Елена Смехова
Пролетая над Вселенной
Глава 1. Двадцать первое, ночь, понедельник
Москва, 1995
Похоже, это уже было. Где-то, когда-то…
Со мной. Или не со мной. С любой девушкой подобное может случиться. Хоть раз в жизни.
Даже с великой Ахматовой произошло такое однажды:
Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле… Что говорить про нас, простых смертных?
…Сочинил же какой-то бездельник, Что бывает любовь на земле… Грустно мне как-то. Нет, пожалуй, не грустно.
Тревожно? Нет, не то.
Томительно. Да, пожалуй, так: томительно…
…И от лености или со скуки, Все поверили, так и живут: Ждут свиданий, боятся разлуки, И любовные песни поют… У меня и впрямь какое-то особенное двадцать первое сегодня.
Сама не знаю почему.
То есть, наверное, все-таки знаю. Если брать глобально.
Я стала матерью.
В двенадцатый раз.
То есть я стала матерью одиннадцатилетнего сына.
А сама себя ощущаю при этом пятнадцатилетней. Наивной, несуразной. Существующей где-то «между». Между реальным миром и своими нереализованными фантазиями. Притом что мне не один, а скоро уж будет два раза по пятнадцать. Совсем скоро. Можно было бы успокоиться, пожалуй. Но…
…Но иным открывается тайна, И почиет на них тишина… Я на это наткнулась случайно, И с тех пор все как будто больна. Да будет кукситься! Какие наши годы, в самом деле…
Какие-никакие, а тридцатник уж подкрадывается на мягких лапах. Неумолимо и беззастенчиво. С каждым днем все ближе он и очевидней.
Ох, и погуляли недавно, на моем двадцать девятом дне рождения! Ох, и попраздновали же меня!
Для себя я вечеринку определила так: Последний Праздник перед Тридцатилетием.
И закатила торжество на полную катушку. Шампанского было – хоть ванну наполняй и купайся. Все приносили с собой по бутылке. Будто бы сговорились! Отказаться от шампанского возможно ли? Вот и наклюкалась с каждым по очереди и со всеми хором.
Правда, гости дорогие не столько слова высокопарные говорили, сколько вопросы задавали. Каверзные. Провокационные. Тост сначала провозгласят, а потом интимно так, в глаза заглядывая: мол, ты как? В смысле ощущаешь ли? Приближение-то?
Поначалу в толк не могла взять: ну что тут такого? Ну, скоро тридцать. А что, собственно, я должна чувствовать, господа хорошие, расскажите?
Тут все наперебой: ну как же, такой возраст, такой возраст! Особенно для женщины…
А я: чего такого особенного для женщины-то?
А мне: ну, разве ты не знаешь, не слышала разве про «комплекс тридцатилетней женщины»?
А я: ну слышала что-то в этом роде, по-моему, это такое же клише, как «кризис среднего возраста» для мужчины?
Мне (радостно): ну да, ну да!
А я не чувствую ничего, кроме нарастающего возбуждения от тоста к тосту. Нужно срочно наверстывать упущенное: еще год, и молодость закончится! Молодость, которой я так и не успела попользоваться всласть…
Проскакала вприпрыжку на кухню за «горячим». Вытащила из духовки запеченную баранью ногу. Выложила ее на овальное блюдо, нарезала аппетитными ломтиками, зеленью с чесноком посыпала, напевая под нос: «ля-ля-ля, жу-жу-жу». Чувствуя себя при этом легкой, умелой, молодой. Но затем вдруг, глаза подняв, истинное отражение свое в оконном стекле увидела. Жалкое зрелище представилось взору: кудри рыжие растрепались, тушь растеклась, помада уплыла за положенные пределы. Да и совсем уж не девочка на вид, честно если признаться…
Плюхнулась на табуретку и разревелась. Так горько за себя вдруг стало! Невезуха и нескладуха какая-то. Все скачу вприпрыжку, всё бодрюсь да хорохорюсь, не желая выглядеть хуже своих благополучных друзей. А чего, собственно, хорохориться? Они-то все по парам, прям как из Ноева ковчега, а те, кто и не как из ковчега, все равно крепко устроены в жизни: энергично работают, карьерный рост осуществляют, звонко зарабатывают, качественно питаются, по миру путешествуют, а я?
К чему все эти застольные восхваления да дежурно-елейные речи:
«Какая ты у нас классная»!
«Распрекрасная»!
«Одаренная!»
«Самобытная»!
«Удивительно стильная»!
«Изумительно неповторимая»!
Что толку в том, коль за год до своего тридцатилетия совсем одна я. В целом свете! Да еще с ребенком на закорках. Карьеру не сделала, зарабатывать не научилась, таланты свои зарыла незнамо куда… эх…
Сын Димка заглянул на кухню, увидел эти мои постшампанские слезы и спросил недоуменно:
– Мам, ты чего это, плачешь?
– Нет-нет, – сглотнув слезу, ответила торопливо, – я… смеюсь! Смеюсь я, Димочка, – и выдавила из себя убогую улыбку.
– Как-то ты грустно смеешься, – недоверчиво покрутил головой Димка. Но, на всякий случай, решил пожалеть. Одной ручонкой за шею обнял, другой – по головке погладил, приговаривая нараспев: – Маленькая моя, ма-а-аленькая… двадцатидевятилетняя…
Ну а еще часа через два, под именинный торт «на скорую руку» (из готовых коржей, промазанных сгущенкой и обложенных консервированными персиками), самый мудрый из присутствующих, добрый друг Палыч, закончил лейтмотивное перетирание праздника одной только фразой:
– Деточка, тут никто не глумится над тобою! Оглянись вокруг: тебя просто принимают в Общество!
Послушно огляделась и впрямь как-то быстро успокоилась: ровесников среди моего окружения было раз-два и обчелся.
Меня всегда тянуло к людям существенно старше. Стремилась, вероятно, примазавшись к ним, казаться умнее, чем есть на самом деле…
Итак, сегодня очередное двадцать первое. Мой главный праздник. Гораздо более ценный, чем собственный день рождения. Ребенок так ждет его всегда! Ходит за мной хвостом в течение последних подготовительных дней, по десять раз перепроверяет меню, придуманное им же. Ревниво подсчитывает количество приглашенных и всегда обижается:
– Да-а-а, мам, вот у тебя гостей было больше! Ко мне всего пять или семь друзей придут, а к тебе прям восемнадцать человек притопали, я специально посчитал!
– Но я же старше тебя, Димон, на целых восемнадцать лет! Вот когда тебе стукнет столько, сколько мне, – придут к тебе восемнадцать, а может, даже двадцать пять человек!
Как он вырос за последний год! Научился оставаться один дома, не дергать меня по любому поводу, требуя непрестанного внимания. Прекратил разжигать костры везде, где только заблагорассудится, воровать шоколадки и быстро-быстро поедать их, пока я не застукала. Он перестал даже лазить с мальчишками по заброшенным стройкам, подвалам и помойкам, притаскивая мне всякую ерунду со словами: «Пригодится в хозяйстве»!
Вечер сегодня особенный. Канун Пасхи.
Гости разошлись, возбужденный ребенок уложен и, довольный, посапывает в обнимку с мохнатым зверем непонятного цвета, названия и пола. Именно своей неординарностью, полагаю, он так понравился Димке.
Перемытая посуда расставлена и разложена досыхать по всем свободным поверхностям, чтоб завтра, утрамбовавшись в аккуратные стопочки, занять свое место в стареньком бабушкином буфете. До следующего торжества.
Наверное, все-таки мне не грустно, как случается каждый раз после бурного и насыщенного событиями дня. Когда все затихает в доме и вполне логично возникает единственная ежевечерняя мысль: ну вот еще один день прожит, пора укладываться в свою одинокую постель…
Прочь крамольные мысли! У меня все хорошо.
ВСЕ хо-ро-шо.
Где-то должны быть сигареты… Вдруг захотелось покурить, чего не случалось несколько месяцев. А, вот и они, тонюсенькие никотиновые трубочки, спрятанные от моего дотошного сынишки подальше. Курю я редко, так что втянуться нет никакой угрозы. Или это заблуждение?
За окном раскачивается на ветру фонарь, подвешенный к проводу. Неумно как-то подвешенный. Зимой, когда вокруг летают снежинки, появляется в нем что-то привлекательное и даже, можно сказать, романтическое. Ну а сейчас – ничего, ровным образом ничего, кроме тоски. Рыжий, одинокий, болтающийся… Он как мое нынешнее состояние: вроде светит, вроде пользу кому-то приносит, но вид до того сиротливый, что лучше и не смотреть на него.
Почти полночь. Уходит день, прибывает новый. Что он нам готовит?
Звонит телефон.
– Аллё? – говорю в трубку с надеждой.
– Привет, Алька! Поздравления принимаешь?
– Лиза, ты? И не думала, что вспомнишь о нас.
– А зря. Разве могла я пропустить Димкин день рождения? Как вы там? Празднуете?
– Отпраздновали. Гости разошлись, сижу в полном одиночестве на кухне, курю, размышляю.
– Опять закурила? Хандришь, что ли? Брось, для тебя имеется приятный сюрприз.
– Вот как? Сюрприз? Да еще приятный? Говори скорее!
– Как ты смотришь, Алечка, на возможность прилететь ко мне?
– В Штаты? – я присвистнула. – Здо́рово. Но как?
– На самолете!
– Я спрашиваю, как могло случиться, что ты вдруг решила меня пригласить?
– Просто прежде у меня не было такой возможности, а теперь она появилась.
– Сгораю от любопытства. Что за возможность такая?
– Я хочу… познакомить… тебя…
– Ну, не тяни, Лиз!
– …с достойным человеком.
– Меня? С достойным? Чем обязана?
– Алька! Не дерзи, могу ведь передумать!
– Ладно-ладно, раскалывайся, что за достойный человек? Кто такой? Где ты его откопала? Почему решила именно меня им осчастливить?
– Значит, так, – резко прерывает поток вопросов Лиза. – Он позвонит тебе завтра. Зовут его Григорий. Будь милой, любезной, максимально учтивой. И не вздумай ёрничать!
– Ну как ты себе это представляешь? – удивляюсь искренне. – Это ж мой стиль общения!
– Аля! Постарайся хотя бы не мельтешить и не перебивать его в разговоре! Ты же можешь, когда хочешь.
– А я хочу?
– Захоти! Будь умницей. Целую, мартышка. Перезвоню через пару дней.
Всю жизнь меня воспитывает, поучает, наставляет старшая сестра. И не надоело ей?
Глава 2. Сватовство вслепую
Я случайно зацепилась за дверную ручку, стеклянная бутылка с нарзаном выскользнула из рук и разбилась, ударившись ровно о порог.
– Хорошая примета! – воскликнула Белка. И, увидев недоумение на моем лице, пояснила: – Когда на пороге бьется стекло, это к удивительным переменам.
«Хотелось бы верить, – подумала я. – Удивительные перемены были бы сейчас как нельзя кстати».
Мы прошли в дом, я стремительно собрала на стол. Все, что осталось от вчерашнего праздника. Так называемые «черствые именины». Самое вкусное, вообще-то говоря. Потому что далеко не все, что стоит на столе, в суете застолья удается попробовать. Зато на следующий день – остатки сладки!
После двухчасовой прогулки с детьми на свежем воздухе набросились на еду как изголодавшиеся тигры, молча, с урчанием. Не до разговоров было.
Раздался телефонный звонок. Красивый и незнакомый мужской голос попросил к телефону Александру.
– Это я, Александра, – ответствовала заинтригованно.
– Добрый день, а меня зовут Григорий. Григорий Стил. Ваша сестра предупреждала о моем звонке. Этот телефон я узнал от Лиз.
– Да-да, разумеется, я в курсе, – отчего-то разволновалась я и судорожно сглотнула последний кусок. – Здравствуйте, Григорий.
– Как вы смотрите на поездку в Нью-Йорк дней на пять? Мне удобно пригласить вас в начале мая.
Так, сразу, с места – в карьер! Не ожидала я подобной прыти. А подробнее отрекомендоваться не мешало бы.
– Честно говоря, я не знаю, что сказать, вы меня буквально застали врасплох!
– Удивлены моей прямотой? Видите ли, это отличительная черта моего характера, я не люблю долгих предисловий, предпочитаю всегда действовать напрямик.
Я бы сказала – напролом, да.
– Ну а я, знаете ли, именно сегодня не отличаюсь быстротой реакции! Потому, простите, слегка растерялась от вашего столь… скоропалительного приглашения!
Тут я вспомнила «пожелание» сестры и, решив не обострять ситуацию, смягчила тон:
– Давайте, что ли, познакомимся, поговорим, что ли…
– Хорошо, давайте поговорим. Итак, Александра, что на вас сейчас надето?
Ну вот, еще лучше. Если я отвечу честно и быстро, боюсь, разочарую сразу же. Придется напрячь фантазию.
– На мне? – слегка помедлила и решила помечтать: – Трикотажные бриджи темно-синего цвета и бежевый пуловер. Такой комплект я увидела недавно на манекене в витрине фирменного спортивного магазина и мысленно примерила его на себя. Мысленно, потому что размер был значительно меньше моего. А цена, напротив, существенно превышала мои возможности.
Для пущей убедительности добавила после секундной паузы:
– И еще на мне замшевые тапочки фирмы «Дюпон».
– Я попытаюсь вас представить, – сказал мой собеседник. – Что же, весьма недурно, должно быть.
– В каком это смысле?
– Лиз показала мне вашу фотографию, и я был, сознаюсь, покорен.
– В самом деле? Спасибо.
– Жаль только, что вы сфотографированы до пояса…
Это еще почему?
– …но я надеюсь, что ножки ваши так же хороши, как и лицо.
Даже оторопела. Какая бесцеремонность! Что это – вольный американский стиль? Или его собственный – стиль Стила?
– Я снова смутил вас, Александра? Ну-ну, простите мне мою прямоту. Дело в том, что внешний вид женщины чрезвычайно важен для меня. Видите ли, я всю свою жизнь привык видеть рядом исключительных красавиц. Моя будущая жена должна соответствовать этому.
– Жена? Я не ослышалась? Вы ищете жену?
Точнее было бы сказать: подбираете под параметры! Чуть было не съязвила, но вовремя сдержалась, как просила меня Лиза.
– Да, не скрою, ищу, – спокойно ответствовал он. – Не сразу пришел я к подобному решению. К нему меня подтолкнули мои дети. С момента развода с предыдущей супругой прошло шесть лет, достаточный срок, чтобы устать от холостой жизни. И от экспериментов с американками. Дочки подсказали, что, вероятнее всего, мне нужна женщина из России, и я довольно быстро согласился с их доводами. Они все-таки неплохо меня изучили. – Он немного помолчал и вновь обратился ко мне: – Ну, Александра, теперь ваша очередь задавать вопросы.
– Откуда вы родом, Григорий? Вы прекрасно говорите по-русски.
– Родился я в России, точнее – в Советском Союзе, но вот уж восемнадцать лет как являюсь гражданином Соединенных Штатов Америки.
Высокомерно так сказал, надменно даже.
– Чувствуется, вы гордитесь данным фактом.
– Горжусь. Америка – лучшая страна в мире! Надеюсь, скоро и вы в этом убедитесь.
Белка, которая все время прислушивалась к нашей беседе, нетерпеливо заерзала.
– Простите меня, Григорий, не могли бы мы перенести наш разговор на вечер, по московскому времени в смысле?
– Вы заняты? Что же сразу не сказали? – В голосе прозвучало недовольство.
– Просто ко мне пришли гости, – отчего-то стала оправдываться я.
– Гости? И они слушали весь наш разговор?
Я буквально ощутила, как он помрачнел, и принялась оправдываться пуще прежнего:
– Нет-нет, моя подруга с ребенком только-только позвонили в дверь!
Зачем я вру?
– Ну хорошо, – смягчился мой собеседник. – Через сколько вы освободитесь?
– Давайте после восьми, нет, лучше после девяти, я уложу ребенка, и никто нам не помешает.
– ОК, позвоню с работы.
Я повесила трубку и вздохнула с облегчением. Как после зачета в институте.
Белка смотрела на меня с ожиданием, не задавая вопросов.
– Ну и тип, – сказала я.
– Кто это, Сашка? Откуда он взялся?
– Из Америки.
– Что ты говоришь?! Ну я же тебе вещала про разбитую на пороге бутылку! Вот и сюрприз!
– Плесни-ка водички, вещунья, я что-то разволновалась…
– Может, лучше водочки?
– Не насмехайся!
– Ну не каждый день женихи из Штатов одолевают, – хихикнула Белка.
– Женихи? – прикинулась дурочкой я.
– Ну он же ищет жену, я не ослышалась?
– Представляешь, да. Вот так, с ходу, об этом заявил, без обиняков.
– А лет ему сколько?
– Ничего не знаю, я же ни о чем не успела расспросить. Голос зрелый. Тембр красивый.
Кого-то он мне напомнил голосом своим. Я даже слегка вздрогнула, когда услыхала. По мнению психологов, самым точным фактором, определяющим взаимоотношения между людьми, является первая секунда, первая ассоциация, а проще говоря, самое первое впечатление от нового человека. Однажды я решила проверить эту теорию. Путем анализа наиболее важных жизненных контактов. И точно: люди, внушившие доверие в первую секунду знакомства, остались со мной по сей день. Напротив, негативное ощущение, даже сбитое затем обходительностью, наружной красивостью или прочими внешними факторами, впоследствии обернулось разочарованиями. Надо прислушиваться к своей интуиции, она не подведет!
И тут, выходит, вздрогнула не случайно. Очень знакомым показался не столько тембр голоса, сколько интонация. Да и напор этот…
Однако не стала заостряться на том. Больно уж сам по себе звонок этот заинтриговал меня. Волнение мое накануне, выходит, было не случайным: словно бы преддверием чего-то нового, необычного, особенного. Вот тебе и двадцать первое!
Григорий Стил перезвонил мне в тот же вечер. Вежливо справился, спит ли ребенок, ушли уже гости и можем ли мы теперь спокойно поговорить.
– Я ждала вас, – откликнулась приветливо. – Звоните из офиса?
– Да, сижу в собственном кабинете в самом центре Манхэттена на пятидесятом этаже, из окна вижу такое же офисное здание и кусочек нью-йоркского неба с чуть заметными облачками. А что видите из окна вы?
– Наблюдаю одинокий фонарь, болтающийся на уровне моего пятого этажа. Тоже на фоне неба, только вечернего, московского.
– Болтающийся фонарь, занятно. Я уже забыл, что подобное существует в природе, – с некоторым апломбом произнес он. – Ну что же, давайте начнем сначала?
– А давайте, – задорно подхватила я.
– Что у вас было сегодня на завтрак?
«Интересное» начало.
Отвечаю честно:
– Чай. Я пила ромашковый чай.
– С чем?
– С ложечкой меда.
– И все?
– Позднее ела салат и красную рыбу.
– Какая вы правильная девушка, Александра, – восхитился Григорий. Очевидно, мой завтрак соответствовал его представлениям. Каким он должен быть. У правильных девушек.
– Это не я, – отчего-то смутилась я и тут же пояснила: – Это организм у меня правильный: чего просит – тем и питаю.
Наверное, он решит теперь, что я так завтракаю ежедневно.
Ответила я на самом деле честно: после праздника оставался кусочек горбуши. Не в тончайшей дорогой нарезке из супермаркета, а из крупной размороженной тушки с оптового рынка. Засоленной по старинному бабушкиному рецепту: две столовые ложки соли, две чайные ложки сахара, десертная ложка коньяка.
Я только уточнять этого не стала. Пусть думает, что каждое мое утро начинается с грамотного чая и дорогой деликатесной рыбы – его право, пускай считает, как ему нравится.
Во всяком случае, положительный балл себе заработала сразу, безо всяких усилий.
– А что вы обычно едите на завтрак, Григорий? – поддержала я беседу.
– Сразу после пробуждения я никогда не завтракаю, даю возможность организму проснуться, разве что иногда позволяю себе съесть яблоко. Ну и кофе, разумеется.
– Вы предпочитаете кофе сразу после сна?
– Я его пью всегда и в гигантских количествах.
– Разве это правильно? – Тьфу, опять забыла заветы сестры. – Простите!
– Вопрос закономерный. Отвечаю: конечно, неправильно. Но в Америке я научился пить кофе без кофеина. Он вполне безопасен. Для нервной системы.
Интересно, что может быть хорошего в таком кофе? Смысл-то весь – в тонизирующих свойствах! Но не спорю, на всякий случай.
– Я не отрываю вас от работы, Григорий? Мы беседуем уже полчаса!
– Что именно вас волнует? Вы устали беседовать со мной, Александра? – В голосе возникает жесткость. Надо срочно как-то смягчить ее.
– Волнуюсь исключительно за вас, Григорий. Не хочу быть причиной затрат.
– Это похвально, Александра, но прошу вас не беспокоиться: я могу позволить себе любые траты, какие пожелаю. Не так уж часто я звоню в Россию. Мне даже приятно подольше поговорить по-русски. Ну, спрашивайте меня, спрашивайте, вас же наверняка распирает от вопросов.
Я пропускаю мимо ушей беглое хамство формулировки. Тем более в данном случае оно вполне справедливо. Меня и правда распирает. Не знаю только, с чего начать и что не пропустить…
– Скажите, Григорий, а ваша фамилия всегда звучала так или вы ее как-то изменили, когда перебрались в Америку?
– Вопрос мне нравится. Это родовая фамилия, и в Союзе порой приходилось с ней непросто, больно уж попахивала она иностранщиной для комитетчиков и бюрократов. Но для западных коллег моя фамилия оказалась вполне благозвучной. Правда, при транслитерации переводчики решили зачем-то вместо «i» поставить английский диграф «ее».
– Какой-какой граф? – не поняла я.
– Существуют общепринятые системы транслитерации фамилий, – терпеливо пояснил Григорий, – и при переводе на письменный английский фамилия Стил должна была бы писаться так – Still. Что это означает, вам понятно?
– Да-да, – закивала я в трубку, – конечно, понятно. Still означает тишину, безмолвие или… неподвижность.
– Верно. А теперь «благодаря» переводчикам моя фамилия пишется Steel, с двумя «е».
– Выходит, после такой транслитерации вы автоматически стали стальным, – хохотнула я, – ведь steel – это «сталь»! Был Григорий Тихий, а стал Григорий Стальной!
– Точно так, – довольно подтвердил он. – Do you speak English?
– Ну, в общем, yes, I do, – замялась я, – хотя и немного. А little bit! – добавила зачем-то в подтверждение.
Следующим вечером Григорий Стил позвонил вновь. Его уже интересовало все о моей текущей (или утекающей) жизни: где работаю и чем занимаюсь в свободное время, в какой школе учится мой сын и чем он увлекается. Ни одного вопроса о личной жизни, к чести признать. О себе, в ответ – немного, сдержанно, избирательно:
– Моя мама говорила: ты будешь очень умным, очень сильным и добьешься в жизни грандиозных успехов. Она верила в меня еще тогда, когда я был нескладным парнишкой. Мама отдала меня в математическую школу и отвела на бокс, хоть никаких предпосылок не было. И оказалась дальновиднее моих учителей. В классе я быстро завоевал лидирующие позиции. Неизменно побеждал на всех математических олимпиадах. В шестнадцать лет без труда поступил в институт. В двадцать четыре года защитил кандидатскую диссертацию, в двадцать семь – докторскую. В двадцать восемь лет уже единовластно руководил огромным предприятием, мне подчинялись люди вдвое, втрое старше меня. Ну, а благодаря боксу я физически укрепился, развил мощную грудную клетку и бицепсы, но главное – рано научился стратегически мыслить. У мамы было безошибочное чутье.
«Он очень любит маму, – подумала я. – Ссылается на нее при каждом удобном случае, цитирует с упоением».
– Мама знала ответы на любые вопросы. Была при этом бескомпромиссна и точна. Помню, однажды в детстве я попросил: «Расскажи мне, мама, про Ленина! Нас учат, что благодаря этому человеку мы живем в счастливой стране, победившей капитализм! От тебя почему-то я ничего такого не слышал».
«Ленин? – нахмурившись, переспросила мама и безапелляционно изрекла: – Я бы его задушила в колыбели!»
Мать Григория воспитывала сына одна. Самоотверженно, но жестко, где-то даже сурово. Она была военным хирургом и, видимо, потому нежностями никогда не злоупотребляла. Григорий восхищался матерью, верил ей безоговорочно. Он был ее надеждой.
Ни разу ни словом не обмолвился об отце, как будто того не существовало в их жизни.
Перед моим мысленным взором постепенно вырисовался образ Григория – человека с богатым жизненным опытом, сильной волей и недюжинными познаниями. Образ ученого с очень непростым характером, привыкшего руководить (чтоб не сказать – повелевать). Он многого самостоятельно добился в жизни, первая половина которой прошла на юго-востоке Советского Союза, где сформировалась его склонность к науке и бойцовские качества.
Побывал в браке. От брака две дочки имеются. Уже шесть лет как один. Отчего – не распространяется. Слишком завышены требования, я полагаю. Но в его устах, однако, звучит это так: «Устал от одиночества. От бесплодных поисков родственной души. Захотелось стабильных отношений и глубокого взаимопонимания».
В Америке с этим сложно, видать, поэтому и обернул свой пытливый взгляд к России.
Но почему я? Как я умудрилась попасть в его поле зрения? Привлечь к себе заинтересованность, ничего особенного для этого не предпринимая? И главное, удержаться… в этом его поле…
Глава 3. О себе… в ретроспективе…
Вначале я ощущала себя мальчиком. С самого рождения и до последних классов школы. Настолько тощей, угловатой, вечно всклокоченной была. Не зря, выходит, родители назвали меня таким, производным от мужского именем! Ждали-то они, судя по всему, сына Сашу, а получилась я.
Девочкой в нашей семье была сестра. Настоящей девочкой, с большой буквы девочкой. Не просто девочкой. Барышней, юной леди, мадемуазель, сеньоритой. Она была правильной, очаровательной, послушной.
Умницей-красавицей-отличницей. В глубинной глубине сумбурной души мне даже хотелось походить на нее. Иногда. Увы! Не могла я дотянуться до демонстрируемых ею достоинств, хоть на цыпочки встань. Слишком гладенькой, сладенькой и всегда адекватной была Лиза.
Я же дралась и шкодила как пацаненок, искренне полагая, что так надо. Только так. Надо было отстаивать себя, свою личность, свое право на существование в этом мире, на любовь, в конце концов! Даже на родительскую любовь. Потому что точно знала, что я талантлива и самобытна. Отчего же чаще всего у самых близких людей я вызываю чувство раздражения?
В детстве я представляла собой странную смесь из андерсеновской Маленькой разбойницы и Мальчика Наоборот – был такой персонаж у Агнии Барто, который назло всем ходил спиной вперед. А ещё как-то раз мне подарили книгу малоизвестной немецкой писательницы Ирмагард Койн, и название сего произведения подходило тогдашней мне как нельзя лучше – «Девочка, с которой детям не разрешали водиться».
Я находилась в состоянии непрерывной внутренней и внешней борьбы. Мне хотелось ежеминутного признания и восхищения. Кому-то это доставалось легко, безо всяких видимых усилий. Сестре, к примеру, ничего не надо было делать, чтоб расположить к себе любого. Стоило ей произнести первую вводную фразу или просто улыбнуться, обозначив кокетливые ямочки, как все окружающие млели и таяли, попадая под ее очарование. Мне же оставалось довольствоваться отсветом ее сияния. Обычно меня просто выставляли вон, когда я пыталась обратить на себя внимание. А я упрямо сопротивлялась.
Впервые в три с половиной года я самостоятельно вскарабкалась на сцену ЦДРИ во время детского утренника, едва конферансье кинул клич в зал: «Кто знает стишок про волка, про зайца или про лису?»
Я охотно и с выражением принялась декламировать стихотворение Маршака:
Серый волк в густом лесу Встретил рыжую лису. Мне торжественно вручили бумажную маску зайца. Ублаготворенно сообщила, что знаю еще стишок.
– Какого автора?
– Агнеябарто, – выпалила я, – называется «Милочка-копилочка». – И, не сходя с места, звонко затараторила:
– Утром запонка пропала, И от папы всем попало. А когда пропал и галстук, Папа даже испугался. А когда пропала бритва, Началась в квартире битва… Красный тряпочный флажок мне понравился даже больше маски зайца. Всю жизнь мечтала о таком!
В тот день со сцены увести меня больше не смог никто. Я ее попросту оккупировала. Стихов и песен я знала столько, что призы должны были неизбежно закончиться на мне. Дети плакали, устроители праздника метались за кулисами, но выставить меня не представлялось возможным.
– Я знаю еще один стих! – перекрикивая общий гул, надрывалась я осипшим голосом. В опасении, что меня (как обычно) изгонят, громко и взахлеб читала «Федорино горе» Корнея Чуковского. Целиком! Нас хорошо образовывали в семье.
Иногда летом родители вывозили нас с сестрой в Коктебель. Там, на территории Дома творчества писателей, имелась масса укромных тенистых уголков, где я обожала прятаться от всех. Отсиживаясь под пышным платаном, с нетерпением ждала раскатистого воззвания по репродуктору к поискам девочки со всеми моими анкетными данными. Тогда множество взрослых людей, переполошившись, были вынуждены искать меня – худенькую, рыжеволосую девочку Алю. И впоследствии целых двадцать четыре дня меня узнавали абсолютно все. Это было признание! И где-то даже успех…
Обычно, когда Лизу отправляли со мной на прогулку, она использовала эту ненавистную повинность в собственных педагогических целях: ну, чтоб лишний раз поучить непутевую сестренку жизни, наставить, так сказать, на путь истинный. Стоило немалых сил и хитрости выудить руку из ее твердой клешни. А уж вырвавшись, пронестись вдоль дороги с диким воплем. Чтоб прохожие останавливались, сочувственно смотрели мне вслед и качали головами, порицая Лизу: «Как не стыдно обижать маленьких»!
Мне нравилось, внезапно остановив свой бег, резко упасть навзничь. Раскинуть руки. И, собрав вокруг толпу людей, притвориться мертвой.
Даже если подобные выходки грозили мне трепкой, я шла на это. Отчаянно и дерзко. Так бывает в жизни: у одних родителей рождаются абсолютно разные по внешности и темпераменту дети, иногда просто антиподы. Всё лучшее, что природа могла создать из синтеза двух людей, было воплощено в Лизе. Всё самое бессмысленное: сучковатое, сипатое, шумное – было сосредоточено во мне. Лиза являла собой сплошное совершенство: русая коса, шелковистая кожа, аккуратный носик, выразительные глазки, правильное поведение.
Твои глаза подобны изумруду: О, сколько ласки в них, о, сколько в них огня! Как будто волшебство, как будто чудо, Они пленят, они зовут меня! — написал ей как-то юный поэт, в которого на самом-то деле влюблена была я. Но ни я сама, ни мои прекрасные глаза не вдохновляли его на поэтические признания. Я была для него приятелем. А Лиза – музой. Как умоляла я сестру не очаровывать хотя бы его! Но для этого мне не следовало вообще допускать их знакомства. Зачем я привела его домой? Лиза считала своим долгом знакомиться со всеми моими друзьями, чтобы уберечь «от самого дурного». Она полагала (в общем, вполне справедливо), что я совершенно не чую опасности и лечу ей навстречу, как мотылек на огонь. И потому Лиза опекала меня всюду – в детском саду, в школе, в пионерском лагере. Она была у меня вожатой в классе, она принимала меня в октябрята и в пионеры, она распутывала сложные взаимоотношения с моими товарищами, которые сначала провозглашали меня главарем, но через очень короткое время сами же свергали с пьедестала. Почему – не понимаю до сих пор. Я так отчаянно хотела быть первой в играх, так жаждала собирать вокруг себя самых незаурядных мальчишек и девчонок, рулить ими, стоя «у штурвала»! Как только видела восхищение в глазах, меня несло: для завоевания авторитета я начинала судорожно приближать к себе одних и отвергать других, объединяться против третьих – тех, кого я для себя обозначала недругами. Но никогда мне не позволялось развернуться в полную мощь. Обязательно находились более хитрые, более сильные, более интриганские личности, не согласные с моими оригинальными идеями. Меня постепенно начинали притеснять, уличая в стратегических просчетах, тактических промашках, и изгоняли из лидеров. Тогда я с ревом неслась к Лизе за поддержкой. Когда она находилась неподалеку, я была уверена в том, что старшая сестра обязательно придет на помощь, утешит и разрешит любой конфликт.
Однажды она не поехала со мной в летний лагерь. И мне пришлось полсмены провести в изоляторе, притворяясь больной. Я пряталась там от возмездия. Ну, подумаешь, слопала все общественные конфеты, когда меня одну заперли в корпусе, чтоб проучить. Мне было обидно до чертиков, вот я и съела все, что нашла. А потом я подбила самую тихую и прежде не охваченную мной девочку посередине лагерной смены пойти мазать мальчишек пастой «Ягодка». Традиционно это делалось в ночь перед отъездом, но дождаться этой ночи терпежу не было. Один мальчик, Дима Орлов, жутко мне нравился, прямо до зубной боли! Но взаимностью он не отвечал. Я была для него «своим парнем» – товарищем по лазанью, ползанью и другим спортивным играм на прочность и выносливость. Но добивалась-то я совсем другой заинтересованности! Вот и захотелось привлечь к себе внимание таким своеобразным способом.
Однако наш вояж резонанса не вызвал. Димка довольно спокойно отреагировал на то, что проснулся весь перемазанный засохшей пастой, а на меня даже не взглянул. Такая досада! Следующей ночью мы вновь отправились в палату к мальчишкам, уже без пасты, зато вооружившись железной кружкой и наполнив бутыль из-под лимонада «Буратино» водопроводной водой. Я где-то слышала, что в больницах людям с затрудненным мочеиспусканием намеренно включают воду, чтоб журчанием вызвать соответствующий рефлекс. Вот мы и решили попробовать этот действенный способ на практике. Минут десять переливали воду над головой нашей жертвы, но реакции не последовало. Димка спал, как младенец, – не шелохнувшись, лежа на боку. Его ухо оттопыривалось прямо как крупная розовая ракушка. Рассердившись на безрезультатность нашего эксперимента, я тонкой струйкой вылила воду из бутылки прямо в это самое торчащее ухо.
Его вопль перебудил весь корпус. А мы улепетывали, роняя по дороге тапочки и падая вместе с ними от хохота. Смех-то нас и выдал. Мы не успели спрятаться в своей палате, были пойманы с поличным. Тихая девочка тут же меня «сдала», и ее, покаянную, отпустили. А мне грозило административное наказание, с одной стороны, а с другой… страшно было представить, что грозило с другой…
Добрый доктор отнесся тогда к моим всхлипываниям с сочувствием и окончательно сжалился надо мной после душераздирающего рассказа о надвигающейся неизбежной «темной». Я прожила в изоляторе до конца смены. Никто меня не навещал, и я целыми днями рисовала сказочные бои и себя, возвышающуюся над нарисованными и неизменно поверженными врагами. А еще я сочиняла стихи.
Вот пионер. Хороший друг. Хороший друг? Да-да. Предателя готов предать, А друга – никогда! Кто придумал, что детство – самая счастливая пора в жизни каждого?
Какой-то писатель-фантаст, наверное.
В семье мне отводилась роль вредного заморыша. Меня или жалели, или лупили. Точнее будет так: лупили и жалели. «Чирышек», – называла меня бабушка. Она бывала со мной строга и часто действовала с опережением, когда чуяла замышляемую мной очередную вредность. Но при этом она единственная искренне сочувствовала мне. Бабушка ловко заговаривала мои печали, уверяя, что в один прекрасный день я вдруг похорошею до неузнаваемости: расцвету, засияю, заискрюсь сказочно!
– А правда, когда я вырасту, буду красивее Лизки? – заглядывала я в глаза нашим гостям, ища подтверждение бабушкиных слов. Мама от стыда пунцовела, папа хмурился, а Лиза украдкой кивала и подмигивала тем, кого спрашивали, великодушно дозволяя пожалеть дурнушку. Ей-то можно было являть собой воплощение благородства.
Как я ее ненавидела… в такие моменты.
– Деточка, с твоим больным самолюбием нечего делать в творческой профессии, – говорил непререкаемый авторитет – папа. – Ну, подумай сама, если ты сбегаешь из пионерлагеря после первой неудачи, даже не попытавшись отстоять свое детище – выстраданный, придуманный тобой танцевальный номер, о чем можно говорить?
Этот пример служил мне укором всю сознательную жизнь.
Пионерлагерь, на который ссылался папа, был от Всероссийского театрального общества. Туда попадали избранные счастливчики – дети артистов, певцов, танцовщиков, драматургов, композиторов. Естественно, в такой среде только и могли расцветать пышным цветом будущие таланты, генетически напитанные своими даровитыми родителями. Иногда, впрочем, никакие не таланты, а мечтающие выделиться любой ценой посредственности. Пропадать среди таковских было недопустимо!
По приезде в лагерь я пулей неслась записываться во все возможные кружки. Мне было неважно – танцевальный ли, хоровой, кружок чеканки, выжигания или резьбы по дереву. Мне всегда и всего хотелось разом: живописать, читать стихи, плясать, петь, буйствовать…
Но коллективное творчество вскоре надоедало. Равно как и кружковые занятия, требующие усидчивости почти как в школе. Хотелось выделиться чем-то особенным, необычным, отличным от большинства. И тогда мы измышляли с подружкой Кирой что-нибудь оригинальное. Мы сошлись с ней по принципу незаурядности, неусидчивости, желания выделиться из толпы любой ценой и потому в результате поиска новых форм самовыражения каждый раз придумывали разнообразные номера. То разыгрывали кукольный спектакль, используя подручные материалы, которые наскоком собирали по всему лагерю. Пока приехавшие дети еще не очухались, в смысле – не успели оглядеться, обрести устойчивость, пока не перезнакомились, не сбились в стаи и коалиции, а пребывали в состоянии некой растерянности и бесконфликтности. И потому готовы были безропотно отдать нам даже свои любимые игрушки. Мы натянули тогда на сцене простыню, спрятались за нее и упоенно разыграли перед всеми целое игрушечное действо, сценарий к которому придумывался тут же, на ходу – импровизировался в соответствии с «действующими лицами». Малыши были в восторге. Мы тоже. За простыню нам, правда, влетело от вожатой, но искусство ведь требовало жертв!
Или мы читали по ролям стихи. К примеру, «Что такое хорошо, и что такое плохо» Маяковского. Конечно, я изображала плохого мальчика, с удовольствием, надо сказать, изображала!
Или по ролям танцевали.
В то злосчастное лето у нас придумалась танцевально-шутливая композиция, названная мною «Барышня и Хулиган». Я репетировала женскую роль. Впервые. В этом заключалась изначальная ошибка. Мне привычнее было бы станцевать хулигана, а вот изображать барышню – совсем нетипично. Но Кира деловито взялась за постановку танца и потому командовала процессом. Ей вдруг самой захотелось представиться в роли эксцентричного хулигана. А как здорово вышел бы он у меня! Барышня давалась мне нелегко. Особенно в одном месте, там, где требовалось грациозно пролететь по сцене под звуки «польки-бабочки». Легкости и изящества занять мне было не у кого – увы! У меня всё получалось угловато, громоздко и совсем неизящно. Зато смешные ужимки и трюкачества придумывались мной буквально на ходу. Мы с Кирой, изощряясь в выдумках, репетировали непрерывно, несколько дней подряд, только для того, чтоб один раз выступить с этим своим номером на концерте, посвященном празднику Нептуна.
Грянул прогон. Культпросветорганизатор Аделаида Прокопьевна просмотрела нашу танцевальную композицию с нескрываемым скептицизмом. Не задумываясь о мучительных усилиях и поисках, о том, сколько труда и фантазии было лично мною вложено в каждую деталь номера, она вызвала на сцену Олечку из 3-го отряда. Олечка училась в балетном училище и была ее любимицей.
– Ну-ка, покажи ей, – Аделаида небрежно кивнула в мою сторону, – что такое «полька-бабочка»!
И Олечка восхитительно легко, безо всяких усилий продемонстрировала это.
– Понятно, как это должно выглядеть? – презрительно посмотрела на меня Аделаида и вынесла вердикт:
– Барышню будет танцевать Олечка!
Никто с ней не посмел спорить. Предательница Кира лишь пожала плечами, не глядя в мою сторону. Посрамленная, под многочисленными злорадными взглядами, я спустилась со сцены и поползла рыдать в самый дальний угол лагеря в кусты крапивы. Просто задохнулась от такой наглой несправедливости, но бороться за себя мне в тот момент в голову даже не пришло. Публично противоречить взрослым непозволительно – так нас воспитывали в семье. Лиза в тот год сдавала экзамены, и защитить меня было некому.
На следующий день – День Самого Главного Праздника Лета, когда весь персонал лагеря, все родители счастливых детей и сами счастливые дети сконцентрировались в зрительном зале, я, пользуясь моментом, пробралась в административный корпус и ухитрилась позвонить домой. Из кабинета директора!
– Аля, ты здорова? – всполошилась бабушка.
– Бабуля, передай родителям, что если они меня не заберут отсюда… если срочно не заберут…
– Боже мой, деточка, что случилось? Ты вновь попала в изолятор?
– Нет, – прорыдала я в трубку, – но больше здесь я не выдержу ни дня!
– Надо потерпеть, милая. Родители с Лизой уехали в Мисхор, никто тебя забрать не сможет!
– Ах вот как, они уехали! Мой любимый Мисхор! Да еще и с Лизкой?! А как же я? Мне что – пропадать среди врагов?
– Аля, прекрати свои штучки, не нервируй меня, – бабушка шумно вздохнула. – Родители тоже имеют право отдохнуть.
– Отдохнуть от меня, я правильно поняла? Тогда… тогда… передай им, бабулечка, что теперь, когда они вернутся, найдут меня под кустом крапивы с ножом в сердце! – И бросила трубку.
Дверь распахнулась, и я увидела директорскую секретаршу, вредную жирдяйку Катю.
– Это как понимать?! – возмущенно возопила она. – Как ты сюда попала, кто впустил?
– Ну… вас не было на месте, – залепетала я, – а мне очень срочно нужно было позвонить, понимаете, ну очень!
– Так, фамилия, имя, из какого отряда? – отчеканила жирдяйка Катя, уперев руки в боки.
Это был конец. Теперь они сообщат на работу родителям, маме объявят строгий выговор, может быть, с занесением в личное дело. Отца ославят на общем собрании Союза писателей, больше никогда не выпустят за границу и не дадут путевок ни в Мисхор, ни в Коктебель, ни в Сочи. Это будет позор, такой позор, каких в нашей семье не случалось еще.
Выхода не было, только спасаться бегством. Но секретарша каменным столбом стояла в дверях, преграждая путь.
Я вспомнила прием, которому научил меня мой дворовый приятель. Слегка взвыла (чтоб себя раззадорить), согнулась пополам и, разбежавшись, головой, как торпедой, врезалась в ее мягкий живот. Она вскрикнула и попятилась, освобождая дорогу к моему избавлению.
Пулей долетела я до своего любимого куста крапивы, за которым была давно облюбованная мною дырка в заборе. Точнее, узкая щель, в которую мог просочиться лишь дистрофик. Ну и я, худосочная Аля, спасающаяся от неизбежного наказания. Все мосты были сожжены. Все ходы к отступлению обрублены. Стремительной безнадежной змейкой проскользнула я через дыру и, задыхаясь от ужаса происходящего, устремилась в глубь леса, взяв курс на автомагистраль.
В тот год ходили слухи, что в этих лесах бродит сбежавший из психбольницы «голый Вася», который отлавливает заблудших девочек, чтоб сделать с ними что-то невообразимое. Каждую ночь, перед сном, мы шептались в палате о всяких ужасах, витающих в воздухе, подхватывали их пылкой детской фантазией и с умопомрачительными подробностями своими словами доводили до логического, как нам представлялось, завершения.
Я бежала довольно долго и, запыхавшись, решила передохнуть. В горле пересохло. Присела на пенек и огляделась. В траве заалела спасительная земляничка. Наклонилась, сорвала и увидела целое ягодное скопление – вот счастье! Быстро-быстро сорвать и запихнуть в рот ароматнейшее лакомство, ни с чем не сравнимую вкусноту. Ни разу за лето не удавалось мне поесть «от пуза» любимую ягоду. В выходные дни нас никогда особо не баловали посещениями. Как правило, родители, пользуясь отсутствием обузы в лице детей, пребывали во всякого рода разъездах и потому к нам наведывались крайне редко. Мы с Лизой привыкли к этому и относились с пониманием к родительской занятости. Но даже в те исключительные дни, когда нас навещали, отчего-то клубнику-землянику никогда не привозили. «Она быстро портится, не довезем», – объясняла мама, выгружая не столь быстро гниющие яблоки, морковку, редиску да карамельки «Мечта» с печеньем «Курабье» – на сладкое. Мы были рады любым гостинцам и только сглатывали слюну, украдкой взирая на детей, уплетающих из стеклянных банок клубнику, пересыпанную сахаром. Конечно, она выглядела хлипкой, потерявшей былую упругость и внешнюю привлекательность и, разумеется (как я себя убеждала), была уже подкисшей, но этот головокружительный запах – запах недостижимого счастья сопровождал меня всю жизнь.
Я обожала землянику!
И конечно же забыла про все на свете, увидев такое богатство прямо у себя под сандаликами. Упав на четвереньки, зарылась в земляничную заводь, торопливо срывая и отправляя в рот ягоду за ягодой.
– Девочка, ты что-то потеряла? Или потерялась? – услышала я вкрадчивый голос откуда-то сбоку.
Глянула в ту сторону и вздрогнула от неожиданности – из-за дерева осторожно выглядывает незнакомый дядька.
– Я… это… ягодки собираю, – отвечаю торопливо, поднимаясь и судорожно одергиваясь.
– Ягодки, говоришь? Ты одна здесь? Иди-ка сюда.
Ужас сковывает меня.
– Смотри, что покажу… – Он выходит из-за дерева, придерживая рукой штаны. Штаны спущены.
«Голый Вася!» – пульсирует сумасшедшая мысль.
– А у меня папа – милиционер, – говорю я дрожащим голосом. – Он ждет меня вон там, – машу я рукой в сторону.
– Где-где? – переспрашивает маньяк, медленно наступая.
– Паа-паа-а! – невообразимым басом реву я и, рванув через бурелом, улепетываю, не разбирая дороги.
Каким-то чудом через четверть часа ноги сами вынесли меня на автомагистраль.
До дома меня подбросил дедушка-ветеран, такой же старенький, как его «Победа». Всю дорогу с нервным задором я пела ему пионерские песни, и потому, наверное, он не стал требовать оплаты. Пожалел ребенка.
Но кто же это придумал, что детство – самая беззаботная и счастливая пора?
Меня почти не ругали тогда. Так, отшлепали для проформы, чтоб неповадно было. Зато больше не отправляли одну в лагерь, уяснив, наконец, что это снова будут безнадежно выброшенные деньги за путевку.
Эх, жаль, что девчонкам о «голом Васе» не могла уже рассказать! Ну почему же он не возник на моем горизонте до побега из лагеря? Сколько ночей можно было бы интриговать народ, изобретая все новые жгучие подробности, удерживая на себе таким образом внимание публики…
Я некоторое время помучилась невозможностью поделиться этой страшной тайной, но в конечном итоге, не выдержав, выдала ее Лизе. Взяв с нее предварительно клятву о неразглашении.
– Алька, – разволновалась она, – ну почему же мне никогда не попадаются на жизненном пути маньяки? И как же это ты умудряешься влипать в такие истории?
– Лиза, ну ты же обещала, – сделала обиженное лицо я.
– Обещала, значит, не расскажу никому, просто я очень переживаю за тебя. Какая же ты все-таки бестолковая, просто несуразная! И интересы у тебя детские, и друзья у тебя какие-то неправильные…
Зато у Лизы были исключительно правильные друзья. Они читали умные книжки, все, как один, хорошо учились, не курили и никогда не ругались матом, как мои дворовые приятели!
У них была такая насыщенная жизнь! Сестра порога не успевала переступить, как ее заваливали звонками. Мне нравилось, откровенно говоря, когда ее друзья приходили к нам. Они всё время находились в состоянии полемики, обменивались всякими интересностями, к примеру, самиздатовской литературой, а потом обсуждали прочитанное. Я прислушивалась и, ничего не понимая, пыталась встрять в разговор, но меня никто в расчет не брал. От меня отмахивались, как от назойливой мухи, и тогда с досады и отчаяния я голосила:
– А вот вы мешаете мне заниматься! Я все родителям расскажу!
Чтобы избавиться от меня, некоторые помогали мне с ненавистными уроками.
– У тебя что по алгебре? Пятерка? – пытала я каждого, кто заходил за сестрой. – Отлично, садись вот сюда и делай мне алгебру, три параграфа. Так, а ты больше физику любишь? – спрашивала у следующего.
Я здорово придумала, как можно извлечь выгоду из прихода Лизкиных друзей!
– Пока всё для меня не сделаете, гулять не пойдете! – восклицала угрожающе. И они смирялись – деваться некуда. Лизка бесилась, но, не желая уронить себя в глазах своих хорошо воспитанных поклонников, терпела мои выходки.
Иногда я увязывалась с ними на прогулку. Например, в ЦПКиО. В Парк культуры и отдыха, то бишь. Я им была выгодна своей пронырливостью. Вот уж когда меня не ругали за беспардонность, а наоборот, она, беспардонность, негласно приветствовалась.
В те незапамятные времена цены на аттракционы были (в буквальном смысле слова) копеечными, зато очереди – запредельными. Невесть сколько времени – час, а то и два простаивали страждущие в каждой из них, чтоб потом две-три минуты покататься на качелях, каруселях или в крутящейся на блюдце огромной чашке. А то и чтоб просто надорвать животы в комнате смеха. Ну, если взять что-то более существенное, к примеру, «американские горки» или «картинг», то ждать своего счастья можно было полдня. Я же, будучи существом тщедушным и при этом страшно нахальным, беспрепятственно просачивалась к кассе, минуя всех и вся, вставала на цыпочки и, делая невинное лицо, покупала билеты для всей Лизкиной компании. Махала братии призывной ручонкой, и они, один за другим, радостно подлезали ко мне под ограничительную планку. Таким образом, мы всегда оказывались первыми и вместо утомительного простаивания имели за один только час столько аттракционов, сколько душе было угодно. Тут уж никто от меня не отмахивался, не спроваживал «на горшок и – спать!», как в обычной жизни.
Всё дело в том, что я помогала им организовать досуг без проблем и без пустых ожиданий, а потому чувствовала себя в такие моменты абсолютно незаменимой, просто полноценным членом взрослой компании.
Но еще бо́льшую радость доставляли мне свидания сестры. Когда она брала меня с собой. На эти самые свидания.
В поклонниках у Лизы недостатка не было, но не всегда они оказывались увлекательными собеседниками. Кто-то по причине робости, кто-то из-за отсутствия должных интересов. Лиза, как девушка разборчивая, абы с кем время свое тратить не считала нужным. Вот тут я опять-таки своевременно оказывалась неким тестером, лакмусовой бумажкой. Я убалтывала любого, отвлекая от приставаний или концентрируя внимание сестры на его недостатках. Лиза вдумчиво рассматривала реакции данного испытуемого и решала, подходит он ей или нет. Так, благодаря мне, она сокращала время отбора кандидатов.
В какой-то момент это внезапно прекратилось. Лиза неожиданно сделала свой выбор и дала отставку всем прочим. У меня сразу же возникла брешь во времяпрепровождении. Тогда я занялась слежкой. Я знала все любимые Лизины места: бульвары, дворики, качели. Вожделенно наблюдала из укрытия за запретными действиями двух влюбленных, чтоб потом настучать родителям, мол, вот она, ваша любимица-умница. Вы думаете, она к экзаменам у подружки готовится? Ан нет, целуется взасос с первым встречным-поперечным! Да еще на улице! Да, в полной темноте – сама видела! Это такой пример вы предлагаете брать со старшей сестры?
И родителям ничего не оставалось, как учинять допрос с пристрастием и распекать-распекать умницу-красавицу. У нас в семье царили строгие, подчеркнуто строгие порядки. Встречаться с друзьями полагалось исключительно при свете дня, с разрешения родителей, не позднее девяти быть дома, а уж про объятия-поцелуи и речи быть не могло. Вот за руку держаться – пожалуйста. До запястья, не выше.
Замуж следовало выходить девственно чистыми, практически нецелованными, чтоб всю себя отдать одному-единственному, одобренному семьей избраннику.
При первых признаках полового созревания мама проводила с каждой из нас «спецбеседу», рассказывая как можно более ровным голосом правду о взаимоотношениях полов. Акцентируя внимание не только на вопросах личной гигиены, но особенно на этически-нравственном аспекте.
– Учтите, девочки, если кто-то будет делать вам бесстыдные предложения или даже едва различимые, но пошлые намеки, вы обязаны быть неприступно-твердыми. Никого близко к себе не подпускать!
Я рискнула всё же задать вопрос, раскаленным углем крутившийся на языке.
– Мамочка, а как же ты… к себе… подпустила-то? – и округлила глаза в наивном ужасе.
Мама запнулась, но ответила. Правда, как мне показалось, слегка растерянно:
– Ну я ведь была уже большой, совсем большой… взрослой, понимаешь? Взрослой женщиной.
С какого момента можно считать себя большой, ну, в смысле – взрослой, я не спросила тогда. Побоялась быть неправильно понятой.
После просветительной беседы мама торжественно вручала нам книгу под названием «Вам, девушки».
Предполагалось, что в ней мы найдем нужную информацию для закрепления ее «лекций».
Сначала книгу эту с любопытством изучила Лиза, а спустя некоторое время раритет перекочевал ко мне. В этом «выдающемся» издании популярным языком описывались этапы становления (созревания) советской девушки. Во всех ее ипостасях. Не могу не процитировать. То, что запечатлелось в памяти особенно ярко. Например, глава про личную гигиену.
Принимать душ, указывалось в той главе, следует не реже раза в неделю, при этом стараться не пользоваться мочалкой и полотенцем соседа по квартире, так как это негигиенично.
Волосы рекомендовалось мыть, напротив, не чаще раза в две недели, так как более частое мытье вызывало повышенное салоотделение с дальнейшим отмиранием волосяных луковиц. Там давался, кстати, очень ценный совет для тех, кто «торопится на свидание», а волосы при этом уже не блещут свежестью: «Посыпьте волосы мукой, а затем тщательно расчешитесь».
Я как-то раз попробовала последовать этому совету и так увязла! Не следовало, вероятно, расческу мочить в воде! А про это написано не было. Мои жесткие рыжие кудри слиплись и встали колом. Ужас. Пришлось звать на помощь бабушку. Разумеется, в тот день я всюду опоздала.
Еще нас сильно впечатлила глава про нижнее белье.
Оно, белье, рекомендовалось исключительно хлопчатобумажное, не стесняющее движения и не вызывающее раздражения на коже. Но самое главное – хорошо впитывающее пот. Картинки демонстрировали лучшие образцы правильного белья – трусы-панталоны и бюстгальтеры на широких бретельках, с крупными белыми пуговицами на спине. Чулки рекомендовалось носить также хлопчатобумажные, «в резиночку», и пристегивать их болтающимися резиновыми штрипками к специальному поясу. Вся эта ценная информация неизменно и подчеркнуто была адресована исключительно советским девушкам, как специально выведенным на земном шаре особям.
Сознаюсь: страницы с «обязательной» информацией я скоренько пролистывала, не читая. Потому что, учась в школе, все назидания по поводу «развития и совершенствования морального облика строителя коммунизма» и так невольно вызубрила. Однако с жадным любопытством вчитывалась в иное, запретное прежде. И разумеется, самое увлекательное!
«В социалистическом обществе единственная форма половой жизни – это брак», – ратифицировалось в книге.
В связи с этим не представлялось возможным до брака допускать даже минимальной близости с юношами, потому что все они преследуют одну-единственную цель: обманным путем вскружить голову неискушенной девушке, а затем гнусно воспользоваться ее неопытностью.
(Это не касалось, однако, товарищей по комсомольской организации, которым их высокая организованность и комсомольская совесть не позволяли опускаться до подобных низменных мыслей.)
В основном глава, посвященная взаимоотношениям полов, состояла из примеров-предостережений.
Один случай, описанный там, долгие годы потом маячил в моем возбужденном сознании, не давая покоя. Рассказывалось, как в некой разгульной компании юная дева по неопытности выпила лишнего и весьма опрометчиво заснула, забыв про всё на свете. А через некоторое время ей пришлось обратиться к врачу с непонятными и весьма пугающими симптомами. Тот установил шестинедельную беременность, но при этом без потери девственности.
«Значит, что кто-то из непорядочных молодых людей, воспользовавшись ее беспомощным состоянием, попытался вступить с ней в половую связь. Но, по всей вероятности, состояние опьянения не позволило ему осуществить дефлорацию».
Я перечитывала это место несколько раз, но так и не смогла разобраться в данном просто-напросто детективном случае. Как же надо было упиться юной деве, чтобы совсем не почувствовать, что с тобой производят такие варварские действия?
И потом – что означает беременность без потери девственности?
Далее было пояснено: дескать, некоторые сперматозоиды обладают такой невероятной жаждой жизни, что им достаточно лишь символической близости (как показывает вышеизложенный пример, даже без проникновения в запретную зону инородных органов), чтобы в нее (зону) ворваться беззастенчиво и без посторонней помощи! С неимоверной скоростью промчаться по невидимым трубам и протокам, чтоб скоренько оплодотворить ни о чем не подозревающую, мирно дремлющую юную яйцеклетку.
Этот пример сыграл со мной однажды недобрую шутку. Но об этом расскажу чуть позже.
Что касается досуга молодежи, к примеру, времяпрепровождения в «неформальной обстановке», то подобное характеризовалось исключительно с негативным оттенком. И фотографии были соответствующие. И комментарии к ним. Например, такая иллюстрация: некая особа, окруженная молодыми людьми, опрокидывает рюмашку. Вид у нее развязный, волосы растрепаны, взгляд туманный, улыбка нетрезвая. Под фотографией подпись: «А вот такое поведение может вызвать только презрение».
Что и говорить, меня это впечатляло, хоть и было опубликовано несколько десятилетий назад и многие вещи можно было спокойно отнести к пережиткам прошлого. Пожалуй, что угодно, только не морально-нравственный аспект.
«Девушки! Берегите честь смолоду! Высоко, как знамя, несите право называться советской девушкой! Не позволяйте сбить себя с правильного курса!» – примерно так провозглашалось в книге.
Правильный курс это: коммунистические субботники, стройотряды и всевозможные комсомольско-молодежные стройки. Ну и так, по мелочи: совместный сбор металлолома, политинформации, комсомольские собрания, агитбригады и тому подобные мероприятия. Везде, где плечом к плечу молодые люди строят, роют, пекут, собирают, созидают во всех вариантах, то есть сообща идут правильным строем. Плечом к плечу сидеть в библиотеке, кстати, тоже не возбранялось.
– Девственность – ваше главное приданое, – упорно вселяла в нас мама. Этим она подтверждала глубокую мысль, заложенную в книге «Вам, девушки». Мы с Лизой кивали, уясняя. И росли в атмосфере сущей правильности.
Но отчего-то это не уберегло нас от ошибок в дальнейшем.
Глава 4. Грегори, Григорий… Гришенька!
Вот уже три недели как в мою жизнь вошел мужчина по имени Григорий. Или Грегори. Так даже интереснее. Он звонит каждый вечер из далекой Америки, мы подолгу беседуем, и порой мне кажется, что знаем друг о друге всё. Хотя конечно же это невозможно. Тем не менее у меня уже выработалась новая потребность – потребность в этом ежевечернем звонке. Я, неожиданно для себя, стала отменять все вечерние мероприятия, чтобы, побыстрее завершив домашние дела и уложив чадо спать, усесться в нетерпеливом ожидании поближе к телефону.
– Добрый вечер, Саша, – начинает Грегори, – ну, рассказывай, как прошел твой день?
Мне нравится его голос – очень глубокомысленный, очень уверенный, очень красивый. Я принимаюсь развлекать его подробностями суетной московской жизни, по ходу повествования удивляясь, до чего забавно и красочно могут выглядеть события одного вполне заурядного дня в устах заинтересованного рассказчика.
– Какая погода в Москве? – спрашивает Грегори. Ему интересно знать всё, чем я живу, всё, что меня окружает, начиная с погоды.
– Какая погода? Прохладно и сыро. С утра моросил дождь, и мне не хотелось вылезать из теплой постели. Но надо было поднимать ребенка в школу.
– Теперь я буду звонить по утрам, и пробуждаться тебе станет гораздо легче.
Смущаюсь. В его голосе впервые за время нашего общения зазвучали интимные нотки. Интересно, а почему это он убежден, что именно после его звонка мне станет легче подниматься? Впрочем, не возражаю. Мне приятно слышать, что кому-то может быть небезразлично мое пробуждение.
– Какая погода в Нью-Йорке? – в тон ему продолжаю я заданную тему.
– Превосходная! Наконец наступило мое любимое время года. Сегодня, по дороге на работу (а я хожу в офис пешком, чтобы не давать застаиваться организму), обнаружил, что уже начала распускаться сакура. Ты когда-нибудь видела цветущую сакуру?
– Нет, к сожалению.
– Скоро увидишь. Ты же не передумала приехать ко мне?
Все происходящее кажется мне занимательным спектаклем или фильмом, в котором я играю одну из главных ролей. Представить всерьез, что я из своей махровой неблагоустроенности могу переместиться в центр Нью-Йорка, видится умопомрачительным розыгрышем судьбы.
– Значит, у вас на Манхэттене настоящая весна?
– Да, весна у нас в самом разгаре. Тепло, солнечно, в душе бродят мечты и неясные пока еще надежды…
Каков романтик, подумать только!
– Так вы, Григорий – поэт?
– Не без того, не без того…
– В самом деле? Почитайте что-нибудь… из последнего.
– Из последнего? Что ж, изволь:
Откуда вы узнали обо мне? Кто вам сказал, что я нуждаюсь в вас? Что я не раз уж видел вас во сне, И небеса молил о вас не раз! Откуда вы пришли? Издалека? Не стойте там, садитесь здесь пока. Я долго ждал вас, и моя судьба горька, Не стойте там, вот вам моя рука! – И как давно это сочинилось? – с потаенной надеждой спрашиваю я.
– Недавно, – уклоняется от прямого ответа он, – а ты, Сашенька, никогда не пробовала сочинять стихи?
Это я не пробовала? Я-то пробовала, еще как пробовала! Никто, правда, поначалу не воспринимал всерьез мои угловатые стихосложения…
…Творить и создавать в нашей семье мог лишь отец. Он был драматургом, весьма известным, именитым, хотя (по непонятной мне причине) без всякого лауреатского звания. Драматургом, который изредка, время от времени, забавлялся стишками и эпиграммами по случаю. Мы с Лизой гордились им, трепетали перед ним, за счастье почитали редкое его к нам внимание.
Иногда, чтобы не будить родителей воскресным утром, мы просили их оставить для нас на тумбочке деньги на ранний сеанс в кино, а также на посещение буфета. Потому что, какое же это воскресное кино без предварительного бутерброда с негнущейся, долгожевательной и невообразимо вкусной колбасой? Без лимонада «Буратино» в граненом стакане и особенно без пирожного эклер?
Выполняя просьбу, папа, как правило, придумывал нам стихотворное напутствие. Так, перед фильмом «Пеппи Длинный Чулок» на тумбочке лежала бумажная банкнота, прижатая запиской:
Вот вам, дети, На кино и на буфетик! Будьте дружны и разумны, Одеты, но не разуты. Целую каждую в пупок — Ваш Паппи Длинный Носок! Или как-то раз, после папиного выступления на фабрике мягкой игрушки, мы с сестрой обнаружили утром на кухонном столе смешного мохнатого Чебурашку с приколотым к лапе посланием:
Дорогие мои дети! Шлю вам свой пушной приветик. Вместо грубого папаши — Черноглазик-Чебурашик! Так посредством записок и происходило чаще всего наше общение с родителем. Свидания с ним бывали нечасты. Потому как он всегда был занят. Целыми днями пропадал на встречах, симпозиумах, читке новой пьесы артистам в театре. Ну, а если и находился дома, то, запершись в дальней комнате, именуемой «кабинетом», вдохновенно стучал по клавишам печатной машинки.
Случались, конечно, и золотые мгновения, когда отец, снисходя до своих детей, отрывался от бесконечно создаваемых образов, мизансцен, явлений и диалогов, спускал на землю крылатого Пегаса и вдумчиво развивал наши с Лизой творческие способности. Мы же, пользуясь такой уникальной возможностью, изощрялись, как могли: упоенно выдумывали вслух сказочки да рассказики, наивно рифмовали слова. Папа педагогически выверенно подбадривал каждую из нас, пытаясь разглядеть: на что же мы способны?
Лиза, питавшая склонность к естественным наукам, к сочинительству относилась весьма сдержанно. Ее фантазия заканчивалась там, где подступали старательно вызубренные фундаментальные познания. Легкости и свободы изъяснения ей определенно не хватало.
Я же просто обожала сочинять стихи. С самого раннего детства они пробивались, пузырились или выстреливали из меня. Забавные и бессмысленные. Если вдруг это случалось на скучнейших школьных уроках, я мигом записывала свои творения на развороте школьной тетрадки. Чтоб можно было, отогнув скрепки на сгибе, незаметно извлечь исписанный лист и, дрожа от нетерпения, смешанного со страхом, показать папе. Когда удавалось его отловить. Дело в том, что заходить в тот самый «его кабинет» было строго-настрого запрещено. А вдруг в приоткрытую не вовремя дверь вылетит с таким трудом прирученный папой строптивый Пегас?
Зато когда отец направлялся в ванную комнату, чтобы приступить к завораживающей процедуре бритья, я могла уповать на его внимание. Заранее рассчитав время, пока взбивается и наносится пенное средство на щетинистые участки лица. Затем, приплюсовав к этому взлет и скольжение бритвенного станка, получить достаточный временной промежуток, чтобы успеть скороговоркой донести до отца свое очередное стихотворное озарение:
Однажды шла машина. Машина-Красношина. Она возила кирпичи, и валенки, и калачи. Она и пела, и плясала, И бабку к ужину ждала… – Ну, допустим, – согласился папа, взбивая помазком в пластмассовом стакане крем Florena. – Что дальше?
Но вдруг однажды стыдно стало. Машине этой… Ведь вчера Случился необыкновенный случай… Пришел старик к Машине — Кучер. С огромной рыжей бородой. И говорит: «Постой-постой! Ты не одна у нас на свете, Вот в цирке (куда ходят дети), Есть лошади. Поехали туда? Согласна?» «Да!» – Ну а потом… – спросил папа, распределяя аппетитную мыльную пенку на щеках и подбородке. – Потом-то что?!
– Пап, я не успела досочинить в стихах, я могу дорассказать своими словами. Можно?
– Валяй, – кивнул папа, вытягивая верхнюю губу, чтоб было удобнее подбрить щетину над нею.
– Ну, в общем, Кучер повел Машину в цирк, она там увидела, какие из себя лошади, и захотела тоже по арене бегать вместе с ними, но ее не взяли, ну а потом… даже не знаю. Пап, а как бы ты продолжил? – выпалила я торопливо.
– Милочка моя, прежде всего, я не стал бы так лихо накручивать кучу деталей с самого начала, – папа промокнул вафельным полотенцем остатки пены, – у тебя прямо-таки компот из деталей получился. Стихи надо сочинять осмысленно, последовательно. Каждую строчку лелея. Так, словно бы рассказ пишешь, только в рифму. А у тебя всё вразнобой.
Он, прикрыв глаза, попшикал на себя ароматным одеколоном Drakkar и похлопал ладонями по свежевыбритым щекам.
– Прости, Аля, но ты меня задерживаешь. Спешу на собрание в Союзе писателей.
Я закивала и попятилась. Во мне словно бы обломилось всё на полуслове от дидактического папиного тона. Фантазия с рифмой тоже сникли и попятились.
Папа увидел мое безысходное выражение лица и сжалился:
– Вот вернусь, и продолжим.
Иногда получалось попасть в его благосклонность!
Я решила скоренько, до его возвращения, сочинить другое стихотворение. Более реалистичное. Без «компота из деталей». И персонаж нормальный выдумала. Не машину какую-то многофункциональную, с непонятным, хоть и зарифмованным, именем Красношина.
А хорошую добрую девочку. По имени Маринка. Пионерку, кстати.
Она, правда, поначалу тоже куда-то шла – это их несколько роднило с той самой машиной. Только здесь уже появлялись и смысл, и цель, и правда жизни.
Едва услышав поворот папиных ключей в замке, я вылетела в прихожую и выпалила сразу два четверостишия:
Однажды шла Маринка. В руке у ней – корзинка. Дошла до поворота, И… видит… бегемота! Страшный! Зубастый! И волосастый! Девочка Маринка Бросила корзинку, И помчалась по дороге, Не жалея свои ноги. – Вот это уже лучше, – одобрил папа, снимая уличную обувь. И с ходу продолжил:
«Стоп», – взревел бегемот, Не спеши за поворот! Встань на расстоянии, Выслушай признание… Проходя в свой кабинет, подсказал еще строчку:
Она встала чуть дыша, Даже жалко малыша! Я, собравшись с духом:
В отдаленье бегемот, Тоже дышит во весь рот. Папа, хитро:
Впрочем, рты подобной масти… Я, радостно:
Называть удобней – пасти! Тут мы дружно рассмеялись удачно всплывшей рифме. Боясь упустить редкий шанс его расположения, я уселась на подлокотник кресла и затараторила:
Вот стоят, друг другу веря, Дышат часто, Словно звери. И в размер ужасной пасти… Папа:
Бегемот воскликнул: «Здрасьти!» А она, привстав с колен: Я:
– Здравствуй, гиппо… мато… ген! Папа, не моргнув глазом:
Говори, но стой вон там: Страшно мне, гемо… по… там! Ну а дальше мы застрочили кто во что горазд:
– Лучше просто – бе-ге-мот, — Отвечает скромно тот. – Ты, по-моему, меня, Испугалась как огня? Я же, знаешь, просто дом ищу, А к тебе бежал за помощью, Помоги, я умоляю, Без воды околеваю, Похудел гиппопотам На семнадцать килограмм! Как дойдет до ста пяти, Дальше мне уж не ползти. Окажи ты мне спасенье, Я погибну без бассейна! На лице Маринки Пролегли морщинки. Мыслит что-то, трет свой лоб: – Так, терпи, Гип… по… попоп, Есть идея. План хитер, Жди, бегу, Гиппо… мидор! И умчалась по дороге, Не жалея свои ноги, Девочка Маринка, Позабыв корзинку. – Вводим новых персонажей! – азартно воскликнул папа.
Мимо шли прохожие, С виду все хорошие, Но, вскричав: «Ай, бегемот!» — Стали вдруг наоборот: Жалкие, трусливые, Я:
Потные, плаксивые. Папа:
Но ожили лица их: – Браво! Бис! Ми-ли-ция! Пистолетов двадцать пять Шли прохожих выручать. Я упрямо – своё:
Впереди – Маринка, Вовсе без корзинки. Папа:
Подошла и шепчет что-то На ухо гипо… гемоту! Я:
Тут подъехал грузовик, Погрузил всех сразу их. Папа:
Пробежал мороз по коже У раскрывших рты прохожих. Хором:
Впрочем, рты подобной масти, Называть удобней – пасти! Я, кажется, иссякла:
Разве может так присниться им, Двадцать пять солдат милиции… Отец:
С бегемотом! Налегке! Вместе мчат в грузовике! А знакомит всех друг с другом Безо всякого испуга… – Ну, давай! – махнул он рукой.
Я:
Девочка Маринка, Правда, без корзинки… – Меняем декорацию, – подмигнул отец:
Через час гиппопотам, Подъезжает к воротам. Дядя отворил ворота, Пропуск выдал бегемоту. Я, недоуменно:
– «Дядя»?
Папа, с хитрецой:
Дядя мокрый, дяде жарко. Дядя – сторож зоопарка. Вот забор, а вот – река, Кончен путь грузовика. Зверь худой, совсем без пуза, Я, с готовностью:
Покидает жесткий кузов. Папа:
И, вздохнув как человек, Сделав небольшой разбег, Плюхнул в воду – с треском, с хрустом! Здесь Маринке стало грустно… Дальше вновь пошли вразнобой!
Зверь, веселый, всплыл со дна: «Приглашаю вас сюда! За гуманное спасенье Угощаю всех бассейном. Здесь прохладно, все ко мне: Доиграемся на дне!» Но сказал, поправив бант На Маринке, лейтенант: «Человек, брат, под водой… Этот номер – цирковой! Каждый хочет быть живой И ходить к себе домой. Извини, товарищ зверь, Мы на службу все теперь!» Вновь, вздохнув как человек, Бегемот взглянул наверх, Улыбнулся во всю пасть и… Пожелал Маринке счастья! – Давай, дочь, заканчивай!
Пробежала сто дорог, Не жалея своих ног, Девочка Маринка (Жаль, что без корзинки). Папа, с намеком:
Дома долго объясняла, Как корзинку потеряла… Я, заносчиво:
Но зато, поверь мне, мама, Мы спасли беги… потама! – Сашенька, это здорово, просто здорово! – воскликнул Григорий, когда я закончила декламацию. – Скажи, это стихотворение было опубликовано? Оно, на мой взгляд, достойно публикации.
– Ой, что ты. Для папы это была лишь несерьезная развлекаловка в угоду младшей дочке. Можно сказать, единичный случай! Правда, Лиза имела наглость прочитать этот стишок перед своим подшефным классом, то есть перед моим классом. Не обозначая авторства, правда. Она даже придумала концовку, в воспитательных целях:
Ну вот и кончился рассказ. Теперь, ребята, ждем от вас: А вы такого, с кем беда, — Спасали? Где? Кого? Когда? – И какова была реакция класса?
– Всем понравилось, какая может быть реакция? Училка, правда, критиковать начала за некоторую странность стихотворного размера, но Лиза шепнула ей, кто является автором, и та запнулась. Перед папой учителя буквально благоговели.
– Наверное, было легко учиться за спиной такого знаменитого отца? – В трубке раздается громкий хруст.
– Ну, как посмотреть, – замялась я. – Не сказала бы, что особо легко. – И, чтобы переключиться с этой скользкой темы, интересуюсь: – А чем это ты хрустишь?
– Яблоком.
– Ты так любишь яблоки?
«Так», что даже во время нашей романтической беседы без них не обойтись? Подковырки он не слышит.
– Я жить без них не могу. Когда не успеваю съесть утром, обязательно беру с собой на работу и крушу-крушу!
– Потешное определение.
– Так комментировала мама этот процесс: «Нормальные люди яблоки едят, а Гришенька их крушит».
Гришенька, как трогательно. Вряд ли кто-либо называет его так нынче. Солидный человек, директор крупной компании с мировым именем. Правда, и само имя, и то, что оно мировое, я узнала недавно, но это и неудивительно. Откуда мне знать, кто определяет и проводит в жизнь финансовую политику в Соединенных Штатах? Никогда прежде меня это не интересовало, да и теперь, признаться, сильно не волнует.
Когда он попытался доходчиво объяснить мне, в чем заключается его работа, я не поняла ни слова, к своему стыду. Слишком мудрены для моих гуманитарных мозгов эти его экономические изыскания, переложенные к тому же на американский лад.
– А как к тебе обращаются коллеги?
– Мистер Стил или доктор Стил. Друзья же зовут меня Грегори.
– Признаться, я до сих пор не знаю, как лучше к вам обращаться… мистер…
– В самом деле? А как тебе хочется ко мне обращаться?
Он любит ставить людей в неловкое положение. Вместо того чтобы помочь, усложняет задачу.
– Я вот, кстати, терпеть не могу свое имя, – решила схитрить, уводя от ответа, который еще не придумала. – Всегда недоумевала: зачем меня назвали мужским именем? Видно, так сильно ждали мальчика Сашу, что решили не выдумывать ничего нового…
– Скажи, девочка Саша, а тебе нравится, как называет тебя сестра? Я случайно подслушал, прости.
– Конечно, нравится, но это домашнее имя, так именуют меня только самые близкие люди.
– Вот как? Буду знать. Ну что же, как ни прискорбно, я вынужден тебя покинуть. Нужно работать. До завтра, Алечка…
Хорошо, что до завтра. А то у меня неожиданно екнуло сердце, после этого «…вынужден тебя покинуть». И в особенности после ласкового «Алечка»!
– До завтра, Грегори… ий.
А ведь я абсолютно не располагаю сведениями, как он выглядит. С его качествами и устремлениями все более-менее ясно, а вот внешность пока туманна. И тут я по сравнению с Грегори нахожусь в самом невыгодном положении. Он-то имеет перед глазами мою фотографию, а я его – нет.
Правда, нахальное воображение уже вырисовывало некий портрет. Надо признаться, весьма соблазнительным он мне представлялся! Во-первых, наделенный столькими достоинствами мужчина, с роскошным бархатным голосом не может быть несимпатичным! Во-вторых, только красивые, яркие, незаурядные люди впечатляли меня и приходились по вкусу. А Грегори уж очень мне приходится. И по душе, и по уму, и даже по сердцу. То-то оно колотится после каждого разговора!
Глава 5. Очень важное дело
– Доброе утро, Алечка!
Как приятно. Он не обманул!
– Доброе утро, Грегори! Сколько у тебя сейчас на часах?
– Глубокая ночь. Я еще не ложился, все ждал твоего пробуждения. Теперь зато смогу спокойно уснуть. Видишь, как мы далеко пока еще друг от друга… Ты встречаешь рассвет, когда я провожаю зарю. Чем будешь заниматься сегодня?
– Сегодня я не работаю, но у меня есть одно важное дело.
– Вот как? Что ж, удачного тебе дня!
– А тебе – спокойной ночи.
Мое важное дело заключалось в посещении Востряковского кладбища. Там похоронена мама Григория. Идея поездки зародилась у меня после рассказа о том, каким потрясением стала ее скоропостижная смерть. Несколько лет он не мог прийти в себя, испытывал ежедневную саднящую боль. Мама всегда была самым близким человеком. Самым любимым. И то, что он много лет не видел ее могилу, то, что он не имеет возможности ее посещать, за ней ухаживать, как делают это все нормальные люди, отдающие долг ушедшим близким, это – его личная трагедия.
Вот я, поразмыслив, и поехала на кладбище. Купила букетик цветов, взяла с собой ведерко, тряпку, маленький веничек и моющее средство. Думала, прибраться, а после сфотографировать памятник с разных сторон. Чтобы он смог хотя бы таким образом убедиться, что с маминой могилой все в порядке.
Но, найдя нужное место, была удивлена, в каком ухоженном состоянии все находится. Моя уборка не требовалась. Положив цветы рядом с памятником, я сделала несколько фотографий. С разных ракурсов.
– Простите, а вы что это тут делаете? – раздался голос у меня за спиной. Оглянувшись, увидела пожилую женщину в спецодежде и с огромным мусорным мешком.
– Здесь запрещено фотографировать? – растерянно спросила у нее.
– А зачем это вам? – подозрительно глядя на меня, продолжила она допрос.
– Потому что собираюсь отправить снимки сыну покойной. Почему вас это интересует?
– Потому что я слежу за этой могилкой уже много лет. И между прочим, последние месяцы совершенно бесплатно, хотя ваш знакомый обещал мне регулярно за это платить. Я ведь не обязана следить за всеми брошенными могилами! А он за столько лет ни разу не появился и даже не поинтересовался. Плохой он человек, вот что я вам скажу! – припечатала она.
– Зачем вы так говорите? Он ведь живет за океаном и не имеет возможности…
– Во-во, – злорадно перебила она, – «за океаном». Небось живет припеваючи, а денег жалеет даже на уборку могилы матери! Но вы ему передайте: больше я бесплатно убираться здесь не стану. У меня и без того работы хватает.
– Послушайте, я не в курсе этих расчетов, но думаю, здесь какая-то несогласованность. Кто прежде передавал вам деньги за уборку?
– Приятель этого американца передавал. Сначала-то уговаривал меня, обещал деньги каждый месяц и всякие подарки. И вот – ни слуху ни духу.
– Сколько вам платили?
Женщина задумалась.
– Да толком не помню, каждый раз по-разному, но исправно, по крайней мере. А теперь вот вообще ни копейки, разве так можно? – Она подняла с земли мешок и горестно побрела прочь. – Так ему и передайте: не буду убираться больше, уж как хотите, не буду…
– Подождите, не уходите! – взмолилась я. – Обещаю вам сегодня же разобраться в этом недоразумении. Пожалуйста, не оставляйте эту могилу без уборки. Вот, возьмите, – я поспешно достала из кошелька двести долларов и протянула их женщине, – этого хватит, чтобы компенсировать недоплату?
– Ну, спасибо, – обрадовалась та и миролюбиво добавила: – Не беспокойтесь, раз так, я буду продолжать убираться. Вы только передайте своему знакомому, что друг или кем он ему приходится – нечестный человек. Так что, – она с надеждой взглянула на меня, – может быть, лучше вы будете передавать денежки?
Покинув кладбище, я задумалась, куда мне двинуть дальше. С утра я запланировала посетить спортивный магазин. Димка второй год мечтал о велосипеде «Школьник». Двести долларов, так импульсивно отданные мною незнакомой женщине, являлись подарком добрых родственников ко дню рождения Димки. Конечно же именно на них я планировала приобрести двухколесного приятеля сыну. И вот, в секунду – ни денег, ни велосипеда.
Зато сделала доброе дело. Остается утешаться этим. Ведь как удачно сложилось, что именно сегодня доллары оказались в моем кошельке. Обычно с валютой я предпочитаю по улицам не расхаживать. Да она, собственно, и сама не часто захаживает ко мне в гости. Так, по праздникам, в качестве подарка разве что.
Как-то раз мы с друзьями взялись подсчитывать, что для кого означает выражение: «быть без денег». И сколько, по мнению каждого, у него должно быть в кошельке, чтобы он начал чувствовать себя неуютно. Минимум то есть каков? Просто удивительно, до чего разнились ответы. Для меня, скажем, минимум, это когда денег остается ровно на дорогу до дома. А для одного моего бывшего приятеля это были как раз 200 долларов США. То есть именно та сумма, от которой я сегодня так легкомысленно «избавилась». Словно бы для меня сегодня тоже был минимум, случайно завалявшийся в кошельке. Но о чем тут было раздумывать? Представляю, как огорчился бы Грегори, узнай он как-нибудь после, что могила его дорогой мамы находится в запустении, покрытая гниющими листьями и паутиной. Какой болью это отозвалось бы в его сердце! А мне сегодня это удалось легко предотвратить. И теперь я горжусь собой. Да.
Вопрос только, что сказать ребенку? Кстати, через два часа уже пора его встречать из школы, времени в обрез. Зайду, пожалуй, на рынок в Теплом Стане, куплю чего-нибудь, чтоб по-быстрому сварганить ужин.
Бесповоротно потратила оставшиеся деньги на кочан капусты, четыре яблока, замороженные котлеты «Богатырские», банку консервированного горошка да пакет стерилизованного «долгоиграющего» молока. Ну а на сдачу купила два пирожных «картошка». В конце концов, хоть какое-то утешение.
Спустилась в метро. Еще сорок минут, и я на месте. Заеду в школу, потом быстренько домой, сынок пополдничает молоком со свежей «картошкой», пока я соображу ужин.
Вдруг нестерпимо захотелось съесть одно из двух пирожных. Вот прямо в метро, не доезжая до дома. Так, до одури, немедленно! Я что, не имею права? Кто мне может запретить, собственно?
Я вонзилась зубами в вязкую сладость, слизнув предварительно верхний лепесток жирного сладкого крема. Прикрыв глаза (чтобы не видеть осуждения окружающих), растворилась в собственных, почти детских ощущениях. Видела бы меня мама! Нам никогда не позволялось жевать на улице, а тем более в общественном транспорте. Это считалось верхом неприличия, грубым нарушением этических норм и пищеварительного процесса. Как много преимуществ во взрослой жизни всё-таки.
Открываю глаза. По вагону плавно шествует в мою сторону беременная нищенка с протянутой рукой и картонной табличкой.
«Хочу есть», – написано на табличке. Сердобольные граждане кладут ей в руку монетки. Она доходит до меня и останавливается с выжидательным видом. Половинка пирожного застревает у меня по пути в пищевод. Я в полной растерянности. Я сочувствую голодной беременной женщине, но денег у меня не осталось даже на трамвай. Последние потратила на два пирожных, одно из которых застряло в горле. Она продолжает ждать от меня материальной помощи, не сдвигаясь с места. Окружающие косятся на нас с неодобрением. Может быть, предложить ей откусить от моего пирожного, думаю я. Неловко как-то. Она нависает надо мной, держа руку с мелочью на уровне моего лица, и я не выдерживаю, сдаюсь. Почти с раздражением протягиваю ей пакетик с нетронутым пирожным, предназначенным для Димки. Надеюсь, искренне надеюсь, что откажется, уразумев, что предлагаю ей последнее, постесняется взять…
Вагон останавливается на станции. Беременная нищенка в буквальном смысле слова выхватывает у меня из рук пакетик с пирожным и стремглав выскакивает из вагона. Даже не поблагодарив, не кивнув, хотя бы для пристойности. Вот какая неблагодарная!
«Я ужасная мать, – думаю, – ужасная. За один день, прямо-таки бездумно, лишила собственного ребенка сразу двух радостей жизни».
– Мам, ты почему грустная? – спрашивает Димка по дороге домой.
Не выдержав мук совести, выкладываю как на духу историю с пирожными. Каюсь, мол, так и так: одно необдуманно съела, другое бездумно отдала.
– А это пирожное как называлось?
– «Картошка» называлось, – сокрушенно сознаюсь я голосом Пятачка, не донесшего целым до ослика Иа воздушный шарик.
– Мам, так я же не люблю такую картошку! – восклицает ребенок. – Мне сейчас чипсов бы… с беконом… – Он мечтательно причмокнул.
Телефонный звонок раздается, едва мы переступаем порог квартиры.
– Ну, рассказывай, Саша, как оно – твое важное дело?
– Доброе утро, Григорий. Всё задуманное выполнено с лихвой.
– Как-то загадочно ты об этом сообщаешь.
– В самом деле? По-моему, обычно…
– Наверное, ты занята?
– Вовсе нет.
– Чувствуешь себя неважно?
Как же ему сказать?
– Я немного… огорчена.
– Так-так, и кто тебя огорчил? – В голосе слышится напряжение.
– Грегори, а можно сначала задать тебе один деликатный вопрос?
– Конечно, спрашивай.
– Скажи, пожалуйста, а кто следит за могилой твоей мамы?
– Мой старый друг Виктор Волчанин. Я перевожу ему деньги, которые он затем ежемесячно выплачивает уборщице.
– Ты доверяешь этому Виктору? Ты уверен в его порядочности?
– У меня еще не было повода усомниться… а почему ты спрашиваешь?
– Потому что повод появился у меня! Этот Волчанин – никакой тебе не друг, вот что, – выпаливаю я.
– Саша, объясни, на каком основании ты делаешь подобные заявления. Саша! – В его голосе звучит металл.
Я экспансивно выкладываю все, что сегодня узнала. Чувствую себя при этом довольно глупо, но справедливость-то должна быть восстановлена!
– Эта женщина сказала, что ей ничего не платят? Целый год? Ты не ослышалась? Не далее как неделю назад в очередной раз я перевел деньги на карту Виктору…
– Вот уж не знаю.
– Что же с маминой могилой? Выходит, она запущенна, заброшена? – Его голос звучит глухо.
– Гриша, пожалуйста, не беспокойся. Эта добрая женщина следит за ней. Могила чистая, прибранная, памятник в порядке. Я его специально сфотографировала с разных сторон, снимки напечатаю и передам тебе.
– Алечка! У меня нет слов! Как замечательно ты это придумала!
– Просто поняла, как важно для тебя все, что связано с мамой, – смущенно изрекаю я.
– Да, это так. Ты правильно поняла. Не надеялся я увидеть мамину могилу никогда больше. Даже на фото.
Пауза.
– Спасибо тебе, милая. Милая, славная девочка.
Приятно. Странно только, почему его не волнует вопрос оплаты?
– Не за что, Гриша.
Пауза. Может быть, намекнуть?
– Как это – не за что? Никто до тебя ничего такого не сообразил. А ты сообразила. Поехала, нашла могилу, памятник сфотографировала. Молодец.
Хорошо, что оценил. Дальше-то что?
– Надо теперь придумать, как выкрутиться из этой неприятной истории.
– Не волнуйся, Гриша…
Наконец-то могу рассказать!
– Мне удалось договориться с уборщицей, – произношу, не скрывая гордости, – она не бросит могилу, будет и впредь следить за ней.
– Что значит – договорилась? С ней надо срочно расплатиться!
– Я решила и эту проблему, – сообщаю еще более горделиво.
– Но как, Саша?
Рассказываю ему как. Стараюсь при этом держаться невозмутимо и слегка небрежно. Мол, это такие пустяки, такие пустяки для меня…
– Я потрясен, – говорит он. – Саша, я потрясен!
Глава 6. Заокеанский презент
Звонок в дверь нарушает утренние сборы.
– Кто это? – округляет глазенки сын.
– Не знаю, Дим. Ты доедай кашу, я пойду открою.
В дверной глазок вижу розовый куст. С удивлением отворяю.
– Александра? Доброе утро. Извините за раннее вторжение, боялся не застать!
Молодой человек передает мне букет упругих роз и подарочный пакет с ручками:
– Это вам.
– Мне?! Но от кого, простите?
– А это вы должны знать, – оглядывает меня с нескрываемым любопытством. – Я всего лишь посыльный…
Видок у меня и впрямь непрезентабельный, понимаю его недоумение. Для получения подобных подношений следовало бы выглядеть более пристойно. Даже если и в халате, то непременно шелковом или атласном, расшитом павлинами. Халат, впрочем, может быть и бархатным, перехваченным поясом с длинными кистями. Головка обязательно уложена в аккуратную прическу, из-под которой небрежно так пробиваются несколько непослушных прядок. Источать желательно запах ненавязчивых, но дорогих духов. Или же душистого мыла. На худой конец. Но принимать дары всенепременно холеными наманикюренными ручками.
А я, понимаешь, стою тут растрепанная, расхристанная, растерянная, в наспех запахнутом махровом халатике двенадцатилетней давности и соответствующей застиранности, в стоптанных тапках и абсолютно без маникюра. Но я же не ждала посыльных в столь ранний час! Я вообще не принимаю так рано. Обычно.
– Мне надо где-то расписаться?
– Нет-нет, до свидания, всего хорошего.
– Мам, мам, тебя к телефону, – зовет Димка.
– Всего хорошего, спасибо, – захлопываю дверь. – Алло, – взволнованно говорю в трубку.
– Здравствуй, моя милая-милая Алечка, – слышу я желанный голос. – Доброе ли у тебя утро? И какие у тебя новости?
– Новости? – переспрашиваю растерянно.
– Ну да, у тебя ведь есть новости, не так ли?
– Ах, да, представляешь, собираю я ребенка в школу, и тут…
– …неожиданно звонят в дверь? – продолжает за меня он.
– Да… – слегка теряюсь я.
– И тебе вручают букет свежесрезанных роз?
– Ну, примерно так, – начинаю догадываться я, – но… это невозможно!
– …а еще тебе передают…
– …бумажный пакет, но его я не успела открыть…
– Давай так. Приходи в себя, спокойно все рассмотри, а я тебе перезвоню. ОК?
– ОК, – машинально отвечаю я.
Вот теперь до меня доходит, что кино, в котором я живу последние три недели, выходит за рамки экрана и обретает вещественную форму. Это ошеломляюще и даже парадоксально… Я никогда еще не получала рано утром цветы с посыльным, впрочем, у меня никогда и не было таких кавалеров, тем более поклонников… нет, все не то, не то. Не могу же я назвать его возлюбленным. Рано это и опрометчиво весьма.
Но сердце забилось. В упоении. И для него, можно сказать, возникли вновь… и божество, и вдохновенье, и…
Да уж. Давно не билось сердце мое в таком учащенном ритме.
В пакете находится красивая коробочка. Открываю ее с замиранием сердца и вижу: в мягком углублении возлежит спрятанный в черный бархатный мешочек флакон с духами в форме объемного яйца. Сверху – золоченый бант, усыпанный бриллиантами. Не натуральными бриллиантами, разумеется, хотя играют они буквально как живые. «White Diamonds Elizabeth Taylor», – написано на коробке. Так и есть – «Белые бриллианты». От самой Элизабет Тейлор! Не знала, что она еще и духи производит. Восхитительный запах: густой, насыщенный, трепетный, страстный. В верхних нотах ощущается лилия, жасмин и что-то еще, нарцисс, наверное, а чуть позже вступают амбра… да, амбра и сандал. Обожаю цветы и всевозможные ароматы. В детстве таскала тайком с маминой полочки диоровские духи и душилась втихаря. Эти запахи всегда поднимали настроение. И самооценку. Когда они были на мне. Или, точнее, я в них.
Эти «Белые бриллианты» созданы для избранных. Для дорогих, уверенных в себе, роскошных женщин. Во всяком случае, не для задрыги в стоптанных тапках и с пустым кошельком. То-то посыльный рассматривал меня со скепсисом. И пакет передавал как-то недоверчиво. Кстати, внутри я еще приметила белый конверт. Куда он делся?
– Димка, что ты такое творишь? Разве не знаешь, что чужие письма открывать нельзя? – вырываю из рук сына разорванный конверт.
– Мам, но это же не письмо!
Я уже поняла, что не письмо. Из конверта рукой сынишки были извлечены пять стодолларовых купюр.
– Что это, мам? Это нам? Настоящие доллары?
– Подожди, Дим, отвечу на звонок, ты пока ботинки шнуруй, а то опоздаем.
– Да, алло!
– Алечка, милая, ну как, всё рассмотрела?
– Грегори!
– Для тебя просто Гриша.
– Гриша, Гришенька…
– Так-так, мне нравится, продолжай!
– Спасибо тебе! Это так красиво, очень красиво.
– Розы хороши?
– Розы прекрасны, духи восхитительны, я такой красоты в жизни не видела и… не нюхала!
– Их мне лично подарила Лиз со словами: «Презентуй от меня своей супруге».
– Лиз?
– Лиз Тейлор, она выпускает эти духи с одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Сегодня это самый успешный звездный парфюм.
– Ах вот даже как? Сама Лиз Тейлор? Подарила прямо лично тебе? И презентовать велела… кому? Супруге? Прости, я взбудоражена.
– Ты все прекрасно слышала. Я долгое время не решался их никому преподнести. Точнее, никто их не заслуживал. Теперь они – твои по праву!
– Гриша! Так чудесно и так ответственно!
– Да, я рад, что ты осознаешь это.
– Но… зачем ты передал мне деньги? Столько денег?
– Во-первых, я тебе задолжал, это раз.
– Но в конверте не двести долларов, а пятьсот!
– Совершенно верно. Тебе скоро потребуются средства на оформление визы, это – два. Ну и на короткие вспомогательные траты. До твоего отъезда ко мне тебе этого должно хватить.
Он оказался прав. На оформление визы ушло всего сто долларов. Мною занимались представители российско-американской фирмы по рекомендации Грегори. Точнее сказать, это я была представлена им по его рекомендации. Они возились со мной, как с дорогой хрустальной вазой, взяв на себя практически все хлопоты с утомительным оформлением. Однако на последней стадии – принятии пакета документов возникло неожиданное препятствие. Американская сторона пожелала побеседовать со мной лично.
– Понимаете, – словно бы оправдываясь, объяснил сотрудник компании, помогающей мне с оформлением, – в вашем случае есть большой положительный момент: у вас здесь остается ребенок, а это в глазах американцев главная гарантия возвращения. Но есть также и большой минус, из-за которого вам не избежать собеседования в посольстве.
– Какой же минус? – испуганно спрашиваю я.
– Вы – молодая и, видите ли, красивая женщина, – звучит ошеломляющий ответ.
– Повторите, пожалуйста, еще раз про мой «минус», – по-детски ликую я, тогда как должна была расстроиться. Затем что услышала из уст официального лица не критику в свой адрес, а получила неожиданный комплимент. Да еще при таких необычных обстоятельствах!
Грегори огорчился, когда я транслировала ему разговор с посредниками, однако не преминул отреагировать на их последнее заявление должным образом:
– Так ты в самом деле настолько красивая, что тебя страшно выпускать в мир чистогана и желтого дьявола?
И активно принялся меня инструктировать. Ни в коем случае не должна раскрыться истинная причина данной поездки.
(Кстати, а какова истинная причина?)
Его имя также не должно фигурировать. Ни при каких условиях.
(А если начнут пытать?)
На мое имя оформлено приглашение от серьезной американской компании. Так что я еду по бизнесу.
(По какому, интересно?)
Он звонил по нескольку раз в день. Сначала – чтоб пожелать доброго утра. Затем, чтоб доложить, до чего сильно мечтает поскорее меня увидеть. А вечером, перед тем, как пожелать мне доброй ночи, наговориться всласть. Это были яркие, впечатляющие разговоры. По нарастающей. Я не понимала, когда он спит. Как может потом работать. Когда спрашивала об этом, отвечал, что давно не испытывал такой нестерпимой потребности в общении и такого волнения, как теперь. Что уже представить себя не может без наших долгих бесед. Без моего голоса, шуток, смеха, милой болтовни.
– Сегодня я получил телефонный bill за последний месяц. Поразительно! Никогда я столько не наговаривал по телефону. Что это означает, не знаешь?
– Я тебя разоряю? – предположила простодушно. Судя по всему, он говорил о квитанции, об оплате телефонных переговоров. Мне даже представить сложно, сколько сот долларов набежало за наши ежедневные многочасовые беседы!
– Знаешь, Алечка, я слышал, что существует любовь с первого взгляда. Но любовь с первого телефонного звонка? Такого предположить даже я не мог! Так вот теперь, увидев счет, убедился: это серьезно!
– Сказанное следует расценить как признание?
– Расцени, как считаешь нужным. Удивительно, но я просто не ведаю, как жил без тебя все эти годы? Точнее, без наших телефонных разговоров!
– Безрадостно жил, должно быть, – поддела я зачем-то. Вероятно, от смущения.
– Да, невесело, – подтвердил он в тон мне, – как теперь понимаю.
Сама, признаться, уже и не представляла, как жила прежде. Совсем, казалось бы, недавно.
Упиваясь нашим общением, я незаметно и последовательно втягивалась в него все сильнее, всё глубже.
Мне уже было все равно, как Григорий выглядит внешне, настолько совершенным рисовался в моем воображении его образ. Как-то раз, правда, он проговорился, что накануне кто-то из друзей чмокнул его в лысину.
– У тебя есть лысина? – воскликнула пораженно.
Это обстоятельство несколько разрушало мое представление об идеале.
– Имеется, – невозмутимо ответил он. – Кстати, лысина, по определению моей бывшей подруги, не что иное, как «дополнительное место для поцелуев»!
Что же, пожалуй, с отсутствием пышной шевелюры можно примириться. И даже свыкнуться. Не в этом суть.
Григорий проявлял участие и заботу обо мне, невзирая на огромное расстояние. Наши беседы приобретали с каждым днем всё большую значимость. Глубину. И невероятную лиричность.
– Я сочинил сегодня ночью четверостишие, – сказал он накануне моего похода в американское посольство и с чувством прочел:
Стань моей бухтой тепла и света, С заботой вечной обо мне, Тогда все силы души ожившей, все краски лета, Отдам тебе! Я млела и плавилась. Впадала в чарующую подвластность – устоять не могла. Или не хотела? Меня увлекало, манило и затягивало куда-то неудержимо.
…Сочинил же какой-то бездельник… Глава 7. Что, бывает любовь на земле?
В нашей школе каждый год проводился стихотворный конкурс или, иначе говоря, конкурс чтецов. Всё было очень значительно: три отборочных тура, к судейству привлечена весьма компетентная комиссия.
Ежегодно, начиная с пятого и по восьмой класс (о котором пойдет речь), я принимала участие в этом конкурсе, старательно разучивая стихотворения на заданную тему. Но мне ни разу не удавалось подняться выше второго места, как бы я ни старалась. Почему? Потому что на протяжении многих лет мой отец был бессменным председателем жюри, и все остальные члены подобострастно равнялись на его мнение. А он считал нескромным ставить собственной дочери самую высокую оценку. Как же мне хотелось хоть раз в жизнь стать официальной, признанной победительницей!
Чтоб показать всем, чего на самом деле заслуживаю, какая я сама по себе (невзирая на знаменитого отца) талантливая.
Я в тот год читала «Смерть пионерки» Эдуарда Багрицкого. С таким надрывом, с такой болью, словно бы сама была Валей-Валентиной, умирающей от скарлатины, но не сдающей своих революционных позиций. Даже взмокла вся к финалу. Когда закончила, на лицах присутствующих, как мне показалось, было потрясение.
Первое место! Только первое!
Все повернули голову в сторону моего отца, то есть почетного председателя жюри. Он отрешенно молчал. Я видела, что ему (равно как и всем присутствующим) мое исполнение очень понравилось, но он, не сказав ни слова, скромно потупил взор. И всё!
Мне присудили второе место. Правда, в утешение позволили выступить на торжественном концерте, посвященном юбилею школы, с декламацией любого выбранного мною стихотворения. Спасибо и на том.
Праздничный концерт состоялся спустя неделю. Он готовился в обстановке всеобщей наэлектризованности. Занятия были отменены, точнее, заменены подготовкой к празднику, поскольку в тот год нашу замечательную школу впервые должно было посетить телевидение.
Телевизионщики тянули вверх по лестнице толстые кабели, опутывали ими актовый зал, устанавливали камеры и освещение, подключали микшер, проверяли звук. Свет ярких софитов постепенно нагревал воздух. Все вокруг бегали, суетились, украшали сцену, расставляли дополнительные стулья, готовили напитки и бутерброды для гостей. Выступающие заметно волновались. Все, кроме меня.
Я меланхолично стояла у окна второго этажа и смотрела, как уныло и монотонно дождь разрезает лужи. Я еще не решила, что буду читать и хочу ли выступать вообще. Неожиданно откуда-то сверху на меня снизошли стихи.
Горько гляжу за окно: Дождь. Нет окончанья тебе, Дождь! Как это грустно: Дождь, дождь… Как это скучно: Дождь, дождь… Серые влажные капли — Дождь, Словно протяжные вопли — Дождь! Ну, а прохожие-цапли, Дождь, В лужах твоих утопли, Дождь. Я не люблю тебя, тусклый дождь, Долгий, холодный и сонный, дождь. Вечно глядишь на тебя и ждешь, Ждешь, что устанешь ты и уйдешь. Но продолжаешь ты лить, Дождь, Словно по сердцу и в душу Бьешь, Словно не хочешь покоя, Дождь… Что же со мною такое, Дождь? Когда во время концерта ведущий объявил мое выступление, я, решительно шагнув на сцену, провозгласила:
– Унылая музыка Дождя. Неизвестный английский автор.
Все-таки я любила эпатаж! Иначе как объяснить то, что я отважилась в тот же день продекламировать со сцены это свежеиспеченное стихотворение? Пусть даже анонимно. Впрочем, мне было нечего терять.
Публике понравилось: зал буквально рванул аплодисментами.
– Почему же ты не прочитала эту чудную балладу на конкурсе? – спросила ничего не заподозрившая классная руководительница. – Тогда бы точно получила первое место.
Я лишь криво усмехнулась: победа мне могла достаться в одном-единственном случае: если бы председателем жюри был кто угодно, только не мой родной отец.
Отчего же все всегда убеждены, что быть дочерью известного человека – залог успеха? Отнюдь!
– Саша, можно вас на минуточку?
Повернувшись на голос, я сама себе не поверила. На меня смотрели иссиня-голубые глаза парня из команды телевизионщиков. Когда он, высокий, статный, в модных джинсах и кожаном пиджаке, едва появился в стенах школы, все старшеклассницы дружно заволновались. Просто рябь какого-то нездорового возбуждения пробежала по девичьим рядам. На протяжении всего вечера ему строились глазки, передавались записочки, а он будто бы не замечал эту повальную заинтересованность. Или был таким избалованным, что мог себе позволить невозмутимо заниматься своей работой, не реагируя ни на какие призывы со стороны активной девичьей половины?
А я… Я лишь вздохнула, увидев его впервые. Конкуренция была так многообразна и многолика, что я сразу же подавила в себе желания, мечтания и кокетливые позывы. И ушла печалиться к окну на втором этаже.
– Так можно вас, Саша?
Что означает сей вопрос, это его нежданное внимание, да и откуда, собственно, ему известно мое имя?
– Меня? – глупо переспросила я. – Вы не ошиблись?
– Именно вас.
– Да, слушаю, – едва произнесла, сдерживая клокочущее сердце.
– Скажите, Саша, а если я вам дам номер своего телефона, вы позвоните?
– Вы решили таким образом опробовать на мне метод Шахиджаняна? – не растерялась я.
Дело в том, что выступающий на вечере известный журналист-психолог, отвечая на вопрос школьника: «Как проверить, нравлюсь ли я девочке?» – ответил: «Дай ей свой номер телефона. Позвонит – нравишься, нет – значит, нет».
– Метод Шахиджаняна? – переспросил телевизионщик. – Вовсе нет. Я просто хочу пообщаться с вами вне стен школы.
– А вы работаете на телевидении? – спросила я, подавляя волнение.
– Да, но это не имеет никакого значения, – проговорил он быстро, видно, в моем вопросе он учуял предвзятость.
Что значит – никакого значения? Для меня или для него?
– Ну, хорошо, давайте ваш телефон, – как можно небрежнее произнесла я.
Он протянул мне небольшой листок бумаги, на котором уже был заранее написан номер телефона и имя – Денис.
Это было мое любимое мужское имя! И сам он был настолько великолепен, что я на целые сутки погрузилась в какое-то сомнамбулическое состояние. Я не могла поверить, что залетный принц, проигнорировавший целую толпу девушек, большинство из которых были признанными школьными красавицами, остановил свой искушенный взор на мне. Такого со мной еще не случалось!
Я готова была позвонить ему сразу же, как только добралась до телефона. Но проявила немыслимую силу воли. Я вела борьбу сама с собой целых двое суток. Больше выдержать не могла.
– Алло, – смущенно произнесла я, – Денис? Это Саша.
– Привет, Саша! – воскликнул он обрадованно. – Долго же ты собиралась с духом!
– Уроков было полным-полно, – по-глупому ответствовала я.
– Ну, справилась? Помощь не требуется?
Представив, как он улыбается, я покраснела. Хорошо, что он этого не видел.
– Я хотела бы узнать, Денис, а сколько вам лет?
– Ужасно много, – вздохнул он, – двадцать!
Ого! Да он просто старик. Мне-то всего пятнадцать. Что скажут родители? Подружки зато обалдеют.
– И давно вы работаете на телевидении?
– Недавно. Я полгода как вернулся из армии.
Час от часу не легче. Бывалый мужчина. Чем я могу быть ему интересна? Ужасно хочется узнать, да неудобно. Подумает еще чего…
– Если вопросов больше нет, предлагаю встретиться.
Ой. Так скоро? Я так не могу. Точнее, не умею. Не знаю как, потому что.
– Встретиться? Где? И что мы будем делать? – спрашиваю подозрительно.
Ответ обезоруживает:
– Я покажу тебе самое красивое место в Москве. Ты хорошо знаешь Москву?
– Наверное, хорошо. Да не могу взять в толк, где оно – самое красивое место?
– Давай до завтра? Всё увидишь своими глазами.
Я летела в школу на крыльях. Звенела капель, светило солнышко, в воздухе струилась свежесть и надежда – для меня наступила самая настоящая весна.
О, весна без конца и без краю — Без конца и без краю мечта! — нараспев повторяла я стихи Блока.
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю! И приветствую звоном щита!.. На химии с физикой я нетерпеливо ерзала, не находя нужного положения собственного тела. На литературе вызвалась читать Блока и настолько выразительно прочла, что получила заслуженную пятерку. На биологии дремала, утомившись.
После уроков старалась ступать как можно медленнее, чтоб растянуть время до свидания – моего первого настоящего свидания. Впереди было больше двух с половиной часов – целая вечность.
Интересно, что Денис нашел в такой худосочной дурнушке, как я? Хотя за последние полгода я всё же чуточку поправилась, точнее, налилась соком, по выражению мамы. И стала себя заставлять ходить с прямой спиной, медленнее, вдумчивее. Правда, по поводу внешних данных иллюзий как никогда не было, так и не возникло: до Лизы мне было далеко.
Что же его могло во мне привлечь? Может быть, у него извращенный вкус? Или он предпочитает дурнушек?
Я остановилась напротив своего любимого универмага. Сменой декораций внутри витрины также радостно отмечалась весна. Мрачные и тяжелые верхние одежды с меховыми воротниками и опушками уступили место демисезонным твидовым и кашемировым пальто, одно из которых словно магнитом приковало мое внимание. Оно было необыкновенным: цвета топленого молока, двубортное, с красивым воротником и широким поясом. Из-под воротника выглядывал бежевый шарф в элегантную клетку.
Подобный наряд не имел ко мне никакого практического отношения, но тем не менее он меня попросту околдовал. Минут десять я безотрывно любовалась им, мысленно примеряя на себя и отгоняя мысль о нашем взаимном несоответствии.
«Наверное, такие вещи предназначаются исключительным персонам, – грустно вздохнула я, – вон, как та, например, – краем глаза узрела в зеркальном отражении очаровательную девушку. Она стояла неподалеку и тоже любовалась выставленной в витрине моделью. Примерно столько же времени, сколько и я. И уходить явно не собиралась. Я повернула голову, чтобы получше разглядеть ее, но не увидела никого. Огляделась – никого нет. Ни справа, ни слева. Я одна стояла на тротуаре перед магазином. Вгляделась вновь в отраженный в витрине силуэт и не поверила своим глазам: из анфилады отражений на меня смотрела не просто привлекательная девушка, не какая-нибудь симпатичная или милая, а настоящая красавица! И этой красавицей была я! Я?!
Открытие так поразило меня, что я зашла в магазин и, преодолевая опасение услышать отказ, приценилась к увиденному в витрине пальто. Продавщицу, однако, не удивил мой вопрос, она предложила мне примерить единственный оставшийся в наличии экземпляр.
– Вам идет, – воскликнула она с плохо скрываемой завистью, когда я в него погрузилась, нет, скорее так: окуталась им. – Повезло же быть такой худенькой! Это последняя модель, и осталась она непроданной только потому, что сорок второго размера. Кстати, цена на него сильно снижена. Берете?
Я попросила отложить пальто, пулей помчалась домой и слёзно умолила сердобольную бабушку дать мне денег на покупку в счет скорого дня рождения.
Облачившись в обновку, спустилась в метро и поехала к «Университету». Не успев осмыслить до конца сказочное преображение, всю дорогу глазела в вагонные окна, беззастенчиво любуясь собой. Никак не получалось свыкнуться с мыслью, что прекрасная девушка в отражениях – не кто-либо, а я! Я! Я!
Теперь понимаю, почему Денис именно меня выделил из всей толпы. У него, должно быть, тонкий и изысканный вкус, вот почему. И вести себя теперь надо соответственным образом. Держать осанку. Не спотыкаться каждую минуту. Не говорить глупостей. Не тараторить и не перебивать. Но главное, не шмыгать носом. Боже упаси!
Оно со мной случилось – первое свидание. Настоящее! С взрослым, очень красивым парнем… Меня слегка потряхивало от волнения, и незаметно я вытирала потные ладошки носовым платком.
Он смотрел на меня с игривой улыбкой, от которой я таяла и, растекаясь, краснела. Как обещал, показал мне любимый город с самой высокой точки, откуда Воланд и его свита прощались с Москвой. Отсчет посещений Воробьевых гор начался в моей жизни именно с этого ослепительного, незабываемого, весеннего дня.
Влюбилась я стремительно, мучительно и практически безнадежно.
Внезапно появился ты Из ничего, из пустоты, Не думала, что можешь быть — Существовать, желать, любить… Я забросила занятия, подружек, любимые книги. На уроках бесконечно мечтала, сочиняла стихи и вырисовывала на полях тетрадок сердечки, цветочки и солнышки. Контрольные работы тупо списывала у соседа по парте, домой мчалась на всех парусах. Не снимая школьную форму, ложилась на диван (потому что в ином положении ожидание превращалось в невыносимую маету), ставила себе на грудь телефонный аппарат и ждала. Ждала-ждала. Бесконечно ждала. Кажется, и жить-то стала от звонка и до звонка. Я и не подозревала, что способна так сохнуть.
Между первой и второй встречами легла целая пропасть из времени.
Что ждет с тобой нас впереди, Не ведаю, не знаю я, Но главное, не уходи, Без нашего свидания. Утихнет все, пройдет, уснет, Но это всё не ранее, Как настрадаюсь я, и вот — Опять тоска, терзания… Денис звонил редко. Примерно раз в два дня. Он предлагал встретиться возле моего дома. Мы гуляли по бульварам час, реже – полтора. Разговаривали о каких-то пустяках. Или молчали, не зная, о чем говорить. Точнее, это я не знала, о чем можно с ним говорить. Я глупела и немела в его присутствии, да и он был немногословен, не задавал вопросов, ничего не предлагал. Я его не понимала. Он провожал меня до подъезда, прощался и советовал не огорчать родителей. Это всё!
Однажды он не звонил целых пять дней.
Тогда, из вредности, на его «алло!», я сделала вид, что не признаю этот голос. Позабыла и все тут.
– Привет, Лешка! – бодро прокричала в трубу. – Как я рада тебя слышать!
– Это никакой не Лешка, – мрачно отозвался он. – Это Денис.
– А-а, – изобразила я маленькое разочарование. – Привет, Денис. Я перепутала. Прости.
Мне казалось, что такая встряска должна скрыть не только истинность моих переживаний, но и настроить его на более решительный лад. Однако после этого Денис мог вовсе исчезнуть, а, возникнув через пару недель, сообщить в оправдание, что потерял записную книжку. Мой телефон конечно же он наизусть не запоминал. Будто бы.
– Алечка, детка, расскажи-ка мне о нем, – попросил как-то вечером папа, присев на край моей кровати.
– Что тебе рассказать, папа? – смутилась я. – Вообще-то маме я уже ответила на все вопросы. Она разве не поделилась с тобой?
Мама выслушивала мои ежедневные стенания и, видно, устав от них, направила ко мне отца. Или же он сам вдруг заинтересовался, не знаю.
Родители жили душа в душу и поздними вечерами, уложив нас, подолгу сидели на кухне, обсуждая каждый прожитый день с массой встреч, событий и животрепещущих новостей. А также полемизировали в основном о том, насколько достоверны создаваемые папой образы. Они дорожили этими спокойными вечерами, когда могли побыть вдвоем. Потому что часто, очень часто, после какого-нибудь театрального события или показа в Доме кино к нам заваливала оживленная богемная компания. До глубокой ночи творцы пили вино, громко рассуждали о современном искусстве, подтрунивали друг над другом, не стесняясь очень крутых речевых оборотов. Лизка всегда засыпала быстро и сопела как сурок, не реагируя ни на какой шум. Я же, напротив, спала чутко, и любое нарушение тишины могло взбудоражить меня, окончательно лишив сна. Когда гости шумели особенно активно, я не выдерживала и прямо во фланелевой пижамке выходила к ним.
«Нельзя ли потише? – спрашивала тонюсеньким голоском, вызывая у возбужденных хмельных людей неизменное умиление. Сквозь весь этот хмель я им мерещилась, вероятно, трогательным беззащитным ангелочком, которого каждый из них тут же норовил потискать.
Однажды, когда мне было лет восемь, я таким образом даже получила в дар стихотворение от дяди Жени Евтушенко. Он растроганно посадил меня к себе на колени и с ходу сочинил:
Почему такая стужа? Почему мороз кругом? Потому что тетя лужа Стала толстым дядей льдом! Спустя несколько лет мама обнаружила это четверостишие эпиграфом к подборке стихов Евтушенко в одном из толстых журналов. И даже обиделась на него за то, что он не указал, кому оно на самом деле было посвящено.
Родителям никогда не бывало скучно вдвоем. Глядя на них, я мечтала, что когда-нибудь и у меня будет такая же семья – любящий талантливый муж, большой светлый дом, наполненный голосами детей, которых у меня будет трое: два мальчика и девочка. Ну, в крайнем случае, двое – мальчик и девочка, обязательно разнополые, ни в коем случае не две девочки и не три, чтоб им всю жизнь потом не мучиться, как мне с Лизкой. А я буду всех любить одинаково, не делая между ними различий, никого не выделяя…
– И все же, Аля, сколько вы уже встречаетесь с этим парнем? – Папа был терпелив, но неуклонен. Странно, почему-то до этого мгновения моя личная жизнь не вызывала у него вопросов. Наверное, считал, что у меня ее просто не может быть.
– Три с половиной месяца и пять дней. Если это только можно назвать «встречаемся», – вздохнула обреченно.
– Чем он занимается?
– Работает помощником звукорежиссера и готовится поступать в Институт культуры.
– Понятно. Ну а к тебе он как относится?
– Как… к маленькой.
– То есть?
Я смущенно рассказываю о наших встречах, абсолютно одинаковых, безо всякого развития. О том, что Денис никогда не дарит цветов, зато несколько раз приходил на свидание с эскимо на палочке.
– Сколько-сколько ему лет? – недоуменно переспрашивает папа.
– Двадцать.
– И он не делает никаких попыток… за руку взять или… приобнять, что ли?
По-своему расценив его недоумение, отвечаю, как на духу, с неудержимыми нотками отчаяния в голосе:
– Нет! Никаких! Представляешь?!
– Странный парень, – задумчиво произносит папа, – наверное, он после таких встреч закусывает кулак или бьется головой о стенку…
Почему-то от сказанного мне становится смешно.
– Что это значит, пап? – хихикаю я.
– Скорее всего, он и впрямь считает тебя ребенком, что вполне справедливо. – Папа, улыбаясь, теребит мои рыжие вихры. – Ну, бог с ним. Давай подумаем, куда и с кем нам тебя отправить отдыхать в июле? – Он переключается на другую тему, утолив законное отцовское любопытство.
После первых в жизни экзаменов, которые я чудом не завалила, родители отослали меня к родственникам в Ригу. Вместе с дочкой своих друзей Анечкой. Мы с ней довольно быстро нашли общий язык. Потому что она, как я, была фантазеркой и болтушкой.
Если позволяла погода, прямо с утра мы отправлялись на Рижское взморье. Нежились на солнышке. Загорали. Мечтали вслух. Бродили по берегу, собирая ракушки. Я один раз даже отважилась занырнуть в прохладное Балтийское море. Словно бы желая, окунувшись с головой, выстудить из нее страдания по Денису. Он не звонил мне больше месяца, и я ощущала каждый день как катастрофу, крушение всех чаяний.
Когда шел мелкий, но совсем не противный дождик, мы часами с наслаждением бродили по прекрасному старому городу, не тронутому советским зодчеством. Любовались готической архитектурой, рассматривали шпили и башенки, старинные резные постройки, барельефы с горельефами. Проголодавшись, потчевали себя сырными булочками с горячим шоколадом в крошечных кафешках, наполненных упоительными кофейно-ванильными запахами. Всё это было так не похоже на московскую жизнь, с ее темпоритмом, на особенности нашего привычного бытия, что казалось, будто бы попали мы в другой, непостижимый мир: размеренный, нарядный, вкусный и радостный. Иначе говоря, занесло нас в заграничное государство. Государство, граждане которого прекрасно понимают русский язык, да и расплачиваться там можно рублями.
А еще мы строили глазки симпатичным латышским мальчикам, ловя на себе порой и их заинтересованные взгляды. Дальше взглядов, впрочем, дело ни разу не заходило. К сожалению…
Не получалось полностью отвлечься и выкинуть из головы свою несчастную любовь. Мысли о Денисе настигали меня в любом месте, заставляя страдать.
Порой изо всех сил пыталась убедить себя в его несостоятельности, в его несерьезном ко мне отношении, вызвать спасительную досаду, раззадорить обиженное самолюбие, попросту разозлиться на него! Но… когда вспоминала его глаза или как на нашем последнем свидании, осторожно взяв мою руку, он поцеловал каждый пальчик и прошептал: «Милая, милая…» – я готова была взвыть белугой. Зачем я тогда отдернула руку? Зачем отпрянула, впервые услышав от него нежные слова? Почему меня никто не научил, как правильно вести себя с мальчиком, который нравится? Почему нас с пристрастием обучали избегать любых контактов, изображая из себя гордячек и недотрог, а любить и отвечать на любовь не выучили?
Страсти стынут на гребне волны, И поспешно уносятся вдаль, Почему из души глубины, Выплывает одна лишь печаль? Друг мой, Море, ответ подскажи, Я себя разгадать не могу! Отчего я скрываюсь в глуши? Для кого я себя берегу? Однако за время, проведенное в отрыве от дома и от Дениса, я постепенно привела в порядок мысли. И решила вести себя по-другому. Быть отзывчивой, уравновешенной и, наконец, взрослой. Правда, в том только случае, если он позвонит мне сам.
Всю дорогу из Риги мы обсуждали с Анной и двумя соседями по купе новости театра, кино и наших любимых артистов. В частности, сошлись на общем восхищении творчеством Владимира Высоцкого, который совсем недавно создал сразу два абсолютно разных экранных образа – Дона Гуана у режиссера Михаила Швейцера и Глеба Жеглова у Станислава Говорухина. Я была очарована воплощенным им типом мужественного борца с бандитами, в то время как Аня страстно доказывала, что такая роль упрощает Высоцкого, приземляет, ограничивает, что ему нужно играть классические и утонченные роли, такие как Гамлет, арап Петра Великого или как тот же Дон Гуан.
На Рижском вокзале Аню встречали родители. Меня не встречал никто.
– А где мои?.. – спросила я, озираясь.
– Сашенька, – сказал Анин папа, – родители не смогли приехать и попросили, чтоб мы тебя проводили до дома.
– Что случилось? – Я похолодела от ужаса. – Что с ними??
– Они поехали на похороны, – пряча глаза, ответила Анина мама. – Дело в том, что сегодня ночью умер Высоцкий.
Я даже сразу не поняла, о чем речь. Ему же всего сорок два года, он в самом расцвете актерской карьеры, только вчера мы говорили о его киноролях!
Всего полгода назад папа заново познакомил меня с Владимиром Семеновичем, и, в отличие от предыдущей встречи, когда я выглядела беспутным подростком, на сей раз тот долго не отпускал мою руку, а как-то многозначительно покачивал ее, с проникновенной улыбкой глядя в глаза.
А еще раньше подарил свою гениальную пластинку «Алиса в стране чудес», которую мы с сестрой выучили наизусть, можно сказать, затерев до дыр. Он даже написал нам с сестрой на развороте обложки пожелание: «…чтоб были красивыми и счастливыми».
Что же теперь и как же это? Я захотела тут же поехать в театр, где проходила панихида, но это оказалось совершенно невозможным. Родители, позвонив оттуда, сказали, что не сумеют меня протащить через толпу людей и милицейские кордоны, плотно окружающие театр. Мне стало еще горше.
Бабушка налила в глубокую тарелку мой любимый куриный бульончик с клецками, который согласно семейной традиции готовился в двух случаях: когда кто-то из нас болел или в связи с возвращением из дальних поездок. Этот вкус являлся отличительной приметой самого уютного на свете дома, дома моего Детства. Но сегодня есть было трудно. Комок стоял в горле. Казалось, я потеряла родного и близкого человека.
– Алечка, тебя к телефону, – позвала бабушка.
– Аллё, – бесцветно сказала я в трубку.
– Привет, с возвращением, – сразу и не поняла, кто это, хотя прежде, при первых звуковых колебаниях этого голоса, вся превращалась в вибрацию.
– Привет, – ответствовала так же невыразительно. – Откуда ты узнал про возвращение?
– Я уже звонил. Ты не рада мне?
– Рада, – вяло ответила, сама себе дивясь.
– Тогда почему у тебя такой невыразительный голос?
– Устала с дороги, – почему-то соврала я.
– А, понятно. – Небольшая пауза. – Какие планы?
– Не знаю… Наверное, никаких.
– Тогда вот что. Приезжай ко мне! Отдохнем вместе.
– Что? К тебе? Как это? – Я даже встрепенулась от неожиданности.
– Возьми такси и приезжай. Это не сложно. Я тебя встречу.
– Нет-нет, я не могу, – засопротивлялась было, но тут же, чтоб не казаться неучтивой, сказала: – Лучше ты.
– Знаешь, я всегда сам приезжаю к твоему дому, но сегодня устал – уработался. Давай ты ко мне приедешь, – и добавил едко: – Слабо?
Разговор принимал неестественный поворот. Я не узнавала Дениса. Ему была не свойственна напористость, тем более наглость. Да и чрезмерной инициативности прежде я за ним не замечала. Порой мне этого даже не хватало. И вдруг – настойчивое приглашение в гости и вызывающий тон… просто непостижимо! Я не знала, как реагировать.
Объяснить, что нас воспитывали слишком взыскательно? Что одной ездить в гости к молодым людям считается верхом неприличия? А его предложение таит в себе двусмысленность? И возможно, опасность? Хотя, честно говоря, мелькнула шальная мысль отбросить все предрассудки и рвануть к нему, забыв про приличия и здравый смысл! Не о таком ли тайно грезила, глядясь в бесстрастное Балтийское море?
Но что-то в его тоне меня все же насторожило.
– Так что же, – нетерпеливо произнес Денис, – может быть, ты просто не хочешь меня видеть?
– Хочу, – смущенно ответила я, сделав паузу.
– Тогда записывай адрес.
– Прости, но сегодня я не смогу.
– Знаешь, – резким тоном сказал Денис, – мне кажется, что тебе совсем неинтересны наши встречи.
– С чего ты это взял? – пролепетала я.
– Так, – усмехнулся он, – навеяло…
– Да нет же, я очень рада тебе, но сегодня, понимаешь, не могу никого видеть.
– А что особенного случилось сегодня?
– Как, ты что, не в курсе? Сегодня умер Высоцкий! – Мой голос задрожал.
– Ну, допустим, и что с того?
– Как это – что?
Разве у нормального человека сообщение о смерти может вызвать индифферентную реакцию? А в особенности о смерти ТАКОГО поэта, артиста…
– Подумаешь, – усмехнулся Денис прямо в трубку, – ну еще одним алкоголиком на этом свете стало меньше, – снова отвратительно хмыкнул.
– Не понимаю, как можно рассуждать столь цинично? Да ты знаешь, сколько народу пришло проститься с ним к театру? Я ужасно переживаю, что не смогла туда попасть! Люди стоят с раннего утра, от самого Кремля до Таганской площади, в огромной очереди, чтобы только отдать последний ему поклон.
– Кто стоит, ну кто стоит? Такие же, как он, алкаши и стоят! Уверяю тебя, ни один нормальный человек не попрется «отдавать последний поклон», – передразнил меня гнусаво, – какому-то пьянице. По крайней мере, среди моих друзей таких нет.
– Денис! – потрясенно сказала я. – Ты, правда, так думаешь?
Я еще надеялась, что это какая-то ошибка, глупая шутка, недоразумение.
– А что такое, лапа моя? Я тебя обидел? Задел за живое? Он что, твой сват, брат, и ты переживаешь так, что не можешь с места сдвинуться?
– Денис… это ужасно.
У меня всё сжалось в груди.
– Обиделась, надулась. А ты не надувайся, не надувайся! – и совсем уже с отвратительным смешком добавил: – А то… губки лопнут!
– Что??
– Ни-че-го, – отчеканил Денис. – С тобой мне всё ясно, – и повесил трубку, даже не попрощавшись.
Я упала ничком на кровать и дала волю слезам, которые с утра стояли близко-близко, но лишь теперь вырвались наружу. Я плакала долго, исступленно, мысленно просила прощения у Владимира Семеновича за то, что не прервала сразу же этот ужасающий разговор, не швырнула трубку, не сказала со всей отчетливостью вслух то, что должна была сказать. За то, что позволила так гадко разговаривать с собой этому жалкому, да-да, этому… недоразвитому типу. Кого я любила? По кому страдала?
Я оплакивала смерть Высоцкого.
Я оплакивала скоропостижную гибель своей первой беспутной Любви.
Глава 8. Здравствуй, мой далекий друг!
– Ответь, только честно, дорогая Алечка, у тебя когда-нибудь так было? – спросил Грегори.
– Так? Никогда! – уверенно ответила я.
– И что ты собираешься мне сказать?
На мгновение я задумалась.
Собеседование и все сопутствующие ему процедуры продлились несколько дольше, чем я предполагала. Трехчасовое ожидание у входа в американское посольство с семи утра в неутихающем волнении. Затем, уже внутри здания, еще более напряженная очередь к окошечку с суровым американцем, задающим провокационные вопросы. Прямо передо мной жестко развернули несколько человек, которые не смогли доходчиво объяснить, зачем им требуется данная поездка в Соединенные Штаты.
В тот момент подумалось, что, скорее всего, и мои доводы покажутся неубедительными человеку в окошке, и меня попросту не захотят пустить в недосягаемую Америку. И я никогда в жизни не увижу своего нового необыкновенного друга. Никогда не прикоснусь к нему, не посмотрю в глаза. Не послушаю с ним джаз в «Карнеги Холл» и оперу в «Метрополитен-опера». Не прогуляюсь вразвалочку по сверкающему Бродвею. А в музее «Метрополитен» не увижу поразившую меня в далеком детстве картину Эль Греко.
Я же такая невезучая! Мне стабильно не счастливится в любви.
– А ты трусиха, Саша, трусишка!
Грегори сам заметно нервничал и звонил буквально каждый час, невзирая на время суток, придумывая все новые и новые аргументы на русском, убедительные речевые обороты на английском, которые непременно должны были подействовать в случае любого непонимания. Оказалось, что эта поездка в Америку – самое важное в жизни. В его и моей.
– Запомни, Алечка, – сказал он мне накануне ночью, когда я совершенно обессиленная от напряжения последних дней призналась, что опасаюсь спасовать, сорваться, не ответить правильно на все вопросы интервью и не только получить отказ американского посольства, но и попасть в черный список невыездных лиц на всю оставшуюся жизнь. – Запомни, – повторил он. – У нас с тобой нет ни одного шанса, чтоб не встретиться. Ни одного. Провались ты на собеседовании, не сумей я выбить для тебя визу, мы все равно свидимся. Потому что я всегда достигаю того, чего сильно желаю. А увидеть тебя есть моя главная цель на сегодняшний день. И потому у нас с тобой нет ни единого шанса не встретиться.
Его слова на меня как-то странно подействовали. Они прозвучали среди ночи так убежденно, уверенно, внушительно, даже… несколько зловеще. Меня даже бросило в дрожь.
– Но как мы встретимся, провались я там? Ты сможешь приехать ко мне?
– Это исключено. Абсолютно. Есть масса других возможностей. Других стран, континентов, городов.
– Коммунизм неизбежен? – пошутила я дрожащим голосом.
– Именно так, именно так. В нашем случае он точно неизбежен.
Я потеряла аппетит, курила сигарету за сигаретой и похудела за последний месяц почти на пять килограммов! И это как раз было кстати. Григорий, как и большинство мужчин, предпочитал стройных женщин. Я же к своим приближающимся тридцати постепенно, как бы выразиться помягче… несколько раздобрела. Кто не знал меня с детства, с трудом узнавал в запечатленном на фото синюшном цыпленке с неизменно ободранными коленками меня настоящую…
Всё детство меня пичкали густыми, сдобренными маслом кашами, картофельными запеканками с мясом, тефтелями с густой подливкой, пышными булками да сытными пирогами – в надежде появления на моих худосочных конечностях хоть какого-либо видимого результата. А я обожала копченую колбаску, шоколад, апельсины и лимонад – всё то, что как раз было «заказано» из-за хронического диатеза. Бедная Лиза была вынуждена поедать свои любимые помидоры исключительно под столом, потому как они также являлись ярым аллергеном, а именно то, что запрещалось, было особенно желанно. Однажды я приметила, как она с хитрым видом ныряет под стол, явно укрывая запретный плод. Немедленно занырнула следом и, застукав с поличным, запричитала горестно:
– Помидорчика, помидорчика хочу! Ничего больше, только помидорчика! Почему Лизке можно всё вкусное, а мне – только противное полезное?
И когда у сестры демонстративно отобрали тот злосчастный помидор, вызвав ответные слезы, я успокоилась: мы были квиты.
Конфеты от меня тщательно прятались, но я безошибочно учуивала их местонахождение и подворовывала по-тихому из бабушкиного буфета. До самого окончания школы.
Но стоило перестать за мной следить и принимать запретительные меры, все желания куда-то улетучились. Даже боготворимое шоколадное мороженое, которое, как мне рисовалось в мечтах, я буду поедать бочками, цистернами, а возможно, и вагонами, вдруг резко разлюбила, едва оно стало для меня доступным. Лишь кисло-сладкие леденцы под названием «Взлетные» остались до трясучки обожаемыми на всю жизнь.
Эх, где вы мои школьные годы чудесные, когда я скакала легко и непринужденно, ни о чем не задумываясь… Худая, задорная, смелая. Оказывается, тогда я была счастлива. Даже не подозревала, что детство и впрямь было самым счастливым периодом в жизни.
Ну и совершенно точно предположить бы не могла, что когда-либо предметом для переживаний могут стать для меня лишние килограммы!
Зато теперь осунувшаяся от последних бессонных ночей, я выглядела превосходно: полупрозрачно, где-то даже загадочно. Наверное, из-за лихорадочного блеска в глазах.
Куда меня несло? Через океан, на другой конец Земли, в неведомую даль, к постороннему человеку! Правда, по ощущению, к человеку, ставшему для меня ближе всех родственников! За какой-то месяц телефонного общения. Сестра старшая разве посоветует что-либо плохое? Никогда.
– Так что же ты хочешь мне сказать, Саша? Чего сильнее всего желаешь теперь, когда все трудности позади и американская виза у тебя в паспорте?
Я почему-то не замечаю взыскательного намека в его вопросе и отвечаю беспечно:
– Очень бы хотелось выспаться, просто выспаться! За всю минувшую неделю.
Опять сморозила глупость. Ответ мой его откровенно разочаровал.
– Что-то не так, Гриша?
– Признаться, ждал другого…
– Чего же?
– Не понимаешь?
– Нет!
– Ты должна была сказать: теперь, когда все сложности позади, больше всего на свете хочу поскорее к тебе, дорогой мой Гришенька.
– Ну это и так ясно как день, – попробовала выкрутиться я.
– Ясно, ясно! Иди, высыпайся…
Расстроила человека. Надо как-то исправиться. Он старался, а я, не подумав, брякнула про какое-то «выспаться»! Вечно я брякаю не подумав.
– Подожди, постой! Я сама не своя от происходящего, вот и говорю первое, что подворачивается на язык.
– ОК, – терпеливо произносит Грегори, – давай снова. И что ты мне, Саша, хочешь сказать?
Дубль второй. Главное – не промахнуться на этот раз.
– Я тут стихотворение сочинила… впервые за двенадцать лет…
– Это правда?
– Правда! Для тебя…
– И когда же успела, Алечка? – голос заметно теплеет.
– Сегодня. Когда ждала своей очереди на собеседование.
– Почему же сразу не прочитала мне его?
– Честно? Хотела, Гришенька, приберечь до нашей встречи.
– Ну же, давай, давай его сюда, скорее!
– Скорее? Какой нетерпеливый.
– Ты себе даже представить не можешь, насколько я нетерпелив…
Здравствуй, мой далекий друг! Я устала от разлук, От забот и ожиданий, От предательства и мук. Мы не виделись с тобой Сотню лет – весь век земной, Прожит был у нас с другими: Непростыми и простыми, С равнодушными, пустыми, Впрочем, с добрыми ли, злыми, Но – с чужими, Но – с чужими… Встречи – связи – расставанья… Суета и безнадежность. В пыль стираются мечтанья, В прах – безудержная нежность. Но, сомнения глуша, Все ж пульсирует Душа! И стремится к жизни, к страсти, Позабыв про все напасти… Можно грустно дни считать, Но не лучше ли опять Рассмеяться, встрепенуться, И – в пучину окунуться? Кто способен удержать, Дней прекрасных быстротечность? А ошибок избежать, кто способен избежать? У кого в запасе Вечность? Глава 9. Провалы отрочества
Как-то раз в детстве я решила спросить у Лизы, что такое счастье?
– Счастье каждый понимает по-своему, – важно промолвила тринадцатилетняя сестра. – По-моему, счастье – быть худой, длинноногой блондинкой.
Взглянув на мое вытянувшееся от изумления лицо, продолжила, мечтательно растягивая слова:
– А еще… я думаю, счастье стоять под венцом… в красивом платье до пола… рядом с солидным… богатым мужчиной! И жить с ним потом в шикарном доме, сплошь покрытом коврами, уставленном мягкими диванами, пуфами, цветами в хрустальных вазах и клетками с говорящими попугаями.
Помню, я просто опешила от ее слов. Лиза – отличница и умница мечтает о вещах, произносить которые вслух в нашем доме считалось просто верхом мещанства. В голове не укладывалось, что мечтает она не о поиске смысла жизни и своего предназначения, не о достижении какой-нибудь высокой цели, а о банальном замужестве в красивом платье с дальнейшим проживанием… среди пуфов, хрустальных ваз и попугаев!
Мне мое счастье представлялось некой сложнодосягаемой субстанцией, возможно даже, добытой в сражении, но совершенно точно – после множества испытаний и мытарств. Что сказать? Как представлялось, так у меня по сей день и происходит. Всё лечу куда-то, взмывая и падая, и вновь поднимаюсь, отряхиваюсь и снова лечу… за зыбкой, эфемерной мечтой…
А вот взрослая жизнь моей сестры сложилась более чем благополучно. Как, собственно, и планировалась. Получается, жизнь Лизы сложилась запрограммированно благополучно. Золотая медаль в школе, поступление на престижный биофак в главный вуз страны и окончание его с красным дипломом. Удачное замужество, одобренное семьей. Шикарная свадьба. Отъезд по работе мужа в братскую республику Чехословакию, оттуда – в дружественную Данию, затем, как-то стремительно и неожиданно для всех, возникла капиталистическая Италия, откуда почти без труда они перебрались в США, где и окопались. По тем временам это были достаточно крутые виражи. И в географическом, и в политическом смысле. За мужем Лиза чувствовала себя как за хромированным забором. Прочным, основательным, блестящим.
Семья Лизой неизменно гордилась. Даже тот факт, что она вполне сознательно не заводит детей, мотивируя это вечными переездами, нехваткой времени и не знаю еще какой нехваткой, терпеливо поощрялся родителями. Лиза, чтоб избежать дальнейших вопросов и пресечь неприятные ей разговоры, всегда умела грамотно разъяснить причину своих желаний – нежеланий и действий – бездействий.
Сестру приводили в пример регулярно. Но я была слеплена из другого теста и не желала походить на кого бы то ни было. Меня всю жизнь раздирали самые экстравагантные желания. В детстве, например, я мечтала быть директором больницы. Еще меня завораживала работа пожарных. Я не понимала, почему среди них нет женщин? Очень бы хотелось стать первой женщиной-пожарницей. Или, на худой конец, регулировщицей движения на главном перекрестке города. Чтоб ловко жонглировать полосатой палочкой, указывая машинам, куда ехать. Уже школьницей меня заинтересовала работа диктора на центральном телевидении, но для этого следовало не мельтешить и хорошенько поработать над исправлением дикции. Но терпения и усидчивости мне не хватало никогда.
Намечтавшись всласть, каждую из вновь прибывших фантазий приходилось гасить в самом зародыше, осознавая в конечном счете их беспочвенность. Ничего близкого к воплощению я не находила почти до самого окончания школы.
Учась в девятом классе, я вдруг неожиданно влюбилась в фольклор. Возможно, именно в нем я увидела сочетание многих моих пристрастий. И в одночасье решила заняться именно им. Казалось страшно увлекательным, бросив шумный мегаполис, устремиться в путешествие по старинным городам и весям. Знакомиться с новыми людьми, собирать древние предания, записывать разнообразные пословицы с поговорками. Вслушиваться в этнические песни и вплясываться в пляски. А потом все это доносить до читателя в придуманной мною, самобытной и занимательной форме.
Когда я, довольная своим незаурядным выбором, сообщила о нем родителям, те не пришли в восторг, а мигом опротестовали мое решение.
– Ты, наверное, думаешь, что путешествовать «по старинным городам и весям» – это забавное приключение, – холодно отреагировал папа.
– Для этого нужно уметь приспосабливаться к различным трудностям, – подхватила мама. – Жить в не пойми каких условиях, без душа и прочих удобств, разве ты готова, Алечка? Ты же не способна быть терпеливой, собранной…
– Да, – подтвердил папа, – тебя вечно швыряет из стороны в сторону. Затеряешься на первом же полустанке, пропадешь! Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.
| 
