Даниэла Стил

В тихой гавани

Danielle Steel

Safe Harbour

Copyright © 2003 by Danielle Steel

© Клинова Е., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Рэнди, Бобу, Джил, Коди, Полу, Тони, Юнис, Джейн и Джону. С любовью,Даниэла Стил

Десница Божья

С неизменным трепетом,

благоговением,

страхом

мы встречаемся

с заблудшими душами,

забытыми и заледеневшими,

изломанными и презренными,

и только случайно,

очень редко, чистыми.

Они высыпают на улицы,

у них все еще чистые волосы

и свежевыбритые лица,

но не проходит и месяца,

как мы становимся свидетелями

разрушительного действия времени,

те же самые лица уже не узнать:

одежда их превратилась в лохмотья,

и души их изорваны в клочья,

как их рубашки,

как ботинки.

Как их глаза…

И тогда я иду к мессе

помолиться за них,

прежде чем мы уйдем,

как матадоры, что выходят на арену,

никогда не зная, что сулит этот вечер:

восторженный прием или отчаяние,

опасность или смерть,

им или нам?

Моя безмолвная молитва

идет от самого сердца,

а затем мы уходим,

и смех звенит вокруг нас,

словно колокола,

а мы смотрим на лица,

на тела,

на глаза, которые разглядывают нас,

теперь они знают нас,

они бегут,

и мы выскакиваем снова

и снова,

волоча за собой тяжелые чемоданы,

чтобы купить им еще один день,

еще одну ночь под дождем,

еще один час в холоде.

Я молилась за вас…

Где же вы были?

Я знала, что вы придете,

до нитки промокшие под дождем,

в рубашке, которая прилипла к телу,

их боль, их радость

смешаются с моими.

Мы – кибитки, переполненные

надеждой так сильно,

что мы и сами не в состоянии этого понять,

наши руки сплетаются,

наши взгляды встречаются,

Боже, благослови их,

тихо поют голоса,

пока сами они уходят,

одна рука, одна нога,

один глаз, один миг,

одна жизнь, которую они только

на мгновение разделяют

с нами

на этих улицах,

а потом мы уходим,

а они остаются,

навсегда остаются в нашей памяти:

девушка с лицом, сплошь покрытым

струпьями,

одноногий юноша под моросящим дождем –

его мать рыдала бы, увидев его, –

мужчина, низко опустивший голову,

чтобы скрыть слезы,

он слишком слаб, чтобы взять сумку

из наших рук,

а вслед за ним и другие,

напугавшие нас,

они следят,

пытаясь решить, что лучше:

наброситься или остаться с другими,

напасть или сказать спасибо,

их глаза встречаются с моими,

их руки касаются моей руки,

их жизни сплетаются с нашими

навечно,

неизмеримо,

и вот наконец доверие становится

нашей связующей нитью,

их единственной надеждой,

единственным нашим укрытием,

и пока мы снова и снова

бросаем на них взгляд,

на землю опускается ночь,

их лицам нет конца,

кажущаяся безнадежность

прерывается лишь краткими мгновениями,

когда в них вспыхивает надежда

при виде сумки, полной теплой одежды,

продуктов,

где есть фонарик

или спальный мешок,

колода карт

или бинты,

тогда к ним ненадолго возвращаются

достоинство

и человечность, которая сродни нашей,

и вот наконец появляется лицо,

на котором глаза

выворачивают вам душу наизнанку,

при виде которых сердце ваше

перестает биться,

они останавливают время,

раскалывая его вдребезги,

и вот уже мы разбиты так же, как и они,

и как все вокруг,

и теперь между нами больше нет разницы,

мы едины,

и пока чьи-то глаза ищут моего взгляда,

я не знаю, позволит ли он

назвать его одним из нас

или сделает шаг вперед

и прикончит меня,

потому что надежда уже ушла

и ее не вернуть.

Зачем ты делаешь это?

Потому что люблю вас, хочу я сказать,

но не нахожу слов,

ведь я спрятала их в сумку

вместе с сердцем,

единственной своей надеждой и верой,

затолкав их среди всего остального,

и, конечно, самое ужасное лицо

ждет нас в конце,

после немногих радостных

и тех, что похожи на мертвецов,

что не в состоянии говорить,

но это последнее,

оно всегда мое,

то, что я принесу домой,

с собой в сердце,

на голове у него

терновый венец,

его лицо искажено,

он самый мерзкий

и самый испуганный из всех,

он стоит и смотрит на меня

неотступно,

его взгляд жжет меня,

но порой он становится пустым

и в то же время зловещим,

в нем вспыхивает отчаяние.

Я вижу, как он приближается,

он подходит все ближе и ближе,

я хочу бежать,

но не могу,

у меня нет ни сил, ни смелости сделать это.

Я чувствую на своих губах вкус страха,

и вот мы уже стоим лицом к лицу,

смотрим друг другу в глаза,

и каждый из нас видит ужас другого,

как слезы, текущие по лицу,

и тогда я понимаю,

я вспоминаю,

как будто бы это мой последний шанс

коснуться Господа,

протянуть руку и почувствовать,

как Он дотронется до нее

в ответ,

как будто это последняя возможность

для меня

доказать мою любовь к Нему,

разве могу я бежать?

Я остаюсь,

я припоминаю,

что Он является

в любом облике,

у Него множество лиц,

от Него может дурно пахнуть,

и в глазах может стоять угроза.

И я протягиваю вперед сумку,

вся моя храбрость куда-то улетучивается,

я едва осмеливаюсь дышать,

помню только, зачем

я вышла в эту ночь

и кого хотела отыскать…

Мы стоим друг против друга,

мы одни,

мы равны,

между нами

бесшумной тенью проскользнула смерть,

и вот наконец он берет сумку из моих рук,

тихо шепчет «Боже, благослови»

и уходит,

и когда мы возвращаемся домой,

молчаливые и торжествующие,

я снова понимаю,

что нас опять

коснулась десница Божья.

Пристанище

Некогда прерванная,

снова возродившаяся

мысль

о тебе –

место,

где я ищу пристанища,

твои рубцы,

мои шрамы,

наследие тех,

кто нас любил,

наши победы

и поражения

медленно

сливаются воедино,

наши жизни

соединяются,

греются в лучах зимнего

солнца,

я уже больше

не разбита на куски,

я наконец

становлюсь единым целым,

сверкающий сосуд

древней

красоты,

тайна жизни

больше не требует

разгадки,

и ты,

возлюбленный друг,

моя рука в твоей руке

и мы сливаемся воедино,

и жизнь

начинается снова,

песнь любви

и радости, которой нет

конца.

Глава 1

Стоял один из тех промозглых, туманных дней, которые в Северной Каролине только прикидываются летними. Ветер безжалостно стегал узкую полоску пляжа, словно мутовкой вздымая в воздух тучи песка. Девчушка в красных шортах и белой водолазке брела вдоль берега вместе с псом, который крутился возле самой воды, обнюхивая выброшенные на песок водоросли.

У девчушки были коротко стриженные рыжие волосы и глаза цвета янтаря. Припудренные песком волосы ее кудряшками спадали на лоб. На вид ей можно дать лет десять-двенадцать. Маленькая и грациозная, с длинными худенькими ножками, она смахивала на новорожденного жеребенка. Сновавший по берегу пес был крупным шоколадным лабрадором. Девочка с собакой неторопливо двигалась к общественному пляжу. Из-за мерзкой погоды на берегу им не встретилось ни одной живой души. Но девочка, похоже, не замечала холода, а ее пес, тявкая время от времени на бурунчики песка, лихо закручиваемые ветром, тут же забывал о них и снова подбегал к воде. Завидев краба, он отскакивал и начинал лаять как бешеный, а малышка весело хохотала. Можно не сомневаться, что эти двое – лучшие друзья. Но в дружбе ребенка и собаки заключалось что-то такое, что невольно наводило на мысль об одиночестве, ставшем уже привычным, – как будто бродить тут вдвоем было им не впервой. Девочка с собакой долго еще брели по пляжу.

Иной раз, как и положено в июле, случались жаркие и погожие дни, однако нечасто. А потом берег снова тонул в тумане, и казалось, промозглые зимние холода вернулись вновь. Приглядевшись, можно было увидеть, как туман, придавив рыхлой массой волны, жадно облизывает арки Золотых Ворот. Иногда с берега виднелся и сам мост. Сейф-Харбор[1] находился всего в тридцати пяти минутах езды к северу от Сан-Франциско. Основную часть его занимала небольшая замкнутая община; огороженные забором домики поселка, цепочкой вытянувшись вдоль берега, прятались за песчаной дюной. Будка сторожа у ворот ясно говорила о том, что посторонним тут вряд ли будут рады. Даже попасть на берег можно только из домиков, преграждавших чужакам дорогу к воде. По другую сторону залива тянулся общественный пляж, а за ним – ряд обшарпанных коттеджей, настоящих хибар, тропинки от которых тоже вели к воде. В жаркие летние дни на общественном пляже яблоку негде было упасть. Однако чаще даже он пустовал, а уж на частных пляжах и вовсе редко кто появлялся.

Девочка дошла до того конца пляжа, где начинался ряд домов победнее, и тут взгляд ее наткнулся на мужчину. Он устроился на складном стульчике, на мольберте перед ним стояла незаконченная акварель. Малышка остановилась и принялась незаметно разглядывать мужчину, пока лабрадор, взобравшись на дюну, с интересом обнюхивал кучку водорослей. Помявшись немного, девочка уселась на песок в некотором отдалении, робко наблюдая за художником. Он не заметил ее появления. А ей просто нравилось смотреть на него – что-то хорошо знакомое и привычное чувствовалось в том, как океанский ветер ерошит его коротко стриженные рыжие волосы. Девочка всегда с интересом наблюдала за людьми. Иной раз она часами смотрела на рыбаков, стараясь держаться незаметно, но не упуская ни единой мелочи. Вот и сейчас она сидела тихонько, как мышка, незаметно поглядывая на работу художника. Потом она вдруг увидела, что на холсте появились какие-то лодки, которых на самом деле не было. Вскоре пес, соскучившись, уселся возле нее. Девочка машинально погладила его по голове, переводя взгляд с рисунка на океан и обратно.

Потом она встала и сделала несколько робких, неуверенных шагов, устроившись у художника за спиной. Он по-прежнему не замечал ее присутствия, но зато теперь ей стало гораздо удобнее наблюдать, как он работает. Ей очень понравились цвета, которые он выбрал для своей акварели, а еще больше понравилось то, что он написал заход солнца. Псу между тем надоело сидеть, и он закрутился возле ног хозяйки, нетерпеливо ожидая команды. Девочка, поколебавшись немного, придвинулась ближе и встала так, чтобы художник смог ее увидеть. Тут вдруг собака прыгнула вперед, и мужчина вздрогнул от неожиданности. Только теперь, подняв глаза, он заметил стоявшую возле него девочку. Окинув малышку удивленным взглядом, он молча вернулся к своей акварели. Спустя полчаса, повернувшись, чтобы промыть кисть в стакане с водой, он снова поднял голову и поразился, что она все так же стоит возле него и наблюдает за его работой.

Оба немного растерялись, явно не зная, что сказать. Робко переступив с ноги на ногу, девочка наконец присела на песок и продолжала смотреть. Ветер немного стих, и сразу стало теплее. Как и девочка, мужчина тоже был одет в водолазку. На нем были еще джинсы и башмаки на толстой подошве, изрядно поношенные. Загорелое и обветренное лицо говорило о том, что он много времени проводит на свежем воздухе. Пока он работал, девочка не отрывала глаз от его рук, решив про себя, что они ей нравятся. На первый взгляд мужчине было примерно столько же лет, сколько и ее отцу, – стало быть, чуть больше сорока. Он повернулся посмотреть, тут ли она, и глаза их встретились. Ни он, ни она не улыбнулись. Ему уже много лет не доводилось разговаривать с детьми.

– Любишь рисовать?

Скорее всего это единственная причина, по которой она сидит здесь столько времени, – ничего другого ему и в голову не пришло. Иначе бы ей давно уже надоело. На самом же деле девочке просто нравилось чувствовать чье-то присутствие рядом. А художник к тому же казался достаточно добродушным.

– Иногда, – осторожно ответила она.

Как-никак, мужчина был незнакомым, а малышка хорошо помнила, что мать строго-настрого запрещала ей разговаривать с незнакомыми людьми.

– А что ты любишь рисовать? – поинтересовался он, споласкивая кисть и не поднимая на девочку глаз.

У мужчины было приятное, словно вырезанное из дерева лицо и подбородок с ямочкой. От него исходило ощущение спокойной силы – может быть, из-за широких плеч. И хотя он сидел на стульчике, было видно, что у него длинные ноги и он очень высокий.

– Я люблю рисовать свою собаку. А зачем вы нарисовали лодки, ведь их тут нет?

На лице мужчины вспыхнула улыбка. Теперь он повернулся к ней, и глаза их встретились.

– Я их выдумал. Может, тоже хочешь порисовать? – Догадавшись, что девочка не собирается уходить, он протянул ей еще один мольберт, поменьше, и карандаш.

Помявшись в нерешительности, девочка встала, подошла к нему и взяла мольберт.

– Можно, я нарисую собаку? – Ее личико приняло трогательно-серьезное выражение.

Малышка была явно польщена, а предложенные ей карандаш и бумагу скорее всего расценила как огромную честь.

– Конечно. Можешь рисовать все, что тебе хочется.

Ни ей, ни ему и в голову не пришло представиться. Усевшись рядышком на песке, оба погрузились в рисование.

– А как зовут твоего пса? – полюбопытствовал художник, когда гонявшийся за чайками лабрадор пробежал мимо них, в очередной раз осыпав обоих песком.

– Мусс, – коротко бросила девочка, не отрывая глаз от рисунка.

– Да? Почти как мышонка. Но мне нравится, – сказал мужчина. Подправив что-то в своей акварели, он придирчиво оглядел рисунок и недовольно скривился.

– Мусс – это такой французский десерт, – поправила девочка. – Его делают из шоколада.

– Ну, на сегодня все. Думаю, пойдет, – пробормотал мужчина, и насупленное лицо его прояснилось.

Он почти закончил. Было уже около четырех, а он сидел тут чуть ли не с утра.

– А ты говоришь по-французски? – спохватился он – скорее просто чтобы что-то сказать, а вовсе не потому, что его это в самом деле интересовало. И страшно удивился, когда малышка кивнула.

Прошло уже много лет, с тех пор как ему доводилось разговаривать с детьми ее возраста, и сейчас мужчина чувствовал себя немного неловко. Однако в молчании девчушки чувствовалось какое-то непонятное ему упорство. Украдкой поглядывая на нее, он вдруг заметил, что, если не считать копны рыжих волос, девочка очень похожа на его дочку. Правда, Ванесса светловолосая, однако в манере вести себя у них много общего. Мужчине внезапно показалось, что перед ним Ванесса.

– Моя мама – француженка, – добавила девочка, придирчиво разглядывая свой рисунок. Ей опять не удались задние лапы – впрочем, как всегда, когда она пыталась нарисовать Мусса.

– Дай-ка взглянуть, – заметив, что она чем-то недовольна, предложил мужчина и протянул руку к рисунку.

– Никогда у меня толком не получается задняя часть, – вздохнула она, протянув ему свой листок.

Со стороны они напоминали учителя с ученицей, словно любовь к рисованию связала их невидимой нитью. Как ни странно, в присутствии незнакомого мужчины девочка чувствовала себя на редкость уютно.

– Сейчас покажу… если позволишь, конечно, – спохватился мужчина.

Девочка кивнула. Несколькими уверенными штрихами он мгновенно исправил рисунок. Впрочем, набросок и без его исправлений оказался на удивление хорош.

– У тебя здорово получилось, – похвалил он, протянув малышке лист, и принялся убирать мольберт и краски.

– Спасибо, что исправили. Почему-то это место у меня никогда не выходит…

– Ну, в следующий раз обязательно получится, – пробормотал он, складывая вещи.

Заметно похолодало, однако, похоже, ни один из них этого не заметил.

– Вы уже уходите? – Девочка явно расстроилась.

Обернувшись, он взглянул ей в глаза и вдруг почувствовал, как она одинока. Во всем ее облике было что-то невероятно трогательное… и еще что-то, от чего сердце у него вдруг сжалось.

– Уже поздно. – Туман над водой заметно сгустился. – Ты здесь живешь или просто приехала ненадолго?

– Я приехала на лето, – равнодушно объяснила девочка. И робко улыбнулась.

Мужчина почувствовал что-то неладное. Девочка свалилась ему словно снег на голову, однако он чувствовал, что не может просто так взять и уйти, будто между ними протянулась незримая, но прочная нить.

– Твой дом там, за забором, да? – Ему вдруг пришло в голову, что скорее всего она явилась оттуда.

Девочка кивнула.

– А вы живете здесь? – в свою очередь, спросила она.

Мужчина указал на один из коттеджей у них за спиной.

– Вы художник?

– Можно и так сказать. Впрочем, как и ты, – улыбнулся он, кивнув на рисунок с изображением собаки, который девочка крепко сжимала в руке. Ни одному из них не хотелось уходить, однако оба понимали, что уже пора. Девочка знала, что должна вернуться домой, до того как появится мать, если, конечно, не хочет неприятностей. Ей удалось незаметно улизнуть из дома, поскольку приходящая няня только и делала, что часами болтала по телефону со своим дружком. Впрочем, она нисколько не возражала, даже если малышка часами пропадала на берегу, вернее – просто не замечала ее отсутствия, до тех пор пока вернувшаяся мать не начинала сама искать девочку.

– Мой папа тоже любил рисовать.

Мужчина заметил это «любил», но не понял, что оно означает: то ли он перестал рисовать, то ли попросту не живет с дочерью. Скорее всего последнее, решил он. Уж очень бросалось в глаза, как кроха изголодалась по любви и вниманию. Все это слишком хорошо знакомо ему, и не понаслышке.

– Так он художник?

– Нет, он инженер. Изобретает всякие разные вещи. – И вдруг, вздохнув, девочка с грустью посмотрела ему в глаза. – Наверное, мне и вправду пора домой.

Словно услышав ее, возле них появился пес и уселся рядом со своей маленькой хозяйкой.

– Может, как-нибудь увидимся.

Было только начало июля, до конца лета еще не скоро. Странно, однако, что он не видел ее раньше. Скорее всего она просто сюда не ходила, ведь для такой крохи она зашла достаточно далеко.

– Спасибо, что позволили мне порисовать с вами, – вежливо поблагодарила она. На губах ее мелькнуло какое-то подобие улыбки, однако глаза по-прежнему оставались тоскливыми, и у мужчины вновь защекотало в носу.

– Мне тоже было очень приятно, – искренне ответил он. И вдруг, повинуясь безотчетному импульсу, неловко протянул ей руку. – Кстати, меня зовут Мэтью Боулз.

Девчушка с самым серьезным видом пожала протянутую руку, и он опять поразился ее неожиданной взрослости и церемонным манерам. Малышка была забавная, и он нисколько не жалел, что встретил ее.

– А меня – Пип Макензи.

– Пип? Какое интересное имя! Наверное, сокращенно, да?

– Да, – хихикнула девочка, и вся серьезность разом слетела с нее. – На самом-то деле меня зовут Филиппа. Терпеть не могу это имя. Меня так назвали в честь бабушки. Разве это не ужасно?

Ее личико уморительно сморщилось, и мужчина улыбнулся. Перед ней просто невозможно устоять! Благодаря копне рыжих волос и вздернутому носику, густо усыпанному веснушками, девчушка напоминала шаловливого лесного эльфа. Как странно, подумал мужчина, ему всегда казалось, что он не особенно любит детей. Во всяком случае, раньше он старался держаться от них подальше. Но эта девочка была особенной. Во всем ее облике чувствовалось что-то загадочное.

– Правда? А мне нравится! Филиппа… Ну, остается надеяться, что в один прекрасный день оно понравится и тебе.

– Вот уж не думаю. Дурацкое имя! Пип куда лучше.

– Ну что ж, постараюсь запомнить. На тот случай, если мы снова увидимся, – улыбнувшись, кивнул мужчина.

– Ага. Я обязательно приду сюда снова, как только мама опять уедет в город. Может быть, даже во вторник.

Неясное подозрение мелькнуло у него в голове, когда он услышал ее слова. Что-то подсказывало мужчине, что малышка наверняка убегает сюда без спроса. Что ж, хорошо хоть берет с собой собаку, подумал он. Сам не зная почему, он внезапно почувствовал себя ответственным за крохотное существо.

Сложив стульчик, мужчина поднял с песка коробку, в которой держал краски, сунул мольберт под мышку и повернулся к девочке. Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза.

– Еще раз большое спасибо, мистер Боулз.

– Мэтт. И тебе спасибо – за то, что пришла. До свидания, Пип, – с какой-то непонятной грустью ответил он.

– До свидания.

Девчушка помахала ему рукой и полетела по берегу – точь-в-точь как гонимый ветром листок, подумал он. За ней с лаем мчался Мусс.

Мужчина еще долго молча смотрел ей вслед, гадая, увидятся ли они снова и почему, черт возьми, это так волнует его. В конце концов, она всего лишь ребенок. Потом он повернулся, вскарабкался на дюну и, спрятав лицо от ветра, побрел к своему изрядно потрепанному непогодой коттеджу. Дверь он отродясь не запирал. Войдя на кухню, обвел взглядом вещи и вдруг снова почувствовал знакомую щемящую боль, от которой он уже успел отвыкнуть и отнюдь не горел желанием испытать ее снова. В конце концов, от детей одни неприятности, напомнил он себе, налив стакан вина. Не успеешь оглянуться, как они уже залезли тебе в душу, словно заноза. А выдрать их можно только с кровью. Внезапно он заколебался, подозревая, что не все так просто. Ему снова вспомнилась девочка. Было в ней что-то особенное…

Глаза мужчины остановились на детском портрете его дочери Ванессы, который он сам написал много лет назад. Девочка на нем до странности напоминала ему Пип. Тогда ей тоже было лет десять-двенадцать. Постаравшись выкинуть мысль о дочери из головы, мужчина перебрался в гостиную и, усевшись в старое кожаное кресло, принялся отрешенно вглядываться в туман за окном. Но как он ни старался, перед его мысленным взором вновь появились глаза цвета янтаря под шапкой рыжих волос и сплошь усыпанный веснушками нос.

Глава 2

Офелия Макензи одолела последний крутой поворот, и ее пикап неторопливо покатился через крохотный городок Сейф-Харбор. Собственно, даже не городок, а поселок – два крошечных ресторанчика, книжный магазин, еще один, который торговал товарами для курортников, бакалейная лавка да художественная галерея. Денек для нее выдался нелегкий. Офелия всякий раз заставляла себя ездить в город на групповые занятия и была вынуждена признать, что польза от них все-таки есть. Она ходила туда с мая, и впереди еще оставались два месяца. Офелия даже согласилась ходить на занятия все лето – именно по этой причине ей приходилось оставлять Пип с дочерью соседки. Шестнадцатилетней Эми нравилось сидеть с детьми – во всяком случае, так она говорила, – к тому же девушке явно не хватало карманных денег. А Офелии позарез нужна была няня, да и Пип, казалось, ничего не имела против Эми. Так что всех, в общем-то, устраивало сложившееся положение, только вот саму Офелию безумно раздражала необходимость дважды в неделю ездить в город, хотя поездка отнимала не больше получаса, ну, от силы минут сорок. А сама дорога, если не считать, конечно, кошмарных «серпантинов» вдоль берега, обычно даже доставляла ей удовольствие. Вид океана успокаивал ее. Но сегодня она устала. Безумно выматывала необходимость выслушивать всех остальных, да и собственные проблемы тревожили ее ничуть не меньше, чем в октябре. Но сейчас она по крайней мере не одна, теперь ей хотя бы было с кем поговорить. Взваливать на плечи Пип свои беды ей не хотелось. Малышке всего одиннадцать, так что было бы несправедливо жаловаться ей на трудности жизни.

Офелия медленно ехала через город. Вскоре она снова свернула налево – на дорогу, которая вела в ту самую, обнесенную забором часть Сейф-Харбора. Здесь редко кто ездил. Офелия же сворачивала сюда почти машинально. Вот и сейчас она свернула, успев только подумать, до чего же правильно сделала, решив провести лето именно здесь. Она отчаянно нуждалась в покое, а тут как раз хватало… покоя, одиночества, тишины. Длинная песчаная коса представлялась бесконечной, выбеленный солнцем песок в холодные дни смахивал на снег, а в жару казался раскаленным добела.

Ни туман, ни промозглая сырость не раздражали Офелию. Иной раз это даже соответствовало ее настроению куда больше, чем яркое солнце и голубое небо, о которых обычно мечтает каждый, попав на море. Бывали дни, когда она вообще не выходила из дома. Либо часами дремала в постели, либо забивалась в уголок гостиной, делая вид, что читает, а на самом деле переносилась мысленно в другое время – в другую жизнь, где все было совсем иначе. До октября. С тех пор прошло девять месяцев, а ей казалось – целая вечность.

Офелия не торопясь проехала через ворота. Сторож, выглянув из будки, махнул ей рукой, и она приветливо кивнула в ответ. С легким вздохом Офелия поехала дальше, осторожно перебираясь через «лежачих полицейских». По улице сновали мальчишки на велосипедах, бегали собаки, однако прохожих встречалось на удивление мало. Сейф-Харбор был одним из тех городков, в которых все жители знают друг друга в лицо, однако предпочитают держаться особняком. Они с дочерью прожили здесь уже почти месяц, но так ни с кем толком и не познакомились. Впрочем, Офелия не особенно расстраивалась из-за этого. Свернув к дому и выключив зажигание, она немного посидела, наслаждаясь тишиной, слишком усталая, чтобы пошевелиться. Ей ничего не хотелось: ни видеть дочь, ни готовить ужин, но Офелия понимала, что ожидавших ее дел не избежать. Достаточно только подумать о них, чтобы плечи ее ссутулились от бесконечной усталости, когда все тело наливается свинцом и не хватает сил даже причесаться или снять трубку телефона.

Вот и сейчас на нее навалилось такое чувство, что жизнь ее кончена. Офелия ощутила себя старухой, хотя на самом деле ей только недавно исполнилось сорок два, а с виду нельзя было дать и тридцати. Длинные светлые волосы мягко вились по плечам, а такие же, как и у дочери, глаза напоминали по цвету выдержанный коньяк. Сложением они тоже были похожи – обе изящные и миниатюрные, словно дрезденские статуэтки.

Еще в школе Офелия много занималась танцами. У совсем еще маленькой Пип она пыталась пробудить интерес к балету, но скоро убедилась, что все ее усилия тщетны. Пип ненавидела танцы, бесконечные упражнения считала нудными и утомительными, а других девочек, готовых часами стоять у станка, – просто дурами. Лично ее эти пируэты, вращения и прыжки не интересовали ни в малейшей степени. В конце концов Офелия сдалась и позволила Пип заниматься, чем ей хочется. Сначала девочка до безумия увлеклась верховой ездой и почти целый год не вылезала из конюшни. Потом занялась лепкой. Но большую часть времени Пип предпочитала рисовать, причем всегда в одиночестве.

Казалось, Пип только рада, когда ее оставляют в покое и она может без помех уткнуться носом в книжку или возиться с Муссом. В какой-то степени она пошла в мать. Насколько Офелия помнила себя, она тоже была довольно замкнутым ребенком. Правда, иногда ей казалось, что не следует все-таки полностью предоставлять девочку самой себе. Однако Пип, похоже, ничуть не возражала. Она всегда умела себя занять – даже сейчас, когда мать почти не обращала на нее внимания, она никогда не скучала. Кто-то, вероятно, решил бы даже, что Пип безразлично отношение матери. Офелия же чувствована себя виноватой оттого, что они с дочерью так отдалились друг от друга, и часто каялась, сидя на занятиях. Но у Офелии просто не оставалось сил справиться с овладевшим ею оцепенением. Все изменилось, уныло думала она, и ничего уже не вернешь.

Сунув ключи в сумочку, Офелия вышла из машины и захлопнула за собой дверцу, даже не позаботившись запереть ее – впрочем, особой нужды в этом не было. Войдя в дом, она обнаружила, что Эми с озабоченным видом загружает тарелки в посудомоечную машину – как и всегда, когда Офелия возвращалась домой. Обычно такое рвение означало, что она весь день била баклуши и только в последние минуты кидалась к плите или к мойке, изображая активную работу по хозяйству. Вообще говоря, особых дел у нее не было – дом, большой, светлый, обставленный современной мебелью, и без того сиял чистотой. Двери из легкого светлого дерева казались невесомыми, а огромные, от пола до потолка, окна открывали великолепный вид на океан. Вдоль дома тянулась узкая веранда, уставленная плетеной мебелью. Дом оказался как раз таким, как она хотела, – мирным, красивым и к тому же не требовавшим особых забот.

– Привет, Эми. А где Пип? – спросила Офелия.

Глаза у нее были усталые. В произношении почти совсем не замечался французский акцент, разве что говорила она медленно и слегка нараспев. Только когда она была измотана до смерти или чем-то подавлена, случайно вырвавшееся слово или интонация выдавали ее происхождение.

– Понятия не имею, – с озадаченным видом бросила девушка, смешавшись.

Такое повторялось почти каждый раз. Эми никогда не знала, где Пип. В голове Офелии вновь мелькнуло подозрение, что Эми весь день напролет проболтала по телефону со своим приятелем. Офелия почувствовала, что начинает злиться. В конце концов, нельзя же оставлять такую малышку одну, особенно когда океан в двух шагах от дома. Ее всегда терзали страхи, что с девочкой может случиться беда.

– Скорее всего у себя в комнате, читает. Во всяком случае, в последний раз я ее видела там, – дернув плечиком, предположила Эми.

Сказать по правде, Пип улизнула из комнаты еще утром. Офелия заглянула туда, но комната оказалась пустой. Как раз в это время Пип сломя голову неслась к дому, а за ней огромными прыжками мчался Мусс.

– Она что – снова бегала по берегу? – спросила Офелия, вернувшись на кухню.

Лицо у нее исказилось тревогой. Впрочем, нервы у нее вообще были на пределе еще с октября. Пожав плечами, Эми включила посудомоечную машину и собралась уходить. Судя по всему, ее нисколько не волновало, где сейчас ее подопечная. Эми просто обладала беспечностью, свойственной молодости. Но Офелия уже получила жестокий урок и хорошо усвоила, что жизнь порой бывает беспощадна.

– Нет, не думаю. А если и так, она мне ничего не сказала.

Лицо Эми оставалось безмятежно-спокойным. А вот Офелия буквально места себе не находила от тревоги, хотя и знала, что за высоким забором им нечего бояться. В общем-то, так оно и было, но Офелия все равно беспокоилась, что Эми позволяет Пип без присмотра бродить где придется. И если девочка упадет и расшибется, если угодит под машину, она, ее мать, даже не сразу узнает о происшествии. Она сто раз просила Пип предупреждать Эми о том, что уходит, но и та и другая упорно пропускали ее слова мимо ушей.

– Так до вторника! – беззаботно бросила Эми, прежде чем выпорхнуть за дверь.

Офелия, сбросив сандалии, вышла на веранду и с встревоженным видом принялась оглядывать берег. Картины одна другой страшнее, сменяя друг друга, вставали у нее перед глазами. Как ни странно, более простые объяснения почему-то не приходили ей в голову. Время уже близилось к шести, и к тому же заметно похолодало. Не прошло и минуты, как она увидела дочь. Пип стремглав неслась к дому, держа в руках нечто, напоминающее белый флаг. Только поднявшись на дюну, Офелия сообразила, что у нее в руках лист бумаги. Чувствуя неимоверное облегчение, она бросилась навстречу дочери и помахала ей рукой. Запыхавшись от быстрого бега, Пип только молча улыбалась ей, а довольный Мусс кружил вокруг них, заливаясь громким лаем. По лицу матери Пип догадалась, что та вне себя от беспокойства.

– Где ты была? – нахмурившись, торопливо спросила Офелия.

Она бы с радостью придушила Эми. Просто хоть кол на голове теши, сердито подумала она. Увы, она не знала здесь никого, кем бы можно было заменить Эми. А оставить Пип совсем одну она не могла.

– Ходила гулять с Муссом. Мы с ним дошли вон дотуда, – девочка указала в сторону общественного пляжа, – но обратно оказалось куда дальше, чем я думала. Мусс к тому же все время гонялся за чайками.

Немного успокоившись, Офелия улыбнулась дочери. Пип была такая милая – сердиться на нее просто невозможно. Глядя на нее, Офелия вспоминала собственную юность в Париже. Лето она часто проводила в Бретани. Климат в тех местах очень напоминал здешний. Офелии там нравилось, именно поэтому она и привезла сюда Пип совсем маленькой – пусть она увидит все собственными глазами.

– А это что? – полюбопытствовала Офелия, бросив взгляд на листок бумаги с каким-то рисунком.

– Я нарисовала портрет Мусса. Теперь я знаю, как правильно рисовать ему задние лапы.

Пип благоразумно умолчала, каким образом она этому научилась. Ей прекрасно известно, что сказала бы Офелия. Вряд ли матери понравится, что она бродила по берегу одна и вдобавок еще заговорила с незнакомцем, пусть даже он и оказался столь любезен, что не причинил ей никакого вреда, да к тому же исправил ее рисунок. Офелия раз и навсегда запретила Пип разговаривать с незнакомыми. Она вполне отдавала себе отчет, насколько очаровательной растет ее дочь, и для нее не имело ни малейшего значения, что сама Пип даже не подозревает об этом.

– А он тебе позировал? Вот чудеса! – На губах Офелии появилась слабая улыбка.

Лицо ее сразу осветилось. Теперь, когда она улыбалась, стало заметно, что прежде она слыла настоящей красавицей – прекрасно вылепленное, с правильными чертами лицо, ровные зубы, сверкавшие белизной, чудесная улыбка и глаза, в которых прыгали чертики, когда она смеялась. Но с октября она смеялась редко. Вернее, почти не смеялась. А по вечерам, замкнувшись каждая в собственном мирке, мать и дочь почти не разговаривали. Офелия по-прежнему безумно любила Пип, но абсолютно не знала, о чем с ней говорить. И потом для общения с дочерью требовалось слишком много сил, а у нее их не было. Теперь ей требовалось делать усилия над собой, чтобы просто жить, а на то, чтобы разговаривать, их уже не оставалось. Поэтому каждый вечер она поднималась к себе в спальню и часами лежала в темноте, уставившись в потолок. А Пип уходила в свою комнату, и если ей делалось слишком одиноко, она звала к себе Мусса.

– Я отыскала для тебя пару раковин, – пробормотала Пип, вытащив ракушки из кармана, и робко протянула их матери. – А еще мне попался морской еж, но он оказался дохлый.

– Так почти всегда и бывает, – кивнула Офелия. Взяв раковины, она повернула к дому. Пип шла рядом с ней. Офелия даже не поцеловала дочь, она забыла об этом. Но Пип уже ничего и не ждала от матери. Мать жила будто в своей собственной раковине. Мать, которую она знала и любила одиннадцать лет, исчезла, а женщина, занявшая ее место, хоть и походила на нее как две капли воды, слишком мало напоминала живого человека. Такое впечатление, что злой волшебник, похитив Офелию, заменил ее роботом. Она ходила и разговаривала, как человек, но глаза ее оставались пустыми, как у робота. И хотя внешне мать оставалась такой, как всегда, но Пип чувствовала, что все в ней изменилось. Обе они понимали, что выхода не было. Пип примирилась с этим, ведь надо как-то жить дальше. Она делала вид, что ничего не замечает.

Для ребенка ее возраста за последние девять месяцев Пип очень повзрослела. В свои одиннадцать лет она стала намного умнее и проницательнее, чем ее сверстницы. К тому же она интуитивно верно судила о людях, в особенности когда речь шла о ее матери.

– Ты проголодалась? – спросила Офелия, и в глазах ее снова мелькнуло беспокойство.

Приготовление ужина превратилось для нее в пытку; при одной только мысли об этом ей казалось, что она умирает. Мучительнее, чем стоять у плиты, оставалась только необходимость есть. Есть ей не хотелось вообще – Офелия практически забыла, что такое голод. За девять месяцев мать с дочерью сильно похудели; совместные ужины, когда ни та ни другая не могли заставить себя проглотить хотя бы кусок, сводили с ума обеих.

– Пока нет. Хочешь, я сделаю на вечер пиццу? – предложила Пип.

Когда-то они обе обожали пиццу. Но теперь Офелия, казалось, даже не замечала, что пиццу почти целиком съедает Пип.

– Может быть, – рассеянно ответила Офелия. – Если хочешь, я могу приготовить что-нибудь еще…

Все последние дни они каждый вечер ели на ужин пиццу. Морозилка была завалена ею. Но ради чего возиться с готовкой, если есть все равно не хочется? Так уж лучше пусть будет пицца – ее по крайней мере готовить несложно.

– Я еще не хочу есть, – равнодушно отозвалась Пип.

Разговор такого типа с завидной регулярностью происходил каждый вечер. Иной раз Офелия все-таки жарила цыпленка или делала салат, но еда оставалась почти нетронутой, ведь им обеим приходилось заставлять себя есть. В результате Пип питалась бутербродами с арахисовым маслом да еще пиццей. А сама Офелия почти ничего не ела.

Поднявшись в спальню, Офелия прилегла. Пип тоже отправилась к себе. Поставив портрет Мусса на столик у постели, она прислонила плотный картон к ночнику и снова залюбовалась рисунком. И тут же вспомнила о Мэтью. Скорее бы наступил вторник – тогда бы она снова увидела его! Мэтью ей понравился. А уж после того как он поправил ее рисунок, Пип просто влюбилась в него. Да и рисунок теперь совсем не узнать – на нем Мусс выглядел в точности как настоящий пес, а не какая-то чудовищная помесь собаки и кролика, как было до сих пор. Да, наверное, Мэтью – настоящий художник.

Стало уже совсем темно, когда Пип внезапно проскользнула в спальню к матери. Она пришла, чтобы позвать ее ужинать, но обнаружила, что Офелия уже крепко спит. Она лежала так тихо, что на мгновение Пип не на шутку перепугалась. Она наклонилась над матерью и только тогда услышала ее дыхание. Вздохнув, Пип укрыла ее одеялом, лежавшим в изножье постели. Офелия вечно мерзла – может быть, из-за того, что за последние месяцы совсем исхудала, а может, из-за горя. Теперь она почти постоянно спала.

Пип на цыпочках вернулась на кухню, открыла морозилку и принялась задумчиво разглядывать ее содержимое. Сегодня ей вдруг почему-то не захотелось делать пиццу. Впрочем, в любом случае больше одного куска ей все равно не осилить. Вместо пиццы она сделала себе бутерброд с арахисовым маслом и уселась с ним перед телевизором. Мусс устроился у ее ног. После их долгой прогулки по берегу пес устал. Он мирно похрапывал на ковре и проснулся, только когда Пип, выключив везде свет, поднялась, чтобы отправиться в спальню. Почистив на ночь зубы, девочка влезла в пижаму, забралась в постель и потушила свет. Ей снова вспомнился Мэтью Боулз. Пип старалась не думать о том, насколько изменилась ее жизнь за последнее время. Не прошло и нескольких минут, как девочка провалилась в сон. А Офелия обычно спала мертвым сном до самого утра.

Глава 3

В среду выдался один из тех жарких, солнечных дней, которыми лето нечасто балует Сейф-Харбор и которых все его обитатели ждут, чтобы всласть понежиться на песке. Когда Пип проснулась и прямо в пижаме, босиком прошлепала на кухню, солнце уже припекало вовсю. Офелия сидела за столом, держа в руках чашку кофе, и вид у нее был измученный. Стояло раннее утро, но она все равно чувствовала себя усталой.

Так теперь было всегда – стоило Офелии открыть глаза, как действительность тугой удавкой захлестывала ей горло. Только самое первое мгновение, пока еще не успевали нахлынуть воспоминания, она оставалась безмятежно-счастливой, но такое состояние длилось недолго, и Офелия вновь погружалась в пучину тоски. В измученном мозгу вспыхивало неясное воспоминание о какой-то страшной трагедии… а потом снова все заволакивала пелена. К тому времени как она сползала с постели, Офелия чувствовала себя как выжатый лимон. По утрам, как правило, всегда приходилось особенно тяжело.

– Хорошо спала? – вежливо поинтересовалась Пип, налив себе апельсинового сока и сунув ломтик хлеба в тостер. Сделать еще один тост для матери ей и в голову не пришло. Она отлично знала, что та откажется – мать вообще редко что-то ела, а уж за завтраком тем более.

Офелия не ответила. Говорить было не о чем.

– Прости, что уснула. Ты поужинала? – В глазах ее снова метнулась тревога.

Офелия сознавала, как мало внимания она уделяет дочери, но была бессильна что-либо изменить. Ей на мгновение стало стыдно, но потом Офелия опять впала в привычное оцепенение. Пип молча кивнула. Ей даже нравилось готовить себе ужин. Впрочем, теперь это случалось все чаще и чаще, чуть ли не всегда. Жевать бутерброд перед телевизором предпочтительнее, чем пропихивать в себя кусок за куском в гробовом молчании. Зимой все-таки легче: школа, уроки и все такое – отличный предлог, чтобы поскорее удрать из-за стола.

Ломтик хлеба с громким хлопком выпрыгнул из тостера. Подхватив его, Пип намазала хлеб маслом и поспешно сжевала, решив, что обойдется без тарелки. Да и зачем она, решила Пип, если крошки все равно подберет Мусс? Не пес, а пылесос, хмыкнула она.

Покончив с завтраком, она вышла на веранду и уселась в шезлонг. Через пару минут к ней присоединилась Офелия.

– Андреа предупредила, что приедет вместе с малышом.

Личико Пип просияло от радости. Она души не чаяла в Уилли. Сынишке Андреа было три месяца, и он выглядел живым крохотным символом мужества и независимости своей матери. Андреа было сорок четыре, когда она, придя к мысли, что уже никогда не встретит своего принца, махнула рукой на все мечты о семейной жизни и благодаря искусственному осеменению родила сына – очаровательного темноволосого малыша с голубыми глазами. Его крестной матерью была Офелия, так же как в свое время Андреа – крестной матерью Пип.

Они с Андреа стали подругами еще восемнадцать лет назад, когда Офелия вместе с мужем впервые приехала в Калифорнию из Кеймбриджа, штат Массачусетс. Они прожили там два года, пока Тед учился в Гарварде. Уже тогда никто не сомневался, что его ждет слава. Блестяще одаренный, стеснительный и немного нескладный, неразговорчивый, в глубине души он оставался мягким и очень добрым человеком. Жизнь немало побила его, и со временем Тед ожесточился. Им с Офелией пришлось пережить нелегкие времена, они не раз сидели без денег. Однако в последние пять лет счастье наконец повернулось к ним лицом. Два последних изобретения Теда получили всеобщее признание, и дела его пошли на лад. Однако удары судьбы оставили на нем свой след, и Тед уже не был прежним открытым и мягким человеком.

Он, как и раньше, любил Офелию и был привязан к семье, и оба это знали, но теперь Тед с головой погрузился в работу, забыв обо всем, кроме своих проектов. Вскоре удача вновь улыбнулась ему – тысячи больших и малых его изобретений в области энергетики запатентовали и вскоре продали. Слава, деньги, всеобщее признание посыпались как из рога изобилия. Тед стал одним из тех, кому посчастливилось отыскать клад на другом конце радуги, вот только о самой радуге он забыл, пока искал свое золото. Теперь для него не существовало ничего, кроме его работы, она заменила ему весь мир, где уже не оставалось места ни для жены, ни для детей.

Словом, Тед обладал всеми пороками гения. Но Офелия по-прежнему любила его. Со всеми его достоинствами и недостатками Тед оставался для нее единственным мужчиной в целом мире, их обоих тянуло друг к другу. В один прекрасный день она сказала Андреа:

– Держу пари на что угодно, что миссис Бетховен в свое время приходилось не легче.

Вспыльчивый и раздражительный, Тед иной раз походил на медведя, которого потревожили во время спячки. Офелия никогда не обижалась на мужа, терпеливо снося его эгоизм и нетерпимость, однако втайне горевала, вспоминая времена, когда у них было меньше денег, зато куда больше любви и нежности. К тому же оба знали, что перелом в их отношениях произошел с появлением Чеда.

Проблемы с сыном в корне изменили характер отца. По собственной воле отказавшись от мальчика, он тем самым отдалился и от его матери. Проблемы начались с первых лет рождения сына. Шли годы. После бесконечных мучений врачи поставили мальчику страшный диагноз – функционально-депрессивный психоз. Ему тогда исполнилось четырнадцать лет. К этому времени – ради собственного душевного спокойствия – Тед полностью устранился от сына, и все заботы о нем легли на плечи матери.

– Во сколько приедет Андреа? – поинтересовалась Пип, покончив наконец с тостом.

– Она сказала – как управится с малышом. Во всяком случае, утром.

Офелия была рада ее приезду. Пип обожала малыша и могла возиться с ним с утра до вечера. Несмотря на возраст и неопытность, из Андреа получилась великолепная, в меру заботливая мать. Она ничуть не возражала, когда Пип возилась с малышом, брала его на руки, тискала и целовала. Да и малыш ее обожал. Его сияющая улыбка, словно луч света в хмурый осенний день, согревала даже заледеневшее сердце Офелии. Стоило ей только услышать его звонкий детский смех, как она вся оттаивала.

Ко всеобщему удивлению, Андреа, которая стала достаточно преуспевающим адвокатом, решила на время прекратить практику и хотя бы до года посидеть с сыном дома. Ей нравилось самой возиться с ним. Она твердила, что, родив Уильяма, сделала, возможно, самое важное из того, что ей суждено совершить в жизни, и нисколько об этом не жалеет. Все вокруг в один голос твердили, что с рождением ребенка ей придется навсегда поставить крест на своих надеждах выйти замуж, но Андреа только смеялась. У нее был сын, которого она с каждым днем любила все сильнее, и она испытывала счастье.

Офелия находилась рядом с Андреа, когда на свет появился Уильям. В отличие от ее собственных роды у Андреа прошли на удивление легко и быстро; Офелия и опомниться не успела, как доктор положил ей на руки ребенка, чтобы она показала его матери. Рождение Уильяма связало обеих неразрывными узами. Волшебное мгновение, когда рождается новая жизнь, казалось чудом. Что-то вдруг разом изменилось в их душе. Обе теперь понимали, что с этого дня они уже не просто подруги.

Мать и дочь долго еще сидели на солнышке. Обе молчали, и молчание нисколько не тяготило их. Потом вдруг зазвонил телефон, и Офелия вернулась в дом снять трубку. Звонила Андреа – предупредить, что только что закончила укладывать малыша и собирается выезжать. Офелия решила принять душ, а Пип, натянув купальник, заглянула к ней сказать, что вместе с Муссом пойдет на пляж. Когда через три четверти часа приехала Андреа, она все еще барахталась в воде. Андреа ворвалась в дом, словно ураган. Впрочем, она всегда была такой. Не прошло и нескольких минут, как в гостиной уже шагу негде было ступить – повсюду валялись сумки, одеяльца, игрушки, и весь дом ходил ходуном. Взобравшись на дюну, Офелия помахала дочери рукой, и вскоре та уже играла с малышом, а Мусс восторженно лаял. Так происходило всегда, когда приезжала Андреа. Прошло не меньше двух часов, прежде чем все волнения улеглись. Пип, сделав себе очередной бутерброд, снова улизнула на берег. Андреа, устроившись на диване, маленькими глотками потягивала апельсиновый сок, а Офелия, глядя на подругу, молча улыбалась.

– Он такой очаровательный… ты просто счастливица, – с невольной завистью проговорила она.

В присутствии ребенка она чувствовала себя почти счастливой. Он был живым свидетельством того, что жизнь продолжается и в мире есть место любви и надеждам, а не только разочарованию и горю. Случилось так, что жизнь Андреа вдруг стала полной противоположностью ее собственной. А самой Офелии все чаще казалось, что ее жизнь разрушена навсегда.

– А ты как? Тебе тут нравится? Как ты себя чувствуешь? – Андреа вдруг охватила тревога – та самая, что не давала ей покоя все последние девять месяцев.

Удобно вытянув длинные ноги, она откинулась на спинку дивана и с удовлетворенным вздохом прижала малыша к груди, ничуть не стесняясь своей наготы. Материнство наполняло ее гордостью. Андреа обладала очень привлекательной внешностью, а живые темные глаза и густые темно-каштановые волосы, небрежно стянутые на затылке шнурком, делали ее моложе. Деловые костюмы остались в далеком прошлом. Сейчас на ней был кокетливый розовый топик и белые шорты. В туфлях на высоких каблуках она становилась ростом чуть ли не шести футов и производила потрясающее впечатление. Но кроме роста Андреа обладала еще неотразимой чувственной притягательностью, не заметить которую мог бы только слепой.

– Получше, – не сразу ответила Офелия.

Ей не хотелось кривить душой, хотя в какой-то степени она действительно говорила правду. Сейчас по крайней мере она жила в доме, с которым ее не связывали мучительные воспоминания, кроме тех, что она привезла с собой.

– Иной раз мне кажется, что эти групповые занятия только сыплют соль на раны, но иногда… иногда мне становится легче. А вообще говоря, я и сама не знаю.

– Жизнь – штука сложная, она как салат, в котором всего понемногу. По крайней мере теперь вокруг тебя люди, которым довелось испытать то же, что и тебе. В отличие от нас им куда легче понять, что ты пережила.

Слова Андреа словно пролили бальзам на душу Офелии. Ей мучительно было слышать, если кто-то сочувственно говорил, что понимает, как ей тяжело. Но как они могли понимать?! А вот Андреа она верила.

– Надеюсь, ты никогда и не поймешь. – Офелия печально улыбнулась, глядя, как Андреа приложила малыша к другой груди. Он все еще жадно сосал, но она знала, что не пройдет и нескольких минут, как он, наевшись до отвала, крепко уснет. – Знаешь, мне так жалко Пип. Как будто нас с ней несет течением, а куда – не знаю.

И ей самой уже не выплыть, добавила про себя Офелия. Она никогда не сможет этого сделать, да если честно, то и не хочет.

– Знаешь, мне кажется, несмотря ни на что, она неплохо держится. Пройдет немного времени, и все опять будет как раньше. Она храбрая девочка, а ведь ей тоже пришлось нелегко, как и тебе.

Из-за болезни Чеда последние несколько лет выдались тяжелыми для всей семьи. А Тед со своими вечными придирками и раздражительностью только усугублял положение. Но несмотря ни на что, Пип умудрялась сохранять жизнелюбие. Офелия тоже старалась не падать духом. Офелия была стержнем, на котором держалась вся семья. Но так продолжалось до того рокового октября. Правда, Андреа нисколько не сомневалась, что в один прекрасный день Офелия сможет снова стать собой. А пока она намерена сделать все, что в ее силах, чтобы помочь подруге преодолеть сложное время.

Они дружили вот уже без малого два десятка лет. Когда-то давно встретившись в гостях у общих друзей, Андреа с Офелией сразу прониклись симпатией друг к другу, что выглядело достаточно странно, потому что они были очень разные. Но может быть, именно благодаря этому их и тянуло друг к другу. Тихая, мягкая и женственная Офелия была полной противоположностью вспыльчивой и напористой Андреа с ее чисто мужскими взглядами на жизнь. Ко всему прочему, Андреа отличалась редкой сексуальностью, вплоть до того, что это порой граничило с неразборчивостью. Но ни один мужчина не мог бы похвастаться, что она пляшет под его дудку.

Бесконечно женственная Офелия, с ее европейскими взглядами и принципами, с самого начала супружеской жизни полностью подчинила себя мужу и нисколько не страдала от этого. Андреа же вечно подталкивала ее к независимости, твердя, что теперь она, как-никак, американка. Обе они любили музыку, живопись, обожали театр. Раз или два они даже летали в Нью-Йорк на какую-то нашумевшую премьеру. Андреа провела год во Франции.

Как ни странно, они с Тедом на удивление хорошо ладили, Андреа вошла в их семью так, словно знала их обоих с детства, – довольно редкий и счастливый случай, где все трое были одинаково привязаны друг к другу. Андреа закончила юридический колледж в Стэнфорде, потом переехала в Калифорнию, решив обосноваться тут надолго. Ее угнетала даже сама мысль о том, чтобы снова вернуться в Бостон, откуда она была родом, с его снежными зимами и промозглыми холодами. Она осела в Калифорнии года за три до того, как сюда же приехали Тед с Офелией, и нисколько не сомневалась, что ее место здесь. Когда-то в юности она увлекалась физикой, что еще больше сблизило их с Тедом, который мог часами обсуждать с ней свои новые проекты. Андреа разбиралась в них куда лучше, чем Офелия, но та нисколько не ревновала, а скорее гордилась подругой. Даже Тед при всем своем нелегком характере в конце концов был вынужден признать, что Андреа на редкость хорошо разбирается в том, над чем он работает.

Андреа представляла крупные корпорации во время слушаний в суде тяжб с федеральным правительством, защищая исключительно интересы истца, что в какой-то степени отвечало ее бойцовскому характеру. По той же самой причине она порой ввязывалась в ожесточенные споры с Тедом, за что он еще больше уважал ее. В каком-то смысле она умела управляться с ним куда лучше, чем его собственная жена. Но ведь ей в отличие от Офелии нечего было терять. Сама Офелия никогда в жизни не решилась бы сказать мужу и десятой доли того, что в запале бросала ему в лицо Андреа. Но ведь как ни посмотри, жила-то с ним не Андреа, а Офелия. А Тед вел себя в доме, словно восточный паша, по праву гения требуя от всех самого настоящего преклонения – кроме Чеда, само собой, который как-то сказал, что лет с десяти уже ненавидел отца. Ненавидел его высокомерие, манеру держать себя так, будто все остальные значили для него не больше, чем грязь под ногами. Тед привык считать себя умнее прочих. Чед тоже был очень неглуп, вот только та стройная схема, которую принято называть человеческим мозгом, дала у него небольшой сбой, как будто часть контактов замкнулась неверно – во всяком случае, самые важные из них.

Тед так никогда и не нашел в себе сил смириться с мыслью, что Чед не станет совершенством во всех отношениях, и, несмотря на усилия Офелии как-то сгладить острые углы, втайне стал стыдиться сына. И тот очень скоро понял отношение к нему отца. Андреа тоже догадывалась об этом. Только Пип каким-то чудом удавалось держаться в стороне от тех подземных толчков, которые тихо и незаметно разрушали ее семью. Совсем еще крошка, Пип, словно волшебный эльф, сновала от одного к другому, щедро одаривая всех своей любовью и пытаясь всех помирить. Офелия только поражалась ее энергии. Пип была необыкновенным ребенком. Казалось, одного только прикосновения ее детской руки, одного взгляда достаточно, чтобы человек почувствовал себя счастливым. Так же происходило и сейчас.

Пип ничего не требовала от матери, никогда не обижалась, со свойственным ей великодушием старясь не замечать, что матери сейчас просто не до нее. Она охотно прощала все, гораздо больше, чем Тед или Чед. Ни муж, ни сын не отличались терпимостью – любой промах, даже если виновата была не мать, а один из них, вызывал бурю негодования. Оба всегда дружно винили во всем исключительно ее. Во всяком случае, Тед. Но Офелия боготворила мужа, искренне считая, что гений имеет право на многое. Она была женой, о которой любой мужчина может только мечтать, – беззаветно преданной, любящей, терпеливой, но неизвестно, понимал ли это Тед. Все годы Офелия терпеливо и безропотно хранила ему верность, даже в горькие годы нищеты и полного безденежья.

– Ну и чем ты тут занимаешься целый день? – решительно осведомилась Андреа, когда малыш, наевшись, уснул.

– Да так… ничем особенно. Сплю. Читаю. Брожу по берегу.

– Иначе говоря, опять бежишь от жизни, – покачала головой Андреа, со свойственной ей прямотой называя вещи своими именами.

– Все так ужасно? Может быть, это как раз то, что мне нужно.

– Может быть. Но между прочим, прошел уже почти год. Не можешь же ты вечно, как страус, прятать голову в песок.

Даже название общины, где она сняла дом – Сейф-Харбор, – говорило само за себя. Тихая гавань – вот к чему стремилась Офелия. Там она могла укрыться от бурь, что принес с собой тот трагический октябрь.

– Но почему нет? – Ее вопрос прозвучал с такой безнадежной тоской, что сердце у Андреа сжалось от боли.

– Потому что так нельзя. Ты нужна Пип! Ты не имеешь права просто плыть по течению. Это неправильно! Послушай, Офелия, ты должна встряхнуться, снова начать жить. Должна встречаться с людьми, может быть, даже ходить на свидания! Не можешь же ты вечно оставаться одна!

У Андреа мелькнула мысль, что хорошо бы ей найти работу, но она прикусила язык. Даже ей ясно, что в таком состоянии Офелия не может работать. У нее едва хватало сил жить.

– Господи, да что ты такое говоришь?! – В глазах Офелии мелькнул испуг.

Похоже, мысль о другом мужчине даже не приходила ей в голову. В душе она все еще считала себя женой Теда и будет считать вечно, решила Андреа. Сотворив себе кумира, она продолжала упорно цепляться за него, забыв, сколько горя он ей принес.

– Ладно. Но можно же сделать хоть что-то… хотя бы сходить в парикмахерскую?

Сколько помнила Андреа, все последние месяцы Офелия бродила по дому непричесанная, кое-как одетая. Приняв душ, она влезала в те же старые джинсы и водолазку, наскоро пригладив волосы рукой, а причесывалась, только если ей нужно было куда-то выйти. Впрочем, кроме занятий, она почти никуда и не ходила. Да и особой необходимости не было. Правда, Офелия возила Пип в школу, но даже тогда забывала причесываться. Андреа решила, что пришло время покончить с этим.

Снять на лето домик в Сейф-Харборе была ее идея. Собственно говоря, она и нашла его через знакомого риелтора. И сейчас снова порадовалась, что не ошиблась, – достаточно только посмотреть на Пип, даже на ее мать, чтобы понять, что мысль оказалось удачной. Сейчас Офелия выглядела гораздо лучше, чем раньше. По крайней мере она была причесана… ну, почти причесана. А легкий загар делал ее почти хорошенькой.

– А что будет, когда ты вернешься в город? Не можешь же ты всю зиму просидеть дома, как медведь в берлоге?

– Почему? Теперь-то? Могу, – без малейшего смущения улыбнулась Офелия. Обе знали, что она права.

Тед оставил ей кучу денег… Впрочем, Офелию деньги не особенно волновали. Заключалась в них какая-то грустная ирония, особенно если вспомнить первые годы их супружеской жизни. Тогда они снимали двухкомнатную квартиру. В одной из комнат жили дети, а Тед с Офелией ютились на диванчике в гостиной. Гараж Тед превратил в лабораторию. Но несмотря на тесноту и отсутствие денег, она вспоминала те годы как счастливейшие в их жизни. А потом Тед пошел в гору, и все стало намного сложнее. Успех и богатство ударили ему в голову.

– Только попробуй повторить весь этот бред, и я кишки из тебя выпущу! – пригрозила Андреа. – Будешь ходить гулять в парк вместе со мной и Уильямом. А потом мы, может быть, слетаем с тобой в Нью-Йорк на открытие сезона в «Метрополитен». – Обе обожали оперу. – Я заставлю тебя выйти из дома, даже если мне придется тащить тебя за волосы! – свирепо добавила Андреа.

Малыш заворочался, трогательно почмокал губами и снова затих. Подруги умиленно улыбнулись. Андреа с удовольствием держала его на руках, чувствуя себя совершенно счастливой.

– Ничуть не сомневаюсь, – кивнула Офелия.

Пару минут спустя влетела Пип, по пятам за ней бежал Мусс. В руках она держала пригоршню камней и ракушки с пляжа. Она сложила их на кофейный столик, попутно засыпав его песком. Но Офелия предпочла сделать вид, что ничего не заметила, – по лицу Пип можно было догадаться, что она страшно горда своим сокровищем.

– Это тебе, Андреа. Если хочешь, можешь взять их с собой в город.

– С радостью. А песок можно? – ехидно хмыкнула Андреа. – И что ты делала на пляже? Играла с другими детьми? – с беспокойством спросила она.

Вместо ответа девочка уклончиво пожала плечами. Сказать по правде, она никого не встретила. Местные редко приходили на пляж, а из-за упорного затворничества Офелии Пип не знала ни одной живой души в поселке.

– Ну, знаешь! Придется мне, видно, приезжать почаще, иначе вы совсем закиснете. Наверняка в вашем Сейф-Харборе есть и другие ребята. Мы их отыщем, и у тебя будет компания.

– Спасибо, мне и так хорошо. – То же самое Пип говорила всегда. Она терпеть не могла жаловаться. Да и к чему? Все равно ведь ничего не изменишь. Ее мать сейчас просто не в состоянии что-то делать. Может быть, в один прекрасный день все будет по-другому, но не скоро. И Пип молча смирилась. Она всегда была умна не по годам. А события, произошедшие девять месяцев назад, заставили ее повзрослеть.

Андреа уехала незадолго до ужина. Ей хотелось вернуться в город, до того как опустится туман. Но ее приезд сделал свое дело – они смеялись и болтали, и Пип, как всегда, с восторгом возилась с малышом Уильямом. Но без нее дом, казалось, разом опустел, и в нем воцарилась печаль. В Андреа всегда ключом била жизнь, и стоило ей уехать, как все, казалось, стало еще хуже, чем прежде. Пип нравилась ее кипучая энергия. С ней всегда интересно. Офелия испытывала то же самое. У нее самой уже давно не было желания жить, зато в Андреа его хватало на двоих.

– Хочешь, возьмем какую-нибудь кассету напрокат? – предложила она, беспомощно глядя на дочь. Ничего подобного ей раньше и в голову не приходило, но приезд Андреа немного всколыхнул ее.

– Да нет, не надо, мам. Я посмотрю телевизор, – тихонько прошептала Пип.

– Ты уверена?

Пип молча кивнула.

Перед ними вновь встала одна и та же дилемма – что приготовить на ужин? Но на этот раз Офелия решилась предложить гамбургеры и салат. Гамбургеры получились более прожаренными, чем любила Пип, но она ничего не сказала. Меньше всего на свете ей хотелось огорчить мать, и потом гамбургеры все-таки лучше, чем замороженная пицца, которой они питались все последнее время. Пип успела управиться с гамбургером, пока Офелия задумчиво разглядывала свой, но и она в конце концов съела немного салата и даже половинку гамбургера. Да, судя по всему, приезд Андреа пошел на пользу им обеим.

Забравшись вечером в постель, Пип принялась мечтать о том, как было бы хорошо, если бы мама зашла подоткнуть ей одеяло. Конечно, она бы и не заикнулась об этом, но помечтать все равно приятно. Она вдруг вспомнила, как это делал отец, когда она была еще совсем маленькой. Правда, это продолжалось недолго. В сущности, ей давно уже никто не подтыкал одеяло. Отца вечно не было дома, а у мамы полно хлопот с Чедом. И вечно происходило что-то неприятное. А теперь вот не происходило вообще ничего. Но и ее мама тоже, казалось, ушла вместе с их прежней жизнью, осталась только ее оболочка. Теперь Пип всегда укладывалась в постель сама. Никто не заходил сказать ей «спокойной ночи», пошептаться, подоткнуть одеяло на ночь. Она уже давно привыкла к этому. Но в той, другой жизни, в другом мире, где она когда-то жила, так было здорово.

Сегодня мать рано поднялась к себе. Она еще смотрела телевизор, а Офелия уже спала. Пип почувствовала, как Мусс лизнул ее в щеку. Потом послышался протяжный зевок, и пес улегся на коврике возле ее постели. Опустив руку, она почесала его за ушами.

Уже засыпая, Пип улыбнулась. Она помнила, что завтра четверг. Стало быть, мама, как всегда, уедет в город. Значит, она сможет удрать на пляж и повидаться с Мэтью Боулзом. Подумав об этом, она улыбнулась. И почти сразу же провалилась в сон. А во сне снова увидела Андреа и малыша Уильяма.

Глава 4

Утром на поселок вновь опустился туман. Офелия уехала на занятия, когда Пип еще спала. Перед началом занятий ей нужно успеть встретиться с адвокатом, а это значило, что она должна быть в городе до девяти. Приготовив завтрак для Пип, Эми, как обычно, повисла на телефоне, а Пип смотрела по телевизору мультики. Только незадолго до обеда она решила, что стоит сходить на пляж. Собственно говоря, она думала об этом все утро, но боялась явиться слишком рано или вообще не застать его на берегу. Почему-то Пип казалось, что если Мэтью Боулз и придет, то скорее во второй половине дня.

– Куда ты собралась? – всполошилась Эми, заметив, что Пип спустилась с веранды. Пип обернулась и бросила на нее невинный взгляд.

– Поиграю на берегу с Муссом.

– Хочешь, пойдем вместе?

– Нет, не надо. Спасибо.

Эми, решив, что ее совесть чиста, вернулась к телефону.

Через несколько минут девочка уже бежала к воде. За ней огромными прыжками несся пес. Пип пришлось пробежать изрядное расстояние, прежде чем она наконец заметила его. Боулз устроился на том же самом месте, что и накануне, и перед ним стоял все тот же мольберт. Услышав, как где-то за дюнами лает собака, он живо оглянулся и увидел бежавшую к нему Пип. Как ни странно, он успел уже соскучиться по ней. И теперь при виде ее смуглого улыбчивого личика у него неожиданно потеплело на сердце.

– Привет, – бросила она ему, словно старому другу.

– Привет, привет. Как поживаешь? Как Мусс?

– Чудесно. Я бы пришла пораньше, но решила, что для вас будет, пожалуй, рановато.

– Я пришел уже часов в десять. – Как и Пип, Боулз очень боялся, что они разминутся.

Сказать по правде, он ждал встречи с девочкой ничуть не меньше, чем она, что довольно странно – ведь они, в сущности, ни о чем не договаривались. Просто подсознательно оба решили, что так будет вернее.

– А вы пририсовали еще одну лодку, – заявила Пип, придирчиво разглядывая акварель. – Мне нравится. Красивая. – На акварели крохотная рыбачья шлюпка изображалась просто красной точкой на воде, но она придавала рисунку законченность. Пип сразу это заметила, и Мэтью почему-то стало приятно. – И как вам удается? Ведь на самом деле ее нет? – с благоговейным восторгом прошептала она.

Мусс, соскучившись, скрылся за кучей водорослей.

– Ну, видишь ли, я ведь видел немало лодок. – Мэтью тепло улыбнулся.

Да, он ей нравится, подумала она. Очень нравится. Теперь Мэтью ее друг – в этом не может быть никаких сомнений.

– У меня есть яхта, стоит в заливе. Когда-нибудь я ее тебе покажу.

Яхта представляла собой маленькую и изрядно потрепанную старую лодку, но Мэтью ни за что бы не расстался с ней, ведь он мог ходить на ней в море, когда заблагорассудится. В возрасте этой девчушки он и дня не мог прожить без моря.

– А что ты делала вчера?

Ему было приятно смотреть на нее, когда она говорит. Больше всего он хотел бы написать ее портрет. Но как ни странно, ему нравилось просто разговаривать с ней, а такое бывало нечасто.

– Вчера приезжала моя крестная со своим малышом. Ему всего три месяца. Его зовут Уильям, и он просто прелесть. А папы у него нет, – добавила она.

– Это плохо, – осторожно заметил Мэтью, на минуту оторвавшись от работы и любуясь Пип. – А почему?

– Ну, она же не замужем. А Уильяма она взяла в банке чего-то там… короче, не помню. Что-то очень сложное. Мама говорит, что это не важно. Ну, нет папы и нет, подумаешь!

Сообразив, о чем идет речь, Мэтью невольно заинтересовался. Для него в сообщении Пип заключалось что-то непривычное. Сам он до сих пор считал, что семья – основа всего, что у ребенка должны быть мама и папа и все такое, хотя и успел уже убедиться, что в жизни не всегда бывает так, как хочется. Но рассказ Пип заставил его вновь задуматься о том, есть ли отец у Пип и был ли он вообще. Почему-то у него возникло подсознательное чувство, что малышка живет без отца, но спрашивать он боялся. Не стоило без нужды расстраивать девочку. К тому же зарождавшаяся дружба требовала определенного такта и осмотрительности… Впрочем, оба они по своей натуре были достаточно деликатными.

– Хочешь порисовать? – спросил он, незаметно наблюдая за девочкой, и снова подумал, что она похожа на легкокрылого эльфа, беззаботно порхающего среди песчаных дюн. Малышка казалась такой хрупкой, что он всякий раз удивлялся, когда видел на песке следы ее ног.

– Да. Спасибо, – вежливо поблагодарила она.

Он протянул ей карандаш и лист ватмана.

– Ну и что ты будешь рисовать? Снова Мусса? Ну, теперь, когда ты поняла, как следует рисовать задние лапы, уверен, у тебя не будет особых проблем, – сухо, по-деловому проговорил он.

Пип задумчиво разглядывала его рисунок.

– Как вы думаете, я могла бы нарисовать лодку?

Похоже, для нее лодка стала предметом мечтаний, подумал он.

– Почему бы и нет? Если хочешь, можешь попробовать для начала срисовать мою. А может, тебе хочется нарисовать парусник? Я могу показать тебе, как это делается.

– Тогда я лучше срисую вашу лодку, если вы не против.

Пип просто не хотелось лишний раз его отвлекать. Впрочем, она давно уже поняла, что иногда лучше отойти в тень. Осторожность стала ее второй натурой. Она всегда была осторожной с отцом – и правильно делала. Во всяком случае, он никогда так не злился на нее, как на беднягу Чеда. Хотя все те годы, что они прожили вместе в новом огромном доме, он вообще почти не замечал ее. Отец чуть свет уезжал на работу, а возвращался уже поздно ночью, к тому же он много путешествовал. Он даже научился управлять собственным самолетом и пару раз брал ее с собой, а однажды разрешил ей взять с собой Мусса. И Мусс вел себя образцово.

– Конечно. Тебе оттуда хорошо видно? – спросил Мэтью, и девочка, устроившись чуть ли не у его ног, кивнула.

Сегодня он захватил с собой сандвич, еще накануне решив, что перекусит на берегу – на тот случай, если она появится в середине дня. Беда в том, что Мэтью очень хотелось увидеть ее еще раз. Развернув сандвич, он разломил его пополам и предложил ей половину.

– Ты, наверное, проголодалась?

– Нет, спасибо, мистер Боулз.

– Просто Мэтт. – Он невольно улыбнулся ее трогательной церемонности. – Так ты уже пообедала?

– Нет, но я не голодна. Спасибо. – Она углубилась в рисование. А мгновением позже его вдруг осенило: девочке легче разговаривать, когда она не смотрела на него! – Моя мама… она никогда не ест. Ну, вернее, почти никогда. Она такая худенькая. – Чувствовалось, что девочка тревожится за нее. И Мэтт невольно заинтересовался.

– Почему? Она больна?

– Нет. Просто у нее горе.

Какое-то время оба молча рисовали. Мэтт с трудом подавил любопытство, решив, что не стоит ее расспрашивать. Она сама расскажет ему больше, если захочет, конечно. И он не намерен ее торопить. Да и зачем? Неожиданная дружба была чем-то таким, над чем не властно время. Мэтту казалось, что он знает ее давным-давно.

И вдруг его осенило:

– А у тебя тоже горе?

Не отрывая глаз от рисунка, девочка молча кивнула в ответ.

Само собой, расспрашивать он не стал. К тому же Мэтт и без того почувствовал окружавшую ее ауру печали – ему уже не раз приходилось бороться с собой, чтобы не прижать ее к себе.

– И как ты? – осторожно спросил он.

На этот раз она подняла на него глаза.

– Получше. Тут, на берегу, хорошо. Мне кажется, маме тоже тут лучше.

– Рад это слышать. Надеюсь, аппетит тоже скоро вернется к ней.

– Вот и моя крестная так говорит. Она тоже очень переживает из-за мамы.

– А братья или сестры у тебя есть, Пип? – поинтересовался Мэтт.

Вопрос казался ему достаточно безобидным. Но Пип вдруг обернулась к нему, и то, что он прочел в ее глазах, повергло его в настоящий шок. Огромная, недетская тоска, от которой у него все перевернулась в душе, заставила Мэтта онеметь.

– Я… да. – Она помялась, словно не зная, что сказать. Потом вдруг снова заговорила, глядя на него своими печальными глазами, и Мэтту внезапно показалось, что он погружается в тот мир, где живет Пип. – Нет… Ну, не совсем… Не знаю, как вам объяснить. Моего брата звали Чед. Ему было всего пятнадцать. А в прошлом октябре… он… с ним случилось несчастье…

Проклятие, и кто его тянул за язык?! Все сразу стало ясно – и горе ее матери, и то, почему она почти ничего не ест. Господи, что может быть ужаснее для матери, чем потерять ребенка?!

– Прости, Пип… – Мэтт растерялся, не зная, что сказать.

– Ничего. Знаете, он был такой умный, совсем как папа. – То, что она сказала потом, ошеломило его. И в то же время объяснило многое. – Самолет, которым управлял папа, потерпел крушение, и они… они оба погибли. Он взорвался, – с трудом проглотив комок в горле, почти беззвучно добавила Пип. Она не жалела о том, что рассказала ему. Почему-то ей хотелось, чтобы он все знал.

Не в силах выдавить из себя ни слова, Мэтт долго смотрел на нее.

– Господи! Прости, Пип. Мне очень жаль. Какое счастье для твоей мамы, что у нее есть ты.

– Да, наверное, – задумчиво прошептала Пип, но без особой убежденности в голосе. – Но ей все равно тяжело. Она все время сидит у себя в комнате. – Кто знает, горевала бы мать, если бы погиб не Чед, а она, Пип? – Мама очень его любила, и смерть Чеда разом подкосила ее.

– Еще бы! И я бы горевал.

В свое время Мэтт тоже считал, что у него не хватит сил жить. Но разве его несчастье можно сопоставить с тем, что пришлось пережить этой женщине?! Его собственные беды по сравнению с ее горем казались чем-то обыденным, чем-то таким, с чем можно было смириться и продолжать жить дальше. А тут – разом потерять и мужа, и сына… Можно только гадать, каким ударом такое несчастье стало для Пип, учитывая, что ее мать совершенно сломлена собственным горем. А судя по всему, это именно так.

– Она ходит на какие-то групповые занятия в городе, чтобы поговорить о своей беде. Но не думаю, что это помогает. Мама говорит, там у каждого свое горе.

Полная чушь – рассказывать о своих бедах таким же горемыкам, как ты сам, но Мэтт знал, что в наши дни подобная практика – обычное дело. Вряд ли она могла помочь справиться с тоской.

– Мой папа был вроде как изобретатель. Придумывал всякие штуки. Конечно, я не очень понимаю, чем он занимался, но, наверное, у него здорово получалось. Мы ведь сначала были очень бедные, знаете ли, а когда мне исполнилось шесть лет, папа с мамой купили большой дом, а потом папа купил еще и самолет.

Крупицы информации от Пип сами собой складывались в достаточно ясную картину. И хотя Мэтью не совсем понимал, чем занимался ее отец, но в общих чертах ему стало ясно.

– Чед был почти такой же умный, как папа. А я пошла в маму.

– И что это значит? – Мэтт невольно заинтересовался ее словами. Сам-то он давно уже решил, что Пип на редкость развитый ребенок, к тому же для своих лет она умела поразительно четко формулировать мысли. – Ты тоже умная, Пип. Очень умная. Наверное, как твои папа и мама.

Ему казалось, что она невольно сравнивает себя с талантливым старшим братом, который наверняка хорошо разбирался в том, над чем работал их отец. Несправедливо, когда ребенок чувствует, что в глазах родителей он второго сорта.

– Папа с моим братом часто летали вместе, – как будто не слыша его, вдруг добавила Пип.

Скорее всего малышке просто нужно выговориться. А если ее мать в таком состоянии, то бедняжке, вероятно, попросту не с кем поговорить, разве что с этой ее крестной, которая приезжала со своим малышом.

– Чед вечно твердил, что, дескать, ненавидит его, но это неправда. Просто он часто злился на отца.

– Что ж, в пятнадцать лет злиться – обычное дело, – с мягкой улыбкой проговорил Мэтт, хотя и не был так уж уверен в этом.

Собственного сына он не видел вот уже почти шесть лет. В последний раз, когда они встречались с Робертом, ему было двенадцать. А Ванессе десять.

– А у вас есть дети? – полюбопытствовала Пип, словно прочитав его мысли.

– Да. – К чему такой крохе знать, что он не видел детей шесть лет? Да и как ей это объяснить? – Ванесса и Роберт. Им сейчас шестнадцать и восемнадцать. Они живут в Новой Зеландии.

Они жили там вот уже почти девять лет, и прошло почти три года, как он смирился с этим. Окончательно его убедило их молчание.

– А где это? – удивилась Пип. Она никогда не слышала о Новой Зеландии. Или один раз все-таки слышала? Наверное, где-то в Африке, решила она. В общем-то, это не так уж ее интересовало, но ей не хотелось, чтобы Мэтт обиделся.

– Очень далеко отсюда. Только самолетом лететь больше двадцати часов. Они живут в городе, который называется Окленд. Наверное, им там хорошо. – Куда лучше, чем он решился бы признать.

– Должно быть, вам очень грустно, раз они так далеко. Наверное, вы скучаете. Я тоже скучаю по папе и Чеду, – прошептала она, украдкой смахнув повисшую на ресницах слезинку, и сердце у Мэтта облилось кровью.

Они встретились всего второй раз и уже столько знали друг о друге! Оба забыли о рисовании. Пип не спросила, видится ли он с детьми, она решила, что это само собой разумеется. Но в любом случае ей было ужасно жаль его, ведь они так далеко!

– Я тоже скучаю по ним. – Встав со стула, Мэтт уселся на песок рядом с ней.

Маленькие босые ноги Пип зарылись в песок, и она с печальной улыбкой разглядывала их.

– А какие они? – Похоже, ее снедало такое же любопытство, как и Мэтта – ведь ему тоже хотелось побольше узнать о ней. А потом так естественно – спросить об этом.

– У Роберта темные волосы и карие глаза, как у меня. А Ванесса – блондинка с голубыми глазами. Она очень похожа на свою маму. А ты на кого похожа? У кого из твоих родителей рыжие волосы?

Пип покачала головой и смущенно заулыбалась.

– У моего папы были такие же темные волосы, как у вас, и голубые глаза. И у Чеда тоже. А у мамы волосы светлые. Мой брат раньше вечно дразнил меня морковкой – из-за моих волос.

– Забавно, – пробормотал Мэтт, осторожно коснувшись ее пламенеющих волос. – Только, по-моему, ты как-то не очень похожа на морковку.

– Еще как похожа! – гордо отрезала она. Теперь ей даже нравилось прозвище брата, потому что оно напоминало о нем. Теперь, когда он погиб, она скучала по его вечным подначкам. Так же, как и Офелия – по Теду, каким он был в последние годы. Просто диву даешься, по чему начинаешь скучать, когда человека уже нет!

– Так мы будем сегодня рисовать? – встряхнулся Мэтт, решив, что на сегодня достаточно горьких воспоминаний.

На лице Пип отразилось явное облегчение. Конечно, ей хотелось рассказать ему обо всем, но она не думала, что это будет так тяжело.

– Да. Я бы с удовольствием, – застенчиво прошептала Пип, подняв листок ватмана.

Мэтт снова устроился на стуле. Следующие час или два они обменивались ничего не значащими фразами, которые не содержали ничего личного. Им стало на редкость уютно вместе, в особенности сейчас, когда каждый из них знал о несчастьях, выпавших на долю другого. Для обоих это было важно.

Пока они трудились каждый над своим рисунком, облака, плотной завесой закрывавшие небо, немного разошлись, и в прореху выглянуло солнце. Ветер слегка стих. Вечер обещал быть теплым. Они чувствовали себя так хорошо, что увлеклись и опомнились только в шестом часу вечера. Время пролетело незаметно. Когда Мэтт сказал, что уже больше пяти, в глазах Пип мелькнула тревога.

– Твоя мама, наверное, уже вернулась? – спросил он. Мэтту очень не хотелось, чтобы у нее возникли неприятности. Он рад, что им удалось поговорить по душам. Оставалось надеяться, что ей теперь будет немного легче.

– Да, наверное. Мне пора бежать. А то она сойдет с ума.

– Да, думаю, она волнуется, – пробормотал Мэтт, гадая, не пойти ли ему с ней, чтобы успокоить ее мать.

Однако что-то остановило его. Неизвестно, как отреагирует ее мать, увидев Пип с совершенно незнакомым человеком. Бросив взгляд на ее набросок, он был поражен.

– Слушай, это же здорово, Пип! Замечательный рисунок! А теперь беги домой. Мы еще увидимся.

– Может быть, я приду завтра, если мама будет спать. А вы придете, Мэтт?

В ее словах слышалась какая-то трогательная доверчивость – казалось, они дружат с незапамятных времен. Но после сегодняшних признаний оба испытывали одно и то же. Словно то, чем они поделились, каким-то образом сблизило их.

– Я прихожу сюда каждый день после обеда. Ну а теперь беги. И смотри, чтобы все было хорошо, малышка.

– Я постараюсь.

Обернувшись на мгновение, Пип улыбнулась, напомнив ему застывшую в воздухе крошку колибри. А потом, махнув на прощание рукой с зажатым в ней наброском, бросилась бежать к дому. По пятам за ней несся Мусс. Не прошло и нескольких минут, как она уже была далеко. Потом она снова обернулась на бегу и опять помахала ему рукой. Боулз еще долго смотрел вслед крохотной фигурке, пока Пип не превратилась просто в точку на берегу. Последнее, что он увидел, была собака, бегавшая взад-вперед у кромки воды.

К тому времени как Пип подбежала к дому, она совсем запыхалась. Мать читала, сидя на веранде. Эми нигде не было видно. Услышав шаги дочери, Офелия оторвалась от книги, и брови ее недовольно сдвинулись.

– Эми сказала, что ты убежала на берег. Но я тебя нигде не нашла. Где ты пропадала, Пип? – Она вовсе не сердилась на дочь, но успела изрядно поволноваться и сейчас с трудом заставила себя сохранять спокойствие. Офелия строго-настрого запретила Пип общаться с незнакомыми людьми и уж тем более ходить к кому-то домой. Это правило Пип усвоила намертво, и мать это знала. Однако сейчас Пип казалось, что Офелия тревожится за нее сильнее, чем прежде.

– Я была вон там. – Она неопределенно махнула рукой в том направлении, откуда бежала. – Рисовала лодку и так увлеклась, что не заметила, как прошло время. Прости, мам.

– Надеюсь, подобное больше не повторится, дорогая. Мне не нравится, что ты уходишь так далеко от дома. И я не хочу, чтобы ты бродила по общественному пляжу. Никогда не знаешь, что за людей можно там встретить.

Пип хотелось объяснить матери, что среди этих людей бывают и очень славные – Мэтт, например. Однако она побоялась признаться в состоявшемся новом знакомстве, инстинктивно чувствуя, что матери вряд ли это понравится. И была права.

– В следующий раз не заходи далеко.

Офелия понимала, что малышке скучно и ей хочется приключений. Наверняка Пип надоело весь день слоняться по дому или играть возле крыльца с собакой. И все-таки она считала, что так будет лучше. О рисунке мать попросту забыла, поэтому девочка, поднявшись к себе, молча положила набросок на тумбочку возле кровати, где уже лежал портрет Мусса. Они напоминали ей о Мэтью и уже потому стали для нее сокровищем. Она чувствовала, что за эти дни между ними установилась какая-то связь, невидимая, но прочная.

– Хорошо провела день? – поинтересовалась у матери Пип, вернувшись на веранду.

Впрочем, она могла бы и не спрашивать – достаточно только на нее взглянуть. Вид у Офелии был совершенно измученный, как всегда после групповых занятий.

– Да, все в порядке.

Ей пришлось съездить к адвокату Теда, обсудить кое-какие дела с его наследством. Оставалось уплатить некоторые налоги. Кроме того, на днях на ее счет должны перевести остатки страховки. Пройдет еще немало времени, прежде чем все будет окончательно улажено. Может быть, очень много времени. Правда, дела Теда оказались в порядке, и сейчас у Офелии стало даже больше денег, чем ей нужно. Большая часть их со временем перейдет к Пип. Офелия никогда не была транжирой. Сказать по правде, она до сих пор уверена, что без этих денег они жили бы куда счастливее. И хоть Тед добился признания, но оно не принесло им ничего, кроме забот и тревог, которых они не знали раньше. А потом он купил самолет.

Каждый день Офелии приходилось бороться с воспоминаниями, но чаще всего ей почему-то приходил на память именно тот день, когда она видела мужа и сына в последний раз. Тот роковой звонок, который навсегда изменил ее жизнь. Она не могла простить себе, что заставила Теда взять с собой сына. У него была назначена деловая встреча в Лос-Анджелесе, поэтому Тед собирался лететь один, но Офелия считала, что им нужно почаще бывать вместе. Ни тот ни другой не выразили ни малейшего энтузиазма по этому поводу. Теперь она винила себя. Считала себя эгоисткой. Сын требовал столько внимания, она смертельно устала и просто мечтала хоть об одном спокойном дне вдвоем с Пип. К тому же из-за Чеда она почти не уделяла внимания дочери, и ее мучила совесть. Представилась единственная возможность хоть немного побыть с ней. И вот они остались вдвоем… навсегда. Их жизнь, счастье, семья – все разрушено. А деньги, которые оставил после себя Тед, в глазах Офелии ничего не значили. Она бы с радостью отказалась от них, если бы с их помощью можно было вернуть к жизни мужа и сына.

В их супружеской жизни случались тяжелые времена, но даже тогда ее любовь к Теду оставалась неизменной. Впрочем, для чего кривить душой? В их отношениях появилась трещина, и невольным виновником ее стал Чед. Но теперь все кончено. Их несчастный мальчик успокоился навеки. И Тед с его блестящим умом, талантом и обаянием навсегда ушел из ее жизни. Долгими часами Офелия прокручивала в голове воспоминания, словно видеопленку, перетасовывая кадры, снова и снова останавливаясь на тех временах, когда они были счастливы, и поспешно проматывая другие, о которых хотелось поскорее забыть. Это напоминало монтаж фильма. Что получится, она не знала. Ей казалось, она делает фильм о человеке, которого любила, несмотря ни на что. Ее любовь к мужу всегда оставалась глубокой и неизменной… Правда, теперь это уже ничего не значило.

Проблему ужина они с Пип решили при помощи сандвичей. Пип охотно согласилась на них, хотя у нее весь день маковой росинки во рту не было. Воцарявшаяся в доме тишина тяжело давила на грудь. Они никогда не включали музыку. Пип думала о Мэтью, гадая, где же находится Новая Зеландия, о которой он говорил. Бедняга, как же он, должно быть, скучает по детям! Ей очень жаль его. Пип радовалась, что рассказала ему об отце и Чеде. Правда, она не упоминала о болезни Чеда – почему-то ей показалось, что так будет нечестно по отношению к брату. Пип помнила, что его болезнь оставалась тайной, о которой за пределами семьи никто не знал. А уж теперь и вовсе не стоило, решила она. Ведь Чеда больше нет.

Болезнь брата наложила свой отпечаток и на нее, да и на всех в семье тоже. Жить с ним в одном доме было нелегко. Чед всегда знал, как отец мучительно стыдился его. Догадывалась об этом и Пип. Как-то раз она случайно упомянула о его болезни в разговоре с отцом. Чед тогда снова лежал в больнице. Пип никогда не забыть, как кричал на нее отец – кричал, что она не понимает, дескать, о чем говорит. Но Пип понимала. Понимала слишком хорошо, может быть, даже лучше, чем он. Она знала, как тяжело болен Чед. И Офелия тоже знала. Только один Тед отказывался это видеть. Из-за своей гордости. Тед отказывался смириться с тем, что сын неизлечимо болен. И не важно, что говорили врачи, – он упорно стоял на своем: если мальчишка будет подчиняться раз и навсегда установленным строгим правилам, то и проблем никаких не будет. А добиться этого – задача Офелии. Он вечно винил во всем жену, упорно отказываясь верить, что сын болен. И как бы плохо ни обстояли дела, Тед продолжал закрывать глаза на горькую правду.

Выходные прошли тихо. Андреа, пообещавшая снова выбраться к ним на уик-энд, передумана и не приехала. Малыш простудился, сообщила она по телефону. К вечеру воскресенья Пип просто извелась – так ей хотелось снова увидеться с Мэттом. Офелия все утро дремала на веранде. Понаблюдав за матерью около часа, Пип позвала Мусса и отправилась на пляж. Вообще говоря, она не собиралась идти на общественный пляж – она просто пошла в ту сторону. Но когда Пип спохватилась, оказалось, что она уже далеко от дома. И тогда она бросилась бежать во весь дух, отчаянно надеясь, что он еще не ушел. Мэтт сидел на том же самом месте, где и раньше, и снова рисовал, только теперь это была уже другая акварель. Снова закат солнца, но уже с ребенком – девочкой с красновато-рыжими волосами, хрупкой и тоненькой. На ней были белые шорты и розовая рубашка. На берегу возле нее бегала большая коричневая собака.

– Ой, это я и Мусс? – тихонько спросила Пип, и Мэтт вздрогнул от неожиданности.

Он не заметил, как она подошла. Помедлив немного, он обернулся. И на губах его появилась улыбка. Сегодня он ее не ждал, ведь она сказала, что ее мать уедет в город только во вторник. Но обрадовался, что она все-таки пришла.

– Может быть, дружочек. Какой приятный сюрприз! – улыбнулся Мэтт.

– Мама уснула. А мне нечего делать, вот я и решила прийти.

– Очень рад, что ты пришла. А мама не испугается, когда проснется и увидит, что тебя нет?

Пип покачала головой. Теперь Мэтт уже хорошо ее изучил, чтобы понять, что это значит.

– Она иногда спит целыми днями. Наверное, ей так лучше.

Зная об их горе, он уже больше не удивлялся. Разом потерять и мужа, и сына! Мучило его другое – погрузившись в свое отчаяние, мать Пип, похоже, не понимает, что фактически забросила дочь. Ведь ей даже поговорить не с кем, кроме разве что собаки.

Пип снова уселась на песок возле него и молча смотрела, как он рисует. Потом встала и принялась бродить по берегу возле самой воды в поисках раковин. Мусс кругами носился возле нее. А Мэтт, бросив рисовать, наблюдал за ними. Ему нравилось смотреть на Пип, она была очаровательной, словно существо из какого-то другого мира. Порой Пип напоминала ему русалочку, выбравшуюся из моря, чтобы потанцевать на берегу. Или загадочного лесного эльфа. Мэтью так засмотрелся, что не заметил направляющуюся к ним женщину. Когда он обернулся, она стояла совсем рядом. Лицо у нее было напряженным. Мэтью испуганно вздрогнул. Он понятия не имел, кто она такая.

– Почему вы следите за моей дочерью? Вы ее рисуете? Зачем? – Вспомнив наброски, которые Пип принесла домой, Офелия мгновенно догадалась, кто перед ней.

Она решила сходить на общественный пляж, отыскать Пип и заодно посмотреть, чем та занимается во время своих отлучек. Офелия не знала, как Пип проводит здесь время, но ничуть не сомневалась, что сидящий человек имеет к этому отношение, а после того как увидела на его акварели Пип вместе с Муссом, у нее уже не осталось никаких сомнений.

– У вас такая очаровательная дочь, миссис Макензи. Должно быть, вы очень гордитесь ею, – спокойно проговорил Мэтт.

Но спокойствие давалось нелегко. Немигающий взгляд женщины заставил его поежиться. Он прекрасно догадывался, о чем она сейчас думает. Нужно, конечно, разубедить ее, однако Мэтт опасался, что его попытки вызовут у нее еще худшие опасения.

– А вам известно, что ей всего одиннадцать лет?

На самом деле никто и не дал бы ей больше. По правде сказать, Пип выглядела куда моложе своих лет. Офелия недоумевала, что мужчине нужно от такой крошки, и душа ее наполнилась самыми черными подозрениями. А набросок, по крайней мере в ее глазах, служил прикрытием его намерениям. В конце концов, он мог оказаться похитителем детей. Или даже еще хуже. Но Пип по своей наивности, конечно, ни о чем не подозревала.

– Да, – чуть слышно ответил он. – Она мне сказала.

– Зачем вы разговаривали с ней? Для чего вам понадобилось ее рисовать?!

Мэтту хотелось объяснить, до какой степени одиноко чувствует себя ее дочь, но у него язык не поворачивался заговорить об этом. И тут Пип оглянулась, заметила мать и бегом бросилась к ним. На бегу она с тревогой вглядывалась в лицо матери, решив, что той, возможно, плохо. Однако очень скоро по выражению лица Офелии поняла, что если кого и надо спасать, так только Мэтта. Мать выглядела напуганной и сердитой одновременно, и Пип почувствовала неосознанное стремление вступиться за своего нового друга.

– Мам, это Мэтт, – церемонно представила она его, словно стараясь придать налет респектабельности нелепой сцене.

– Мэтью Боулз, – представился Мэтт, протянув руку Офелии.

Но она сделала вид, что не замечает ее. Вместо этого она повернулась к дочери, в ее янтарных глазах вспыхивали и гасли огоньки. Пип прекрасно знала, что это значит. Мать редко сердилась на нее, особенно в последнее время. Но сейчас она была просто вне себя.

– Сколько раз я просила тебя никогда не разговаривать с незнакомыми людьми! Никогда! Ты меня поняла?! – Офелия повернулась к Мэтту. Глаза ее сверкали. – Сказать вам, как называется то, чем вы занимаетесь? – крикнула она. – Как вам не стыдно?! Она же еще ребенок! Делаете вид, что подружились с ней, а сами используете свои так называемые портреты, чтобы соблазнить девочку! Попробуйте только близко подойти к ней, и я немедленно позвоню в полицию. Сами увидите! – выпалила она.

Лицо Мэтта исказилось, словно от боли. Но Пип тоже разозлилась не на шутку и ринулась в атаку:

– Он мой друг! Мы просто рисовали вместе. Он ничего плохого не делал. Я сама приходила на пляж, чтобы повидаться с ним.

Однако Офелия знала лучше… вернее, думала, что знает. Она нисколько не сомневалась, что мужчина мог без труда заморочить Пип голову. А тогда одному Богу известно, куда бы он ее отвел! Страшно даже подумать, что он мог с ней сделать!

– Не смей больше сюда ходить! Ты меня слышишь? Я тебе запрещаю!

В гневе язык Офелии вечно ее подводил. А ярость, с которой она набросилась на них, сразу же выдала ее галльское происхождение. Но за ее гневом прятался страх за дочь, и Мэтт хорошо это понимал.

– Твоя мама права, Пип. Ты не должна разговаривать с незнакомыми. – Мэтт повернулся к Офелии. – Простите. Я вовсе не хотел напугать вас. Уверяю, наши разговоры с Пип были совершенно невинными. Поверьте, я хорошо понимаю вашу тревогу. У меня ведь тоже есть дети.

– И где же они? – подозрительно осведомилась Офелия. Она по-прежнему ему не верила.

– В Новой Зеландии, – поспешила вставить Пип, только усложнив ситуацию. Мэтт видел по лицу женщины, что она ему не верит.

– Не знаю, кто вы такой и почему разговаривали с моей дочерью, но, надеюсь, вы поняли, что я говорила серьезно. Если я снова увижу вас с ней, то немедленно позвоню в полицию.

– Вы выразились на редкость ясно, – буркнул он, чувствуя, что начинает терять терпение.

При других обстоятельствах он бы давно поставил эту дамочку на место. Она бросала ему в лицо чудовищные обвинения, но Мэтт понимал, как расстроится Пип, если он наговорит грубостей ее матери. Конечно, ей через многое пришлось пройти, и уже поэтому она заслуживала снисходительности. И однако, в душе Мэтта закипал гнев – никто и никогда еще не приписывал ему столь мерзкие намерения. Наверное, она здорово разозлилась, решил он.

Офелия повелительно махнула Пип рукой, и девочка, беспомощно оглянувшись на него, последовала за матерью. Слезы, которые она не сумела сдержать, хлынули по щекам. Мэтту отчаянно хотелось обнять ее, но он не мог этого сделать.

– Не расстраивайся, Пип. Я все понимаю, – мягко сказал он.

– Простите… – пробормотала она, чуть не плача. Даже у Мусса был смущенный вид, словно пес чувствовал себя виноватым.

Офелия схватила Пип за руку и потащила за собой по берегу. А Мэтт грустно смотрел им вслед. Сердце его обливалось кровью от жалости к ребенку. Он и не знал, что успел до такой степени привязаться к Пип. Ему вдруг захотелось хорошенько встряхнуть ее мать, заставить ее очнуться. Конечно, он понимал ее страхи, но ведь ей нечего бояться. Все, что нужно Пип, – это человек, с которым можно поговорить. Девочка жаловалась, что мать уже много месяцев подряд почти ничего не ест, но если кто из них двоих и выглядел изголодавшимся, то только Пип.

Собрав рисунки, он сложил стул, сунул под мышку подрамник с красками и побрел назад к своему коттеджу. Лицо у него было мрачным, плечи устало ссутулились. Через пару минут он снова вышел и зашагал к заливу, где стояла его яхта. Мэтт давно уже знал, что лучший способ прийти в себя – выйти в море. Море всегда действовало на него успокаивающе.

В то же самое время по дороге к той части пляжа, что принадлежала жителям поселка, Офелия устроила Пип форменный допрос.

– Так, значит, вот ты куда исчезала из дома? Как ты вообще с ним познакомилась?

– Просто увидела, что он рисует, – защищалась Пип. По лицу ее текли слезы. – Он хороший. Я уверена.

– Но ведь ты ничего не знаешь об этом человеке. Ты даже не можешь знать, правду ли он тебе сказал. Ты не знаешь абсолютно ничего! Он когда-нибудь предлагал тебе пойти к нему? – спросила она. В глазах у Офелии мелькнул безумный страх.

– Конечно, нет! – возмутилась Пип. – Он просто показывал мне, как рисовать Муссу задние лапы! Вот и все. А в другой раз лодку.

Офелия думала, разумеется, вовсе не о том, что он мог ее убить. Пип была еще ребенком – ее могли похитить, изнасиловать… да все, что угодно! Пип доверяла этому человеку – стало быть, он мог сделать с ней все, что хотел. При одной только мысли об этом она похолодела от ужаса. Возражения Пип ничего не значили для Офелии. Дочери было всего одиннадцать лет – как она могла понять, насколько опасно вступать в разговоры с человеком, о котором она ничего не знала?!

– Держись от него подальше, – строго повторила Офелия. – И не смей уходить из дома одна – только с кем-то из взрослых. А если вздумаешь ослушаться, мы немедленно вернемся в город.

– Как ты могла обидеть моего друга?! – разозлилась Пип.

Она потеряла почти всех, кого любила, и вот теперь еще и Мэтта. А ведь он единственный, с кем она успела подружиться за много-много месяцев!

– Никакой он тебе не друг! Он просто чужой человек. Не забывай об этом. И прекрати спорить!

Оставшуюся часть пути они молчали. Войдя в дом, Офелия велела Пип идти к себе и набрала телефон Андреа. Все еще не в силах успокоиться, она выложила все подруге. Андреа слушала, не перебивая. Дождавшись, когда Офелия закончила, она принялась задавать вопросы – теперь уже не как близкая подруга, а как адвокат.

– Собираешься позвонить в полицию?

– Не знаю. Стоит ли? Вид у него вполне приличный, но ведь это же ничего не значит, правда? С таким же успехом он может оказаться серийным убийцей. Или все-таки предупредить полицию… попросить, чтобы они запретили ему приближаться к Пип?

– У тебя нет для этого достаточно веских оснований. Он ведь не предлагал ей пойти куда-то вместе с ним, не так ли?

– Пип клянется, что нет. Но возможно, он просто выжидал подходящего случая.

Офелия не могла заставить себя поверить в то, что в его намерениях не было ничего дурного. Несмотря на все уверения Пип, а может быть, именно благодаря им она просто чувствовала исходившую от него опасность. Да и с чего бы ему иначе водить дружбу с ребенком?

– Надеюсь, что нет, – поразмыслив, проговорила Андреа. – А с чего ты вообще, собственно, решила, что тут что-то есть? Он что – похож на извращенца?

– Знать бы еще, как должен выглядеть извращенец! Нет, на вид он вполне приличный человек. Рассказывал, что у него самого есть дети. Но ведь мог и выдумать. – Офелия уже почти убедила себя, что имеет дело с педофилом.

– Может, он просто общительный от природы.

– С чего бы ему вздумалось заводить дружбу с ребенком, да еще с девочкой, если на уме у него нет ничего дурного? А Пип как раз в том возрасте, который больше всего и привлекает подобных типов. К тому же она абсолютно невинна, а они это просто нюхом чуют.

– В общем, так оно и есть. Но он же не обязательно должен оказаться педофилом. Да, кстати, а он симпатичный? – На другом конце провода раздалось сдавленное хихиканье, и Офелия моментально пришла в ярость.

– Нет, ты просто невозможна!

– Да, кстати, ты не заметила, он носит обручальное кольцо? Может, он холостяк?

– Прекрати, я не желаю ничего подобного слышать! С моей дочерью пытается подружиться мужчина, который вчетверо старше ее, ты понимаешь? Зачем? Если он честный человек, то должен был подумать об этом, тем более если у него самого есть дети. Интересно, что бы он вообразил, если бы кто-то начал приставать к его дочери?!

– Понятия не имею. Почему бы тебе не вернуться и не спросить его самого? Знаешь, ты меня заинтриговала. Чем черт не шутит, может, Пип оказала тебе услугу.

– Вздор! Какую еще услугу?! Девочка едва не попала в беду, и с сегодняшнего дня она шагу не ступит из дома без меня. Имей в виду – я так и сделаю!

– Просто возьми с нее слово больше не ходить туда, вот и все. Этого будет достаточно. Пип послушается.

– Непременно. А его я предупредила, что если увижу его возле Пип, то сразу же позвоню в полицию.

– М-да, если он не насильник, а просто обычный парень, представляю, как он обрадовался. Послушай, Офелия, а тебе не кажется, что ты что-то уж слишком развоевалась? У меня сложилось впечатление, что ты еще не готова к тому, чтобы заводить новые знакомства. Тем более с мужчинами. – Новый знакомый Пип все больше интересовал Андреа. Она сама бы не могла сказать почему, но непохоже, чтобы у него на уме что-то было. А если так, то скандал, который закатила Офелия, вряд ли пришелся ему по вкусу.

– А я и не собираюсь заводить новые знакомства! – вспыхнула Офелия. – Просто не хочу, чтобы с Пип случилась беда. Я этого не переживу, понимаешь?! – Голос ее дрогнул, и Андреа показалось, что она сейчас заплачет.

– Понимаю, – мягко подтвердила она. – Для начала понаблюдай за Пип, хорошо? Может быть, ей просто немного одиноко.

Наступило молчание. Офелия плакала.

– Я знаю, ты права – ей действительно одиноко. Но я ничего не могу поделать. Чеда больше нет, он погиб, и ее отец тоже, а я… я превратилась в развалину. У меня ни на что нет сил. Мы ведь даже почти не разговариваем.

Офелия понимала, что Андреа права, но у нее не было ни желания, ни решимости снова жить дальше.

– Может быть, это и есть ответ на вопрос, для чего ей понадобилось заводить с кем-то дружбу? – предположила Андреа.

– Вообще говоря, они вместе рисовали, – упавшим голосом проговорила Офелия. На душе у нее появилась тяжесть.

– Возможно. Я бы на твоем месте как-нибудь пригласила его к себе. Поговорила бы с ним. Не исключено, что он вполне порядочный человек. Возможно, он тебе даже понравится, – успокаивала ее Андреа.

Офелия молча замотала головой.

– Не думаю, что после сегодняшнего он согласится, – буркнула она, в душе нисколько не жалея о случившемся. В конце концов, ей ведь ничего о нем не известно.

– Может, стоит извиниться? Скажи, что тебе пришлось немало пережить и поэтому нервы у тебя не в порядке.

– Не говори ерунды. Ничего подобного я не сделаю. А потом, может быть, я права. Может, он действительно педофил, кто его знает?

– Ну, тогда не ходи и не извиняйся. Но лично мне кажется, что это обычный художник, который любит детей. Учитывая, что Пип так привязалась к нему, мое предположение больше похоже на правду.

– Именно поэтому я и велела ей сидеть у себя.

– Бедный ребенок. Послушай, она же не сделала ничего плохого! Девочке просто скучно.

– Ну, с сегодняшнего дня будет скучать у себя в комнате, – буркнула Офелия. И тут же пожалела о своих словах. Пип и в самом деле скучно, и в этом ее вина, ведь она – ее мать. Детей ее возраста поблизости не было, а она, Офелия, в последнее время совсем ее забросила. Теперь они больше никуда не ходили вместе.

Повесив трубку, Офелия поднялась наверх и осторожно поскреблась в дверь Пип. Дверь оказалась закрыта. Не получив ответа, она попыталась толкнуть ее, но Пип заперлась изнутри.

– Пип? – Ответа не последовало. Офелия постучала еще раз. – Пип, можно войти?

Очень долго за дверью стояла тишина. А потом вдруг раздался тоненький, захлебывающийся слезами голосок дочери:

– Ты обидела моего друга! Ты вела себя просто ужасно! Я тебя ненавижу! Уходи!

Офелия окаменела. Она кусала губы, чувствуя себя совершенно беспомощной, хотя и считала, что сделала то, что должна была сделать. Она исполнила свой долг, но Пип ее не понимала.

– Прости. Но ведь тебе и в самом деле ничего о нем не известно, – твердо проговорила она.

– Еще как известно! Он славный! И у него тоже есть дети, только они в Новой Зеландии.

– Может быть, это неправда, – настаивала Офелия, уже понемногу начиная чувствовать себя глупо. Вести переговоры за запертой дверью! Но похоже, Пип не имела ни малейшего желания впустить ее. – Послушай, Пип, открой. Давай поговорим спокойно.

– Не хочу!

– Давай обсудим все за обедом. А потом, если хочешь, погуляем немного или просто сходим куда-то. – Офелия вспомнила, что в городке работали два ресторанчика, в которых они никогда не были.

– Ни за что! Никогда больше с тобой никуда не пойду! И не надейся!

Офелии очень хотелось напомнить Пип, что у нее никого не осталось, кроме матери, но она благоразумно промолчала. В конце концов, и у нее ведь тоже никого нет, кроме Пип. Их осталось только двое в этом мире. И обе они слишком нуждались друг в друге, чтобы ссориться.

– Почему бы тебе не открыть дверь? Я не буду заходить, если ты не хочешь. Так что тебе нет нужды запираться.

– И не подумаю! – упрямо буркнула Пип.

Прижав к груди портрет Мусса, который ей помог закончить Мэтт, она рыдала. Как мать посмела запретить ей видеться с ним? Ну ничего, вот только она уедет в город, Пип тут же удерет на пляж. Пип снова вспомнила, что мать наговорила Мэтту, и сморщилась от стыда.

Офелия долго еще уговаривала дочь. Потом наконец сдалась и отправилась к себе. Об ужине обе забыли.

Утром голод выгнал Пип из комнаты. Спустившись на кухню, она поджарила себе тост, съела хлопья и снова вернулась к себе. Она сделала вид, что не замечает матери, – молча приготовила себе завтрак и тут же ушла.

А у себя дома Мэтт всю ночь прокрутился без сна. Мысли о Пип не давали ему сомкнуть глаз. Он беспокоился о ней. Ведь ему даже неизвестно, где они живут. Извинись он перед ее матерью, возможно, тогда бы она смягчилась. Мэтт чувствовал, что не может позволить, чтобы Пип ушла из его жизни. Они были едва знакомы, но ему уже не хватало ее.

Война между Пип и ее матерью продолжалась до вечера. Обед проходил в гробовом молчании. Обеим было не по себе. Наконец, заметив, какое у Пип лицо, Офелия не выдержала:

– Ради всего святого, Пип, что в нем такого, в этом человеке?! Ведь ты едва знаешь его!

– Согласна. Но я люблю рисовать с ним. А он ничего не имеет против. Иногда мы разговариваем, иногда просто рисуем. Мне нравится быть с ним, ну как ты не понимаешь?!

– Вот это-то меня и тревожит. В конце концов, он тебе в отцы годится. Что он мог в тебе найти? Это… это как-то неестественно.

– Может, он просто скучает по своим детям. Я не знаю. Может, я ему понравилась. Мне кажется, он тоже одинок… – «Как и я», – хотелось добавить Пип, но она прикусила язык. Она тоже могла быть упрямой, если нужно. А сейчас она намерена твердо стоять на своем.

– Если тебе так уж хочется с ним рисовать, может, как-нибудь сходим вместе? Впрочем, не думаю, что он будет рад меня видеть.

После всего, что она ему наговорила, просто чудо, как он не запустил в нее подрамником! Немного успокоившись, Офелия принялась гадать, не зря ли она набросилась на него. В конце концов, она ведь чуть ли не обвинила его в попытке соблазнить ее дочь! Но, увидев их вместе, она так испугалась, что потеряла голову. В общем-то, в какой-то степени ее можно понять. Конечно, нужно было разговаривать помягче…

– Мам, так можно мне видеться с ним? – с робкой надеждой в голосе взмолилась Пип. – Честное слово, я никогда не пойду к нему домой! Да ведь он мне и не предлагал. – Ему и в голову не пришло это сделать.

– Посмотрим. Дай мне подумать. В конце концов, – трезво заметила Офелия, – после всего случившегося он, может быть, и сам не захочет, чтобы ты приходила.

– Я могу передать, что ты извиняешься, – с готовностью предложила Пип.

– Может быть, будет лучше, если ты возьмешь с собой Эми. А я приду попозже и извинюсь. Надеюсь, он будет удовлетворен.

– Спасибо, мам! – обрадованно воскликнула Пип. Глаза ее вспыхнули. Это была огромная победа!

Позже вечером они вдвоем спустились на берег моря, и Пип, едва сдерживая радость, помчалась по пляжу. Вслед за ней несся Мусс. Офелия сразу же отстала, гадая, что ему сказать. Она решилась только ради Пип.

Но когда они подошли к тому месту среди дюн, где обычно сидел Мэтт, там никого не было. Ни следов от подрамника, ни от стульчика, на котором он всегда сидел. На самом деле Мэтт, расстроенный и злой, в этот день вообще не ходил рисовать. Он проторчал весь день дома с книжкой. Настроение у него настолько испортилось, что ему не хотелось даже выходить в море, что уж совсем было на него не похоже. Офелия с дочерью долго сидели на песке друг подле друга, и Пип рассказывала матери о Мэтте. Наконец они, взявшись за руки, вернулись домой. Впервые за долгое-долгое время Пип почувствовала, что они с матерью снова близки. И тихо радовалась про себя, что ей удалось-таки убедить мать извиниться.

А Мэтт, стоя у окна, смотрел вдаль. Кричали чайки, в волнах было полно плавника, и где-то у самого горизонта качалась на волнах рыбачья шхуна. Пип с Офелией он не заметил. Не видел он и того, как они, взявшись за руки, брели по берегу к дому. Когда он подошел к окну, они уже ушли, и пляж показался ему пустым и заброшенным – в точности таким, как его собственная жизнь.

Глава 5

На следующий день, незадолго до полудня, Пип объявила Эми, что идет на пляж повидаться со своим другом. На этот раз она прихватила с собой сандвичи и яблоко – нужно же как-то сгладить впечатление от скандала, учиненного матерью. Эми рассеянно спросила, как дела у Офелии, и Пип ответила, что все в порядке. Прихватив небольшую коричневую сумку со своим подношением, она убежала, робко надеясь, что увидит его на прежнем месте. Ведь он говорил, что рисует там каждый день. Гадая, куда он пропал, Пип надеялась, что его не было не из-за скандала, учиненного матерью. Но стоило ей только снова увидеть его и взглянуть ему в глаза, как Пип поняла, что все ее худшие подозрения оправдались. Не потребовалось ничего спрашивать – по отчужденному выражению на лице Мэтта она догадалась, что он обижен. И поэтому перешла сразу к делу:

– Простите, Мэтт. Моя мама вчера приходила, чтобы извиниться перед вами, но вас не было.

– Очень мило с ее стороны, – равнодушно бросил он, гадая про себя, что заставило ее это сделать. Пип скорее всего, решил Мэтт. Ради того, чтобы увидеться с ним, девочка готова сдвинуть горы, и он против своей воли почувствовал, что тронут. – Мне очень жаль, что ей не понравилось наше знакомство. Наверное, мама рассердилась на тебя?

– Немного, – честно призналась Пип и с облегчением заметила, как лицо его просветлело. – А сегодня сама разрешила мне прийти сюда. И не только сегодня, а вообще всегда. Просто не велела ходить к вам домой.

– Что ж, разумно. А как тебе удалось ее убедить? – с невольным любопытством спросил Мэтт.

Он был до смерти рад, что она все-таки пришла. Вчера весь день у него все валилось из рук. При мысли о том, что их урокам рисования пришел конец, Мэтту хотелось плакать. Ему уже не хватало их неспешных, задушевных разговоров, по-детски наивных признаний Пип. Он неожиданно поймал себя на том, что эта девчушка вошла в его жизнь и, словно дикая птичка, свила себе гнездо в его сердце. К тому же у каждого из них в душе царила пустота, заполнить которую мог только другой. Ей выпало несчастье разом потерять отца и брата, Мэтт лишился детей. Они одинаково нужны друг другу.

– Я заперлась у себя в комнате и отказалась выйти, – с усмешкой сообщила Пип. – Мне кажется, ей потом самой стало стыдно. Простите… раньше она не была такой. Сейчас она всего боится и часто поднимает шум из-за всякой ерунды. А иногда она такая странная – будто вообще ничего не замечает.

– Это называется посттравматический шок, – сочувственно объяснил Мэтт. Позавчера Офелия произвела на него, мягко говоря, не слишком приятное впечатление. Конечно, он мог ее понять, только считал, что она могла вести себя и посдержаннее. В том, как она бросала ему в лицо одно обвинение за другим, было что-то истерическое.

– А что это такое? – поинтересовалась Пип. Открыв сумку с сандвичами, она развернула пакет и протянула ему один. На душе у нее было легко. Пип нравилось разговаривать с ним, нравилось просто сидеть возле него и смотреть, как он рисует. – Эта штука – пост… как вы его назвали? Что это такое?

– Спасибо, – кивнул Мэтт, аккуратно развернул сандвич и откусил большой кусок. – Это своего рода депрессия, то, что происходит с человеком после какого-то большого несчастья. Скорее всего именно это и произошло с твоей мамой. Ведь ей пришлось пережить огромное горе.

– А люди, с которыми такое случается… они поправляются? Или уже навсегда остаются такими?

Все последние девять месяцев мысль о состоянии здоровья матери не давала Пип покоя, а спросить ей было не у кого. Даже с Андреа она никогда не чувствовала себя так легко и свободно, как с Мэттом. Впрочем, он ведь был ее другом, а Андреа – подругой матери.

– Конечно. Со временем. Как ты считаешь, ей сейчас лучше?

– Вроде да, – с сомнением в голосе пробормотала Пип. – Теперь она гораздо больше спит, а раньше все говорила, говорила… и так без конца. Правда, она почти никогда не улыбается. Зато и не плачет целыми днями, как прежде. – На лице у нее появилось задумчивое выражение. – И я тоже…

– Вполне тебя понимаю. Было бы странно, если бы вы не плакали. Ведь, в сущности, от всей вашей семьи остались только вы двое.

Да и их уже трудно назвать семьей, подумала Пип. Но из жалости к матери решила промолчать.

– Маме и вправду очень стыдно за то, что она вам тут наговорила, – пробормотала Пип, неловко отводя глаза.

– Все в порядке, – успокоил ее Мэтт. – В общем-то, в какой-то степени она права. Вы ведь, в сущности, совсем меня не знаете. Я вполне мог бы оказаться дурным человеком, как она сказала. Она имела полное право не доверять мне. Да и ты тоже, малышка.

– Но почему? Вы ведь так добры ко мне, даже помогли нарисовать Муссу задние лапы. И получилось очень здорово! Я сохранила рисунок, – похвасталась она.

– Что – так понравился? – ехидно хмыкнул Мэтт.

– Еще как! – Пип заулыбалась. Убедившись, что Мэтт покончил с сандвичем, она протянула ему яблоко. Мэтт разломил его пополам и протянул ей половинку. – Нет, я сразу поняла, что вы хороший. С самой первой минуты.

– Это как же? – От удивления глаза у Мэтта полезли на лоб.

– Просто знала, и все. У вас глаза добрые.

Только они делались тоскливыми, когда он рассказывал ей о своих детях. Впрочем, это лучше, чем если бы ему было все равно.

– У тебя тоже хорошие глаза. Знаешь, я бы с радостью тебя нарисовал. Может быть, даже сделал бы твой портрет. Как тебе эта идея?

Сказать по правде, Мэтт мечтал о портрете с того самого дня, как увидел Пип.

– Держу пари, мама будет рада. Может быть, я даже подарю ей его на день рождения.

– А когда у нее день рождения?

– Десятого декабря, – серьезно ответила девочка.

– А у тебя? – спросил он.

Нельзя сказать, что Мэтт стал таким уж страстным поклонником ее матери, но ради Пип он готов на все. Она до боли напоминала ему Ванессу. Но Пип нравилась ему и сама по себе. Отважная малышка, с восхищением думал Мэтт. Подумать только – вырвала у матери разрешение прийти на берег, да еще убедила ее извиниться за свою выходку! Непостижимо! Женщина, что еще вчера поливала его грязью, была не из тех, кто согласится взять свои слова обратно – разве что под дулом пистолета. Может быть, Пип и вправду раздобыла где-то пистолет?

– А у меня в октябре – почти сразу после того дня, как погибли отец и брат.

– И как вы отметили его в прошлый раз? – спросил Мэтт, просто чтобы поддержать разговор.

– Пошли с мамой в ресторан.

Обед проходил ужасно. После катастрофы прошло всего несколько дней. Мама вообще забыла о ее дне рождения. Не было ни именинного пирога, ни свечей… вообще ничего. Она едва могла дождаться, пока все закончится.

– А вы с мамой часто куда-то ходите?

– Нет. Раньше ходили. До того… ну, вы понимаете. Папа любил водить нас в ресторан. Но там такая скука смертная. Мне всегда надоедало.

– Да ну? Не могу поверить. По-моему, тебе вообще никогда не бывает скучно.

– Так это только с вами, – с очаровательным кокетством призналась Пип. – Мне нравится рисовать.

– Мне тоже нравится рисовать – особенно вместе с тобой.

Он вручил ей лист ватмана и карандаш. Подумав, Пип решила, что нарисует птицу, одну из чаек, шумно сновавших по берегу в двух шагах от них и испуганно разлетавшихся в разные стороны, как только Мусс принимался их облаивать. Потом она передумала, решив, что чайка – это слишком сложно. Лучше она нарисует лодку. С тех пор как они стали рисовать вместе, у нее получалось все лучше и лучше. Пип делала большие успехи. Конечно, ей всегда нравилось рисовать, но в этом была и заслуга Мэтта.

Незаметно пролетело несколько часов. День выдался жаркий – один из тех солнечных дней, которые так редко бывают в Сейф-Харборе. Пип не спешила вернуться домой. Больше не нужно никого обманывать, она могла просто сказать, что рисовала на берегу. Около половины пятого она неохотно встала. Дремавший рядом Мусс тут же проснулся и вскочил на ноги.

– Собираетесь домой? – с теплой улыбкой поинтересовался Мэтт.

Глядя на него, Пип подумала, что теперь, когда он улыбается, он гораздо больше напоминает ей отца, хотя отец улыбался не так уж часто. Он всегда казался серьезным – может, оттого, что считался таким умным, подумала она. Все вокруг взахлеб твердили о том, что отец, дескать, настоящий гений, и Пип сильно подозревала, что так оно и было. Из-за этого все охотно мирились с его выходками. Порой Пип казалось даже, что ему запросто могло сойти с рук все, что угодно.

– Мама возвращается домой примерно в это время. После групповых занятий она такая усталая! Иногда просто падает на постель как мертвая и тут же засыпает.

– Наверное, тяжелая штука – эти занятия.

– Не знаю. Она никогда о них не говорит. Может быть, на них часто плачут. – Думать об этом тяжело. – Так я приду завтра? Или во вторник, если вы не против. – Раньше она никогда так не говорила, но ведь теперь мама позволила ей приходить!

– Буду очень рад, Пип. Приходи когда хочешь. И передай привет своей маме, хорошо?

Она кивнула. Потом помахала рукой и легко, словно бабочка, упорхнула прочь.

А он, как всегда, смотрел ей вслед, пока они с Муссом не скрылись из виду. Эта крошка стала бесценным подарком, которым непонятно за что одарила его судьба. Она напоминала очаровательную колибри, которая порхала вокруг него. Легкие крылышки ее трепетали, огромные глаза казались загадочными. Разговоры, которые они вели, трогали его и заставляли невольно улыбаться. Глядя на Пип, Мэтт гадал, какая же в действительности ее мать. Она говорила, что ее отца считали гением. Но по обрывкам ее замечаний выходило, что он был человеком нелегким, даже довольно мрачным. Да и ее погибший брат тоже казался каким-то странным. В общем, не совсем обычная семья. Впрочем, ведь и сама Пип тоже достаточно необычный ребенок. И его собственные дети тоже, грустно подумал он. У него были замечательные дети – во всяком случае, когда он видел их в последний раз. Господи, сколько же времени прошло с тех пор! Мэтт старался не думать об этом.

Шагая по песку к своему коттеджу, Мэтт внезапно подумал, что с радостью взял бы ее с собой, когда в следующий раз выйдет на яхте в океан. Может быть, даже научил бы ее плавать под парусом, как когда-то раньше учил своих детей. Ванессе это нравилось. Роберту не очень. Но Мэтт понимал, что не пригласит ее на яхту из уважения к ее матери. Они слишком мало знают друг друга, чтобы она доверила ему свою дочь. К тому же океан – опасная штука, всегда есть хоть и крохотный, но шанс, что все пойдет не так, как надо. И Мэтт не хотел рисковать.

Вернувшись, Пип у самых дверей столкнулась с матерью. Вид у нее был измученный, как всегда. Увидев Пип, она поинтересовалась, где та гуляла.

– Ходила повидаться с Мэттом. Он велел передать тебе привет. Сегодня я рисовала лодки. Сначала хотела чаек, но потом передумала – они такие трудные!

Пип разложила на столе несколько набросков, и Офелия, едва бросив на них взгляд, заметила, насколько они хороши. Она и не предполагала, что Пип добилась таких потрясающих успехов. Чед тоже неплохо рисовал, но… Офелия старалась не вспоминать о прошлом.

– Хочешь, я сама приготовлю ужин? – с готовностью предложила Пип, и на губах Офелии мелькнула слабая улыбка.

– Пойдем лучше погуляем. Или съездим куда-нибудь.

– Может, не стоит? – Пип догадывалась, как она устала, но сегодня, как ни странно, Офелия выглядела немного лучше, чем обычно.

– Почему? Проветримся немного. – Для Офелии это был гигантский шаг вперед, и Пип поддержала ее.

– Ладно. – Пип была удивлена и в то же время обрадована.

Не прошло и получаса, как они сидели за столиком для двоих в кафе «Русалочка» – одном из двух городских ресторанчиков. Пип с Офелией жевали гамбургеры и непринужденно болтали. И вернулись домой усталые, но довольные. Вечером Пип отправилась спать чуть ли не с курами, а на следующий день помчалась искать Мэтта. Ее мать не сказала ей ни слова, но, когда Пип вернулась домой, на лице Офелии она увидела явное облегчение. Девочка с гордостью разложила на столе наброски. К концу недели у нее образовалась уже довольно внушительная коллекция, и большинство из них на редкость удачные. Мэтт объяснял ей, что и как, а Пип схватывала на лету.

В пятницу вечером она снова прихватила с собой сандвичи. Потом сказала, что поищет на берегу ракушки – она часто так делала, – и Мэтт проводил ее взглядом. Вдруг ему показалось, что она испуганно отпрыгнула в сторону, словно заметив что-то на мелководье. Наверное, краб или медуза, улыбнулся он, ожидая, что Мусс, как всегда, разразится оглушительным лаем. Но вместо этого раздался жалобный вой, и Мэтт, вскочив со стула, увидел, что Пип, стоя на одной ноге, растерянно разглядывает другую.

– С тобой все в порядке? – крикнул он.

Но Пип покачала головой. Отшвырнув в сторону кисть, Мэтт застыл, не сводя с нее глаз. Лица девочки он не видел – она низко нагнулась, а Мусс, не отходя от хозяйки, продолжал жалобно скулить. Мэтт бросился к ним, отчаянно надеясь, что она не пропорола ногу гвоздем. Их тут было полным-полно, и просто набросанных на песке, и торчавших из обломков досок, которые тут и там валялись на берегу.

Однако это оказался не гвоздь. Пип умудрилась наступить на острый осколок бутылки, и теперь на ступне у нее красовался уродливый глубокий порез.

– Господи, как ты умудрилась? – растерянно спросил Мэтт, усевшись возле нее на песок. Нога у Пип сильно кровоточила, и на песке образовалась уже небольшая лужица.

– Он лежал под комком водорослей, а я на него наступила, – мужественно ответила Пип, хотя лицо у нее сильно побледнело.

– Очень больно? – спросил Мэтт, осторожно коснувшись ее ноги.

– Да нет, не очень. – Она явно покривила душой.

– Готов поспорить, что очень. Ладно, дай мне посмотреть, что там у тебя.

Он хотел убедиться, что в ранке не застрял осколок. Но порез, похоже, был чистый, хотя и довольно глубокий. Пип смотрела на него испуганными глазами.

– Все в порядке?

– Ампутируем – и конец. Зачем она тебе? Держу пари, ты даже ничего не почувствуешь.

Несмотря на боль, Пип мужественно рассмеялась, но выглядела она испуганно.

– И потом, ты всегда сможешь рисовать другой ногой, – проворчал Мэтт, поднимая ее на руки. Пип была легкая как перышко, даже легче, чем он думал. Ему совсем не хотелось, чтобы она ходила по песку, он и без того опасался, что в ранку успела попасть грязь. И вдруг ему вспомнилось, что ее мать строго-настрого запретила Пип заходить к нему домой. Мэтт чертыхнулся. Но не мог же он отпустить ее, когда из ноги у нее хлещет кровь! К тому же он почти уверен, что порез придется зашить, хотя благоразумно воздержался обсуждать свое мнение с Пип.

– Знаешь, твоя мама, возможно, придушит нас обоих, но сначала я отнесу тебя к себе домой и хорошенько промою ногу.

– А больно будет? – Глаза у Пип стали совсем круглыми, и Мэтт ободряюще подмигнул ей.

Держа ее на руках, он зашагал к своему дому, и Мусс без колебаний последовал за ним. О мольберте с красками Мэтт даже не вспомнил.

– Держу пари, когда твоя мама станет разделывать нас тупым ножом, будет куда больнее, – проворчал он, стараясь отвлечь Пип.

Но и он, и она видели, что по песку за ними тянулся кровавый след. Мэтт заторопился. Вбежав в дом, он толкнул дверь плечом и прямиком отправился на кухню. Цепочка пятен крови протянулась за ними от двери до двери. Усадив Пип на стул, Мэтт осторожно приподнял ей ногу, а потом аккуратно поставил ее в раковину. Через минуту кровь была уже везде, даже у него на лице.

– Наверное, мне придется поехать в больницу? – тоненьким голоском спросила Пип. На синюшно-белом лице глаза ее казались почти черными. – Чед как-то раз разбил себе голову и перемазал кровью весь дом, а потом в больнице сказали, что ему придется наложить уйму швов.

Пип не стала рассказывать, что это случилось с ним во время очередного приступа ярости, когда он бился головой о стену. Тогда ему было всего десять лет, а ей самой не больше шести, но она помнила все, как будто вчера. Отец потом кричал на мать, виня во всем ее, и Чед тоже. А мама только плакала. Это было так ужасно!

– Ну-ка давай посмотрим. – Зрелище было страшным. Мэтт тонкой струйкой пустил холодную воду в расчете, что она немного снимет боль, но вода, сбегавшая в сток, была ярко-красной от крови. – Так, дружочек. Давай-ка хорошенько перебинтуем тебе ногу полотенцем.

Вытащив чистое полотенце из шкафчика, он принялся бинтовать ей ногу. А Пип между тем, оглядевшись по сторонам, решила, что ей тут нравится. Несмотря на то что мебель выглядела довольно старой, кухонька дышала уютом и чистотой.

– Вот так, перебинтуем хорошенько, – приговаривал Мэтт. – А потом я отвезу тебя к маме. Она сегодня дома?

– Да.

– Хорошо. Поскольку идти ты не можешь, я сам отвезу тебя. Как тебе такая идея?

– Здорово. А потом нам придется поехать в больницу?

– Для начала послушаем, что скажет твоя мама. Впрочем, если хочешь, могу оттяпать тебе ногу прямо тут. Минутное дело – ну если, конечно, Мусс не будет путаться под ногами.

Пес тихонько сидел в углу, внимательно разглядывая их обоих. Пип хихикнула, но личико ее было все еще мучнисто-бледным, и Мэтт решил, что нога здорово болит. Конечно, он прав, но она скорее откусила бы себе язык, чем призналась в этом. Ей очень хотелось казаться храброй.

Обмотав ей ногу полотенцем, как он и обещал, Мэтт снова подхватил Пип на руки, по дороге взял со столика ключи от машины и вышел из дома. Мусс следовал за ним по пятам. Позади коттеджа стоял небольшой пикап. Мэтт открыл дверь, и Мусс моментально устроился на заднем сиденье. К тому времени как Мэтт сел за руль, на полотенце уже расплылось большое багровое пятно.

– Со мной что-то серьезное? – помолчав, спросила Пип, пока они ехали к ее дому, и Мэтт тут же постарался сделать беззаботное лицо.

– Да нет, не особенно. Просто люди не думают о том, что может случиться, когда бросают на пляже битое стекло.

У них ушло на дорогу не больше пяти минут. Остановив машину, Мэтт на руках отнес Пип в дом. Мусс бежал следом, едва не наступая ему на пятки. Офелия сидела в гостиной. Услышав шаги, она подняла глаза и словно приросла к стулу, увидев в дверях Мэтта с Пип на руках.

– Что случилось?! Пип, с тобой все в порядке? – Офелия опрометью кинулась к ним.

– Все хорошо, мам. Я просто порезала ногу.

Мэтт на лету перехватил взгляд Офелии.

И глаза их встретились – в первый раз с того дня, как она устроила ему разнос, обвинив его чуть ли не в намерении совратить ее дочь.

– Что с ней? – прерывающимся голосом спросила Офелия.

Руки у нее тряслись, но Офелия успела заметить, с какой бережной нежностью Мэтт усадил Пип на диван и принялся разматывать окровавленное полотенце.

– Думаю, ничего страшного. Но все равно вам лучше взглянуть самой.

Мэтту не хотелось говорить при Пип, что ей, по-видимому, наложат швы. Но Офелия, бросив взгляд на ногу дочери, подумала о том же.

– Нужно немедленно ехать к врачу. Наверное, такой порез придется зашить, – преувеличенно спокойно проговорила она, но глаза Пип мгновенно наполнились слезами.

Мэтт легонько похлопал ее по плечу.

– Всего один-два стежка, большое дело! – пробормотал он, ласково гладя девочку по голове и невольно отметив про себя, что волосы у нее как шелк. Но видимо, у каждого из нас есть предел прочности, потому что из глаз Пип ручьем хлынули слезы. Решение оставаться мужественной было забыто напрочь. – Послушай, они всегда сначала делают обезболивание. Честное слово, мне тоже делали, только в прошлом году. Ты даже ничего не почувствуешь.

– Ну да, еще как почувствую! – завопила Пип, обливаясь слезами – в точности как положено девочке ее лет. Впрочем, она имела на это полное право. Порез и в самом деле оказался жутким. К тому же из него по-прежнему хлестала кровь. – Не хочу никаких швов! – рыдала Пип, уткнувшись лицом матери в живот.

– Послушай, мы потом непременно придумаем что-нибудь интересное! – пообещал Мэтт, беспомощно глядя на Офелию и гадая, не уйти ли, пока она не сочла его навязчивым.

Но Офелия была даже рада, что он тут, а уж Пип и подавно. Присутствие Мэтта успокаивающе действовало на них обеих.

– А доктор тут где-нибудь есть? – испуганно спросила Офелия.

– За бакалейной лавкой есть клиника. Там дежурит медсестра. Кстати, как раз она и зашивала меня в прошлом году. Как насчет того, чтобы поехать туда? Или сразу в город? Я вас отвезу, если вы не против.

– Может, для начала съездим в клинику и послушаем, что скажет медсестра?

Пип еще немного поплакала, пока они ехали, но Мэтт трещал без умолку, рассказывая какие-то смешные случаи из жизни, и наконец она немного повеселела.

Взглянув на порез, медсестра тут же согласилась, что без швов не обойтись, в точности как рассказывал Мэтт. Вначале она сделала Пип обезболивающий укол, а потом аккуратно наложила несколько швов. Тщательно перебинтовав ногу, медсестра предупредила, что несколько дней на ногу лучше не наступать, а через неделю придется приехать снять швы. Потом Мэтт снова отнес ее в машину, и Пип устало откинулась на спинку сиденья.

– Могу я пригласить вас на обед? – предложил Мэтт, пока они петляли по улицам поселка.

Но Пип слабым голосом пробормотала, что ее подташнивает, и они решили ехать домой. Потом он бережно отнес Пип в гостиную и уложил на диван. Офелия включила ей телевизор, и через минуту Пип уже спала как убитая.

– Бедная малышка, досталось ей сегодня! А она крепкий орешек. Впрочем, я так и думал.

– Спасибо. Просто не знаю, что бы я делала без вас, – признательно улыбнулась Офелия.

Глядя на нее, Мэтт только молча удивлялся, не узнавая фурию, которая набросилась на него на пляже. Сейчас она говорила мягким, спокойным голосом и смотрела на него грустными глазами, которые живо напоминали ему глаза Пип. Тоненькая, как тростинка, она тоже смахивала на эльфа. Ему вдруг неожиданно захотелось ее обнять. Горе, которое ей пришлось пережить, оставило следы на ее лице. И все же он не мог не заметить, что женщина была красива. К тому же для своих лет она выглядела неправдоподобно молодо.

– Должен вам признаться… – с невольным смущением начал он и замолчал. Однако Мэтт считал, что она имеет право услышать об этом от него. Пусть уж лучше она кричит на него, чем на Пип, решил он. – Я отнес ее к себе домой, чтобы промыть ногу. Мы пробыли там всего пять минут, а потом я привез ее сюда. Я бы никогда не сделал этого, но порез так сильно кровоточил, его нужно было промыть от песка и отыскать что-нибудь перевязать ей ногу.

– Счастье, что вы оказались там. Спасибо вам за все.

– Зная, что вы думаете, я сначала хотел привезти ее прямо домой, но потом решил сначала хорошенько осмотреть ранку. Порез оказался глубже, чем я думал.

– Да уж… – Офелия сама едва не упала в обморок, пока медсестра накладывала швы.

Впрочем, в прошлый раз, когда Чеду зашивали голову, с ней было то же самое. Она поежилась. Сегодня все оказалось намного проще благодаря Мэтту. Они быстро добрались до клиники, к тому же он всю дорогу смешил Пип, не давая ей плакать. Теперь она понимала, что ее дочь нашла в этом человеке. Он и в самом деле оказался славным. – Спасибо вам за все. Вы очень ей помогли. И мне тоже.

– Мне очень жаль, что так случилось. Битые стекла на берегу – опасная штука. Я всегда подбираю их, когда они попадаются мне под ногами. С ними одна беда. – Мэтт повернулся к Пип. Она крепко спала. На лице у него появилась улыбка.

– Могу я вам что-нибудь предложить? – приветливо спросила Офелия.

Мэтт заколебался. Денек для всех выдался тяжелый.

– Вы, вероятно, устали. Когда ребенок поранится, это всегда мучительно. – Он и сам чувствовал себя так, словно по нему проехался каток.

– Нет, нет, со мной все в прядке. Хотите, я сделаю пару сандвичей? Всего одна минута.

– Вы уверены, что это вас не затруднит?

– Нисколько. Может, бокал вина?

Мэтт отказался, попросив кока-колу, а через пару минут она поставила перед ним блюдо с сандвичами.

Вопреки тому, что рассказывала Пип, сейчас он видел перед собой спокойную, собранную, хозяйственную женщину. Устроившись на кухне, они принялись за бутерброды.

– Пип упоминала, что вы француженка. Вот уж никогда бы не подумал. Вы на редкость правильно говорите по-английски.

– Я выучила язык еще ребенком, в школе, а здесь прожила добрую половину жизни. Сначала иностранной студенткой поступила в колледж, а потом вышла замуж за одного из педагогов.

– А что вы приехали изучать?

– Медицину. Но с учебой не получилось – сразу после экзаменов я вышла замуж. – Офелия ни словом не упомянула, что училась в Рэдклиффе, – это было бы похоже на хвастовство.

– Жалеете, что так и не закончили учебу? – с неожиданным интересом полюбопытствовал Мэтт. Мать и дочь были очень похожи. В обеих чувствовалось что-то загадочное.

– Нет, никогда. Не думаю, что из меня получился бы врач. Да я едва не хлопнулась в обморок, пока сестра накладывала Пип швы.

– Ну, когда имеешь дело со своими детьми, все совсем по-другому. Я сам обливался холодным потом, а ведь Пип не моя дочь.

Его слова вдруг напомнили ей то, о чем ей давно хотелось спросить.

– Пип рассказывала, что ваши дети где-то в Новой Зеландии. – Офелия тут же раскаялась, что упомянула об этом. По лицу Мэтта было видно, что она коснулась незаживающей раны. – Они уже большие?

– Шестнадцать и восемнадцать.

– Моему сыну в апреле тоже исполнилось бы шестнадцать… – грустно прошептала она.

Мэтт тут же переменил тему.

– Я проучился в Париже пару лет. В Школе изящных искусств, – пояснил он. – Изумительный город! Мне не доводилось бывать там уже пару лет. Но при первой же возможности непременно съезжу еще раз. Господи, как я обожаю Лувр! Так бы и не уходил оттуда!

– Я свозила туда Пип в прошлом году, но ей там не понравилось. Наверное, для ребенка ее лет Лувр – это слишком сложно. А вот парижские кафе ей явно пришлись по вкусу. Сказала, что там вкуснее, чем в «Макдоналдсе».

Оба расхохотались, отлично понимая друг друга. Действительно, культурные и кулинарные вкусы детей – нечто непостижимое.

– Вы часто ездите туда? – Мэтт вдруг почувствовал острый интерес к тому, что касалось Офелии.

– Обычно каждое лето. Но в этот год не поеду. Тут так хорошо, такое спокойное, тихое место. Ребенком я летом ездила в Бретань, и это место очень напоминает мне ее.

Мэтт внезапно с удивлением признался себе, что ему приятно с ней болтать. При более близком знакомстве Офелия оказалась простодушной, милой, приветливой женщиной, нисколько непохожей на жену человека, составившего себе в одночасье громадное состояние и даже имевшего личный самолет. В ней не было ни чванства, ни надменности. Однако Мэтту бросилось в глаза, что из-под прядей пепельно-белокурых волос поблескивают бриллиантовые серьги. Да и свитер на ней был явно дорогой, из прекрасного черного кашемира. Но роскошь ее одежды не бросалась в глаза, а драгоценности только подчеркивали ее хрупкую красоту. Он заметил, что на левой руке у нее до сих пор простенькое обручальное кольцо, и это неожиданно глубоко тронуло его. Салли, по ее собственным словам, выбросила свое в тот самый день, как ушла от него. Тогда такое сообщение едва не доконало его. Ему почему-то было приятно, что Офелия до сих пор носит кольцо, что говорило о беззаветной любви, над которой не властна смерть. И он еще больше восхищался ею.

Перепрыгивая с предмета на предмет, оба болтали, забыв о времени. Им было легко друг с другом. Только расправившись с бутербродами, они поразились, что уже поздно. Вдруг жалобно застонала Пип, но, похныкав немного, повернулась на другой бок и снова уснула. Мусс вытянулся на ковре у ее ног.

– Пес, похоже, ее просто обожает, верно? – прошептал Мэтт.

Офелия с улыбкой кивнула.

– Вообще-то он раньше принадлежал моему сыну, но потом согласился считать хозяйкой Пип. Она тоже души в нем не чает.

Через пару минут Мэтт, собравшись уходить, поднялся, поблагодарил Офелию за сандвичи и напоследок предложил, чтобы она тоже как-нибудь пришла к нему вместе с Пип. Он даже пригласил их обеих поплавать вместе на яхте, после того как Офелия призналась, что тоже любит океан.

– Думаю, что Пип всю неделю будет просто не до того, – грустно предположил Мэтт. Он уже заранее скучал по ней.

– Так приезжайте к нам, если хотите. Я уверена, она будет страшно рада.

Трудно поверить, что та самая женщина, которая еще пару дней назад строго-настрого запретила дочери даже разговаривать с ним, теперь совершенно изменилась. И все благодаря Пип – ее простодушная вера в него заставила Офелию взглянуть на него другими глазами. А после всего, что случилось сегодня, ее переполняла благодарность. И потом, по правде сказать, он ей понравился. Все в нем говорило о порядочности. К тому же, как и Пип, Офелия тоже заметила, что Мэтт чем-то неуловимо напоминает Теда. И даже не лицом, а скорее манерой вести себя, говорить… Она и сама не могла бы сказать, чем они похожи, но, как бы то ни было, ей было с ним легко и свободно.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Мэтт. Офелия дала ему телефон, и он пообещал, что позвонит, если соберется приехать, но предупредил, что только через пару дней, не раньше. Пип нужно немного оправиться, добавил он.

А Пип, проснувшись, обнаружила, что Мэтт уже ушел, и страшно расстроилась. Она проспала часа четыре и проснулась, когда обезболивающее перестало действовать. Нога снова разболелась. Впрочем, медсестра предупредила, что первые день-два будет нелегко. Офелия дала ей аспирин, подоткнула одеяло, и вскоре Пип снова сладко спала.

Она все еще спала, когда раздался телефонный звонок. Звонила Андреа. Офелия рассказала о том, что случилось, мимоходом упомянув и о Мэтте.

– Что-то он не очень похож на совратителя малолетних. Может, попробуешь сама его соблазнить? – хмыкнула Андреа. – А если не хочется, оставь его мне.

С того дня, как появился Уильям, у нее не было ни одного мужчины, и по всему чувствовалось, что Андреа начинает это тяготить. Она всегда любила мужское общество. Стоило ей только заметить на детской площадке отца-одиночку, как Андреа моментально принимала боевую стойку. У нее случались романы и на работе, причем Андреа не избегала и женатых.

– Посмотрим, – неопределенно бросила Офелия.

Болтать с Мэттом приятно, но ни в каком ином качестве он ее не привлекал. Пока она продолжала чувствовать себя замужней женщиной. При мысли о том, что она осталась одна, ей становилось жутко. Почти двадцать лет она беззаветно любила Теда, и даже его смерть не могла ничего изменить. У них с мужем бывали трудные времена, но любовь Офелии выдержала все.

– На этой неделе обязательно выберусь повидать вас обеих, – пообещала Андреа. – Почему бы тебе не пригласить его на обед, когда я приеду? А?

– Нет, ты просто невыносима! – рассмеялась Офелия.

Они еще пару минут поболтали и распрощались. Повесив трубку, она отнесла Пип в ее комнату и уложила в постель, аккуратно подоткнув дочери одеяло. И подумала, как же давно она этого не делала. Офелии показалось, что она пробуждается от долгого сна. Господи, с того рокового дня, когда погибли Тед и Чед, прошел уже почти целый год, и ее жизнь была разбита вдребезги. Она старалась склеить то, что от нее осталось, подбирая кусок за куском то тут, то там… В один прекрасный день ей, может быть, это удастся. Сегодня она с удовольствием поболтала с Мэттом, но чувствовала себя при этом как замужняя женщина, принимающая гостей. Мысль о том, чтобы снова бегать на свидания, казалась ей кощунственной в отличие от Андреа.

Но как ни парадоксально, именно ее поведение привлекало Мэтта. Достоинство, с которым держалась Офелия, спокойное изящество ее манер произвели на него неизгладимое впечатление. В ней не чувствовалось ни резкости, ни вульгарности. У него тоже в первую минуту мелькнула мысль назначить ей свидание, но Мэтт напомнил себе об осторожности. Годы и годы ушли на то, чтобы оправиться после разрыва с Салли. Ему казалось, душа его омертвела. Теперь он уже больше не любил жену. И не ненавидел. Она стала ему безразлична. Там, где у любого человека сердце, Мэтт чувствовал пустоту. Все, на что он способен сейчас – по крайней мере он так считал, – это дружба с одиннадцатилетней девочкой.

Глава 6

Неделя, когда Пип из-за своей ноги была обречена на затворничество, оказалась мучительной. Устроившись на кушетке, она либо читала, либо смотрела телевизор, или, если у Офелии находилось время и желание, играла с матерью в карты, правда, редко. Когда удавалось найти листок бумаги, Пип делала небольшие наброски. Но больше всего ее раздражало, что она не может ходить, иначе давно помчалась бы на пляж, чтобы повидаться с Мэттом. Но это было строжайше запрещено, ведь песок мог загрязнить еще свежие швы. А тут еще погода испортилась окончательно, что выводило Пип из себя.

Она просидела дома уже целых три дня – настоящий домашний арест! – когда Офелия, решив подышать свежим воздухом, отправилась на берег и машинально свернула в сторону общественного пляжа. Погрузившись в свои мысли, она брела, не глядя по сторонам, пока не наткнулась на Мэтта, как всегда, устроившегося на берегу со своим мольбертом. Мэтт тоже ее не видел – он с головой погрузился в работу и не замечал ничего вокруг. Так же как и Пип в самый первый день, Офелия смущенно переминалась с ноги на ногу, не зная, остаться или уйти. И тут, словно почувствовав ее присутствие, Мэтт обернулся. В своей робости она до странности напомнила ему свою дочь. Лицо Мэтта расплылось в улыбке, и Офелия решилась подойти.

– Добрый день. Не хотела вам мешать, – смущенно улыбаясь, поздоровалась она.

– Никаких проблем, – успокоил ее Мэтт. – А если честно, я даже люблю, когда мне мешают. – На нем были футболка и джинсы, и Офелия невольно отметила про себя его спортивную фигуру. Мэтт явно следил за собой. Широкие плечи, сильные руки, непринужденная манера держаться… – А как Пип?

– Скучает, бедняжка. Не привыкла сидеть дома. Но больше всего ее раздражает, что она не может прийти сюда, порисовать вместе с вами.

– Я бы с радостью пришел повидать ее, если вы, конечно, не возражаете, – не желая казаться навязчивым, осторожно предложил Мэтт.

– О, Пип будет прыгать от радости!

– Надеюсь, мне удастся ее развлечь.

Офелия бросила взгляд на его работу. Он снова рисовал океан, но на этот раз в штормовую погоду – чудовищные валы вздымались к самому небу, угрожая в любую минуту раздавить хрупкую рыбачью лодчонку. От картины просто веяло ощущением силы. Грозная мощь океана и утлое суденышко, беспомощная игрушка в руках разбушевавшейся стихии… Картина производила неизгладимое впечатление.

– Мне нравится ваша картина, – искренне сказала она. И это была чистая правда.

– Спасибо.

– А вы всегда пишете акварелью?

– Нет, обычно я предпочитаю масло. И люблю писать портреты.

Он вспомнил о своем обещании написать портрет Пип, который она думала подарить матери. Ему хотелось начать, до того как она уедет из Сейф-Харбора, но из-за случая с ногой у него не было возможности даже сделать набросок. Хотя Мэтт давно уже решил, как он напишет ее.

– Вы живете здесь постоянно? – с интересом спросила Офелия.

– Да. Уже почти десять лет.

– Должно быть, зимой тут довольно одиноко, – поспешно проговорила она, так и не решив, уйти ей или остаться. У нее было такое чувство, что эта часть пляжа принадлежит только ему, как мастерская – художнику.

– Местечко тихое, но мне нравится.

Почти все обитатели близлежащих коттеджей приезжали сюда только на лето. Конечно, были и такие, кто, подобно Мэтту, жил тут круглый год, но, когда лето кончалось, их оставалось немного. Зимой поселок выглядел вымершим. Мэтт тоже производил впечатление довольно одинокого человека, но, казалось, его это ничуть не огорчает. Похоже, что он живет в мире и согласии с самим собой. Один из тех чудаков, кто предпочитает «вариться в собственном соку», как говорят французы, решила Офелия.

– Вы часто ездите в город? – спросила она.

Этот человек заинтересовал ее, теперь она понимала, почему он сразу понравился Пип. Не слишком общительный, он, однако, принадлежал к числу тех, с которыми всегда легко.

– Почти никогда. Да и зачем? У меня было свое дело, но я продал его десять лет назад и переехал сюда. Сначала я думал, что ненадолго… так, что-то вроде короткого отпуска. А потом решил остаться здесь.

Продав свое рекламное агентство, когда дела его шли в гору, Мэтт понял, что может позволить себе жить, как ему хочется, даже после развода с Салли. А небольшое наследство, полученное после родителей, только укрепило его в своем решении. Все, о чем он мечтал тогда, – это отдохнуть годик-другой, прежде чем заняться чем-то еще. Но потом его бывшая жена переехала в Новую Зеландию, и он раз за разом мотался туда, чтобы повидать детей. Через четыре года он оставил свои попытки, но к этому времени у него окончательно пропало всякое желание заняться чем-то еще. Теперь он хотел только одного – писать. За прошедшие годы у Мэтта было несколько персональных выставок, но он решил, что с него хватит. Он больше не чувствовал желания показывать свои работы – только рисовать.

– Мне тут нравится, – тихо поведала Офелия, опустившись на песок в нескольких ярдах от него – достаточно близко, чтобы видеть картину, и в то же время достаточно далеко, чтобы не мешать ему.

Ни ему, ни ей не хотелось казаться навязчивым. Так же как и Пип, Офелия долго сидела молча, наблюдая за работой Мэтта. Прошло довольно много времени, прежде чем Мэтт решился прервать затянувшееся молчание.

– Детям тут хорошо, – задумчиво проговорил он, вглядываясь в свою работу и снова переводя взгляд на разъяренный океан. – Да и потом здесь безопасно – они могут целый день бегать по берегу. Жизнь тут куда проще, чем в городе.

– Мне тоже это нравится. Можно уехать ненадолго и оставить Пип одну. И ходить никуда не надо. Тут хорошо.

– Мне тоже нравится. – Мэтт улыбнулся ей.

Ему очень хотелось знать об этой женщине как можно больше. Мэтта снедало любопытство. Конечно, кое-что рассказала ему Пип, и, однако, Офелия заинтересовала его. Чувствовалось, что жизнь бьет в ней ключом, но этому странно противоречил ее вечно затравленный взгляд и постоянная печаль, которая просто бросалась в глаза.

– А вы работаете?

Он почему-то был уверен, что нет. Накануне она ни словом не упомянула об этом, а Пип ничего не рассказывала.

– Сейчас нет. Когда-то раньше работала. Мы тогда еще жили в Кеймбридже. А потом переехали сюда, родились дети, и я бросила работу. Моего заработка явно не хватило бы, чтобы платить няне, так что какой смысл? А в Гарварде я работала лаборанткой в лаборатории биохимии. Мне это нравилось.

Работу лаборантки подыскал ей Тед, когда она еще продолжала мечтать о медицине. Но прошло немного времени, и об этих планах пришлось забыть. Впрочем, ее главной и единственной мечтой всегда был Тед. Он и дети стали для нее всем миром.

– Звучит неплохо. А вы не думали о том, чтобы вернуться к своим планам? Я имею в виду медицинский колледж?

Офелия грустно рассмеялась в ответ.

– Для этого я слишком стара. Колледж, ординатура, диплом… к тому времени, как я смогу приступить к практике, мне стукнет пятьдесят.

Теперь ей было сорок два, и все ее прежние мечты о медицине давно уже развеялись как дым.

– Ну и что? Не вы первая, не вы последняя. Это даже забавно.

– Да уж, действительно забавно! Но я была счастлива просто в качестве замужней женщины.

Во многом она по-прежнему оставалась француженкой. Офелию вполне устраивала роль «второй скрипки». Правда, сама она называла себя «группой поддержки», и, в сущности, так оно на самом деле и было. Именно поэтому их брак продержался столько лет. Тед нуждался в ней, она выполняла роль связующего звена между ним и внешним миром. Офелия – единственная, кто поддерживал его в черные дни. И вот теперь она осталась одна, и вокруг никого, кто бы сделал то же самое для нее, – кроме Пип.

– Я думала о том, чтобы подыскать себе работу. Нет, если честно, то об этом думают другие. В основном те, с кем я занимаюсь в группе. Ну и моя близкая подруга, конечно. Они считают, что мне нужно отвлечься. В конце концов, Пип целый день в школе, а у меня не так уж много дел.

Теперь, когда Теда и Чеда больше нет, ее миссия окончена. С Чедом, с его вечными приступами раздражительности было столько проблем, что Офелии приходилось крутиться как белка в колесе. Да и Тед требовал постоянного внимания. А вот Пип – нет; она весь день была занята – днем в школе, а конец недели девочка обычно проводила с приятелями. С самых первых дней она – удивительно самостоятельная и независимая личность. И вот сейчас Офелия чувствовала, что потеряла не только семью и любимое дело.

– Да и потом – чем мне заняться? У меня ведь нет никакой профессии, – задумчиво проговорила она.

– А что вас интересует? – живо спросил Мэтт, украдкой бросив на нее взгляд. Он продолжал рисовать, и Офелии это почему-то нравилось. Благодаря этому у нее не возникало чувства, будто ее допрашивают. Ей было легко и приятно рассказывать ему о себе – так же как раньше Пип.

– Забавно, но я давно уже не занималась тем, что бы мне хотелось делать. Понимаете… дом, муж, дети. А Пип нуждается во мне гораздо меньше, чем муж и сын.

– Зря вы так думаете, – негромко бросил Мэтт. Ему очень хотелось открыть ей глаза, сказать, какой одинокой чувствует себя ее дочка, но он не решился. – А как насчет того, чтобы поработать добровольцем в какой-нибудь благотворительной организации?

Дом, который они здесь снимали, и собственный самолет мужа наводили на мысль, что в деньгах они не нуждаются.

– Я об этом уже думала, – кивнула Офелия.

– Раньше я вел уроки живописи в интернате для психически больных детей. Это потрясающе, уверяю вас. Мне кажется, это лучшее, что я делал в своей жизни. Правда, не я их учил, а они меня. Учили терпению, мужеству, любви к жизни. Но потом я переехал сюда, и с уроками было покончено.

На самом деле все обстояло несколько сложнее. Когда Мэтт понял, что отлучен от детей навсегда, он впал в глубокую депрессию, и от уроков пришлось отказаться. А к тому времени, как он оправился, ему так понравилось одиночество, что не захотелось ничего менять. Он даже практически перестал бывать в городе.

– Люди с психическими расстройствами часто бывают весьма неординарными личностями, – мягко проговорила Офелия.

То, как это было сказано, заставило Мэтта внимательно посмотреть ей в лицо. И по выражению ее глаз он сразу понял, что она знает об этом куда больше, чем говорит. Глаза их встретились. И Мэтт отвернулся, почувствовав в груди холодок. Что-то подсказывало ему, что спрашивать не стоит. Но Офелия почувствовала его замешательство.

– Мой сын страдал маниакально-депрессивным психозом… потеря ориентации… Он был мужественный мальчик… но в последний год он дважды пытался покончить с собой.

Сказанное ею было знаком огромного доверия. Но теперь Офелия, так же как и прежде Пип, подсознательно чувствовала, что Мэтту можно доверять. И его молчаливое сочувствие приятно на нее подействовало.

– А Пип знает?.. – Его явно потрясло то, что он услышал.

– Да. Для нее это тоже было нелегко, тем более что во второй раз его обнаружила именно Пип. Это… это было ужасное зрелище.

– Бедная малышка! Несчастные дети… Как же так?

– В первый раз вскрыл себе вены. Слава богу, неудачно, так что все обошлось. А во второй – попытался повеситься. А Пип вошла что-то спросить и обнаружила его. Он уже начал синеть. Еще немного, и все было бы кончено. Она помчалась за мной, мы вынули его из петли, и тут сердце перестало биться. Я делала ему искусственное дыхание. Потом приехала «Скорая помощь». К счастью, его удалось спасти. Пришлось делать дефибрилляцию… Сигнал появился не сразу. Это было ужасно!

Вспоминать об этом до сих пор очень мучительно. Ей и сейчас порой снилось, как она вынимает сына из петли.

– В последнее время ему стало лучше. Вот поэтому я и настояла, чтобы он полетел в Лос-Анджелес вместе с отцом. У Теда была назначена какая-то встреча, и мне хотелось, чтобы Чед немного развеялся. Им ведь не так уж часто доводилось бывать вместе. Тед вечно был занят. – «И к тому же не хотел видеть, что творится с сыном», – добавила она про себя. Но вслух ничего не сказала. Даже после двух попыток самоубийства Тед упрямо твердил, что у сына, дескать, просто способ привлечь к себе внимание. Офелия пыталась объяснить, что во всем виновата болезнь, но он только отмахивался.

Но Мэтт хорошо знал жизнь. И детей тоже.

– А как они ладили с вашим мужем? Наверное, ему было трудно смириться с мыслью о том, что сын неизлечимо болен?

Поколебавшись, Офелия кивнула:

– Да. Собственно говоря, он так и не смирился с этим до самого конца. Считал, что это возрастное. Даже не хотел ничего слушать, когда доктора говорили, что мальчик тяжело болен. А всякий раз, когда Чеду становилось лучше, Тед сиял, считая, что он прав и худшее уже позади. Я тоже поначалу надеялась. А потом перестала. Тед во всем винил меня, вечно ворчал, что я его разбаловала или что ему просто нужна подружка. Наверное, родителям вообще трудно смириться с мыслью, что ребенок неизлечимо болен, что ему никогда не будет лучше… Иногда удается подобрать лечение, и наступает временное улучшение, но ненадолго. И так будет всегда.

Офелия говорила с полным знанием дела, но такое знание досталось ей дорогой ценой. С самого первого дня, как только врачи поставили страшный диагноз, она отдавала себе отчет, что впереди у них тяжелые времена, хотя в раннем детстве Чед был просто очаровательным. Умненький, явно в отца, малыш с самого рождения постоянно болел. Он вообще не отличался крепким здоровьем. Именно Офелия бегала с ним по врачам, пока ему не вынесли страшный вердикт. Но даже тогда Тед упорно заявлял, что психиатры сами полные психи, а все их тесты абсолютно неубедительны. Казалось бы, после всех бессонных ночей, бесконечных приступов и попыток самоубийства какие еще доказательства ему нужны?! Конечно, лечение помогало, но все врачи в мире бессильны решить эту проблему. Офелия уже смирилась с мыслью, что Чед неизлечимо болен. Но только не Тед. Он отказывался в это верить. Чтобы у него был психически больной сын?! Нет, это невозможно!

А то, что в тот день она все-таки настояла, чтобы Чед летел с отцом в Лос-Анджелес, до сих пор тяжким грехом лежало у нее на душе. Офелия смертельно устала, ей хотелось хоть немного побыть вдвоем с Пип, отдохнуть от своих постоянных тревог за сына, от того, что его ни на минуту нельзя оставить одного. Он постоянно дергал ее. Только ей было известно, что она решила отослать Чеда, не только чтобы он побыл с отцом, а еще чтобы она смогла передохнуть хоть пару дней. А теперь не могла простить себе. Проживи она хоть тысячу лет, тяжесть того, что она совершила, будет вечно лежать на ее плечах. Но Мэтту не обязательно знать об этом. Это ее грех, и он останется с ней навсегда.

– Вам пришлось тяжело. И я имею в виду не только эту трагедию. Наверное, нелегко мириться с мыслью, что вам дважды удалось спасти мальчику жизнь только для того, чтобы потерять его навсегда.

– Это судьба, – чуть слышно прошептала она. – И мы все – только игрушки судьбы. Тут уж ничего не изменишь. Слава богу, что хоть Пип осталась дома, – добавила она, хотя речь о ней не шла. Тед отказывался взять с собой Чеда, мальчик безумно раздражал его. Да и Чед не особенно хотел лететь с отцом. Правда, потом, после долгих уговоров, они все-таки согласились. Но Теду и в голову бы никогда не пришло взять с собой дочь. По его мнению, она еще слишком мала. Тед едва ли вообще замечал Пип. Раньше, когда они были бедны, он часто возился с малышкой, но теперь стал слишком занят, чтобы уделять ей внимание. По сравнению с тем, что случилось, думала Офелия, самым лучшим было бы, если бы в тот роковой день они летели все вместе.

– А вы хотели бы работать с психически неполноценными детьми? – мягко спросил Мэтт, стараясь отвлечь Офелию от грустных мыслей. И тут же пожалел об этом.

– Не знаю, – ответила Офелия, не отрывая взгляда от океана. Пальцы ее зарылись в песок. – Видите ли, я ведь столько лет подряд ухаживала за Чедом, а это, поверьте, нелегко. С другой стороны, возможно, я бы с радостью помогала таким, как он. Да и вообще неплохо хоть что-то делать. Но с другой стороны, снова бороться… Нет, с этим покончено, по крайней мере для меня. Знаю, что звучит эгоистично, но зато это правда.

Казалось, она живет в каком-то другом мире. Мэтт видел перед собой умудренную жизнью, но глубоко страдающую женщину. Впрочем, учитывая, что ей пришлось пережить, это неудивительно, мрачно решил Мэтт. Он мог только сочувствовать ей и еще больше Пип. Ей тоже пришлось несладко, а ведь она совсем еще малышка, с горечью подумал он.

– Возможно, вы правы. Наверное, после всего вам действительно стоило бы заняться чем-нибудь повеселее. Вы хотели бы работать с детьми? К примеру, с теми, кто убегает из дому, или с сиротами? Тут, по-моему, можно сделать немало добра.

– Что ж, думаю, это было бы интересно. Уму непостижимо, сколько на улицах бездомных, и не только здесь, а даже во Франции. По-моему, это во всем мире уже стало проблемой.

Они еще какое-то время говорили о бездомных, даже принялись обсуждать, что служит тому причиной. В конце концов оба пришли к выводу, что это есть и остается проблемой, по крайней мере на данный момент. Им было легко и интересно друг с другом. К тому же разговор касался более серьезных вещей, чем те, которые они обсуждали с Пип, пока Мэтт учил ее рисовать. И мать, и дочь одинаково были ему приятны, и Мэтт порадовался, что их жизненные пути пересеклись и они узнали друг друга.

Вскоре Офелия, сказав, что ей пора возвращаться, засобиралась домой. Мэтт попросил ее передать привет Пип. И вдруг ей в голову пришла неожиданная мысль.

– А почему бы вам не сделать это самому? – Она улыбнулась.

Ей было приятно разговаривать с ним, и она нисколько не жалела, что рассказала Мэтту о Чеде. Мэтт нравился ей, а Пип и вовсе успела привязаться к нему. И Офелии почему-то казалось очень важным, чтобы он знал, как мужественно все это время держалась ее девочка, через какие нелегкие испытания ей пришлось пройти и как много она потеряла. Впрочем, насколько она могла судить, Мэтту в жизни тоже пришлось нелегко. В конце концов, на ком из нас жизнь не оставила своих отметин? Кто может похвастаться, что у него в душе нет кровоточащих ран, о которых так трудно, а подчас и невозможно забыть? Жестокая штука – жизнь, порой она не щадит и детей, даже таких, как Пип. Офелия утешала себя, что испытания закалили Пип, возможно, сделав ее добрее. О том, что они сделали с ней самой, думать почему-то не хотелось. Шрамы на чьей-то душе – все равно шрамы, как их ни назови. Пройдя через горнило страданий, кто-то становится чище и лучше, а кто-то ломается. В этом и состоит жизнь. И горькая правда в том, что шрамы в душе есть у каждого. Жизнь – всегда реальность. А если любишь кого-то, не важно кого, то с реальностью приходится считаться.

– Я позвоню Пип, – пообещал Мэтт. Ему было безумно стыдно, что он не позвонил ей до сих пор. Но он боялся, что Офелия сочтет его навязчивым.

– А почему бы вам сегодня не прийти к нам пообедать? Конечно, готовлю я ужасно, но Пип будет страшно рада, да и я тоже.

За многие годы он уже не радовался так, как сейчас. Лицо Мэтта просияло.

– С удовольствием. Надеюсь, это не доставит вам особых хлопот.

– Напротив. Мы будем очень рады. Сказать по правде, думаю, лучше не стоит говорить заранее о вашем приходе Пип. Пусть это станет для нее сюрпризом, хорошо? В семь часов вам подойдет?

Приглашение было искренним и радушным – чувствовалось, что оно идет от чистого сердца. Так же как и Пип, Офелии нравилось разговаривать с ним.

– Чудесно. Может быть, что-нибудь захватить? Карандаши, например? Или ластик?

Офелия рассмеялась, но сам Мэтт считал, что это не такая уж плохая идея.

– Главное, чтобы вы сами пришли. Пип будет счастлива.

Мэтт не решился ответить, что и он тоже, но это вертелось у него на языке. Впервые за много лет он радовался как мальчишка. Он уже успел полюбить их обеих. И мать, и дочь оказались на редкость приятными. Им обеим пришлось немало выстрадать, и печать пережитой трагедии еще лежала на их лицах. С каждым днем Мэтт узнавал их все лучше и с каждым днем испытывал все большее уважение к ним обеим. А то, что она рассказала о своем сыне… Господи, такого никому не пожелаешь.

– Тогда до вечера, – с улыбкой бросил Мэтт.

Помахав ему на прощание рукой, Офелия зашагала к дому. А он смотрел ей вслед, снова удивляясь, до чего она похожа на Пип.

Глава 7

Пип валялась на диване. Подложив под ногу подушку, она с самым несчастным видом разглядывала ее. И тут в дверь позвонили. Нимало не сомневаясь, кто пришел, Офелия побежала открывать. На пороге в свитере с высоким воротником и джинсах, с бутылкой вина под мышкой стоял Мэтт. Офелия встретила его радостной улыбкой. Потом приложила палец к губам и кивком указала на диван. Понимающе ухмыльнувшись, он направился в гостиную. Увидев на пороге Мэтта, Пип с восторженным воплем сорвалась с дивана и, прыгая на одной ноге, кинулась ему навстречу.

– Мэтт! – Удивленная и обрадованная, она переводила взгляд с него на довольно улыбавшуюся мать и ничего не понимала. – Но… как это?

– Мы с твоей мамой сегодня столкнулись на пляже, и она была так добра, что пригласила меня пообедать с вами. Как твоя нога?

– Ужасно! Дурацкая нога! Как я от нее устала! Мне так жаль, что я не могу больше рисовать вместе с вами!

За это время Пип сделала множество набросков, но и они уже успели ей надоесть. Она скучала и злилась, ей казалось, что с каждым днем она рисует все хуже. Да вот хотя бы сегодня – она так и не сумела правильно нарисовать Муссу задние лапы.

– Я снова тебе покажу, – пообещал Мэтт, когда Пип поведала ему о своем горе. Он протянул ей альбом для рисования и коробку карандашей, которую накануне обнаружил в своем столе. Пип в полном восхищении разглядывала и то и другое.

Пока они болтали, Офелия накрыла на стол, а потом открыла бутылку очень неплохого французского вина. Пила она мало и редко, но это вино она любила – наверное, потому, что оно напоминало ей о Франции.

Поставив в духовку цыпленка, Офелия приготовила спаржу с канадским рисом, а к нему – голландский соус[2]. Учитывая, что за весь год она не готовила ничего сложнее сандвичей, у нее получился настоящий кулинарный шедевр. Офелия даже не ожидала, что обычная готовка может доставлять такое удовольствие.

Но на Мэтта ее изыски явно произвели впечатление. На лице у него появилось выражение почтительного восхищения, а Пип, ахнув, захлопала в ладоши.

– Как?! Никакой замороженной пиццы?!

– Пип, умоляю тебя! Тебе вздумалось вытащить на свет божий все мои тайны? – улыбнулась Офелия.

– Ничего страшного. Диета, на которой я сижу, тоже в основном состоит из пиццы да пакетного супа, – хмыкнул Мэтт. Сегодня он выглядел ухоженным и еще более симпатичным, чем всегда. Офелии был приятен слабый запах мужской туалетной воды. От него веяло здоровьем и свежестью, и к тому же он казался на удивление реальным. К приходу Мэтта Офелия причесалась и даже принарядилась в элегантный пуловер из черного кашемира и джинсы. Косметикой она вот уже почти год как не пользовалась, не стала краситься и теперь. В конце концов, она ведь в трауре. Но сейчас Офелия вдруг чуть ли не в первый раз за все время пожалела, что не подкрасила губы. Помады у нее не было – вся косметика осталась дома, валялась где-то в ящике стола. До сегодняшнего вечера Офелия даже не вспоминала о ней. Нет, нет, ей и в голову не приходило кокетничать с Мэттом, просто приятно вновь ощутить себя женщиной. За последний год она превратилась в зомби, но сейчас вдруг почувствовала, что вновь пробуждается к жизни.

За обедом все трое непринужденно болтали. Сначала о Париже, об искусстве, потом разговор перешел на школу, и Пип объявила, что ничуть не скучает по ней. Пип должно скоро исполниться двенадцать. Впереди ее ждал седьмой класс. Когда-то она имела множество друзей, но сейчас, заявила Пип, она чувствует себя среди них этакой белой вороной. У большинства ее приятелей родители разведены, и ни один из них не знал, что значит потерять отца. Пип неприятно осознавать, что кто-то из них станет ее жалеть, а она ничуть не сомневалась в этом. Она заявила, что ей, мол, противно даже думать, что все они будут «милы» с ней, потому как от этого ей, дескать, грустно. Она вовсе не хочет чувствовать, что она какая-то особенная. Но Мэтт понимал, что тут уж ничего не поделаешь.

– Я ведь даже не смогу пойти на традиционный обед «папа-с-дочкой»! – жалобно протянула она. – Просто не с кем! – Офелия тоже уже ломала над этим голову, но так и не смогла ничего придумать. В прошлый раз, когда отец отказался пойти, Пип взяла вместо него Чеда. А в этом году ей некого пригласить…

– Можешь пригласить меня, если хочешь, – великодушно предложил Мэтт. А потом бросил быстрый взгляд на Офелию. – Если, конечно, мама не возражает. В конце концов, почему ты не можешь взять с собой приятеля, раз уж нельзя пойти с мамой, верно? А кстати, почему? Чем мама хуже папы?

– Не разрешат. Кто-то уже хотел в прошлом году, так ему не позволили.

Идиотизм, сердито решил Мэтт. Но при мысли о том, что она появится на обеде с Мэттом, Пип так обрадовалась, что он прикусил язык. Да и на лице Офелии он прочитал явное облегчение.

– Спасибо, Мэтт, – шепнула она и вышла из-за стола, чтобы принести десерт.

В холодильнике оказалось только одно мороженое, но Офелия потерла плитку шоколада и посыпала им сверху ванильное мороженое, которое Пип любила больше всего. Тед тоже его обожал. А они с Чедом всегда предпочитали «Рокки-род». Как удивительно иной раз пристрастия зависят от генов, подумала Офелия. Она уже не в первый раз замечала это.

– А когда бывает этот ваш обед? – осведомился Мэтт.

– Наверное, накануне Дня благодарения. – Пип от возбуждения ерзала на стуле.

– Скажи мне, когда узнаешь точную дату, и я обязательно приду. Даже костюм надену.

Он уже забыл, когда надевал его. Последние годы Мэтт не вылезал из джинсов и старых свитеров, в холодные дни накидывая старый-престарый твидовый пиджак. Впрочем, зачем ему костюм, если он никуда не ходил? Иной раз приезжал один из его старых друзей, но год от года его визиты происходили все реже. Мэтт привык жить затворником, к тому же такая жизнь была ему по душе. Местные, возможно, удивлялись какое-то время. А потом его просто оставили в покое.

Они засиделись допоздна, пока Пип, трещавшая без умолку, не начала отчаянно зевать. Она сказала, что ждет не дождется, когда ей снимут швы. Плохо только, что всю неделю после этого придется ходить в сандалиях.

– А что, если ездить верхом на Муссе? – ехидно предложил Мэтт.

Пару минут спустя Пип спустилась вниз уже в пижаме, чтобы пожелать им обоим спокойной ночи. Они с Офелией сидели на диване. Мэтт разжег в камине огонь. Стало так уютно и хорошо, что Пип, вернувшись к себе, вдруг за много-много месяцев почувствовала себя счастливой. Впрочем, и Офелия тоже. Было что-то удивительно успокаивающее в том, что рядом с ними опять появился мужчина. Даже атмосфера, царившая в доме, разом изменилась, словно Мэтт одним своим присутствием согрел его, заново наполнив теплом и добротой. Как будто почувствовав это, лежавший у огня Мусс то и дело бросал в его сторону признательный взгляд, преданно подметая пол хвостом.

– Вам по-настоящему повезло с дочкой, – прошептал Мэтт, обращаясь к Офелии, после того как она, поплотнее прикрыв дверь в спальню Пип, вернулась и села возле него на диван.

Дом, который они сняли, оказался не очень велик: гостиная, смежная со столовой кухня да две их спальни наверху. Зато обстановка радовала глаз. Сразу заметно, что его владельцы любили изящные вещи. На стенах Мэтт заметил несколько неплохих картин современных молодых художников.

– Она просто потрясающий ребенок.

Пип с каждым днем все больше и больше нравилась Мэтту. К тому же она напоминала ему о его собственных детях. Вот только он сомневался, есть ли в них то, что так восхищало его в Пип: жизнелюбие, простодушие и в то же время не по годам зрелый ум. Впрочем, откуда ему вообще знать, какими они выросли? Теперь это дети Хэмиша, а не его. Наверное, за прошедшие годы они вообще забыли отца. Можно не сомневаться, что Салли об этом позаботилась.

– Да, согласна. Нам обеим очень повезло. – Офелия опять возблагодарила небеса, что в тот роковой день Пип не было на борту самолета. – Она – все, что у меня осталось. Мои родители умерли много лет назад, родители Теда тоже. Ни братьев, ни сестер у нас не было. У меня есть еще дальняя родня во Франции… две кузины и тетка, но я их терпеть не могу. К тому же мы не виделись целую вечность. Я рада, что увезла Пип сюда. Жаль, конечно, что мы тут никого не знаем, но ничего не поделаешь. Так вот и живем вдвоем.

– Может быть, все не так уж плохо, – пробормотал Мэтт.

У него самого не было и этого. Как и Офелия, он рос единственным ребенком в семье, и одиночество стало частью его натуры. Близких друзей он никогда не имел. А тех, которые остались, растерял – после долгого и мучительного развода ему было тяжело вообще общаться с людьми. Подобно Пип, Мэтту было невыносимо чувствовать, что его жалеют.

– А у вас много друзей, Офелия? Я хочу сказать – в Сан-Франциско.

– Немного, но есть. Знаете, Тед был не очень общительным. А из-за своей работы вообще превратился в затворника. Ну и, естественно, ожидал, что я разделю с ним его затворничество. Я, собственно говоря, не возражала. Но согласитесь, разве в этом случае сохранишь друзей? К тому же Чед все годы требовал постоянного внимания. Я буквально не могла оставить его ни на минуту – случалось так, что я уходила из комнаты, а он в отчаянии начинал биться головой об стену. А под конец с ним вообще стало очень тяжело. Фактически у меня осталась только одна близкая подруга.

Все годы Офелия жила только для них. И вот сейчас, оставшись вдвоем с дочерью, почувствовала себя не у дел. В ее жизни образовалась пустота, заполнить которую Пип не могла. Впрочем, она почти ничего не требовала от матери. Но даже того, в чем она нуждалась, Офелия была не в состоянии ей дать. Правда, теперь ей как будто стало лучше. Оставалось надеяться, что со временем она совсем оправится. Все последнее время она чувствовала себя каким-то роботом, но сейчас, казалось, она понемногу оживает. И то, что сегодня она решилась пригласить Мэтта на обед, было хорошим знаком.

– А вы? – с неожиданно пробудившимся интересом спросила она. – У вас в городе много друзей?

– По правде сказать, ни одного, – со слабой улыбкой покачал головой Мэтт. – Последние десять лет, знаете, как-то было не до того. Раньше я заведовал в Нью-Йорке рекламным агентством. Оно принадлежало нам с женой. Потом мы развелись и… короче, мы расстались не очень-то мирно. Агентство решили продать, и я переехал сюда. Сначала, правда, жил в городе, а здесь снимал коттедж, приезжал на выходные рисовать. А потом… знаете, как бывает: думаешь, что хуже уже не может быть, а выходит, что может. Вот так случилось со мной – моя бывшая жена переехала в Новую Зеландию, и я годами мотался туда повидать детей. Фактически дома у меня не было. Жил в отеле, снимал квартиру – словом, чувствовал себя лишней спицей в колеснице. Ну а жена моя вышла замуж за моего же приятеля девять лет назад. Он славный парень, любит наших детей как своих собственных, да и они обожают его. К тому же у него куча денег, четверо своих детей. Да еще двое – от моей бывшей жены. Все дети как-то перемешались и, по-моему, страшно этим довольны. Я не могу их винить – с моей стороны это был бы чистой воды эгоизм. Короче, всякий раз, когда я приезжал в Окленд, как-то всегда получалось, что им не до меня. Их ждали друзья, а я путался под ногами. Как это говорят у вас на родине? Я чувствовал себя «как волос в супе».

Услышав знакомую с детства поговорку, Офелия спрятала грустную улыбку. Ей тоже постоянно казалось, что она путается у Теда под ногами. Словно вещь, которой попользуешься, а потом не знаешь, куда деть.

– Ужасно, – с искренним сочувствием проговорила она, невольно тронутая печалью в глазах Мэтта.

Похоже, он не понаслышке знал, что такое горе и боль. Он смирился и даже начал новую жизнь, однако заплатил за нее дорогую цену.

– Да, это было тяжело, – честно признался он. – Очень тяжело. Четыре года я держался. В последние два приезда я почти их не видел. А потом Салли, моя бывшая жена, любезно объяснила мне, что я, дескать, мешаю, что должен приезжать, только когда они соскучатся, и все такое. А этого, как вы понимаете, пришлось бы ждать очень долго. Конечно, я постоянно им звонил… но только они, как на грех, всякий раз были слишком заняты, чтобы взять трубку. Я писал, но они не отвечали. Им было только девять и семь, когда моя супруга обзавелась новым мужем, и она почти сразу же родила еще двоих. Мои дети растворились в ее новой семье. И я вдруг почувствовал, что в самом деле им мешаю. Усложняю им жизнь. Тогда я написал им и спросил, чего они хотят. Они не ответили. Я не слышал о них почти целый год и все равно продолжал писать. Должен признаться, что весь этот год я страшно пил. Я писал им еще три года. А потом пришло письмо от Салли, в котором она недвусмысленно дала мне понять, что мои дети не хотят меня видеть, только не знают, как мне об этом сказать. И тогда я сдался. Вот уже шесть лет, как я ничего не знаю о них. Единственная связь между нами – это те чеки, которые я регулярно посылаю их матери. Ах да, еще открытка на Рождество, которую она присылает каждый год. Я никогда не настаивал на своих отцовских правах, не требовал свиданий. Да и зачем? Им известно, где я живу… Но иной раз мне кажется, что стоило бы поехать туда и поговорить с ними начистоту. Но мне страшно. Салли в тот раз так красочно описывала их терзания. Им было всего десять и двенадцать, когда мы виделись в последний раз, – почти сверстники вашей Пип, – а в таком возрасте не у каждого хватит смелости сказать отцу, что он, дескать, не хочет больше его видеть. Впрочем, их нежелание писать говорит само за себя. Для меня этого было достаточно. Я все понял. И решил уйти из их жизни.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски