободной руки отдал приказ факелам, которые разом потухли, хоть и находились далеко от повелителя. Теперь мессу освещал лишь тусклый огонь костра. Выдохнув короткое заклинание, он бросил траву в котел, который вспенился розово-синим. Вновь сжав сердце в зубах, Орн наклонился над кипящей водой и подставил свое лицо горячему пару. Он стоял недвижимо, не издавая ни звука.

Любой, кто увидел бы его, мог поклясться, что немец оставался подле котла. Так оно и было. Да только вокруг стало происходить нечто, что было незаметно простому человеческому глазу. Лишь тот, кто бился в неистовой пляске, кружась рядом с перевернутыми черными крестами, кто пел гортанную песню, мотив которой сливался с клекотом преисподней, тот, кто вырвал у невинной Аксиньи сердце, упиваясь ароматом ее смерти, лишь он мог увидеть то, что произошло в низине за садом.

Трава вдруг засветилась красным, словно раскаленные угли. А величавые дубы с треском распались в стороны, словно в страхе пригнувшись к земле. Меж ними, на жертвенном камне, прямо над раной, зияющей в груди Аксиньи, завертелся маленький черный вихрь. Крутясь все быстрее, он стал расти, завывая и сметая прочь жухлую прошлогоднюю листву. В его очертаниях медленно проступали мощные плечи и длинные ноги. На вершине вихря клубилось что-то плотное и настолько черное, что свет костра, достаточный, чтобы освещать все вокруг, не мог даже приблизиться к нему. Постепенно из клубящегося сгустка потянулись два тонких вьющихся, ниспадающих отростка.

Чернокнижник с протяжным стоном запрокинул голову и вжал ее в плечи. Лицо его исказила гримаса боли, но при этом оскал рта неуловимо походил на улыбку, будто боль эта была долгожданной и приятной.

Тем временем вихрь становился больше и приобретал более явственные очертания огромной фигуры. Раздался громкий треск, заставивший колдуна вскрикнуть, – кожа на его голове лопнула на темени справа и слева. И тотчас сквозь черную гриву волос показались два белесых выроста, которые стали стремительно удлиняться, чуть закручиваясь. Спустя несколько мгновений они являли собою массивные рога, уходящие острыми концами к лопаткам Орна. Тряхнув головой, он раскатисто захохотал, выкрикнув что-то на причудливом языке, не похожем ни на один из языков мира.

На месте вихря стояло существо исполинских размеров, разом походившее на человека, животное, птицу и ящера. Каждая часть его огромного тела объединяла в себе черты этих четырех Божьих созданий, но не являлось частью ни одного из них. Туловище ночного гостя, призванного Орном, было похоже на волчье, с острой грудиной и шестью сосками, но покрытое чешуей рептилии, хотя на боках виднелась черная жесткая шерсть. Из спины его торчали остатки того, что некогда было крыльями. Безжалостно оборванные, обрубки оканчивались множеством крохотных ладоней, то яростно сжимавшихся в кулаки, то пытавшихся схватить невидимую жертву. Короткие изогнутые лапы, растущие из мускулистых, неимоверно широких плечей, одновременно напоминали человеческие руки и ноги ящерицы с четырьмя когтистыми длинными пальцами. Ноги его тоже имели родство с людскими, но были поставлены, как у козла, и завершались крупными копытами с перьями, из которых торчали птичьи когти. Рогатая голова имела человеческие глаза и рот, между которыми виднелся массивный клюв, из которого высовывался раздвоенный змеиный язык. Треугольный лоб его был увенчан длинными винтовыми рогами, загнутыми назад к спине, совсем как те, что в мгновение ока выросли из головы колдуна. Узкая вытянутая нижняя челюсть, обрамленная длинной клиновидной бородой, более всего роднила его с козлом. Длинный толстый хвост химеры резко сужался к концу, заканчиваясь змеиной головой. Казалось, хвост жил своей жизнью, то обвивая стан существа, то возвышаясь над ним, хоть и был послушен хозяину, как ручное животное. Неимоверное создание преисподней было отвратительно в своей дьявольской гармонии, притягивая взгляд и ужасая одновременно.

Широко ступая, оно сошло с тела Аксиньи, которое лежало на жертвеннике, раздавленное весом гигантской туши. Тяжелой, но пружинистой походкой существо двинулось к Орну, который упал перед ним на колени и склонил голову, выставив вверх массивные рога. Подойдя вплотную, демон стремительно наклонился к нему, разинув огромный клюв и обнажив ряды острых зубов. Обдав колдуна свистом, переходящим в рык, он будто намеревался сожрать его. Но, разогнувшись, лишь дотронулся змеистым хвостом до его рогов, словно любуясь ими. Орн несмело поднял голову, восхищенно взглянув на повелителя. А тот расправил остатки крыльев, усыпанные ладонями, взмахнул ими, резко присел и стремительно крутанулся вокруг себя, чуть касаясь когтистыми пальцами раскаленной, светящейся травы. Огромный сноп искр поднялся от нее и, повинуясь движению крыльев демона, сжался в плотный огненный шар, замерший невысоко над землей. Изогнувшись всем телом, порождение ада дернулось в сторону шара, протянув к нему свои лапы и хвост, клацающий змеиными челюстями.

Искры послушно пришли в движение, образовывая картины дьявольского предзнаменования, которого так ждал колдун. Вскочив на ноги, Орн стал пристально всматриваться в них. Сначала в центре шара плясали неясные символы, но затем искры сложились в четкую картину, которая начала двигаться, оживая. Колдун увидел подводы в сопровождении всадников, спешащие по разбитой деревенской дороге. Присмотревшись, Орн узнал местность. С этой дороги он свернул на Осташково, когда ехал со своим отрядом на расправу с Сатиным. Искры смешались, чтобы тут же явить новую картину. Теперь огненный шар показал ему лицо купца, сидящего в одной из кибиток, что видел он до этого. В руках он сжимал ларец. Взметнувшись, искры очертили дугу и, роясь, сложились в образ перстня. Огненное видение стало расти, раздуваясь и приближаясь к лицу чернокнижника, словно хотело, чтобы он получше разглядел его.

Перстень был дивной красоты. На нем соединились солнце и полумесяц, окруженные молниями, вокруг которых вились замысловатые вензеля, сотканные из змей. Орн побледнел и зашептал что-то, как может только человек, узревший цель своей жизни.

Внезапно искры взметнулись высоко в небо и рассыпались. Чуть покрутившись в огненном вихре, они опять опустились перед лицом колдуна, мгновенно явив ему новую мозаику. На ней он увидел себя, стоящим над жертвенником у трех дубов. На камне лежал связанный мальчик, совсем еще дитя, от силы лет пяти. Демон, издав утробный рык, ткнул пальцем в ребенка и взмахнул обрубками крыльев, отчего искры рухнули к его ногам, впитавшись в раскаленную траву. Повернувшись спиной к Орну, адское существо двинулось к дубам.

И тут же рога колдуна стали быстро втягиваться в череп, причиняя ему сладкую муку. Выкрикнув в спину демону что-то на странном языке, Орн упал на колени, уткнувшись лицом в землю.

Подхватив раздавленное тело Аксиньи, химера вонзила в него свой клюв и, встав на жертвенник, начала рывками заглатывать еще теплую плоть жертвы. Когда трапеза была закончена, дьявольское создание окуталось клубами черного дыма, быстро растворяясь в нем. И окончательно рассеялось от дуновения ветра.

Орн остался один.

Очнувшись, он стоял над котлом. Последняя капля воды испарилась ровно тогда, когда колдун открыл глаза. Первые лучи восходящего солнца пробивались в низину сквозь густую молодую листву. Беспокойно оглянувшись по сторонам, опричник удовлетворенно потер руки. Вокруг все было так, как и должно было. Трава, еще несколько часов назад сверкающая сочной зеленью молодой жизни, теперь была желта, суха и мертва. А прошлогодние листья, плотным ковром лежавшие вокруг жертвенника, были разметаны ровным кругом, обнажая влажную землю. Но все это не имело бы для Орна ни малейшего значения, если бы тело Аксиньи лежало меж дубов. Бросившись к камню, он погладил широкие потеки запекшейся крови. И глухо расхохотался.

Покойницы на жертвеннике не было.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Тяжелые монастырские ворота, скрипнув, закрылись за отцом Алексием. Впереди его ждали двести пятьдесят километров пешего пути, исполненного молитвами, случайными и желанными встречами, добрыми, равнодушными и злыми людьми, трудными словами и легкими поступками, печальными думами и светлыми мыслями. И верой в волю Всевышнего, которая дарит ему равенство с каждой песчинкой, что встретится на его пути.

Первые шаги от ворот обители были трудны и тягостны, но только Оптина пустынь скрылась из виду, как тут же образ ее поселилася в его груди, чтобы всегда быть рядом. Он нес в себе ее храмы, колокольни, трапезные и свою келью. С этой ношей ему было легко и спокойно, словно бы не он ее, а она его несла его в Сергиево-Троицкую лавру, а оттуда в Москву.

Еще в обители много думая над словами покойного брата, Алексий жадно ждал той минуты, когда Господь даст ему шанс превратиться из доброго христианина в воина Христова. Не слушая лживую людскую логику, он надеялся на сердце, которое само позовет его тогда, когда настанет его час отправляться на битву.

Так и случилось. Лишь услышав о том, что в Москве необъяснимо пропадают люди, сердце позвало его в путь, призрев сомнения, сборы и тщательные приготовления. Отцу Алексию оставалось лишь получить благословление настоятеля. Он не думал о том, что станет делать, когда окажется рядом с людским горем, полагаясь на Промысел Божий. Монах знал, что должен быть там. И тогда Господь вложит в его руку меч. А пока в его руке был прочный посох, а за плечами котомка, хоть и небольшая, но способная вместить то мирское, что было ему необходимо. Монашеская ряса, ладно сидевшая на богатырской фигуре, защищала его лучше самой прочной кольчуги.

Дойдя до Калуги, он остановился у скособоченной торговой палатки, чтобы купить воды. Рядом с ней толклись трое пьяных парней лет по двадцати с небольшим. Сразу было и не понять, что пьянило их больше – водка или собственная злоба. В очереди перед отцом Алексием стояла ладная девчушка, круглолицая и синеглазая, с тугой светлой косой, она походила на героиню русских сказок, разве что одета была не в сарафан.

Когда очередь подвинулась и она стала ближе к пьяной троице, самый крепкий из них вскинул голову, уставившись на нее мутным рыбьим взглядом. Чуть пошатнувшись, он вдруг сделал широкий твердый шаг, в один миг оказавшись вплотную к девчонке.

– Пойдем, дура! Будешь приятное мужчине делать! – рявкнул он, пытаясь схватить ее за косу.

В следующую секунду окрестности Калуги наполнились истошным воплем. Его издал пьяный здоровяк, вмиг очутившийся на земле. Руками он схватился за лицо, по которому обильно текла кровь, сочась сквозь пальцы. Удар посохом, который нанес ему отец Алексий, был настолько сильным, что подарил несостоявшемуся кавалеру такой букет лицевых травм, какой можно было заработать в жестокой драке. Побледневшая девчушка пролепетала еле слышное «спасибо», глядя на отца Алексия с не меньшим страхом, чем на пьяных амбалов. Двое друзей воющего парня, которые еще были целы, смотрели на монаха трезвеющими глазами. Попытались поднять товарища, но, завидев подъезжающую патрульную машину, разом исчезли, словно цирковые иллюзионисты.

Дряхлые ментовские «Жигули» тормознули у палатки, истерично взвизгнув. Из них выскочил маленький крепкий страж порядка в лихо заломленной на затылок фуражке. «Неужели заберет?» – подумал отец Алексий, сам не веря в свое предположение. А тот, взглянув на валяющегося в пыли человека, сразу узнал его.

– Мазуркин, мразь ты грязная, – сказал он добродушно, растягивая слова. – Когда ж ты, говно такое, сдохнешь, а?

Брезгливо наклонясь над ним, он смачно, с оттяжкой, пнул Мазуркина под дых. Тот скрючился, сипя и задыхаясь. Строго посмотрев на монаха, мент сказал ему снизу вверх:

– В следующий раз – бейте сильнее, батюшка. Богоугодное дело, точно вам говорю.

И проворно удалился в дымящих дряхлых «Жигулях».

Воды отец Алексий так и не купил. Кровь, крик, боль и страх Мазуркина заставили монаха позабыть, зачем оказался у палатки. Он вспомнил кровь, крик, боль и страх, что сам сеял долгие годы от Балкан до Северного Кавказа. Лишь только покинул он пределы обители, как насилие вновь вернулось в его жизнь, широко ступая из прошлых лет, страшных и незабываемых.

По-дружески похлопав его по плечу, оно заглянуло ему в лицо, не то скалясь, не то улыбаясь. И, подмигнув, заговорило. «Соскучился, божий человек? Помнишь еще, как со мной хорошо? Спокойно, безопасно. А главное, все понятно и однозначно. Подонок на пути смердит? А вот уже и нет подонка. Эх, как славно мы с тобой нашу правду вершили… Как людей невинных защищали! Как справедливостью упивались! А помнишь семью, которую ты в Митровице спас? Не словом Божьим, а убийством. Ты, Лешка, убийца. Что в рясе убийца, что без рясы. Без нее, правда, куда лучше. Да и убийца в рясе… Как-то даже кощунственно. Ну, да ничего… Руки помнят, а блажь слетит. Ты в Москву собрался? Пешком? Слетит еще на подходе к Звенигороду. Там и поболтаем. А морду ты парню лихо разбил. Это ж надо! Восьми зубов нет, губы порваны, сложный перелом носа, трещина в скуле, трещина в глазнице, да еще и сотрясение мозга… И все это – с одного удара! Ладно… Береги рясу, праведник».

До того момента, как отец Алексий услышал монолог насилия, что говорило с ним сиплым голосом, он считал, что «дьявольское искушение» – выражение образное. Впервые он слышал рогатого. Бухнувшись на колени в ближайшем полеске, странник принялся читать Псалтырь.

«Да… Это будет не так легко, как казалось», – признался он себе, закончив молитву.

И широко перекрестясь, двинулся дальше.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Капитан Троекуров осторожно, словно вор, вставил ключ в замочную скважину массивной железной двери и аккуратно, стараясь не издать ни одного лишнего звука, трижды повернул его. Плавно открыв дверь, он проскользнул внутрь и стал беззвучно снимать ботинки. Его наручные часы утверждали, что час ночи уже миновал. Замерев, Валерка громко, во весь голос чертыхнулся и включил свет.

– Это ж надо так заработаться, – пробубнил он, ухмыльнувшись.

Пустая квартира, лишенная любви, переживаний, манящих запахов с кухни, семейных упреков, раскиданных игрушек и шумной детской непосредственности, ощетинилась недружелюбной тишиной, обещая непривычное гнетущее одиночество. Ни водка, ни крикливый пошлый телевизор с ним не справятся.

Семью он отвез на Шаболовку, к родителям жены. Тоскуя по ним, Валерка все же был искренне рад, что в Останкине их нет. Необъяснимая чертовщина, творившаяся в районе, теперь стала крайне опасной, необъяснимой чертовщиной. Дать происходящему рациональное объяснение никто не мог.

Валерка окончательно понял это, побывав в Экстренном штабе. Сгусток растерянности и бессилия, висевший над множеством людей из силовых органов, был таким плотным, что его можно было потрогать руками. Загадочные консультанты из ФСБ, которые долго расспрашивали его о поведении родственников пропавших, тоже не походили на людей, у которых есть догадки. Хотя бы призрачные.

– Так… Сейчас федералы протестируют свидетеля на вменяемость. Моего, кстати, свидетеля, – еле слышно беседовал он с собой, откинувшись в своем любимом кресле после того, как принял заслуженные сто пятьдесят и откусил от ломтика ветчины. – Параллельно будут отрабатывать его версию про магазин. Если поймут, что он вменяемый и не врет… Ну… тогда… если учесть еще два свидетельства про магазины… тогда это первая зацепка. Необъяснимая, правда. Но все лучше, чем никаких.

Включив телевизор, он нарвался на ночное ток-шоу. Гости студии увлеченно и взахлеб спорили о том, существует ли банда гипнотизеров и экстрасенсов, терроризирующих мирных граждан.

– Не существует, – равнодушно подсказал им Троекуров. – Они все давно под колпаком. Может, затаившийся сверхэкстрасенс? Этакий злой гений.

Валерка презрительно хмыкнул, пытаясь представить себе этого мага. «Все будет понятно в ближайшие дни. Если это продолжится, то будут новые показания, новые детали, новый анализ. Странно, но чтобы прекратить исчезновения, люди должны исчезать и дальше», – думал он перед тем, как неожиданно заснул в кресле под аккомпанемент телевизора. Не раздеваясь, держа в руках вилку с наколотым на нее куском ветчины.

Проснувшись на рассвете, Троекуров выключил шипящий телик и доел ветчину. Уснуть больше не смог. Беспокойная мысль распевала свою партию на разные лады. «Что сегодня? Тишина и все кончилось? Или опять? А если опять, то что с этим делать?» С ностальгией вспомнив о временах двухнедельной давности, когда его рутина плавно текла своим чередом, он стал собираться на работу.

К новому облику родного ОВД привыкнуть было трудно. Машины съемочных групп различных телекомпаний, тревожное лицо бдительного постового, чиновники из Главка и офицеры ФСБ, суетливо снующие по коридорам и делающие вид, будто они знают, что надо предпринимать в сложившейся ситуации. Кроме того, в отделении дежурили психологи Центра «Медицина катастроф». И лица коллег… Напряженные, уставшие и обескураженные, нервные. Нередко просто злые. Однако толпы заявителей в то утро он не увидел. Не появилась она и к обеду. Стараясь радоваться этому факту, Троекуров чувствовал, что просто так все это не закончится.

Связавшись с Еременко в начале десятого, он выяснил последние новости. Федералы, которые работали в круглосуточном режиме, успели провести экспертизу психического состояния свидетеля. Врачи с уверенностью заявляли, что он здоров, а детектор лжи дал честное благородное слово, что мужик не врет. Шеф наказал Валерке держать руку на пульсе и докладывать ему об обстановке.

– Язык держи за зубами даже среди коллег. Сегодня внеочередное заседание в Совете безопасности. Президент будет. Начнется в 16.00. Если будет что сообщить – сразу звони.

– Да, Константин Николаевич. Сразу же.

– Ах, да… тебе в усиление пошлют какого-то толкового федерала. Грузи его работой – не стесняйся.

И повесил трубку.

Уже в 15.10 Троекуров докладывал, что исчезновения продолжаются. Родственники стали появляться около двенадцати. Сначала двое мужчин, ну а потом… Они пошли чередой. Некоторые сообщали о пропавших накануне. Другие о том, что не могут дозвониться до близких с самого утра, с тех пор как они ушли на работу, на которой так и не появились.

Но эта информация была не главным событием дня. Появились новости и поважнее. Три семьи утверждали, что их близкие звонили домой, находясь в районе, и сообщали, что собираются за покупками. Определив круг торговых точек, которыми пользовались пропавшие, оперативные работники опросили всех сотрудников охраны и продавцов, работающих в тот день. Никто не мог вспомнить таких покупателей. И хотя никаких прямых улик не было, стало очевидно, что история с загадочным магазином, который видел свидетель, имеет свое косвенное продолжение.

– Так, Валера… Сколько сегодня приняли? – спросил шеф, открыв дешевый блокнот со щитом и мечом на обложке.

– Тринадцать пока.

– Кошмар… Готовь отчет. Вечером представим в Штабе. Как там твой федерал?

– Очень серьезный малый. Сейчас показания снимает.

– Заседание в Совбезе закончится – наберу.

– И вот еще что, Константин Николаевич, я вам хотел сказать. Говорил с участковым Васильевым. Кажись, началось.

– Как он понял?

– Говорит, что у него на Королева вчера вечером в некоторых подъездах половина счетчиков не крутились.

– Ну, может, это и к лучшему, что уезжают. Все, отбой.

«Если б мне сказали, что Еременко за одним столом с президентом сидеть будет… Ни за что бы не поверил. И почему в Останкине?» – подумал Троекуров, погружаясь в пугающую рутину, разраставшуюся, как снежный ком.

Рабочая встреча представителей ведомств в Экстренном штабе была назначена на 21.00. К этому моменту картину дня нужно было прояснить. Работать приходилось быстро и четко, отчего усталость наваливалась раньше обычного. Все вокруг нервничали и много курили, а в туалете стоял крепкий запах кофе.

С того момента как в отделении появились первые родственники пропавших, Троекуров жадно ждал заявителя, который скажет что-то такое, что сдвинет ситуацию с мертвой точки. А его все не было, отчего в душе капитана росло тягостное чувство вины перед напрасными жертвами сегодняшнего дня.

Но ждал капитан не зря. Безотчетное предчувствие не обмануло его. В Экстренном штабе ему было что рассказать.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Телефон на рабочем столе капитана Троекурова дребезжал тревожно и настойчиво, словно он тоже проникся нервозной атмосферой Останкинского ОВД. Еще не взяв трубку, Валера почуял, что звонок этот предвещает важные события, как всполохи зарниц предвещают грозу, далекую и могучую. На другом конце линии был дежурный по отделению.

– Троекуров! – гаркнул он в трубку. – У нас здесь свидетель… слегка беспокойный. Скандалит, требует главного по исчезновениям. Забирай, пока федералы не влезли.

– Сейчас буду, – буркнул капитан, поднимаясь из-за стола.

Спустившись в дежурную часть, он сразу увидел его. Крупный лысеющий мужчина, одетый в мешковатый серый деловой костюм, был предельно возмущен, зол и напуган. Казалось, что если даст он волю своим чувствам, то они сметут отделение с лица земли, не оставив камня на камне.

В его пунцовом лице одновременно проступали горе и надежда на то, что худшего не произойдет. Троекуров лишь успел поздороваться с ним, как беднягу прорвало.

– Вы что ж расселись тут за решетками, суки?! Вы народ защищаете или взятки ртом и жопой жрете, а? Что на улицах происходит? Кто из вас, тварей, мне ответит, что происходит на улицах?! Ждете, когда вас убивать начнут? Так скоро уже, скоро! Гниды вонючие! Первых вас стану вешать, а народ меня поддержит! Ни на что не способны, мусора паршивые, чтоб вам сдохнуть в своих кабинетиках!

Первая волна гнева пошла на убыль, рассыпавшись на выкрики бессвязного мата. Пока мужчина требовал скорой расплаты для стражей порядка, Троекуров бросил через плечо дежурному:

– Быстро психолога из «Медицины катастроф» сюда. Быстро!

Но психолога все не было, и Валерка решился укрощать ярость самостоятельно:

– Уважаемый гражданин! Если вы меня прямо сейчас убивать не станете, я сделаю все, чтобы вам помочь. Что случилось?

– Это ты мне скажешь, что случилось! – взревел тот, расцветая багровыми пятнами. – И я серьезно говорю! Если ваша ментовская кодла не станет искать мою дочь, я вас всех пересажаю. А кого не посажу, того просто грохну!

В противоположном конце коридора показался психолог, высокий, тощий, синевато-прозрачный парень с большими голубыми глазами, которые делали его еще более воздушным. По идее, это он должен был успокоить бушующего клиента. А Троекуров должен был ждать, когда сотрудник «Медицины катастроф» передаст ему вменяемого гражданина. Глянув на психолога, испуганно жмущегося к стене, Валера убедился в утопичности этой схемы. И предпринял еще одну попытку.

– И так понятно, что искать надо срочно! – что было силы заорал капитан. – А ты, придурок, минуты драгоценные теряешь, пока здесь визжишь. Идиот! Скажи, что случилось, с кем, где? Как мы искать будем?

Мужчина разом осекся, тряхнув головой.

– Быстро за мной в кабинет! – рявкнул на него Валерка. И в сторону дежурного: – Готовьте группу на выезд! И патрули будем подключать. Садитесь, – кивнул на стул Троекуров, когда они зашли в кабинет. – Меня зовут Валерий Аркадьевич Троекуров, капитан, следователь, – представился он.

– Вислицын Геннадий Михайлович, – ответил скандалист. И неожиданно протянул Валерке руку, хотя еще три минуты назад грозился посадить его или грохнуть.

– Слушаю вас, Геннадий Михайлович.

Бросив взгляд на наручные часы, Вислицын начал:

– Меньше часа назад мне на мобильный позвонила дочь Галина. Галина Геннадьевна Вислицына, ей двадцать один год. Сказала, что идет от метро «ВДНХ» домой. Мы на Королева живем. Я сказал, что мы с женой ее ждем. А она говорит, сейчас только попить куплю к ужину… Сок, ну, и минералку… она обычно покупала. Я спросил: «В «Пятерочку» зайдешь?» А она и говорит, мол, в «Пятерочке» вечером очереди и что сейчас в магазин на Кондратюка зайдет. Я тут беду-то и почуял. Прям аж похолодел. Я сообразить-то не успел, а подсознанием понял, что на Кондратюка ни одного магазина нет. Потому и психанул.

Он замолчал, опустив голову и силясь сдержать слезы. Собравшись, кашлянул и продолжил:

– Ну, в общем, я от этого сильно заорал на нее.

– Что именно? – мягко уточнил Валерка.

– Ну… это… сказал: «Живо домой, никаких магазинов, на хрен!» А она в ответ огрызнулась, чтоб я не кричал. И сказала, что уже заходит в магазин. И трубку положила. Я ей перезвонил. А телефон недоступен.

– Дальше что?

– Дальше? Бросился бегом на Кондратюка. Думал, вдруг там магазин появился и она там. – Он закрыл лицо руками, мгновенно съежившись от огромного безжалостного горя.

– Телефон не отвечает? – зачем-то спросил Троекуров, хотя ему и так было все ясно.

Пообещав Геннадию Михайловичу немедленно выслать патруль на поиски его дочери, он направил его к следователю для дачи показаний. Когда Вислицын выходил из кабинета, он обернулся в дверях и молча посмотрел на капитана. Крохотная толика надежды еще виднелась в его взгляде.

А Валерка знал, что патруль не найдет Галю ни сегодня, ни завтра. И жгучее чувство сострадания, замешанное на родительской солидарности, захлестнуло его с головой. Но лишь только закрылась дверь за Геннадием Михайловичем, как жалость стала стремительно отступать. Пришло ясное понимание того, что отныне невероятная версия с магазинами-призраками стала суровой реальностью. Ее надо было принять как единственную реальную, потому что других просто нет. Надо было найти способ объяснить ее фантастичность. Смириться с тем, что жители Останкина видят несуществующие строения, входят в них и пропадают.

«Интересно, как на это отреагируют скептики из Экстренного штаба? – подумал капитан. – А ведь мне сегодня сводку для них готовить. Вдруг примут за психа. Будет обидно…»

В 21.10 он уже закончил свой короткий доклад в Штабе. Реакцией была тревожная растерянная тишина. Сухие равнодушные цифры, озвученные Троекуровым, подтверждали, что события развиваются по самому худшему сценарию. Сто девяносто четыре без вести пропавших за девять суток. Семь случаев, в которых фигурируют несуществующие объекты, а именно – магазины. Живой свидетель, признанный вменяемым, наблюдал такой фантом. Ни одного следа, ведущего к пропавшим – ни очевидцев исчезновений, ни трупов, ни личных вещей. В районе проведены все возможные замеры: уровень радиации, электромагнитных волн, взяты анализы воздуха и воды. Всё в норме. Все известные гипнотизеры и экстрасенсы к происходящему не причастны. Количество патрулей в районе увеличено в пятнадцать раз. При этом ни один патруль ни разу не столкнулся с чем-либо подозрительным.

Тягостную паузу прервал глава Штаба генерал Белов.

– Объявляю перерыв на пятнадцать минут. Советую позвонить близким. Освободимся мы все под утро, – холодно отчеканил он. А поднимаясь из-за стола, чуть пошевелил губами, неслышно сказав: «Б. дь, п….ц какой!» Лучше охарактеризовать сложившуюся ситуацию было невозможно.

Когда Экстренный штаб вновь собрался за огромным полированным столом, слово взял Белов. Рублеными, по-генеральски четкими, артиллерийскими фразами он резюмировал ситуацию, напомнив всем об обязательствах по неразглашению. С видом военачальника, подписывающего капитуляцию, Белов заявил, что положение вещей является катастрофическим. Жертвы среди населения значительные, объяснений происходящему нет, а потому и бороться с этой чертовщиной органы не в состоянии. Определить угрозу не удается. Наука перед загадочным явлением бессильна. Обведя всех тяжелым взглядом, он выдержал затяжную паузу, во время которой принял нелегкое решение, изглоданное сомнениями и противоречивыми доводами. И все-таки произнес два этих слова – «паранормальное явление». И тут же заверил членов Штаба, что ни черта в этом не понимает, но доподлинно знает, что специалисты по этим самым явлениям есть во всех спецслужбах развитых стран.

– Вот такому специалисту я и предоставляю слово, – с облегчением сказал он. Туманно представив Федора Малаева как некоего консультанта ФСБ, он уставился в свои записи.

Малаев помедлил, кашлянул и плавно, будничным голосом изложил Штабу свои соображения о том, что происходит в Останкино. Про признаки четкого сознательного отбора жертв, про смысл такого отбора, про неизвестный разум, который стоит за всем этим, и про наличие какой-то цели. Коснулся он и самого механизма исчезновения людей, признав, что можно догадываться о способах его воплощения, но суть процесса неизвестна. Признав теорию о магазинах-призраках единственной, он согласился с Беловым в том, что эффективно влиять на ситуацию спецслужбы не могут. В завершение он добавил, что пока люди будут свободно находиться на зоне мощнейшего паранормального явления, они будут пропадать. Когда консультант окончил речь, члены Штаба выглядели так, что лучше бы он ее не начинал.

– Кто-нибудь хочет высказаться по вопросу паранормального явления? – спросил Белов. В тишине раздался уверенный голос Троекурова:

– Я бы хотел задать вопрос товарищу Малаеву.

– Я вас внимательно слушаю, – отозвался Федор.

– Как вы считаете, эти явления в Останкино могут быть результатом воздействия какого-нибудь новейшего пси-оружия?

– На первый взгляд, это одна из немногих реальных версий в данной ситуации, – согласился Малаев. – Но скажу сразу, что это невозможно. Современные разработки в этой области вооружений довольно примитивны. Есть два варианта. Первый – машина, размером с внушительный грузовик, подъезжает к толпе и начинает воздействие. У людей паника, ужас, подавлена воля. Одним словом, полицейское оружие. И второй вариант – распыление психоактивных веществ. Ну, во-первых, слишком велик радиус поражения. И главное – в результате такого воздействия люди не исчезают.

– Еще вопросы? – пробасил Белов. Вопросов не было, и он продолжил: – Понять не можем, увидеть не можем, победить не можем. Остается только одно – спасать людей. Какие будут предложения?

В течение нескольких часов Штаб гудел и вибрировал, вырабатывая подробный план действий. Глубокой ночью детальная программа была готова. В ней было немало пунктов, которые предстояло согласовать с руководством страны. Обращение к гражданам, предупредительная агитация, централизованные торговые пункты, охрана района силами внутренних войск, работа по изучению феномена и многое другое.

Но самым важным свершением этой ночи была не программа. И не отдельное решение. Лишь одно слово, не вошедшее в список мер и всего несколько раз прозвучавшее в Штабе. Будучи озвученным, оно незаметно заняло свое место среди понятий, версий и вариантов действий. Оно терпеливо ждало своего часа, презрительно разглядывая другие важные слова, которые были приняты как руководство к действию. В нем было то превосходство, которое отличает панацею от лекарства.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

«Псы государевы» гуляли в бывших владениях Сатина на широкую ногу. Головорезы Орна не отказывали себе в удалом веселье, благо еды и ягодного вина было вдоволь. Упившись вусмерть, носились они дикими ордами по селу, наводя животный ужас на тех крепостных, что не подались в бега. Рубили скот, походя насиловали баб, жгли сено стогами. И лишь когда спалили избу на окраине села вместе с тремя крестьянами, что не выказали им должного почтения, Орн быстро и жестко образумил их, собственноручно повесив зачинщика пожара на воротах боярского дома. Пирушки продолжались, но прежней дьявольской удали в них уже не было.

Сам немец не кутил с ними до утра, не играл в кости и не бесчинствовал над людьми. Он был непривычно сдержан, холоден и чуть заметно возвышен. Колдун жил в предвкушении следующего полнолуния. Перстень мироздания, что показал ему демон в пляске заколдованных искр, неотвратимо приближался к чернокнижнику. Орн чуял его своим звериным нюхом, но знал, что тот еще не близко.

Он был готов встретить купцов в любую минуту. Лучшие его бойцы, самые смышленые и дисциплинированные, посменно стояли в карауле на всех подступах к дороге, что вела прочь из Осташкова и по которой можно было добраться до Москвы. Рядом с отдаленными постами стояли стога сухого сена, обильно политые смолой. Дозорные, увидевшие купеческие повозки, должны были тотчас запалить их. По черному дыму дозорный на подворье сразу определил бы, что пожаловали гости.

Спустя неделю после черной мессы Перстень, дарующий его обладателю нечеловеческую власть над людьми, от грязного холопа до заносчивого спесивого монарха, стал сниться немцу почти каждую ночь. Размах той небывалой власти, что он сулил, пьянил колдуна, временами приводя на грань помешательства. Во сне, да и наяву, опричник запускал в эту власть пальцы, словно в сундуки, полные жемчуга. Он страстно желал обладать ею, будто законной женой. Изо дня в день он примеривал ее на себя, воображая, как сметет он с лица земли Европу, бросив на нее орды диких и преданных северных рыцарей. Но кроме власти, которая неизбежно обрывается с последним вдохом того, кто ею облачен, Перстень мог наградить хозяина самым бесценным даром, который только может представить себе человек. В умелых и безжалостных руках, не гнушающихся людскими жертвами, он способен сделать человека бессмертным. Орн знал это и был готов на все, чтобы завладеть сокровищем.

Но полнолуние близилось, а сигнальные стога так и стояли нетронутыми. Немец заметно нервничал, срываясь на первых попавшихся живых существах. Но в тот день командир опричников был спокоен и нетороплив. Пройдясь по боярскому саду, он уже было направился на подворье, как краем глаза увидел старуху, одетую в черное рубище с глубоким капюшоном. Она стояла, вытянув руку в его сторону, будто прося милостыни.

– Эй, кто дозволил тебе быти на дворе моем?! – прошипел Орн, мгновенно закипая. Старуха промолчала, лишь подав вперед себя посох. Опричник чуть отпрянул, увидев, что он увенчан искусно вырезанным крестом.

– Господь всемогущий дозволил. Он мой Владыка, а другого дозволения мне и не надобно.

– Мне твой Бог не указ. Сгинь с очей моих! Не зови свою погибель! – грозно ответил немец и презрительно сплюнул ей под ноги.

– Твоя воля, боярин, – послушно согласилась из-под капюшона Пелагея, но так и не сдвинулась с места. – А прежде услышь слово Божье, что я тебе помолвлю.

– С Богом себя равняешь? Сие великая ересь есть, а ересь мне люба, – со злобной улыбкой сказал колдун. – Молви, юродивая.

– Сгинуть мне велишь, а сам сгинешь в геенне огненной, в муках великих вечность свою коротать станешь, коли не покаешься в грехах да не почнешь молиться за все души невинные, что загубил.

– Да что ты мелешь, старая дура? Али не ведаешь, что я пес государев? По его велению казню изменников, что против царской власти восстают. А власть сия на земле – от Бога, коему ты служишь.

– Дочь стряпухину рогатому в жертву принести – на то воля государева была? – спросила богомолица, гордо подняв голову, отчего стало видно ее лицо. Оно было спокойно и исполнено силы, которая светилась в белесых глазах, что были одного цвета с весенними небесами. Когда опричник заглянул в них, ему стало не по себе так внезапно, что он искренне испугался своего смятения перед сгорбленной старухой.

– Почто напраслину возводишь? – сдавленно прошипел он, отступая на шаг назад.

– Истина в устах моих. Не будет тебе прощения на этом свете! Но душу свою спасешь, коли с покаянием примешь веру православную.

– Да как ты смеешь указывать мне, боярину? На колени, тварь! На колени, коли жизнь мила!

– Жизнь моя во служении Господу! – выкрикнула Пелагея, задохнувшись от праведного гнева и воздев посох над головою. – Покайся! Моли о прощении Господа нашего и Богоматерь Пречистую, ирод!

– Ирод? Великое избиение младенцев сотворил он, а я тебя изничтожу за твой поганый язык, что скормлю я псам на дворе! – прогрохотал опричник, не решаясь приблизиться к зловещей вещунье. Страх перед ней необъяснимо рос внутри колдуна, потому что в эти минуты он не чувствовал над собой защиты дьявола, впервые за многие годы.

– Нечестивец! Дьяволово порождение! Нет тебе прощения и места нет среди люда, что Господа Всевышнего славит! Будь же ты проклят до скончания веков!

Орн вздрогнул, похолодев. Тысячи раз слышал он проклятия из уст тех, кого истязал. И лишь смеялся над ними, веря, что проклятия эти делают его лишь сильнее. Но сейчас… Слова старухи отзывались липким ужасом в его темной жестокой душе. Словно видя это, старуха вскричала, зажав нательный берестяной крест в сухих костлявых пальцах:

– Да укрепится проклятие мое стонами и муками невинно убиенных мучеников, коих погубил ты, безбожник! Да станут они проклинать тебя из райских пределов, моля Господа и Архангелов Его сокрушить бесовскую плоть твою! Истинно, быть тебе в адовом пекле до новой луны!

Голос ее, доселе старческий и дребезжащий, теперь уверенно вздымался над колдуном, усугубляя первобытный страх, сковавший волю опричника.

Если бы был он христианином, пусть и безмерно падшим, то рухнул бы на колени перед юродивой, молясь и каясь. Каждый из его отряда поступил бы так, услышь он такие проклятия из уст богомолицы. И страх Орна перед пророчеством вещуньи, необъяснимый для него самого, достиг высшего предела. Да только родил он в сатанинской душе не покаяние, а новый грех.

Перепуганный опричник рванулся к Пелагее. Вырвав из ее рук посох, он перевернул его крестом вниз и неистово ударил оземь, воткнув в молодую траву. Сорвав капюшон со старухи, читающей молитвы, он схватил ее за волосы и потащил на подворье, хрипло бранясь на немецком и брызжа слюной.

Когда Орн ворвался на двор боярского дома, волоча за собой вещунью, сонный хромой опричник Семен, дремавший на крыльце дома в утреннем пьяном забытьи, проворно вскочил. Потерев заспанные глаза, он поначалу озорно глянул на своего командира, предчувствуя кровавое веселье. Но приглядевшись, понял, что боярин тащит на расправу Божьего человека. От крепостных он слышал рассказы про старую отшельницу, что изредка появляется в селе, помогая его жителям травами и молитвою. Да и сам надумал разыскать ее, чтобы просить избавить его от болей в ноге, что частенько не давали ему спать. Оторопело открыв рот, он с испугом пялился на Пелагею, крестившую Орна.

Бросив ее посреди двора, чернокнижник вперил злобный взгляд в растерянного Семена, торопливо осенявшего себя крестным знамением.

– Кличь Порфирия! Сыскал я ему работенку! – гаркнул Орн и расхохотался.

– Помилуй, боярин! Негоже Божью отшельницу-то… Великий гнев Господень покарает, – тихо пролепетал он, не глядя на своего командира.

– Ослушаться мя дерзнул, опричник? Запамятовал, чью волю вершим? Государя Иоанна Васильевича от измены оберегаем! А сия тварь грязная в измене повинна! Али подле нее на колу издохнуть желаешь?

Ни жив ни мертв, бросился Семен в избу, зовя Порфирия. Тот вскоре показался на дворе. Тощий, беззубый верзила, жилистый и проворный, он был умельцем по части пыток, способный подарить немало страданий всякому, кто попадется в его опытные руки, омытые потоками людской крови и слез. Помилованный разбойник, он и сам немало вытерпел под кнутом и раскаленным железом, а потому был с болью накоротке, зная все ее повадки. Его умением восхищались даже бывалые живодеры. Искусно лавируя между несносными муками и смертью, дающей несчастному избавление, он мог так долго пытать жертву, как того требовал опричный суд. Но и Порфирий, глянув на Пелагею, беспомощно лежавшую в пыли двора, заметно помрачнел.

– Чего изволишь, боярин? – тяжело спросил он, еще надеясь, что дело кончится обычной поркой.

– Повсюду измена государева! – взревел Орн, заметив смятение на лице бывалого палача. – Сия ведьма проклинала слуг государевых. А посему – и дело государево придала проклятию!

Порфирий удовлетворенно кивнул. Хоть он и не поверил немцу, но посчитал, что теперь это чужой грех. А он, человек служивый, не может ослушаться приказа, что есть сама царская воля.

– Повелеваю! – зычно протянул Орн, пинком опрокинув старуху, поднявшуюся на колени. – За колдовской навет супротив самодержца всея Руси Великой Иоанна Васильевича высечь ведьму кнутом!

Семен украдкой облегченно перекрестился, благодаря Бога за то, что не допустил убийства праведницы.

– А после сего наказания – придать смерти, посадив изменницу на кол.

Теперь Семен еле слышно охнул. Порфирий же, в душе переложив груз ответственности за страшное злодеяние на своего командира, молча направился в избу за кнутом.

Опричники начали стягиваться к месту казни прямо напротив просторного терема, на совесть выстроенного прежним хозяином. В их толпе гулял приглушенный шепот, в котором слышался страх перед карой Господней, что неминуемо последует за убийством богомолицы. Заслышав его, Орн окриком велел своим молодчикам убираться прочь. И те с готовностью повиновались. Не желая быть свидетелями страшного греха, потянулись они вон со двора, крестясь и бормоча под нос молитвы.

– Проклинаю тебя, нечестивый безбожник! Гореть тебе вечно в адском пламени! – вещала старуха, когда Порфирий тащил ее, связанную и нагую, к бревну, лежащему на козлах. – Да явит Господь тебе свой праведный гнев и укрепит мя в муке, что приму я за ве… – она не успела закончить, получив от Орна удар сапогом по лицу, заставивший ее подавиться выбитыми редкими зубами и хлынувшей кровью.

– Прости мя, грешного. Не своею волею, видит Бог, – прошептал Порфирий, привязывая вещунью.

В первые же удары кнута, плотоядно засвистевшего над телом несчастной Пелагеи, палач вложил все силы. Порфирий решил закончить дело одной лишь поркой, быстро вышибив дух из немощного тела старухи. Весеннюю благость, разлившуюся по Осташкову, вспорол вой вещуньи.

– Пороть, чтоб живой ей быти, покуда на колу не издохнет! – взревел Орн, подскочив к Прохору и отвесив ему подзатыльник. Подняв слетевшую шапку, опричник повиновался, ослабив удары.

Умерла Пелагея на колу, как и приказал Орн. Широко расставив ноги, немец стоял напротив крохотного тельца старухи, читая сатанинские молитвы на неведанном языке, который звучал из его уст на черной мессе. То был арамейский, на котором говорили на Земле обетованной во времена Иисуса, но произнесенный задом наперед. Окатывая несчастную ледяной водой, когда та теряла сознание, чернокнижник просил своего черного покровителя помочь ему завладеть Перстнем мироздания, клятвенно обещал вечно верно служить Люциферу, если тот дарует ему власть и бессмертие. Когда окровавленное острие кола проткнуло горло мученицы, пройдя ее тело насквозь, Орн наклонился к старухе вплотную, заглядывая в мертвые пустые глаза. Напоив свой медальон кровью, стекающей изо рта жертвы, он ухмыльнулся и плюнул ей в лицо. Повернувшись к Порфирию, сказал:

– Хоронить не сметь. Снести в лес, в болото. Пусть в смраде зловонном покоится, как и подобает изменникам, что на государя осмелятся проклятия насылать.

Тот лишь коротко кивнул и принялся снимать старуху с кола.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

Небольшой районный кинотеатр, построенный при большевиках, которые свято помнили, какое из искусств является важнейшим, доживал свои последние деньки. Как он уцелел среди многозальных монстров американского образца, оснащенных игровыми автоматами, барами с попкорном и туалетами с музыкой, было загадкой. Но скоро и ему суждено было пережить чудесное перерождение из скромного культмассового учреждения для пролетариата в прогрессивный киноцентр для представителей среднего класса. Эти стены еще помнили председателя райкома, резавшего красную ленточку перед его фасадом в окружении пионеров, а потому тосковали по «Фитилю» и стеснялись прыщавой американской комедии про заокеанских подростков, напичканную пошлыми ужимками в исполнении смазливых мордашек.

В будний день на дневном сеансе народу почти не было. Спящий пьяный мужичок, скучающий хиппи, мамаша с вертлявым подростком да две влюбленные парочки, совершенно не интересующиеся тем, что происходит на экране. Через пять минут после начала фильма, когда мужичок уснул, а влюбленные принялись за петтинг, в зале показалась крепкая мужская фигура. Педантично отыскав среди пустых рядов кресло, указанное в билете, он сел. Спустя несколько минут скучающий хиппи поднялся со своего места. Решив забраться повыше, он прошел в верхнюю часть зала и плюхнулся на крайнее в ряду сиденье. Скептически поглядев в экран пару минут, он наклонился вперед, опираясь о спинку впереди стоящего кресла, рядом с которым сидел опоздавший мужчина. Тот, поморщась от глупой и несмешной шутки главного героя, откинулся в кресле. Заложив ногу на ногу, он развернулся в нем боком, словно хотел пожаловаться скучающему хиппи на паршивое кино. А так как факт этот был очевиден, разговор потек в другом русле.

– Ну, что у тебя? – спросил хиппи.

– Пока ничего. А ты чем удивишь? – ответил мужик.

– ФСБ на ушах. Работают круглосуточно.

– Очевидное-невероятное? То есть все версии трясут, от очевидных до невероятных?

– Очевидных-то нет, Кирюха. Есть тропинка, но, правда, ведет она неизвестно куда.

– Ты про свидетеля, Федь?

– Слушай, Кирюха… Ты такой информированный… на хрена я тебе нужен, а?

– Так я больше ничего и не знаю. Так что давай сдавай своих.

– Не дави на совесть, а то ампулу разжую. В общем, мужик хотел зайти в магаз на Звездном, но ему с работы позвонили и сказали, что надо срочно ехать. Он не зашел, а был в нескольких метрах. Вернулся с работы – магаза нет.

– А что за магаз? – спросил Васютин, глянув на Малаева.

– Говорит, что-то вроде «Все для дома». Маленький такой, синенький. Названия на фасаде не было. Зато была реклама в витрине. Все электроинструменты по триста рублей. И дрель нарисована.

– Федь, я бы обязательно зашел! Даже если у тебя дома склад с дрелями, очень любопытно глянуть на такое чудо.

– Любой бы зашел, – согласился хиппи. – Вот и он сразу, как освободился, туда и ломанулся за дрелью. А вместо халявы – газон.

– Это, часом, не палатка была?

– Клянется, что нормальный магазин – стены, двери, витрины. Причем проверялся на датчиках. Он смекнул, что это странно, – и в ментовку. Занимались им наши.

– Где экспертизу делали?

– Кирюха, даже две экспертизы делали. В Сербского и в Институте психиатрии. Здоров. И кровь чистая.

– И чего дальше, Федя? След взяли?

– Не, сплошной газон. Собаки никак не отреагировали. Никто не видел там магазина. И во всем Останкино такого нет. И ни в одной торговой точке Москвы дрели за триста рэ не отдают. Вот так, Кирюха.

– Жаль, что не отдают.

– Эт да!

– Получается, Федя, что тема с магазином – единственная. А чтоб ты меня за нахлебника не держал, я тебе вот что скажу. Моя клиентка вспомнила, что когда последний раз с мужем говорила, тот сказал дочери, что они сейчас обязательно в магазин зайдут. Она уверена, что ребенок просил сока. И было это на Звездном. Вот так, Федя.

Малаев поправил волосы, очки и огладил бороду, словно собирался фотографироваться на паспорт.

– Значит, товарищ подполковник, можно теоретически предположить, что все пропавшие заходили в какие-то магазины.

– Так, Федя, можно что угодно предполагать. А что твои колдуны?

– Тут интересно, хоть ты до сих пор и скептик.

– Не, я тем не верю, которые кремы заряжают. А твоим приходится верить.

– Ну, тогда слушай. Двое моих хлопцев, я тебе о них уже говорил, в районе ничего не почуяли. Вообще ничего. Но оба они были в квартире одной из пропавших, где она прожила последние четырнадцать лет. Ей тридцать семь, домохозяйка. Работали с ее фотками и личными вещами. Так вот, один сразу и однозначно ее похоронил. А другой очень долго щупал и сказал, что Ци ее чувствуется.

– Федя, Ци – это жизненная энергия, да?

– Абсолютно верно. То есть она жива. Но он убежден, что связи с этим миром, с вибрациями планеты, у нее нет. Понял?

– Нет конечно.

– Объясняю на примере. Компьютер работает, но выхода в онлайн у него нет. Вроде бы она жива, но как будто в далеком космосе. Говорит, впервые с таким сталкивается. Я им дал вещи и фото двух других. Результат абсолютно идентичный. Один говорит, что они в могиле, другой – что живые, но не на земле.

– Федь, и как нам эта мистика поможет?

– Не знаю… Мне размышлять помогает.

– Могут твои хлопцы ошибаться?

– А как же… Конечно, могут.

– Ну, Федя, давай развивать.

– Развивай. Ты же у нас мент.

– Сыщик, – поправил его Васютин. – Картина такая. Пропадают граждане, которые не должны пропадать. Очень положительные, без дерьма в биографиях и головах. Семейные, то есть нагруженные социальными обязательствами и человеческими привязанностями. Граждане отборные, а не кто попало. То, что все они в момент исчезновения были не за рулем, хотя тачки имеют, говорит об отборе. Иначе бы они метили место исчезновения брошенной машиной. А кто-то этого не хочет.

– И среди них нет силовиков. Пока, во всяком случае, не было, – встрял хиппи.

– Да, Федя. И это тоже. Или этот «кто-то» не любит мундиры, или совпадение. Если исключить совпадение, то это еще одно доказательство отбора. Итак, сам механизм. Есть вероятность, что пропавшие видят какой-то объект, который не видят другие. Некий фантом, так? Так. Муляж чего-то обыденного, но с какой-то притягательной особенностью. Они вступают в контакт, и с ними что-то происходит в чисто физическом смысле. В наших координатах от них ничего не остается, даже одежды или вещей.

– Ну, или мы не можем их найти, – задумчиво добавил Малаев.

– Ну, или так. И как тебе картинка? – ехидно спросил Васютин и отвернулся к экрану.

– Для меня, товарищ подполковник, очевидно то, что все это – результат осознанных, разумных, спланированных действий, – невозмутимо ответил Малаев. – Ты, Кирилл Андреевич, очень правильно заметил, что те, кто пропадает, в нормальных условиях пропадать не должны.

– Хочешь сказать, что это делается для привлечения внимания? – с произнес Кирилл.

– Для скорейшего привлечения внимания. И еще для того, чтобы сразу была видна сверхъестественность всего этого. Если бы маргиналы пропадали – тысяча реальных объяснений бы нашлась. А так – необъяснимо, мистика. Я уж про полное отсутствие следов и не говорю. Нам, товарищ подполковник, силу демонстрируют.

– Допустим. А цель? Кто-то понтануться хочет?

– Цель есть. Должна быть. Кирюха, а ты в инопланетян веришь?

– Не-а. Только в МКС. А в конторе верят?

– Да черт их знает…

– Ну что, Федя. Мы прогрессируем.

– Ты прогрессируешь. Я, товарищ милиционер, знал, что здесь замешан иной разум, еще когда мы на баскетбол ходили.

– И что с того? Пока мы цель и механизм не объясним, это все схоластика и самолюбование, друг мой.

Несколько минут они сидели молча, погруженные в свои мысли, не замечая американских подростков, которые отчаянно ломали дешевую комедию. Первым очнулся Васютин.

– Коллега, вам не кажется, что фильм – редкое дерьмо?

– Да, дерьмо. Так и планировалось. Если б мы с тобой на «Белое солнце пустыни» пошли, ты бы за Сухова переживал – думал бы через раз.

– Где теперь?

– Бассейн, Кирилл Андреевич. Очень уж любопытно на вас, коллега, в резиновой шапочке посмотреть.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТОЕ

Васютин вышел из кинотеатра первым. Федя – через десять минут. Лил мерзкий апрельский дождь, быстро превративший весну в осень. Юркнув в машину, Кирилл отправился по разным незначительным делам, которые накопились за прошедшую неделю. Настроение было паршивое, ведь он отчетливо понимал, что сможет вернуть своей клиентке мужа и дочь, только если произойдет невероятное чудо, к которому он не будет иметь ни малейшего отношения. Ощущение беспомощности усугублялось чувством ответственности перед Марией и Матвеевым. Вместе они образовывали отвратительную парочку, способную растоптать любые позитивные чувства. Да еще этот дождь, будь он неладен!

«А ведь я варюсь в самой гуще эпохального события. Такого в истории человечества еще не было. А мне вот – повезло», – пытался он настроить себя на нужный лад. Но вскоре оставил эти попытки как совершенно бесполезные. Беспомощность и ответственность были здесь и сейчас и покидать его не собирались.

Закрутившись в беспокойной пляске мелких дел, он не заметил, как пришло время возвращаться домой. «Семью потискаю и жрать сяду, – решил он, тронувшись в сторону дома. По дороге пытался понять, какие именно люди могли бы посодействовать ему. Дождь усилился, а вместе с ним выросла и тревога. – Нервишки стали пошаливать. Мне уж давно не двадцать», – поставил он себе диагноз, пытаясь задорно улыбнуться. Получилось натужно. Смертельно захотелось обнять жену и сынишку. Прибавив газу, он стремительно близился к дому.

Когда палец лег на кнопку дверного звонка, ему показалось, что он забыл телефон в машине. Порывшись по карманам, Кирилл нашел трубку и позвонил в дверь. Сейчас за порогом начнется трогательная возня, а потом будет счастье.

Секунды летели, а возни слышно не было. Он нажал на звонок еще раз. И еще. «Нету дома, – констатировал Васютин, вынимая ключи. – Странно… Олюнька вроде никуда не собиралась вечером, – думал он, переступая порог квартиры. – Днем они к стоматологу ездили. Давно должны быть дома».

Вызвав с сотового номер жены, он разулся, скинул куртку и двинулся на кухню, как и велел ему желудок. Взявшись за дверцу холодильника, потянул ее на себя. Трубка сообщила, что вызываемый абонент недоступен.

Кирилл замер. В первые секунды он просто не мог пошевелиться, словно его парализовало. Придя в себя, громко выругался и набрал номер вручную. Снова услышав автоматическую мантру про абонента, который находится вне зоны действия сети, он тяжело опустился на стул. «Кирюха! Надо бы менять род занятий. Телефон у нее разрядился, а ты в панику впадаешь. Жри давай, они скоро приедут», – успокаивал он себя.

Вновь подойдя к холодильнику, сыщик понял, что поесть он не сможет. Нервный приступ надежно избавил его от аппетита на несколько часов.

– Хавать не стану, а вот со стрессом бороться буду, – пробубнил он себе под нос, вынимая из бара початую бутылку «Гленмаранжи». Крутанув колпачок, он открыл ее, выпустив наружу тончайший букет аромата, насыщенный множеством оттенков. Потянувшись за стаканом, он вдруг передумал. Запрокинув бутылку редкого виски, Кирилл сделал большой глоток прямо из горла.

Когда теплая волна, рожденная от страсти шотландских гор к португальским бочкам из-под портвейна, покатилась по пищеводу, домашний телефон призывно заклокотал. «Это Оля. К подружке какой-нибудь заскочила. К Ленке скорее всего. От нее и звонит», – пронеслось в его голове, когда он шел к телефону, так и не расставшись с бутылкой.

– Слушаю, – сказал Кирилл, поделив всю свою жизнь на две части.

До этого «слушаю» и после.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

Телеканал «Москва ТВ». Выпуск новостей.

18 апреля. 15.00 мск

Главной новостью сегодняшнего дня не только в России, но и за рубежом стало обращение министра внутренних дел РФ к гражданам страны и ее гостям, сделанное в связи с феноменальным явлением в Останкине. В этом районе Северо-Восточного округа столицы за последние одиннадцать дней необъяснимым образом пропали двести пять человек. Все они жили в Останкино. Загадочные исчезновения предположительно также произошли на территории Останкинского района. Беспрецедентные меры по обеспечению безопасности граждан, принятые местными и федеральными силовыми структурами, результатов не дали. Только за последние двое суток в Останкине пропали без вести еще пятьдесят человек.

В обращении МВД к гражданам официальные власти впервые дают исчерпывающую оценку этому трагическому явлению. Ведущие криминалисты страны признают, что исчезновение граждан в районе Останкино на данный момент не имеют практического или научного объяснения. Министр внутренних дел Вячеслав Мороз опроверг слухи о том, что на северо-востоке столицы действует организованная преступная группа, состоящая из людей, обладающих экстраординарными способностями. Версия о террористическом происхождении этого феномена также не имеет под собой никаких реальных оснований. В обращении сказано, что ведущие ученые и НИИ страны ведут работу, цель которой – объяснить этот зловещий и опасный феномен. По словам министра, речь может идти о паранормальном явлении, локализованном в Останкине. Есть основания полагать, что пропавшие видели несуществующие строения. В подавляющем большинстве случаев это были магазины, снабженные яркой, притягательной рекламой. Соприкасаясь со строениями, люди исчезали. В связи с этим внутренними войсками будут взяты под охрану все торговые точки в районе. В будущем возможна централизация торговых площадей. Министерство настоятельно не рекомендует приближаться к любым незнакомым объектам. В ближайшие дни на территории столицы будут раздаваться брошюры о паранормальном явлении в Останкине, содержащие советы по обеспечению собственной безопасности и безопасности своих близких. Кроме того, в своем обращении Мороз заверил граждан в том, что лучшие силы страны, от аналитиков до бойцов спецподразделений, брошены на борьбу с необъяснимым явлением. В ближайшие два дня в районе начнут патрулировать внутренние войска. В завершение обращения министр выразил надежду, что россияне будут и впредь соблюдать порядок, законность и равенство между народами.

Также, по сведениям из неофициальных источников, мэр города Москвы планирует обратиться к жителям мегаполиса с заявлением.

Можно смело утверждать, что, несмотря на действия властей, жители Останкина массово покидают свои квартиры, переезжая в другие районы. Но есть среди них и те, кто не собирается покидать родные места. (Далее – крупный план, интервью. Титры: Павел, житель Останкина.) «Я здесь родился и вырос. И если у района трудные времена, я буду вместе с ним». Немало и тех, кому некуда ехать, так как их единственное жилье находится в Останкине.

События в районе стали мировой сенсацией. Крупнейшие телеканалы и информационные агентства мира командируют сюда своих корреспондентов, чтобы иметь возможность оперативно освещать сенсационные события, которые здесь происходят. Наш телеканал одним из первых организовал свой специальный корпункт на крыше гостиницы «Звездная».

(Далее фрагмент сюжета NBC. Крупный план. Титры: Владислав Романенко, бизнесмен, житель Останкина.) «Обращение власти к народу и те кардинальные меры, которые будут предприниматься, вселяют надежду на то, что этот кошмар скоро прекратится. Сейчас цель власти – дать людям возможность вернуться в свои дома».

(Далее фрагмент сюжета Chanal 5. Крупный план репортера.) «Новости Chanal 5 передают из Останкина, района российской столицы, который неожиданно, всего за несколько дней, стал самым загадочным и мистическим местом на планете. (Крупный план – девушка на фоне башни. Закадровый голос репортера.) Анастасии девятнадцать. Она работает барменом в ночном клубе, в одном из московских городов-сателлитов. Ранним утром она возвращается домой с работы. Обычная житейская ситуация. Но не в Останкине. (Интервью, крупный план. Титры: Анастасия, живет в Останкине.)

– Обычно я прохожу два квартала по Останкину в седьмом часу утра.

– Вы видели эти магазины-фантомы?

– Если честно, я опускаю голову и иду прямо домой. Боюсь, я не готова увидеть то, что не могут объяснить даже ученые.

– Среди ваших друзей или близких кто-нибудь пострадал?

– Слава Богу, нет. Но у мужа моей мамы есть друг. Его брат пропал одним из первых.

И коротко о последних событиях этого дня. Продолжается несанкционированный митинг у здания Телецентра на улице Королева. Он стал ответом жителей района на обращение к гражданам министра внутренних дел Вячеслава Мороза. В акции протеста приняли участие около семисот человек. Как вы видите, в толпе развернуты плакаты с надписями «Верните нам детей», «Мороз – убийца» и другие. Некоторые из демонстрантов держат в руках портреты пропавших без вести близких. Несмотря на то, что разрешение на проведение митинга получено не было, милиция заняла позицию наблюдателя.

По данным из неофициальных источников, близких к ГУВД Москвы, к трем часам дня в Останкино пропали два человека. На данный момент мы пытаемся получить официальное подтверждение этой информации.

Следите за развитием событий в новостных эфирах телеканала «Москва ТВ». Людмила Кукареева, Ирина Соболева и Антон Оськин. Специальный корпункт редакции новостных программ телеканала «Москва ТВ».

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

На следующий день, через пару часов после рассвета немец благодарил Люцифера, вознося ему новые молитвы на перевернутом арамейском. Бубня про себя тарабарщину заклинаний, он лихо вскочил на своего мускулистого черногривого скакуна, на ходу опоясываясь ремнем, на котором висел тяжелый меч и боевой топор. Его верные опричники, всего около десяти человек, старались не отставать от него, в спешке оседлывая лошадей. «Злато и меха всем жалую, что у изменников отымем», – бросил им через плечо Орн и пришпорил коня, галопом вырвавшись из ворот подворья. Дым сигнальных костров, черный, как его душа, проклятая накануне Пелагеей, уже щекотал колдуну ноздри, хоть и был далеко. Бешеный скакун, за которым с трудом поспевал его отряд, стремительно приближали Орна к тому вожделенному мгновению, когда на руке его заиграет лучами власти Перстень мироздания, открывая ему дорогу к могуществу и бессмертию.

Звуки неспешного купеческого обоза, направляющегося в Москву ко двору царя, были чуть слышны, когда отряд опричников во главе с Орном достиг дороги. Увидев старые широкоствольные березы, тесно растущие по сторонам от дороги, немец приказал своим бойцам спрятаться за ними. Говорить лишнего об измене и справедливом воздаянии за нее не потребовалось, ведь опричники жаждали обещанной добычи, а потому были готовы узреть предателя в каждом, чья смерть сулила им кровавую наживу. Позади купцов, на изрядном отдалении от них, пустив лошадей шагом, крались четверо часовых, что подожгли просмоленное сено.

Обоз был обречен. Лишь в одном сомневался колдун. Те ли это купцы, которых он видел в огненной мозаике искр? О них ли поведал ему демон, принявший в жертву Аксинью?

«Кибитка… Кибитка, запряженная двойкой, – думал Орн, вспоминая видение и поглаживая коня, смирно притаившегося за березами вместе с хозяином. – И перстень у того, кто в ней». И хотя сомнения эти беспокоили его, он им не верил, потому что не верил в то, что Люцифер так жестоко посмеется над своим верным слугой.

Топот лошадей и громыхание повозок слышались все отчетливей. Вот уже стали различимы и людские голоса. Отряд, затаившийся в засаде, терпеливо ждал пронзительного свиста, чтобы ринуться в атаку.

Первыми показались шестеро конных стрельцов. Увидев их, Орн похолодел, вмиг покрывшись нервной испариной. «Стрельцы! Стало быть, купцы под охраной царя… И грамоту на то имеют. Верная беда!» – лихорадочно соображал колдун, глядя на приближающихся ладных государевых воинов с топорами, висящими на седлах. Опричник знал, что если увидит он кибитку, то непременно ограбит обоз. Что ему русский царь? Ему, который с Перстнем на руке скоро станет повелевать царями! Но одному ему никак не справиться. А отряд… Поднимут ли они руку на людей государевых? И что он им скажет, если купцы достанут охранную грамоту? Глянув на своих бойцов, Орн увидел досаду в их потухших глазах, мгновение назад горевших предчувствием схватки и скорой наживы.

Стрельцы были совсем уже рядом, когда в голове чернокнижника зазвучал чужой, но такой знакомый голос. Он говорил на перевернутом арамейском. Не сразу разобрав сказанное, немец вдруг понял спасительный смысл этих слов. А осознав, увидел и кибитку, точь-в-точь такую, как показанная демоном. Воспряв, колдун грозно и решительно посмотрел на отряд, тихо вынимая меч из ножен. Ответив своему командиру испуганным удивлением, они все же взялись за топоры и луки. Мгновение спустя, когда весь обоз показался на дороге, Орн громко и отрывисто свистнул, заложив пальцы в рот.

Мирное весеннее утро тут же наполнилось смертельной какофонией атаки. Топот копыт и возбужденное ржание, людские крики, скрип и грохот тормозящих повозок не смогли укрыть от опытного слуха опричника звук отпущенной тетивы и короткий свист стрелы, посланной в цель. Хромой Семен, ждавший неминуемой расплаты за убийство праведницы, не ошибся. Стрела вонзилась ему в грудь, отчего тот хрипло выдохнул, повалившись с лошади. Еще до того как он упал, тетива запела вновь, да уже не одна. Двое стрельцов забулькали кровью, беспомощно хватаясь руками за стрелы, торчавшие навылет из их шей. С другой стороны обоза послышался звон скрещенного булата. Схватку затеяли четверо опричников, кравшихся сзади.

– Люди мы государевы! По велению царя и с грамотой в стольный град путь держим! – наперебой заорали оставшиеся в живых стрельцы, прикрываясь короткими щитами. Лучники Орна в нерешительности замерли, целясь в царских солдат. А из передней повозки уже выскочили двое купцов, белые от страха и негодования.

– Как смеете государевой воле перечить?! – раскатистым осипшим басом вскричал один из них, что был постарше. В руках он сжимал грамоту, словно это были молнии Зевса, готовые принести погибель наглецам. – К Иоанну Васильевичу призваны мы! Царь-батюшка велел пред очи его явиться! Не сносить вам головы, изверги, за дерзость вашу и неповиновение!

Позади обоза послышался крик раненого. Орн дважды свистнул, дав команду прекратить бойню. Четверо его бойцов отступили, держа топоры наготове. Пронзительный визг искалеченного заполнил лес, многократно повторенный эхом. Опричники испуганно переглянулись, а купец тем временем расправлял грамоту.

– Из коих земель путь держите? – ледяным голосом спросил колдун, не убирая меча.

– Сие не для твоих ушей, опричник! На колени перед волей царя, кто бы ты ни был! – вновь заорал купец. Стрельцы приосанились, выглядывая из-за щитов.

– Я есмь боярин Орн, пес государев, от измены его оберегающий! А посему велю отвечать подобру, из чьих земель пожаловали в град стольный! – загрохотал Орн с такой неистовой силой, что лошади стрельцов, отделявших его от купца с грамотой, невольно попятились. Дав чуть заметный знак своим лучникам, опричник снова взревел: – Ответ держать пред боярином!

– А грамота царева тебе не указ? Она ответ держать станет! – заорал в ответ купец, багровея и содрогаясь всем телом.

Орн кивнул. Один из стрельцов взял свиток из рук купца и, подъехав чуть ближе, кинул его Орну. Ловко поймав его, Орн развернул документ, смотря в него одним глазом и не выпуская из виду обоз и кибитку, возница которой был бледен как полотно. Лучники немца с виду сохраняли спокойствие, но стрелы их соприкасались с тетивами, в любую секунду готовые нести новые смерти.

– Купцы новгородские, стало быть? Везете товары из ливонских пределов?

– Истинно так, государь нас ожидает, посему и грамота охранная нам дадена, – заговорил молодой бородач, что был похож на сына того, кто вез свиток.

– Была нам весть, – мирно начал Орн, – что купцы новгородские удумали заговор творити с врагом ливонским, дабы извести царя-батюшку дарами заморскими погаными, чтоб яд на себе нести государю.

Услыхав слова эти, молодой купец рухнул на колени, воздев руки:

– Господь с тобой, боярин! Мы волю государеву исполняем! Сам светлый царь Иоанн Васильевич снарядил нас доставить ему товар заморский.

– Рта не разевай, купец, покуда я слово свое боярское молвлю! – рявкнул Орн. – И весть сия гласила, что купцы те новгородские к государеву престолу прибыть сбираются, фальшивой грамотой охранной себе кордон отворя, – закончил опричник, чуть заметно дернув рукой.

В тот же миг лучники, молниеносно вскинув свое оружие, пустили стрелы. Двое стрельцов рухнули с лошадей замертво. Отряд опричников с яростным воплем ринулся в атаку, увлекаемый в гущу резни своим командиром. Рывком уклонившись от топора стрельца, Орн на полном скаку мощным ударом рубанул его тяжелым мечом. Пытаясь уклониться, тот ненадолго отсрочил свой конец. Клинок колдуна отсек ему руку у самого плеча. Когда она упала на землю, пес государев уже снес голову калмыку, что кинулся на него с ятаганом, пытаясь ранить коня. Часть отряда мчалась на подмогу тем четверым, что ехали в хвосте обоза, а остальные рубили налево и направо всех, кто был не из их числа.

Но командиру их не было до того никакого дела. Он рвался к кибитке, возница которой в панике бежал. Одним могучим ударом топора разрубив накидку из воловьих шкур, он инстинктивно дернулся в сторону, увернувшись от выпущенной стрелы. И тут же обрушил новый удар в образовавшийся проем. И еще один, пока утробный вопль не донесся из чрева повозки. Сноровисто срубив несколько деревянных дуг, служивших опорой для настила, он откинул искореженную верхнюю часть.

Его взору открылась картина, о которой он без устали грезил в последние дни. Седовласый старец в купеческом одеянии, но чем-то неуловимо походивший на священника, трепыхался в предсмертных судорогах, причиной которых была огромная зияющая рана в груди. Рядом с ним валялась его отрубленная кисть, унизанная драгоценностями. Кровью был залит и сам старик, и кибитка, в глубине которой сидел юноша, оцепеневший от ужаса и выставивший перед собой тяжелый меч, который он сжимал двумя руками. Соскочив с коня и пригнувшись, Орн прыгнул в повозку, держа в руках меч и топор. Глянув на богато одетого белокурого паренька, он улыбнулся, сказав:

– Да ты не страшись меня, беда твоя уж далече.

И легонько, словно играючи, ткнул его клинком в шею. Вскрикнув, тот выронил меч и схватился за горло, натужно хрипя, покачиваясь и силясь зажать рану, из которой алыми толчками выплескивалась его короткая жизнь. Не прошло и нескольких секунд, как чернокнижник выскочил из кибитки, держа в руках залитый кровью ларец, искусно отделанный серебром и камнями. На нем висел массивный замок. Одним ударом топора Орн сбил его и замер. Не видя убийственной вакханалии, что кружилась вокруг него в дьявольском танце, он несмело, будто страшась величия момента, откинул крышку. Выхватив парчовый кисет, запустил в него трясущуюся от возбуждения руку. А спустя мгновение колдун уже жадно надевал перстень. Он был прекрасен! Теперь на руке опричника бриллиантовое солнце соседствовало с сапфировым полумесяцем, а над ними сверкала рубиновая звезда. Светила окружали золотые молнии, вокруг которых вились замысловатые вензеля из переплетенных змей.

С той минуты драгоценности мира перестали занимать Орна, сделавшись лишь вечными спутниками главных сокровищ, которые должны были отныне принадлежать ему и только ему. Имена их – Власть и Бессмертие. В полнолуние, что наступит всего через пару дней, он схватит их разом, чтобы не выпускать из рук целую вечность.

И вот тогда Вечная Власть станет его уделом, вознеся над миром, который содрогнется, глядя на своего нового владыку.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

Отец Алексий совершал свое паломничество, отмеряя широкими уверенными шагами по двадцать пять километров в день, а иногда и более того. Останавливаясь на постой в домах священников при храмах, он каждый день усердно молился о спасении заблудших душ, не забывая просить Господа, чтобы дал Он ему сил противостоять лукавому, впервые заговорившему с монахом в Калуге. И хотя больше ничего подобного с ним не происходило, монах знал, что тот непременно обратится к нему снова, лишь только выдастся удачный момент. Он не страшился этого. Напротив, с нетерпением ждал новой встречи с дьяволом, как ждет настоящий воин схватки с заклятым врагом.

Уже пять дней был Алексий в дороге, преодолев больше трети пути. В каждый из этих дней вновь и вновь слышал он о том, что творится в Москве, в Останкине. Слышал от прихожан, от случайных встречных, с экранов телевизоров, что изредка попадались в придорожных закусочных. И каждый день странник убеждался, что его паломничество должно закончиться именно в Останкине, где он будет нужен тогда, когда доберется до окрестностей телебашни. Теперь его обычные молитвы пополнила еще одна, в которой он просил для православного народа избавления от беса, что день за днем забирает Божьих сынов и дочерей. Просил он и о том, чтобы Всевышний дал ему возможность помочь мирянам в этом горе.

Как он сможет совершить задуманное, отец Алексий не представлял. Да и не думал об этом, положившись на волю Господа, который даст ему ответ на этот вопрос, когда придет время. Монах знал лишь, что эта битва станет главной в его жизни, и если понадобится, он положит свою бренную плоть на алтарь этой победы. Знал, что и лукавый понимает это, искушая его, чтобы сбить его с истинного пути. Чтобы в Москву он попал не тем воином Христовым, которым должен быть.

Между тем шестой день паломничества уже наступил, а от рогатого не было ни слуху ни духу. Напрасно отец Алексий всматривался в события и людей вокруг себя, стараясь увидеть в них хотя бы следы зверя. Но как только он перестал искать встречи с врагом, тот тут же явился ему таким, каким монах не ждал его увидеть.

Остановившись на ночлег на подворье сельского храма Святой Живоначальной Троицы, он познакомился с его настоятелем отцом Василием, о котором неоднократно слышал еще в Оптиной пустыни. Пройдя тридцатилетний путь деревенского священника, тот был весьма суровым батюшкой. Живя верой в Божьи чудеса воскрешения из мертвых и исцеления плоти и духа, он всегда помнил о том, как Христос кнутом изгнал из храма торговцев, воспринимая этот эпизод как чудо не меньшее, чем остальные. Немногочисленную паству свою он знал прекрасно, а потому был с ней суров и справедлив, требуя от истинно верующих прихожан реальной духовной работы, а не формального соблюдения религиозных обычаев. Непримиримо борясь за души селян с рогатым, который чаще всего являлся в этих местах в образе поллитровки, отец Василий снискал себе немало врагов среди местных забулдыг. Они мелочно пакостили ему то тут, то там. Кроме того, несколько раз писали коллективное письмо в Синод, жалуясь на суровый нрав настоятеля, который нередко накладывал епитимью на пьющих дебоширов, а некоторых даже грозился отлучить от церкви. Суров он был и с неверующими грешниками, не давая социальным работникам закрывать глаза на семьи, неблагополучные из-за собственной разнузданности.

Разговорившись с отцом Василием после вечерней службы, монах сразу же увидел в нем того, кем Алексий и сам истово стремился стать. За небогатым постным столом перед ним сидел самый что ни на есть настоящий воин Христов, с головой погруженный в свой многолетний ратный подвиг.

– Вот посудите сами, отец Алексий, – проникновенно говорил отец Василий, бросая на собеседника глубокий взгляд теплых живых глаз, не потухших и не очерствевших от времени. – Такие понятия, как «религия» и «институт церкви», ведь по сути своей кощунственны и богохульны. Что они несут молодым мирянам? Ощущение того, что в храм Божий можно прийти, словно в собес какой-нибудь. Там заявление заполнил, а тут свечку поставил да перекрестился. Формальности все уладил – и порядок. А сколько таких, кто к алтарю за религией идет? Горько сказать, но ведь их большинство. За обычаями идут, не за верой. Не за осмысленным покаянием, которое душой пережить надо. От двух своих прилежных прихожан сам лично слышал: «На Пасху нажраться надо, чтоб все как у людей». И греха за собой они не видят, ведь свечки ставят да «Отче наш» читают. А то, что они своим безверием храм оскверняют и что детям своим такой пример подают, от веры их отлучая… Даже и понять не могут. – Священник сокрушенно тряхнул головой.

– Да, «институт церкви» – это, конечно… Хотя я, отец Василий, очень много истинно верующих прихожан вижу, – попытался возразить ему монах.

– Так что ж сравнивать-то! К вам в обитель люди в основном сознательно идут, с чаяниями, с горем, с надеждой на прощение. А ко мне нередко не заходят даже, а забегают. «Надо бы в церковь заскочить, Богородице поставить». Как вам такое выражение? И ведь не просто слова. Ведь и правда заскакивают. Вот в чем беда. Это ж не дети Божии, а «этнические христиане». Страшное это выражение, потому что верное. Если вера истинная верх не возьмет, храм Божий со временем в фольклорный элемент превратится.

– Вера верх возьмет, отец Василий, без веры редкий человек обходится.

– И я на то уповаю! – воскликнул священник, перекрестившись. – Без веры никак, это правда истинная. Но во что верить станут? В карьеру, в рост жизненного уровня? Стремиться к этому нужно, коли с благими намерениями. Верить нельзя. Ведь случись большое горе, карьера его пережить не поможет. Только вера. А если вместо нее пустая традиция… Вот тогда к лукавому в лапы. Когда веру люди теряют, страшные дела творятся.

– Такие, как в Москве сейчас?

– Да. То наказание Божие. Да только без веры урока из него извлечь не получится. Так и будем банду гипнотизеров искать.

Отец Василий тяжело вздохнул, огладив редкую седую бороду. Прищурив печальные глаза в сетке глубоких морщин, заглянул в лицо собеседнику, сказав:

– И ведь за безверие их только себя винить и могу.

Алексий ответил ему вопросительным взглядом.

– Так ведь другого храма и другого настоятеля у них нет, – не глядя на него, пояснил священник.

Утреннюю службу они служили вместе. В небольшом храме прихожан было так мало, что он казался просторней. Лишь четверо пожилых женщин стояли перед алтарем поодаль друг от друга. Да ближе к концу службы зашла совсем молодая дама, ярко накрашенная, в неумело повязанном платке, с опухшими глазами, заплаканными с ночи. Поставив свечку перед иконой Богородицы, она недолго постояла у самых дверей, изредка мелко крестясь, словно второпях. Несколько раз она посмотрела на могучего монаха с нескрываемым любопытством.

Когда отец Алексий вышел из храма, направившись через церковный двор в сторожку, где его ждал уложенный с утра, походный рюкзак, она юркнула к нему от самых ворот. Приблизившись к монаху, сложила ладони и, не поднимая на него глаз, пролепетала:

– Батюшка, благословите на благое дело… о ребеночке позаботиться… чтоб горя не знал.

Перекрестив ее сложенные ладони, отец Алексий хотел было расспросить ее о том, крещен ли малыш да не хворает ли он, но не успел. Лишь только она проворно коснулась губами его руки, как тут же поспешила прочь, еле слышно пробормотав «спасибо».

Распрощавшись с отцом Василием, монах, испрося его благословения, отправился в путь. По дороге он заглянул в бывшее сельпо, на фасаде которого двадцать первый век оставил размашистый отпечаток в виде ярко-красной надписи «Мини-маркет». Заняв очередь за двумя неопрятными мужчинами неопределенного возраста, пришедшими за утренней порцией горячительной влаги, Алексий уставился в маленький экран телевизора, подвешенный под потолком над замызганной стеклянной витриной лишь для того, чтобы сельпо напоминало «Мини-маркет» хоть чем-то, кроме названия. Шли новости на одном из центральных каналов. Внимательно вслушиваясь в речь диктора, отец Алексий надеялся узнать что-нибудь о ситуации в Останкине. Но выпуск подходил к концу, а стало быть, все важное было сказано раньше.

Но оказалось, что самое важное для отца Алексия сказано еще не было. Стоявшие перед ним выпивохи, тяжело ворочая языками, завели нехитрую беседу, обильно пересыпанную матом.

– Ну че, твоя-то че?

– Да че, поехала сегодня.

– Не, ну и правильно… А то бабе дай волю, так она, дура, и не посмотрит, что мужик-то надрывается.

– Да не, моя понимает… Самой-то, поди, тоже напряг не хреновый, с двумя-то. И так руки до колен, куда третьего?

– Не ревела хоть?

– Да так, было малость. А че ей, не впервой ведь, не страшно. Да там и врачиха уж как родная. В церковь вон поутру сбегала в платочке да поехала. Ниче! Отлежится с недельку, будет как новая.

Заботливый муж еще хотел что-то добавить, но подошла их очередь, и приятели начали наперебой отвешивать залихватские витиеватые комплименты толстой молодой продавщице в несвежем халате, с окладистыми бакенбардами и полным золотых зубов ртом.

Дальше отец Алексий их уже не слышал. В то утро способность воспринимать окружающих вернулась к нему не скоро. Обрывки фраз, сплетенные в тугую веревку, принялись душить его, затягиваясь крепким узлом на шее. «Другого храма у них нет… И так руки до колен, куда третьего?.. Благословите на благое дело… о ребеночке позаботиться… чтоб горя не знал… В церковь вон поутру сбегала в платочке да поехала…» – звенело и ухало у него в голове, словно раскаты набата. Алексий побледнел, пошатнулся и облокотился вялой рукой о витрину со сладостями. Пытаясь справиться с собой, глубоко вздохнул и зачем-то поднял глаза на телевизор.

Диктор новостей внимательно поглядел на него, светясь лощеной благополучностью, и заговорил, вальяжно развалившись в кресле:

– Здорово, праведник! Ну что ж ты, святой отец…. Убивать, значит, твоей христианской душе противно. А на убийство родного чада мать благословил! Вот только не надо оправдываться! Не знал он! Она ж заплаканная была, благословления просила, чтоб дитятко горя не познало. А как ты ее благословил, так бегом от тебя бросилась. Что ж ты ее не остановил, воин Христов? Слабо, что ли? Поговорил бы с ней, как пастырю подобает, она бы расплакалась, все б тебе и выложила. Глядишь, может, и спас бы. Сразу двоих. Одну от убийства, другого – от смерти. Кстати, мальчик там у нее был, если тебе интересно. Она с твоим благословением, святой отец, как раз его сейчас убивает. Шел бы ты обратно к себе в обитель, пока еще чего-нибудь не натворил, в рясу одетый. Воин, твою мать… Ладно, не до тебя сейчас. Прогноз погоды читать пора. В Останкине, кстати, скоро дожди нагрянут, да с похолоданием.

Сжав посох до боли в руках, отец Алексий с трудом, но отчетливо произнес:

– Именем Христа, изыди, сатана!

Медленно повернувшись, пошел на свет, льющийся в магазин из открытой двери.

– В Краснодаре и Ставрополе днем до двадцати тепла, переменная облачность, возможны кратковременные осадки, – звучало ему вслед.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ

– Слушаю, – сказал Кирилл, поделив всю свою жизнь на две части. До этого «слушаю» и после.

– Алло! Квартира Васютиных? – спросил мужской голос, не здороваясь.

Кирилл сразу же понял, что случилась беда. Он понял это еще до того, как голос произнес «Васютиных». Подполковник милиции в отставке безошибочно определил, что на другом конце телефонной линии – его бывший коллега. По пренебрежительно-недоброжелательной, неприязненной интонации человека, который исповедует принцип «презумпции виновности» абсолютно ко всем. И не здоровается он именно потому, что изначально видит в жильце квартиры Васютиных преступника, а не потому, что хам. Ошибки быть не могло. Звонил милиционер, мент, мусор… Как ни назови, все равно – беда.

– Д-да, – дрогнувшим голосом ответил Кирилл, чувствуя, как все тело разом покрывается холодной испариной.

Прежде чем мент продолжил, в голове подполковника юлой закрутилась молитва, какая-то совершенно детская, примитивная и от того искренняя. «Богородица, умоляю, помоги мне, сделай так, чтоб это была ошибка. Умоляю, умоляю, сделай так, чтоб ошибка. Или хотя бы чтоб все были живы. Богородица, умоляю, сделай так…»

– Двенадцатый отдел ГИБДД, сержант Алефтинов. С Васютиным Кириллом Андреевичем как связаться?

Мелькнула робкая надежда, что «Рэнглер» угнали, разбили и бросили. Юла закрутилась еще быстрее, с безумной скоростью повторяя новую просьбу про разбитый «Рэнглер».

– Это я, – с трудом выдавил из себя Васютин, опускаясь на трясущихся ногах прямо на пол. «Чероки» вдруг стало самым страшным в мире словом, услышать которое было равносильно смертному приговору.

– Автомобиль «Джип Чероки», гос. номер О 373 КВ 77 rus, 2007 года, зарегистрирован на вас, так? – спросил сержант с той же ровной неприязненной интонацией.

– Да, – ответил Кирилл почти шепотом.

– Поступил сигнал от сотрудников АЗС «Югранефть». Машина с включенной аварийкой стоит уже больше трех часов на обочине проезжей части. Запертая, заведенная.

– Это машина жены. Она была с ребенком, что с ними? – сиплым шепотом выкрикнул Васютин, перебив Алефтинова.

– Ну, про водителя у нас никакой информации пока нет, – недовольно ответил мент. – Машина находится на Новомосковской улице, район Останкино. Срочно приезжайте забирать.

– Как Останкино?! – взревел Васютин, неистово впившись ногтями в трубку.

– У АЗС «Югранефть» стоит, – виновато сказал сержант, неожиданно осознав ситуацию.

– Точно? – сипло выпалил Кирилл.

– Да, – ответил Алефтинов. Юла молитвы, умоляющей о пощаде, завалилась набок, бессильно ударившись о слово «Останкино». Бросив трубку, Кирилл вскочил и… замер.

По долгу службы Кирилл часто смотрел в глаза людскому горю самых разных калибров. И прекрасно знал все типы человеческой реакции на него – от тихого неверия и мужественного переживания до буйного сумасшествия. Он знал о всех его краткосрочных и долгосрочных последствиях и мог с легкостью спрогнозировать, как тот или иной человек отреагирует на ту или иную беду. Интуитивно чувствовал, какие единственно верные слова нужно сказать, чтобы помочь справиться с несчастьем. Он видел горе во всех его видах, какие только возможны. Да только большое горе ни разу не видело его. Васютину везло. Родителей он потерял еще в глубоком детстве, толком не осознав масштаба утраты благодаря заботливой бабушке Нюре, которая была еще жива, хоть и страдала от тяжелого старческого слабоумия. Никаких трагичных происшествий с Олиной родней и его друзьями тоже не происходило. Да и домашних животных он никогда не держал, а потому даже такая беда, как смерть любимой собаки, обошла его стороной.

И вдруг сразу – два самых близких, родных и любимых человека.

Привычный мир, частью которого являлся Кирилл Андреевич Васютин, мгновенно растаял, полностью утратив свои очертания. Все впечатления от этой жизни разом померкли перед масштабом происходящего. Названия этому не было. И это происходило не в его жизни, нет. Оно вытеснило его жизнь, заняв ее место.

Какие-то доли секунды вокруг Кирилла и внутри него был полный вакуум. И длились эти доли неимоверно долго. Впервые в жизни Васютин полностью потерял ощущение времени, словно такое понятие было ему незнакомо. Сознание подполковника мгновенно растаяло, обнажив оголенную душу. Мысли замерли, уступив место вспышкам эмоций, наотмашь хлеставшим его по этой голой душе. Страха, боли, злобы, отчаяния, какими он знал их раньше, не было. Все эти чувства слились воедино, образовав нечто, что было выше его понимания. Кириллу казалось, что он перестал быть «человеком разумным», переродившись в какую-то неизвестную субстанцию, существующую вне всяких законов земного мироздания. Система координат, вмещающая всю его прошлую жизнь, от примитивных физических ощущений до абстрактных философских построений, внезапно исчезла, породив катастрофический хаос, который и был новым порядком. Все, из чего состоял его мир и он сам, от отцовской любви до интереса к вчерашней газете, стало одинаково равным. Ничтожно малое стало равняться большому, оставаясь ничтожно малым. Понять и принять этот новый мир было невозможно, как и существовать в нем. Его можно было лишь созерцать бесконечно тянущиеся доли секунды.

Внезапно реальность, в которой Кирилл жил с самого детства, вернулась к нему. Все стало стремительно принимать привычные формы. И тогда пришло осознание, а вместе с ним – надежда. Словно предохранитель, она не давала мозгу Васютина перегореть от внезапного ужаса.

«Все, кто пропал в Останкине, были без машин. Все!!! Значит, скорее всего они не пропали, а просто Просто…» – ответа он найти не мог. Судорожно одеваясь, он схватил документы, оружие, дубликат ключей от джипа и внушительную сумму наличными.

«Нет, они не в Останкине. Наверняка ‘‘Чероки’’ забарахлил, что-нибудь с компьютером. Она его закрыла, а телефон у нее разрядился. И сейчас они едут домой на такси. Три часа едут? Пробки? Запросто. Есть шанс, что все обойдется, – уговаривал себя Васютин, обливаясь холодным потом и давя на газ своего ‘‘Рэнглера’’. – И как они там оказались, а? Черт, я же говорил, чтобы близко даже к Останкину не подъезжали!»

Грязно выругавшись от бессилия, он принялся беспрерывно набирать номер жены. Телефон был выключен. От дурацкой фразы про абонента кидало в дрожь. Принялся звонить домой. Безрезультатно. Чуть не сбив велосипедиста, он ворвался на Новоостанкинскую.

И сразу увидел их «Чероки». Подъехал, остановился. Закрыл глаза и плавно, вдумчиво перекрестился. Собрался выходить из машины, но остановился, перекрестившись еще несколько раз. Вибрируя всем своим существом, он подошел к джипу. «Чероки» действительно был заведен и закрыт. Сперва он выключил двигатель, нажав кнопку на брелке. Чуть помедлил. Открывать дверь было очень страшно. За ней находился ответ. С трудом справившись с собой, он все-таки открыл ее, предварительно поместив между ручкой и ладонью носовой платок.

И в ту же секунду услышал сирены. По Новоостанкинской ехал патруль местного УВД. «Это сюда», – равнодушно подумал Васютин и заглянул в салон. Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Ответ был, и он был очевидным. Он лежал между водительским и пассажирским сиденьем рядом с рычагом автоматической коробки. Это была Олина сумка. И словно дополнительное подтверждение, на заднем сиденье валялся любимый робот сынишки. Если бы они сознательно оставили машину, поехав домой, в гости, да хоть к британской королеве, сумка и робот были бы с ними.

«Они могли оставить их в запертой машине, только если… Только если они отошли от нее всего на пару метров. Например, купить цветов. Или газировку в магазине. Машину не глушили. Значит, были рядом с ней», – медленно думал Васютин, борясь с шоком, от которого тошнило, знобило и шумело в ушах. И почему-то дергалась рука.

Секунду спустя он сообразил, что патрульный лейтенант настойчиво пытался заговорить с ним. Не глядя в его сторону, он протянул тому ксерокопию документов на машину и удостоверение почетного ветерана МВД. А сам продолжил стоять перед открытой машиной, словно надеясь, что «Чероки» расскажет ему о том, что случилось около трех часов назад.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания