Андрей Лисьев

За каждый метр. «Лейтенантская проза» СВО

© Лисьев А.В., 2024

© Бровер А. (худ.), 2024

© ООО «Яуза-каталог», 2024

* * *

присмотришься – воля Господня. Ф. М. Достоевский

Где человеку кажется, что всё кончено, – у Бога только начинается. Авва Пимен

Глава 1

Нельзя вернуться без победы

06.00

Иван упирается грудью в бруствер окопа и в сотый раз осматривает лес. Светает. Рыжие сосновые стволы, мокрые от дождя, иссечены осколками и пулями. Хвоя осыпалась и густо покрывает воронки: мелкие – от мин, крупные – от снарядов. Бинокль Ивану не нужен – до опорника хохлов метров сто, а может, и меньше. Обе стороны, как могут, тщательно маскируют окопы. От наблюдателей, от снайперов и, самое главное, от коптеров. Гвоздь сидит рядом, прижавшись спиной к стенке окопа. Второй номер глубоко вздыхает, ему не нужно докладывать Ивану, тот сам слышит шорох. Ждет. Кто-то кладет ему руку на плечо, и Иван уступает место командиру Тёме, жмет ему руку и садится рядом с Гвоздем на туристический «поджопник».

Их наблюдательный пункт – двухместный окоп, сектора стрельбы обращены в сторону противника. Недавно танковый снаряд ударил под корень сосны, разметал пригорок – крепкий, вспоминает Иван, грибы такие любят. Воронка вышла несимметричная, ясно же – наш танк стрелял, ее и раскопали под НП. Потому с тыла окоп пологий, сверху – по-прежнему воронка. Один сектор стрельбы – аккурат под поваленным стволом, второй прикрыт мебельным щитом под толстым слоем песка и хвои. Все вокруг густо присыпано палыми сучьями. Чужак ненароком обязательно наступит и выдаст себя хрустом. Но сучья от многодневных дождей размокли – не хрустят.

Иван с удовольствием вытягивает ноги, скоро рассвет, облачность стала выше, значит, полетят коптеры. Иван еще раз осматривает окоп: нишу для боекомплекта – коробки с пулеметными лентами сухие, узкую щель – укрытие от обстрела, щит над головой – не капает. Оператор коптера даже с тепляком не разглядит никого сверху: воронка как воронка, бурелом как бурелом. Весь лес Серебрянского лесничества изуродован войной.

Иван дышит на кончики пальцев, согревает, зимние тактические перчатки он так и не стал носить, использует летние. «Вот и перезимовали», – думает он. Подтягивает ремешок каски. Извлекает из рюкзака термокружку. Чай за ночь остыл.

Тёма сползает спиной по стенке окопа, садится рядом, протягивает Ивану картонный планшет, к которому канцелярским зажимом прикреплен лист А4. На листке – передний край, рука у Тёмы твердая, рисунок – почти карта. Тёма постарался изобразить и завалы, и перепады высот – любая горка важна. Штрихами обозначены будущие сектора стрельбы. «Значит, в атаку идем, 79-й опорник, – размышляет Иван, – а я только настил на пол НП собрался постелить. И бревнышек подобрал одинаковых». Гвоздь занимает место наблюдателя у пулемета. Иван протягивает Тёме термокружку. За зиму тот отрастил бороду, но недавно подровнял ее. Темная густая щетина без малейшего проблеска седины делает Тёму старше.

Тёма – командир роты, Раизов – «двухсотый», Терьер – «трехсотый». Тёма пришел советоваться с Иваном, потому что следующим командиром роты быть ему. Аляска и так выбирал между ними двумя, но выбрал Тёму. Неважно! Место Ивана во второй тройке атакующих. С пулеметом. Первая тройка зайдет в окоп с правого фланга, начнет зачищать, двигаясь к центру навстречу второй штурмовой тройке. Иван с Гвоздем пойдут правее, с ними Заноза – сейчас он оператор антидронового ружья. Летом таких ружей не было.

Иван смотрит на схему атаки, нарисованную Тёмой, и уточняет:

– Вот тут лягу, вот тут – видно будет, нет, тут лягу, а вот тут мне некомфортно будет. Пусть лучше снайпер работает.

Иван видит значок снайпера на схеме, но понять, как тот станет двигаться, не может.

– Усиление будет? – спрашивает он.

– Миномет, самоходка и танк, обещали, – отвечает Тёма.

Они беспокойно умолкают. Тёма явно хочет что-то добавить. Иван помогает ему:

– Что-то больно жирное усиление.

– Дело пойдет, восьмидесятый опорник сразу возьмем. На плечах.

Иван смотрит на схему – второго ряда хохляцких опорников на ней нет. Надо бы достать смартфон, развернуть приложение с картой. Но никакая топографическая карта не покажет нужных в атаке подробностей. Здесь каждый бугорок важен.

– Ротный опорный пункт развернем, – мечтает Тёма.

Иван морщится:

– А соседи? – Он показывает правое пустое место за схемой.

– Второй батальон.

– Но у них редколесье.

Тёма отмахивается, возвращает кружку, забирает у Ивана планшет со схемой и сует его под броник:

– Говорят, Проза вернулся.

– Зачем? – Надвинутая на лоб каска мешает Ивану выразить недоумение.

– Книжку про нас написал, показать привез.

Иван не любитель книг, он вспоминает жену, вот она книги читает, наверняка заценит.

– Про нас?

Тёма пожимает плечами:

– Про Жуму он точно написал.

– Да, эту его работу тоже надо делать, – соглашается Иван. – Но лучше б коптеры приволок.

– Полный минивэн чего-то привез. И нам, и не нам.

Они на мгновение замолкают, прислушиваются. Жужжания коптера не слышно, лишь легкий ветер качает уцелевшие сосновые стволы.

– Сколько ж народу нам помогает! – Тёма вздыхает. – Никак нельзя без победы вернуться. В глаза им смотреть не сможем.

7.00

Проза с кружкой кофе выходит из комнаты командира полка в помещение штаба, где только что окончилось утренние совещание. По разные стороны стола сидят начальник штаба полка Дрозд, замкомандира полка Аргон. Зам по тылу Синица устроился за соседним столом, а зам по вооружению Кречет стоит и тычет пальцем в карту, расстеленную на столе Дрозда.

– Лужа второго батальона больше! – заявляет Кречет.

– У первого больше, а у второго глубже, – не соглашается Синица, – у меня там вчера КамАЗ чуть не утонул, еле вытащили.

Синица не смотрит на карту, а косится в беззвучно работающий телевизор на стене. Синица и Кречет одеты в камуфляжные штаны и флисовые крутки защитного цвета: Кречет в коричневую, Синица в ярко-зеленую. Очевидно, что зам по вооружению и зам по тылу пришли с улицы. Аргон и Дрозд в зеленых майках, у начальника штаба широкие подтяжки, которые он то и дело поправляет. Все командиры аккуратно выбриты.

На Прозу никто не обращает внимания, поэтому он предлагает:

– А давайте в Гугл письмо напишем! Попросим нанести на карту два озера. Названия я придумаю оригинальные: «Лужа второго батальона», «Лужа первого батальона». Американцы нам спасибо скажут.

Смеются только Дрозд и дежурный по штабу, который сидит за собственным столом в торце и в беседе участия не принимает.

У всех подполковников, кроме высокого Кречета, одинаковая царапина на лбу. Комендачи накосячили – забыли стесать сучок на косяке. Поэтому каждый, кто откидывает полог, чтобы выйти из землянки в темноту, натыкается лбом на сучок.

Сейчас бойцы комендантской роты заняты – вдвоем они бегают по огромной штабной землянке с пластмассовым тазиком. Пока один держит таз, второй гонит по потолку, подбитому пленкой, пузырь накопившейся за ночь воды. Оставлять пузыри нельзя. Вода тяжелая, пузыри имеют привычку внезапно лопаться. Если вода заливает спящего, как, например, замполита Пустельгу на прошлой неделе, это веселит окружающих. А вот если оргтехнику – тогда не до смеха. Стены и полы бревенчатые, потолок и верхняя часть стен обтянуты утеплителем и пленкой.

Удивительно, но все цилиндрическое: патроны, ручки – исчезает бесследно.

Проза видит, как чешуйка сосны планирует с потолочного перекрытия в его металлическую кружку, равнодушно допивает последний глоток кофе, выплевывает чешуйку и заявляет:

– Со спортом пора заканчивать – спина болит!

– Что случилось, Андрей Владимирович? – удивляется Аргон.

Комплекцией они шире остальных офицеров.

– Четыре футбольных матча в день – пролежни уже.

Все смеются, а Проза продолжает:

– И раскладушка кэпа скоро развалится подо мной. Приедет Аляска с ППУ, что я ему скажу?

– А вы напишете в своей книге про обнаглевшего сержанта? Который спит в комнате командира полка и смотрит футбол весь день?! – восклицает Дрозд.

– Да не поверит никто, – говорит Кречет.

– Но все равно пусть напишет, – поддерживает Дрозда Синица.

– Неправда, – дуется Проза, – я еще по лесу гуляю. Вчера, между прочим, 18 тысяч шагов нагулял! Знакомился с мобилизованными! И потом, у меня планов громадье!

Дрозд наклоняет голову, от беседы с Прозой начальника штаба отвлекает разговор дежурного по штабу полка по рации. Проза тоже прислушивается. Голос собеседника дежурного кажется знакомым.

– Кто это на связи?

– Сказка – командир первой роты. Вместо Раизова.

– Тёма?

– Да, – отвечает Дрозд.

– Откуда такой позывной?

– А вы прислушайтесь!

Проза прислушивается.

– Шато, я – Сказка. У меня на каждого бойца всего две бутылки воды! Дайте шесть! Прием!

– Сказка, я – Шато. Зачем тебе столько? Прием!

– Шато, я – Сказка, надо! Прием!

– Сказка, я – Шато, но все-таки? Прием!

– Шато, я – Сказка, я же не учу вас, как людьми командовать? И вы меня не учите!

– Видите, какой сказочник? – тихо спрашивает Дрозд. – Он знает, что его слушает весь полк! И сознательно засоряет эфир!

– О подчиненных заботится! – не соглашается Проза. – Вот с ним я и хочу встретиться.

– Не получится. Они на задаче. – Дрозд поправляет подтяжки.

– Я сейчас во второй отправляюсь. Поедете со мной? – предлагает Синица, имея в виду второй батальон. Зам по тылу встает.

– Конечно!

– Только не задерживайтесь, – говорит Кречет, – комдив после обеда приедет. Наверное.

– И в первом батальоне награждение, вам интересно будет, – добавляет Дрозд.

8.15

Смерть рокочет над крышами, гремит артиллерией, хлещет ракетами, тяжело подслеповато ворочается, щурится в просветы облаков, высматривает на земле человеческую жизнь.

Командирский УАЗ несется по окраинам Северодонецка. Проза сквозь грязное стекло изучает вывески. «Стоматология», «Эпиляция», «…стал», «Мин нет», «…моталогия», «Вы наши герои!», «Адвокат», «Продам…», «Мин нет – 200 м», «Капитал – 25 лет на рынке недвижимости». Кто здесь теперь способен покупать недвижимость?

Северодонецк выжжен. Закопченные фасады домов, сорванные балконы, разнокалиберные дыры в панелях многоэтажек, обрушенный авиабомбой подъезд, еще один. Гора бетонного мусора, бывшая когда-то торговым центром. Стойкий запах пожара. Неужели он выветрится когда-то? Уцелевшие ели все до единой лишены макушек. Почему? Что срывает головы елкам? Осколки?

И вдруг! Маршрутка на остановке. Остановка чистая, бордюры выровнены. Маршрутка новая. Из другого мира. Ждет пассажиров? Здесь кто-то живет?

– Которое здесь нормальное кафе? – спрашивает зам по тылу Синица водителя. – Левое или правое?

– Правое – нормальное!

Короткая остановка, не из-за пирожков, а из-за Wi-Fi. В Луганской Народной Республике мобильный интернет отключен. Wi-Fi есть только на заправках, в магазинах и кафе.

Проза внимательнее рассматривает обгоревшие фасады девятиэтажек. Замечает на седьмом этаже окна, заколоченные мебельными щитами. Люди живут? Без света, воды, канализации? Вот еще одно окно на первом этаже, тоже заколоченное. Люди живут! Есть кому ездить на маршрутках.

Рядом с кафе поваленные деревья, среди пожухлых листочков пробиваются белые цветы. Акации собираются цвести. Жизнь продолжается.

Глава 2

О силе духа

8.25

Вход в подвал заводского здания полуприкрыт ржавой дверью, посеченной осколками. Часовые разрисовали дверь смешными рожицами так, чтобы отверстия соответствовали рту, глазам, ноздрям. Пририсованы рожки, бородки – неведомые мастера трудились, хвастались богатством фантазии друг перед дружкой. Никакой пошлятины, никаких ругательств – чистая наскальная живопись. Словно кто-то хотел придать смысл узорам, нанесенным на дверь смертью.

Прозу встречает замполит Дрезден, он чисто выбрит и явно наслаждается свежим утренним воздухом, когда можно побродить по заводу без каски и бронежилета, поговорить. Дрезден не хочет вспоминать осенние бои под Херсоном, и мыслями, и эмоциями он здесь – в лесу под Кременной.

– Да разные истории случаются и у нас, и у них. С командиром хохлов по рации раз говорил.

– Делись!

– Сейчас весна. Первая оттепель – «зеленка» полезла. Два хохла заблудились и вышли на наш НП. Я там как раз был. Хотели в плен их взять, но один из них потянулся за автоматом. Тихий их застрелил. Мы к телам спустились. НП выше, они ниже были. У одного рация включенная: «Острый да Острый, я – Корней», бубнит и бубнит. Смотрю, у убитого нос в самом деле острый, длинный. Ну, ответил ему: «Так и так, мол, ваши ребята – всё. Здесь лежат». Говорю: «У меня двое ваших, у тебя двое наших. Давай меняться. Похороним по-человечески». – «Нет, – отвечает Корней, – пусть украинский солдат останется лежать на украинской земле». – «И в какой войне у какой страны Украина отвоевала эту землю?» – спрашиваю. «У каждого своя правда, ты не поймешь меня, я – тебя. Не будет обмена». По-русски чисто говорит, без акцента. «Чего ж так? Что мешает людьми оставаться?» – спрашиваю. Он помолчал, а потом ни с того ни с сего говорит: «Я здесь останусь. Умирать. Плюс» – и сменил частоту. Они вместо нашего «принял» – «плюс» говорят.

– Жесткие они?

– По-разному. Напротив нас две бригады стоят: 95-я и 42-я. Сразу видна разница. 42-я если один побежал, то все побежали. Их потом пинками назад возвращают. 95-я сидят до последнего, сами не бегут, к ним бегут.

– Подкрепление?

– Да. И отношение к людям разное. 42-я своих «трехсотых» выносит, а 95-я бросает и «трехсотых», и «двухсотых». Я раз с коптера видел, как умирает их «трехсотый». Так их коптер тоже рядом летал и тоже его видел. Но никто не шелохнулся.

– А сдаются?

– По-разному. Раз в окоп запрыгиваю, хохла в плен беру. Из 95-й. Синий весь от наколок. Злой. «Чего злой?» – спрашиваю. «Злюсь, что руки поднял», – отвечает. Он даже автомат не бросил. Так и поднял руки с автоматом. Ствол горячий, магазины пустые. «Я не стрелял», – говорит. «Да, – говорю, – не стрелял. Ствол потрогай…»

Дрезден смотрит на полуразрушенное двухэтажное здание заводской столовой. Стены уцелели, клумба разрослась из-за частых дождей. Вот-вот пойдут цветы. Под ногами хрустит стекло. Собеседники разворачиваются и так же неспешно идут обратно.

– Еще пленные всё время говорят про людей в черном, что сзади стоят. Иностранцы, может? Но нам не попадались.

– А про мобилизованных? – спрашивает Проза. – Как наши мобилизованные себя ведут в бою?

– Нормально ведут. Может, потому, что мы – ВДВ и нам нормальных мобилизованных дали. И потом, народ с гражданки опытный, в смысле – поживший. Много чего умеют. – Дрезден смеется. – Давайте я вас с парочкой ребят познакомлю.

09.15

Они возвращаются к полуразрушенному цеху, спускаются в подвал, за одной из дверей подсобок – штаб батальона. Командир второго батальона Сигма, блондин с узким лицом и начинающимися залысинами, не отвлекаясь от телефона, предлагает Прозе садиться. Чай приносят сразу всем, не спрашивая. Дрезден приводит молодого бойца. Брюнет, очень спокойный, он казался бы заспанным, если бы не острый взгляд, которым боец оценивает происходящее в штабе.

Знакомятся. Позывной у Андрея – Зимородок.

– Он у нас разведчик-одиночка, – представляет Зимородка Дрезден, – все маршруты сам прокладывает, все точки сам снимает. Мы боимся за него, а он ни снайперов, ни мин не боится. Может, его хохлы за своего принимают?

– Ага, – соглашается Зимородок, – шарится непонятный бомжара по позициям. Тушенку ворует.

– Весельчак, – вставляет комбат.

– А чё? Стоит один раз кислое лицо показать, и товарищи сразу скиснут.

– Расскажи, как настроение поднимаете? – просит Дрезден.

– У всех есть дети, поэтому стоит запеть «по полям, по полям синий трактор едет к нам» – все сразу улыбаются.

– Он у нас из Молдавии, – говорит комбат.

– Гражданин России с 2011 года, – с гордостью уточняет Зимородок.

– Из Приднестровья?

– Нет. Из Молдовы. Родители переехали.

Проза догадывается, что Зимородок молоденький совсем.

– Ты из мобилизованных?

– Нет. Доброволец.

– Расскажи что-нибудь примечательное. – Проза объясняет, какие истории ему нужны.

– Ну вот забавный случай, – вспоминает Зимородок. – Взяли опорник, зажали хохла, сдается почти. Криком кричит: «Отпустите!» Мы ему: «Чего разорался? Твоя война окончилась, везунчик». – «Нет! Отпустите!» – и взятку предлагает 400 тысяч. Прямо тут, в окопе. У них же «Старлинк». Интернет прямо в окопах есть, клиент-банк работает. Открывает его на смартфоне. «Прямо сейчас, – говорит, – тебе переведу». Чудак человек. Между прочим, в Румынии учился. На пулеметчика.

Зимородок бросает взгляд через плечо – в помещение входит еще один боец.

Зимородок тут же вскакивает уступить место вошедшему – с заметным облегчением от бесполезного, с его точки зрения, разговора.

Боец садится на стул, стаскивает и мнет зеленую вязаную шапочку, его русые волосы прилипли ко лбу.

– А вы кто? – сразу берет быка за рога Проза.

– Командир взвода в пятой роте. Сипуха.

– Я имею в виду – мобилизованный или доброволец?

– Доброволец. – Когда Сипуха улыбается, кончик его носа пригибается книзу.

– Давно воюете?

– С Херсону.

– И как разница? Где труднее?

– Под Херсоном все ползком, здесь – бегом.

– А на гражданке кем были?

– Быкам хвосты крутил.

– В смысле?

– Пастух я. С Алтая.

– Лучший командир взвода, – отвлекается от своих дел комбат.

Как бы его разговорить? Проза начинает тему военного куража.

– Я со своего пригорка так вижу, – не соглашается Сипуха и внимательно осматривает штабное помещение батальона: все ли его слушают?

Щурится, собираются морщинки в уголках глаз, его взгляд меняется, перестает быть безмятежным, становится цепким, серьезным. На мгновение.

– Куража нет! – заявляет Сипуха. – Нужно в бой с холодной головой идти, чтобы свой взвод на кураже не положить.

– А если страх?

– А страха нет! – Сипуха умолкает и неотрывно смотрит Прозе в глаза.

Тот молчит некоторое время, а потом спрашивает:

– А люди? Во взводе ведь есть мобилизованные?

– Есть, – Сипуха снова мнет шапку, – я им говорю: «Чего боитесь стрелкотни? Хохлы нас должны бояться, и они боятся!»

– Тяжело руководить людьми? Точнее, не так. – Проза переформулирует вопрос: – Что самое трудное в руководстве людьми?

Сипуха задумывается. Ему принесли чай, и он делает несколько глотков, прежде чем ответить.

– Люди не готовы идти сверх поставленной задачи. Но если есть возможность идти, то надо идти. Сделать хоть на полшага больше, чем нужно. Чем приказано.

– Серьезная задача, каждый раз по-разному решаемая, видно, – поддерживает его Проза.

– Разрешите? – обращается к комбату Сипуха, показывая на лист бумаги.

Комбат кивает. Сипуха твердой рукой чертит карандашом схему:

– Вот это их первый опорник, в нем человек десять сидит. Вот это – второй опорник, побольше, в нем человек тридцать может сидеть. А вот здесь, – Сипуха рисует мелкие кружочки между линиями опорников, – одиночные ячейки, отсюда прикрывают отход, подход подкреплений, поднос боеприпасов.

– Усидеть под артой в одиночной ячейке у нас почти никто не может, боятся, а хохлы могут. – Дрезден угадывает, что хочет сказать Сипуха, и перебивает его: – Над этим работаешь?

– Усидеть в одиночном окопе можно, – не соглашается Сипуха, – только уверенность в товарищах. Духовитые. На них все держится. И у хохлов по-разному.

– 42-я не сидит, бегут за милую душу, 95-я – да. Согласен, – говорит Дрезден.

– Одиночные ячейки? – Проза вспоминает мемуары Рокоссовского. – В чем их смысл? Еще в Великую Отечественную от них отказались.

– Если прилетает мина… прямой прилет, то только один человек гибнет, – объясняет Сипуха, – нет разлета осколков по траншее.

– За вами приехали, – говорит комбат Прозе.

Все встают, Дрезден выходит проводить.

– ППУ найдете? – спрашивает он у водителя уазика, крепкого, за сорок блондина, явно мобилизованного.

– Должен. – Тот отвечает как-то неуверенно.

Из-за УАЗа выходит зам по тылу Синица:

– Там двое хохлов-наводчиков гуляют с коляской во дворе, изображают семейную пару, если заблудитесь, то у них спросите – покажут.

Зам по тылу следит за выгрузкой припасов из кузова уазика, он остается в батальоне, а Проза уезжает с его водителем.

9.50

УАЗ неспешно пробирается среди колдобин. Вдоль дороги высажены крупные деревья. Они уцелели, кроны даже без листьев довольно густые, скоро весна вступит в свои права и будет отличная тень. Рядом угадывается река, и если бы не искореженная снарядами промышленная застройка на том берегу, вокруг был бы идеальный пейзаж. Водитель ведет машину спокойно, в его движениях чувствуется основательность.

– А откуда вы? – спрашивает Проза водителя.

– Из Омской области.

– А кем были на гражданке?

Водитель поворачивает голову к Прозе, смотрит на него настороженно, его румяные щеки несколько противоречат волевому подбородку и губам, собранным в узкую полоску. Пауза затягивается, водитель то и дело поглядывает то на собеседника, то на дорогу впереди, наконец решается:

– Главой сельской администрации.

– Ого! – смеется Проза. – И людьми руководили?

– Ну так, было дело.

– А здесь простой водитель?

– Угу. Я тут отдыхаю. Душой.

– А в полку об этом не знают?

– Ну, они не спрашивали – я не говорил. И вы не говорите. Добро?

– Хорошо.

– Всему свое время, – задумчиво говорит водитель.

– Это вы про судьбу?

– Угу. Это ж правило: судьбу не дразнить, от судьбы не отказываться.

– Судьбу не дразнить в том смысле, что не заигрывать с ней?

– В том смысле, что на рожон не надо лезть. Позовет – пойдешь.

Пробитая грузовиками колея уводит машину с асфальта, УАЗ ныряет в кювет и скребет покрышками понтонную переправу. Река узкая, рядом полностью разрушенный мост, на его каменных опорах надпись мелом крупными буквами: «Слава воинам-мостостроителям!»

На противоположном берегу начинается частный сектор, дома в основном уцелевшие. Надписи на калитках: «Здесь живут люди», «Здесь живут», «Занято». Видимо, «люди» – это местные жители, а «занято» без уточнения – военные. Но бойцов за заборами не видно, лишь изредка мелькнет замаскированная машина.

– Все забито войсками, – говорит водитель. – Если командир требует сменить точку дислокации, все кивают, но никто не шевелится. Некуда перебираться. В каждом доме кто-то сидит.

УАЗ въезжает в квартал многоэтажной застройки, у патруля военной полиции снижает скорость, Проза успевает разглядеть на газоне двойной мемориал: один с красной звездочкой, второй – «жовто-блакитный».

– Это кому мемориал?

– Пограничникам.

Эта часть города уцелела. Ели без макушек, но стекла целые. Проза понимает, что город – точно не Северодонецк. Уж больно далеко они отъехали. Но карта на смартфоне «зависает».

– А белые наклейки на окнах – это что? – спрашивает он.

– Ну, тут две версии, – отвечает водитель. – Окна им наши уже поставили, может быть, это – просто наклейки продавца несодранные. Живут же в основном старики. Либо, я слышал, они иконки на стекла наклеивают, чтобы окна уцелели.

Из соседнего двора с шелестом бьет «Град». Проза оглядывается. Под каждым деревом, под каждым навесом, козырьком, в узких пролетах между домами – везде стоят военные машины: уазики, КамАЗы, одинокая «мотолыга». Ни танков, ни БМП, ни БТР не видно. Вероятно, фронт далеко, серьезная техника там. Но раз «Град» бьет, значит, не так уж и далеко. Несколько бойцов курят у закрытого киоска, на шлейфы реактивных снарядов в небе не реагируют, а командирский уазик провожают внимательным взглядом.

Водитель паркует УАЗ под ивой, сдает задом поперек тротуара, привычно мнет колесами выдавленные бордюры. Дальше они идут пешком, заворачивают за угол во двор пятиэтажки. Над головой чуть выше крыш проносится пара вертолетов. Проза не успевает определить модель, он рассматривает местных жителей. Молодая семейная пара неспешно катит коляску по двору. Ни на «Грады», ни на вертолеты они внимания не обращают. Ребенку же надо поспать на свежем воздухе! Отец погружен в свои мысли и смотрит в землю, мать – взъерошенная блондинка с непокрытой головой – испуганно глядит на Прозу и водителя. Два здоровенных мужика с оружием – мало ли чего? И разворачивает коляску в противоположную сторону. Быстрым шагом местные жители покидают двор до того, как водитель доводит Прозу до нужного подъезда. Вход в подвал – под козырьком, минутное замешательство, железная дверь открывается.

– Привез Прозу к Аляске, – сообщает водитель часовому, тот сторонится. Рядом на стене экран камеры наружного наблюдения.

– О, Владимирыч! – Замполит Пустельга вскакивает из-за столика и обнимается с Прозой. – Привет! Книжку написал?

– Ага. – Проза жмет ему руку.

Глава 3

Но песню про Одессу споем?

10.15

В этом подвальном помещении с часовым, кроме стола и четырех стульев, нет ничего, проход в следующий подвальный отсек прикрыт зеленым пологом. Там – передовой пункт управления полка – ППУ.

– Андрей Владимирович! С прибытием! – Аляска выходит из-за стола, здоровается и обнимается с Прозой. Свежевымытые редкие волосы командира полка, зачесанные назад, пахнут одеколоном.

Проза не помещается на ППУ и, чтобы не упираться макушкой в покрытый бетонной пылью потолок, склоняет голову то к одному плечу, то к другому.

– Да садитесь уже! – Аляска замечает мучения гостя и указывает на стул.

У командира полка звонит телефон, и, наругавшись, он заявляет:

– С умными могу, с дураками могу! С суками – не могу! – и возобновляет беседу с писателем с того места, где она прервалась полгода назад: – Никто меня не убедит: командир взвода и командир роты важнее комбата!

– Но у батальона хозяйство, – напоминает Проза.

– На передке все держится на командире взвода. Он бойца своего видит, знает. Один укрылся и спит, ни черта не видит и не знает. Трясешь его – «снайпер мешает». Раз тебя снайпер видит, так, значит, и твой снайпер его видит. А другой в той же ситуации активничает. Выползи, осмотрись, «эрпэгэшкой» туда – проверь. Всё – люди! Командир должен бой видеть! Должен знать: где нагнуть, где наорать, где хрен забить, где самому сделать, где перепоручить.

Новый звонок прерывает беседу, Аляска слушает и коротко отвечает:

– Танковые и Д—30 более-менее, АГС и РДГ – дефицит. Ищите! Обнимаю.

Положив трубку, продолжает:

– Почему, если хохол вечером встал, утром там уже опорник? Почему, если в опорнике хоть один хохол остался, ты туда не зайдешь? Всё – люди!

– Это вы про нехватку снарядов сейчас говорили? – Проза прерывает монолог командира полка.

– Ну, снарядов не может быть много, – Аляска разводит руками и улыбается, – извиняюсь, что вы меня сейчас перебили.

– А что изменилось с осени? На войне?

– С артиллерийской точки зрения? – Аляска торопится ответить. – Полегче стало. «Тюльпан», «Смерч», ТОСы с одной стороны, «Краснополь» и «Смельчак» – с другой.

Проза слышал обо всем, но про последний ничего не знает:

– А что за «Смельчак»?

– Это 240-миллиметровый управляемый снаряд для «Тюльпана». И потом, – снова звонит телефон, но Аляска не хватает трубку сразу, медлит, – заменяемость. Не хватает 120-миллиметровых снарядов для «Нон», есть ничуть не хуже 125-миллиметровые танковые выстрелы. В достатке. Выкручиваемся!

– Когда побеждать начнем, товарищ полковник?

Аляска думает минуту, смотрит по сторонам, словно ищет поддержку младших офицеров, и тщательно выговаривает каждое слово:

– Когда снимем маски и наденем погоны!

– А как же секретность? Как же безопасность?

– Чья?

Проза чувствует подвох и молчит, а командир полка отвечает на свой вопрос сам:

– Кого нам бояться? Две чеченские войны террористов не боялись. На своей территории войну вели. А сейчас что?

– Ну, может, украинского подполья боимся.

– Какого подполья? Его тут, на этой территории, нет. Да, случаются диверсанты и теракты, но так это кое-кому работать лучше надо.

Проза морщится.

– Или мы стесняемся целей и задач специальной военной операции? – гнет свое Аляска. – После победы с фронта вернутся сотни тысяч людей, им скрывать, что они воевали?

– Ладно, согласен, а погоны? Это же от снайперов, я правильно понимаю?

Аляска чешет переносицу:

– Правильно… Но боец должен видеть своего командира. Это для духа важно.

Звонок телефона прерывает разговор, Аляска берет трубку и, односложно ответив, восклицает:

– Война! Стой! Занимаемся отчетами!

Аляска приказывает дежурному вызвать на ППУ Селена, потом оборачивается к Прозе:

– Стрелять научились! Артиллеристы третьим снарядом в цель попадают. Два пристрелочных – и сразу накрытие. Осенью так еще не умели! Саперы! Красавцы! Расстояние до опорников хохлов маленькое совсем. Они станок для дистанционного минирования берут… – Аляска говорит медленнее, словно догадывается, что Проза слыхом не слыхивал о комплектах дистанционного минирования. – Подползают поближе и кладут противопехотные мины прямо к хохлам в траншеи. Какие планы у вас?

– Хотелось бы народ повидать, знакомых по Херсону. Тех, кого в книжку вставил. А то ведь будут узнавать себя среди персонажей. Не знаю, хорошо это или плохо?

Аляска пожимает плечами и молчит.

– Это ж все-таки художественная литература. И просьба к вам будет. – Голос Прозы становится неуверенным. – Хочу книжку о луганских казаках написать. Не одни же десантники воюют. А вы тут все рядом наверняка. Замолвили бы словечко.

Аляска молчит.

– Я к Дрозду обращался, тот нашел однокашников среди луганских ополченцев. Но мимо. Их комбриг отмахнулся. «Не мешайте воевать», – цитирует Проза.

– Оставайтесь у нас, Андрей Владимирович! – предлагает командир полка. – Чего вам эти творческие поиски? Наткнетесь на бухариков, разочаруетесь, напишете херню. А мы вам много чего нарассказываем. Поджопную машину дадим. Скоро в наступление идем. Другая война. Ваша книжка про Херсон уже устарела! С кем здесь уже встречались?

Проза перечисляет, кого видел.

– Вот с нашим танкистом геройским побеседуйте! – Аляска показывает на бойца, который сидит в дальнем конце подвала.

Молоденький, смуглый, по брови заросший черными как смоль волосами танкист отчаянно трясет головой, гримасничает по-детски, пробует укрыться от всевидящего ока командира полка за столбом. Проза читает по его губам: «Нет! Не буду разговаривать», но все равно идет к танкисту. Да это же Кластер, тот самый. Видео его боя с колонной бронетехники «немцев» обошло прошлой осенью весь Интернет. И Проза видел эту запись в оригинале, необработанной.

Делать нечего, приказ есть приказ, Кластеру придется разговаривать с любопытным писателем.

– Лучше всех воюют молоденькие лейтенанты, я верно считаю? – спрашивает Проза.

– Нет! Человек может пять лет учиться, потом жить на полигоне. А потом на войну попал… Если чести нет, если духа нет, то грош цена такому на поле боя.

– А в моей книжке ты погиб.

Кластер не отвечает.

– Я решил, тебя той ночью ДРГ из минометов накрыло вместе со всеми.

– У меня три танка было. Хохлы перли. Я решил: никуда не уйду! А ребят сберечь решил, дать отдохнуть. Вот их в тылу и накрыло. – Вопреки щуплой комплекции танкист слова роняет тяжелые, словно болванки. – Беречь и жалеть неправильно! Никого больше жалеть не буду! Пусть лучше при мне будут. Хотя вру. Одного мехвода после третьего ранения отправил. Хватит судьбу дразнить – пусть служит в ППД.

– А что самое страшное было?

– Поединок танков на дистанции 400 метров. Дуло видел.

– Это здесь или под Херсоном?

– Там.

– А здесь как воюется?

– Здесь в основном с ЗОПов стреляем. Ничего интересного. – Кластер смахивает челку, чтобы волосы не лезли в глаза. – Если только… раз долго танк не могли подбить. Мотострелки навели «Орланом», и мы попали. А так ничего интересного. Как-то польский танк затрофеили, экипаж сбежал. Вот.

Они молчат, Кластер отворачивается. Его длинные волосы на затылке касаются воротника.

– Сейчас говорят, Т—90 активно в войска поступают, – меняет тему разговора Проза.

Кластер морщится:

– На мой взгляд, Т—72БМ3 лучше «девяностика».

– Почему?

– Сырой танк. Запчасти – непонятно. А Т—72 я могу руками разобрать-собрать. Вы лучше с начальником бронетанковой службы поговорите. Вот они трудяги! – Глаза Кластера блестят. – Наш танк два месяца назад заблудился, подорвался на мине в сорока метрах от опорника «укропов». Хохлы подходили – их отогнали артой. Так его под минометным обстрелом ремонтники оттащили на пятьдесят метров, заминировали и прикопали. И вот на неделе в 2.30 старт, два тягача, два танка «запятили» и утащили танк к нашим. Вот это – подвиг! Шесть часов тащили!

– Андрей Владимирович! Сходите наверх позавтракать. Сейчас еще люди подойдут к вам! – кричит Аляска через все ППУ Прозе.

10.15

Проза входит в подъезд, кодовый замок на стальной двери сломан, поднимается на второй этаж, осматривается. На одной квартире наклеена бумажка «Живут люди». Вторая стальная дверь вскрыта ломом. Явно сюда. Небольшая прихожая хрущевки-«распашонки», направо крошечный коридор, ванная, туалет, из кухни выглядывает распаренный повар, здоровается.

– Чаю хотите?

Пахнет едой. Дверь в ванную открыта, горит свет, урчит стиральная машина. На туалете надпись: «Не пользоваться».

– Канализация работает? – удивляется Проза.

– Вам можно! – говорит повар. – Черный, зеленый?

Хозяйский быт сохранен, ничего не сломано, на плите огромная армейская кастрюля. На полу такой же огромный бак для пищевых отходов.

– Проходите в комнату, я сейчас принесу.

Проза возвращается в коридор. За стеклами книжного шкафа – фотографии хозяев. На одной жених и невеста, на второй – мать с сыном, в котором узнается молодой жених. Два диплома парикмахерских курсов датированы 2011 и 2012 годами. Книги: советские и беллетристика 90-х. Все – на русском. Прямо от входной двери – открытая дверь в столовую. Налево дверь в спальню закрыта, над ней небрежно и явно недавно прикручен турник.

Мимо Прозы в столовую проскальзывает невысокий молоденький военный. Замечает писателя, оборачивается.

– А мы с вами знакомы, – протягивает руку, – заочно в Москве. Вы мне летом посылку передавали.

И представляется:

– Андрей! Командир взвода связи. Косач.

– А! Так это вы меня научили «Яндекс-доставкой» пользоваться?

– Ну да! – Косач смеется.

Летом прошлого года Проза собирался передать посылку на фронт через связиста Андрея, но тот не смог встретиться, прислал курьера.

Они садятся за стол. Повар приносит две чашки чаю. На столе вазочка с печеньем и вафлями.

– Печенье в клеточку будете? – спрашивает Косач.

– Э-э-э? – не понимает Проза.

– У нас так вафли называются, – хихикает Косач и теребит короткие усики.

Они пьют чай, болтают.

– И как воюется?

– Активно! Развиваемся! Каждый месяц что-то новое! За год войны убрали все большие машины. Всё – переносное, всё собрали из гуманитарки, максимум один УАЗ, и всё влезает. Раньше было десять радиостанций, связь плохая, сейчас – три, и всё ОК, связь работает.

– А я истории о мобилизованных собираю, есть такие в вашем взводе?

– Конечно! Ко мне прибился мужик лет сорока пяти, занимался видеокамерами на гражданке. За два дня освоил военную связь. Сейчас НП собирает. Нашел еще двоих таких же, пашут вовсю.

– По видеокамерам?

– Конечно! Сейчас весь передок видеокамерами утыкан. Лес! Монтировать удобно. У нас еще бедненько. А вот у хохлов! У тех да! Сплошное покрытие видео.

– Как в Москве…

– Да. Нам бы столько.

В столовую входят двое, один из них знакомый Прозе начмед Алексей. Второй садится напротив писателя и представляется:

– Дмитрий, командир саперной роты. Позывной – «Гагара».

Его череп выбрит наголо, а брови густые, черные, кажется, что глаза лучатся светом.

– Аляска сказал, вы поговорить хотели.

– Да. Хотел послушать: как воюется?

– Нормально. Мы – чернорабочие войны.

– Звучит пренебрежительно.

– Нет-нет. Отношение к саперам в войсках давно поменялось. Без нас ни одно мероприятие не обходится.

– Конечно! – хихикает Косач, поднимаясь. – «Пэдэры» будут себе что-то копать? Да ладно! Они лучше насос себе купят и поставят воду откачивать.

Проза приподнимается пропустить Косача.

– Это что-то пренебрежительное? – с недоумением спрашивает он.

– Да ладно, Андрей Владимирович, вы – тоже десантник. Должны знать, – дразнится начмед.

– Он, кстати, вашу книжку первым прочитал. – Косач указывает пальцем на Алексея и уходит.

– Правда?

– У медиков работа лежачая, вот и прочитал, – подначивает начмеда Гагара.

– Вы тоже «пэдэр», – гнет свое медик Алексей, не обращая внимания на сапера.

– Правда?

– Это здесь всё смешалось, а так парашютно-десантные роты – «пэдэры», десантно-штурмовые – «дэшеры». – Если пренебрежение и есть, то легкое.

– А еще я про мобилизованных истории собираю. – Проза напоминает о цели чаепития.

Оба офицера умолкают. Гагара делает глоток:

– Есть, конечно, хорошие люди. Он и механик, он же и электрик, он же и водитель, и еще учится экскаватору!

– А тот сирота, что без оружия и экипировки гуляет по лесу и ворует у «укропов» продукты, тоже ваш? – улыбается начмед.

– Мой, – вздыхает сапер.

– А истории? Подвиги какие-нибудь? – не унимается Проза.

– Корову артой завалило зимой, поползли, прямо под огнем ее разделали и так же под огнем на саночках мясо притащили.

– Я серьезно, – дуется Проза.

– Пусть вам мой взводный расскажет, Коростель – молодой, ранний, хорошо рассказывает, – увиливает от разговора Гагара, смотрит на Алексея, – или пусть начмед про самое лучшее санитарное оружие расскажет.

– Это что? – оживляется Проза.

– Дмитрий имеет в виду пушку С—60, которую на «Урал» поставили, – скромно улыбается начмед.

– А почему санитарное?

– Куда бьет – непонятно, но очень эффектно, – отвечает Гагара. – В кассете по четыре снаряда…

– И пятый в стволе, – добавляет Алексей.

– Шуму много, жертв нет, но хохлы пугаются, потому санитарное.

– Надо будет у Кречета разузнать, – бурчит Проза. – А командир разведроты где?

– На этаж выше, – тычет пальцем в потолок начмед.

11.30

Проза поднимается на третий этаж, там точно такая же квартира со взломанной дверью. Стучится, не дожидаясь ответа, тянет ручку на себя.

Дверь в комнату по центру закрыта, в левую комнату распахнута. Из мебели – два стола, составленные углом, на них в два уровня размещены десять компьютерных экранов. Десантник перед ними в офисном кресле, в выцветшей красной майке, камуфляжных штанах и шлепанцах, тревожно оборачивается:

– А вы кто?

– У меня здесь встреча назначена, – смущается Проза.

– Со мной? – удивляется боец.

– Со мной! – Из-за спины гостя появляется еще один десантник.

Он чуть ниже Прозы ростом, но шире, прижатые к черепу поломанные уши выдают в нем борца.

– Бекас, – протягивает он руку.

– А я думал, тут Гризли будет.

Бекас уводит Прозу на кухню:

– Нет. Гризли в отпуске. За Звездой поехал.

– Героя?

– Ну да. Смотрите. – Бекас включает на смартфоне ролик с записью из Кремля, ставит смартфон на ребро и прислоняет к сахарнице.

Проза с трудом узнает в выбритом нарядном юном офицере Гризли.

– Я сам недавно из отпуска, помните, вы писали в книге про бойца, что свою руку нес под мышкой?

Проза кивает.

– Встретил я его, в кафе посидели с ребятами, жив-здоров, протез сделали.

– А ты кем был на гражданке?

– Барнаульский пед, учитель физкультуры.

Проза смотрит на уши Бекаса:

– Дзюдо?

– Пауэрлифтинг.

– И как командуется без Гризли?

Бекас мнется:

– Не всё гладко, врать не буду. Основной состав пополнения – шахтеры из Кемерова.

– Мобилизованные?

– Ага.

– Очень интересно. Шахтеры…

– Поэтому у разведки окопы самые глубокие. Все возрастные. Они как банда. Себе на уме. Я принял взвод недавно, когда после ранения вернулся…

– И как?

– Да пока не знаю.

Они молчат, Проза ждет, Бекас думает, потом продолжает:

– Это будет в тот момент, когда я скажу квадратное катить, круглое нести, и они понесут круглое и покатят квадратное. Молча!

– А пока этого нет?

– Пока нет. Но мы работаем. Я для них салага.

Собеседники снова молчат полминуты. Бекас наконец говорит:

– Разведка в первую очередь – доверие. Я им пока не доверяю. И они мне.

Собеседники допивают чай.

– А там, в той комнате, что? – тихо спрашивает Проза.

– НП. Это – наша контрбатарейная борьба.

– Можно глянуть?

– Можно.

– Если секретно, то не надо.

– А чего секретного? У «немцев» все то же самое.

11.55

Бекас приводит Прозу в комнату и останавливается слева от него.

– Вот! Весь передок! – хвастается боец в красной майке. – Инфрарежим можно включить. Я – Вышка.

Он тычет в клавишу на компьютере, и один из экранов зеленеет, переключаясь в инфракрасный режим.

– Ух ты! И далеко видно?

– 18 километров. Танки видим, минометы видим, Д—30 иногда.

– А «Три топора»?

– Все, что загоризонтное, не видим. Вот смотрите, танк по нам стреляет.

На другом экране мелькает белая черточка среди степи. Но самого танка Проза не распознает.

Вышка хватает со стола рацию и диктует координаты. Все ждут ответного выстрела.

– За танками комдив с «Залы» охотится, – оправдывает Бекас отсутствие реакции с нашей стороны на стрельбу украинского танка, – сам арту наводит.

– «Зала» как беспилотник поинтереснее «Орлана» будет, – поясняет Вышка.

– Контрбатарейная борьба?

– Скорее контрорудийная. У хохлов американский софт управления артиллерией. Они орудия разносят в разные места и стреляют так, чтобы шесть снарядов в одну точку одновременно прилетало. А если мы отвечаем, то максимум одну гаубицу можем зараз выбить.

– О! Так там лес кончается? – вглядывается в один из экранов Проза, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Да, – отвечает Бекас.

– И дальше легче пойдет?

– Нет, не легче, там низина.

Вышка шариковой ручкой показывает лес на экране ниже.

– Там лес гуще. Сложнее будет выковырять, – объясняет Бекас.

– Через две минуты авианалет.

– Где? – возбуждается Проза.

– Вот здесь! – Вышка проводит ручкой по просвету в лесу еще на одном экране.

Все молча ждут. Ничего не происходит.

– А те что за экраны? – Проза показывает на ближайшие два, что стоят несколько боком к оператору.

– Это – соседи. Они видят то, что видим мы, мы видим то, что видят они.

– Если мы до чего-то не дотягиваемся, а соседи дотягиваются, помогаем друг другу, – поясняет Бекас.

– И наоборот. – Вышка вытирает пот тыльной стороной ладони.

Идет пятая минута, когда на отмеченной им прогалине вырастают два куста разрывов авиабомб. Самих самолетов не видно.

– Сейчас авианаводчики прибегут. У них такого нет, – хвастается оператор.

Дверь в квартиру без стука распахивается, в комнату вбегают два бойца в полной экипировке, передний с рацией:

– Ну как?

Вышка стучит по клавиатуре, отматывает назад запись и демонстрирует авиаудар.

– На-арма-альна-а, – тянет авианаводчик, и оба бойца уходят, громыхая берцами.

– Идемте, я вас к Бальзаку отведу, – предлагает Бекас.

12.10

На улице по-прежнему малолюдно, у закрытого киоска на холостых оборотах урчит бронетранспортер. Бекас здоровается с бойцами и уводит Прозу дальше.

«Противотанкистов» они находят в гараже трансформаторной подстанции посреди двора. Гараж пустой. Бальзак трет промасленные руки ветошью и принимает поздравления Прозы спокойно. Командир противотанковой батареи недавно получил Звезду Героя России.

– Да нечего мне рассказывать, – сокрушается Бальзак, – так, ребятишек обучаю.

Проза замечает в темном конце гаража противотанковую пушку «Рапира».

– За всю зиму один раз позвали опорник заптурить – и все.

Неловкое молчание затягивается. С одной стороны, Бальзаку надо работать, ему не до пустых разговоров, с другой – и Проза уже несколько устал от впечатлений.

– Но песню-то мы споем? – Бекас понимает, что разговор не состоится, и пытается разрядить затянувшееся молчание.

– Что за песню? – удивляется Бальзак.

– «В Одессу Костя заходил…» – поет Бекас.

– Конечно, споем! – улыбается противотанкист.

Бекас отводит Прозу назад на ППУ.

– Мне бы к «раизовцам» попасть, – просит Проза Аляску.

– На передок не пущу, выйдут с задачи – увидитесь. Завтра. Или послезавтра. А пока возвращайтесь в «Шато».

12.25

У командира саперного взвода Коростеля плечи такие широкие, что голова кажется маленькой. Когда он с пассажирского сиденья рядом с водителем оборачивается к Прозе, на его плече виден красный шеврон СССР. УАЗ-«буханка» пробирается по городским улицам.

– А почему символика СССР так популярна? – спрашивает Проза. – Вот вы, к примеру, не можете скучать по советскому прошлому. Разве тогда могло быть лучше?

– Конечно, скучаю, – не соглашается Коростель. – Страна была великая. Развалилась. А развал ни к чему хорошему не приводит!

Прозу удивляет такой аргумент.

– Вот футбол, – продолжает Коростель. – Когда Россия проигрывает, мы болеем за белорусов и украинцев. Нам не в падлу. Одна ведь страна была.

– В подкорке одна страна осталась?

– Ну да!

– А сапером почему решил стать?

– Папа – сапер.

– Династия?

– Да. Дедушка тоже военный, не сапер, правда. И потом – работа реально интересная. Кто идет впереди разведки? Саперы!

Коростель некоторое время собирается с мыслями и продолжает:

– Саперное дело – это фантазия! Только фантазией все ограничено! Какими только средствами не управляем, с какими только минами не работаем! И ставим, и снимаем. И при движении, и при отходе. Сейчас весь зоопарк НАТО к нам пожаловал. А там очень интересные задачки встречаются.

– Например?

– Вчера только разбирались. М70 – американская система дистанционного минирования, кассета выстреливается из 155-миллиметровой гаубицы. Противотанковые мины нам насовали – ходили снимать.

«Буханка» саперов сворачивает к дому, то ли коттедж, то ли дача. Ворота немедленно распахиваются. Машина въезжает под навес.

– Перекусим и дальше поедем, – объявляет Коростель Прозе и, обернувшись к часовому, довольно пожилому тощему и белобрысому бойцу, говорит: – Вот – Леха! У Лехи праздник каждый день! Одиннадцать дней не бухал! Двенадцать дней не бухал!

Проза ищет кабинку туалета и осматривает двор. Шесть соток, крошечный сад, яблони скоро зацветут, в углу за сараем на возвышении бассейн, забитый мусором. Все сырое, после дождей размокшее – мусор, земля, стволы яблонь, дрова в дровне. Над забором возвышается соседская голубятня, но птиц не слышно.

Глава 4

За таким командиром…

12.30

Двое часовых с автоматами за спиной, отвернувшись от шлагбаума, изучают запрещенный на войне телефон. Ни Кречета, ни Прозу, вышедших из-за кустов, часовые не замечают. Весенняя зелень в сосновом бору прорезалась лишь пару дней назад, и видимость в лесу хорошая. Толстый и худой, мысленно обзывает Проза часовых – и подныривает под шлагбаум. Кречет деликатно покашливает. Бойцы вздрагивают, оборачиваются, толстый испуганно сверкает очками и сует смартфон в разгрузку.

– Вы знаете, кто я? – обращается к нему Кречет.

Этот часовой явно старший, по крайней мере, на нем бронежилет и каска. Второй – худой, с черной козлиной бородой и черном же свитере, доверия не внушает.

– Не-а, – отвечает толстый.

– Доложите «Шато», что прибыл Кречет.

Часовые переглядываются.

– У вас рация есть?

– Есть. – Чернявый за антенну вытягивает из кармана штанов рацию и ловко подхватывает отвалившийся зарядный блок. – Только… это… Батарейка села.

– Эх! – тяжело вздыхает Кречет. – У вас же расстояние явно меньше четырех километров, зачем максимальную мощность использовать?

Худой в смущении крутит колесико мощности:

– Нас сменят скоро. Товарищ?..

– Подполковник. – Кречет смотрит на часы.

Чернявый оглядывает его и Прозу с недоверием.

– Я – заместитель командира полка по вооружению. Это вы копали? – Кречет тычет пальцем в окоп для стрельбы с колена, вырытый на откосе лесной дороги рядом со шлагбаумом.

Окоп рыжеет отвалами песка.

– Я! – отвечает толстый.

– Положение для стрельбы с колена принять! – командует Кречет.

Часовой неловко прыгает в окоп и мешкает, не желая пачкать колени.

– Ничего не умеют! – кривится Кречет, обращаясь к Прозе.

– Почему нет секторов для стрельбы? – спрашивает он затем часового. – Вы сейчас – грудная мишень. И если сюда зайдет ДРГ и вас не застрелят сразу, то обстреляют из гранатомета – и… вы «двухсотый». Это же безопасность!

Кречет оборачивается к худому, тот косится на окоп по другую сторону дороги, тоже без секторов для стрельбы.

– Буду идти назад через два часа – чтобы сектора были готовы. Проверю!

Кречет направляется в глубь леса.

– И замаскировать! – шепотом подсказывает ему Проза.

– И замаскировать! – командует Кречет часовым.

Жизнь в лесу кипит. Каждая рота оборудует себе землянки: копают, рубят и таскают бревна.

– Приедет комдив – трахнет вас. – Кречет безошибочно угадывает сержанта – командира взвода.

Высокий, похожий на киноактера разгоряченный работой брюнет снимает куртку и остается в одном свитере. Молчит, изучает лицо Кречета с беспокойством.

– Что тут у вас где?

– Спим все в землянке первого взвода, второму делаем крышу, третьему копаем.

– Близко! Советую эти две недоделанные землянки использовать под склад, баню, что угодно, а для жилья выкопать подальше.

Сержант молчит.

– Окопы для техники когда копать начнете?

Сержант молчит.

– Выделите отделение, я укажу, где копать капониры. Завтра первые «четверки» прибывают. – Кречет имеет в виду БМД—4.

– Есть!

– Мерзнете? – Кречет спускается в единственную целую землянку.

Боец, отделывающий лопатой ступени, сторонится.

– Нет, – отвечает сержант из-за спины Прозы.

Они заходят в землянку втроем. Все ее пространство занимают грубо сколоченные нары в два уровня, ногами ко входу. Слева – печь. Справа на стене на деревянных опорах уложены автоматы.

– Перепрошили газовую печку в дровяную. – В голосе сержанта сквозит гордость.

– Красавцы, – сдержанно хвалит его Проза.

– В умелых руках и хер – балалайка, – говорит Кречет.

Они выходят наружу, зам по вооружению внимательно изучает накат землянки и печную трубу.

– Ночью коптер поднимем с тепляком, осмотрим район.

К кому обращается подполковник – непонятно. Кречет и Проза идут дальше. Сержант решает, что больше не нужен начальству, и возвращается к своим бойцам, роющим землянку.

Среди сосен стоит КамАЗ. Кречет замечает: из-под грузовика что-то капает.

– Водителя мне найдите! – кричит зам по вооружению двум бойцам, которые мимо несут бревно.

Пока один отдыхает, удерживая бревно вертикально на земле, второй боец убегает. Кречет морщится, рассматривает капли на песке под днищем КамАЗа.

– Не можем найти водителя! – солдат возвращается с тем же сержантом – командиром взвода.

– Залезьте в кабину и заведите двигатель! – командует Кречет.

Сержант лезет, двигатель скрежещет.

– Не заводится, – сконфуженно докладывает тот.

– Если руки растут из жопы, то это – ноги. – Зам по вооружению жестом требует освободить кабину, когда сержант выпрыгивает, Кречет забирается в КамАЗ.

У него двигатель заводится. Подполковник прислушивается к звуку работающего мотора, изучает панельную доску. Через две минуты выключает и выбирается наружу.

– Скажите водителю, у него шланг на выходе из расширительного бачка лопнул, антифриз вытекает. После обеда жду КамАЗ в ремроте. И наряд выписать на «Шато»!

Сержант кривится:

– На каждое бревно наряд?

– Ага, – отвечает Кречет, – мы не в Херсоне. Здесь тыл. Требуют порядок.

Он оборачивается к Прозе и трясет пальцем у него перед носом:

– И солярку гражданским машинам так просто уже не отгрузишь!

Проза усмехается. Ему все равно. Позавчера его «Ситроен» завяз в песке по самое днище, разведчики вытащили минивэн руками и отогнали на парковку в Луганск.

12.50

Неподалеку у большой палатки зам по тылу Синица разговаривает с кашеваром, рядом под тентом стол и лавки, в метре от них коптит костерок.

– Через час построение батальона. Здесь подождем, – предлагает Кречет и, глядя вопросительно на Синицу, продолжает чуть громче: – Нас же покормят?

– Да-да, сейчас. – Боец оставляет на лавке котелок и удаляется в палатку с припасами.

Проза рассматривает посудину:

– Ух ты, котелки, как в Великую Отечественную. А летом я их не видел.

– У мобилизованных у всех котелки.

– Потому что они едят у себя?

– Нет, Андрей Владимирович, потому что вашей гуманитарки на двадцать дней хватило! – Голос Синицы звенит. – Когда под Херсоном в полку было чуть больше ста человек, я одноразовую посуду за свои деньги покупал. Нормально было. А сейчас в полку двойной штат. Никакой зарплаты не хватит.

Боец в рукавицах, чтобы не обжечься, приносит три кружки чая, ставит на стол, удаляется к костру.

– Мобики?

– Не называйте их так, – требует Синица, – неправильно это.

– Пусть хохлы своих так называют, а у нас мобилизованные, – добавляет Кречет.

Они молча пьют чай.

– В основном мобилизованные, но и добровольцев хватает, – говорит Кречет, – разный народ.

– Откуда?

– Омск, Тюмень, Красноярск, Карелия, в основном мужики хорошие, спокойные и рукастые, – отвечает Синица.

Кречет морщится:

– Может, люди и хорошие, но военкомы – козлы.

Проза смотрит на рассерженного зама по вооружению с удивлением, и Кречет уточняет:

– Вот у человека ВУС – наводчик, и его суют нам в экипаж БМД. А наводчик чего? И уже здесь выясняется, что он срочную служил в гаубичном дивизионе, наводчик «Мсты». Его ж заново учить надо!

13.10

На поляне собирается батальон. Из глубины леса повзводно подтягиваются бойцы, строятся поротно. Отдельно стоят разведчики. Проза всматривается в лица, но знакомых не находит.

Из штабного уазика выходит Дрозд. Незнакомый Прозе белобрысый комбат командует:

– Батальон! Смирно! Товарищ подполковник…

В это время кадровик Селен с помощником-лейтенантом вытаскивают из багажника машины стол, несколько картонных коробок, ставят их на землю, стол накрывают красной скатертью.

Дрозд обращается с речью к бойцам. Говорит он о пользе дисциплины.

– Вот есть Овечкин, легендарный нападающий, миллионер и все такое. Но судья свистит, и Овечкин послушно едет куда? На скамейку штрафников. А почему? Потому что правила и дисциплина! Вы на передке встретите ветеранов, кто после Киева, кто после Васильевки, кто после Херсона. С орденами, наградами, ранениями. Всё видели, всё умеют. Но!

Дрозд поднимает указательный палец и повторяет:

– Но! Представьте себя пассажиром на вокзале. Вот ты идешь весь такой важный, солидный, с орденом. И опаздываешь на поезд. Пассажир – долбо…

Начальник штаба запинается, не находит слова заменить ругательство.

– Ты можешь быть сколь угодно крут, но если поезд ушел, ты – не герой, а долбоящер! Это я говорю о важности пунктуальности и дисциплины. Опять же…

«Подобрал-таки синоним!» – радуется за Дрозда Проза.

– …Что кому нужно для обустройства, составляйте списки, подавайте через командиров. Деньги у волонтеров есть. – Дрозд смотрит на Прозу: – Проблема – добыть необходимое… Если у кого есть какие каналы, говорите – всё сделаем. Нам в наступление идти. Каждый «Мавик», каждый ночник, каждый тепляк – всё надо!

Начальник штаба оборачивается к Селену:

– Готовы?

– Минуту!

Селен с помощником выкладывают на столик коробочки с наградами. Батальон ждет. Проза с фотоаппаратом старается занять позицию для съемки, правильную с точки зрения освещения.

– Да я за таким командиром с голой жопой пойду! – восклицает крепкий широколицый блондин, замыкающий в первой шеренге третьей роты.

Все оборачиваются на него с удивлением, и боец поясняет уже тише:

– Я с ним еще в Осетии воевал!

– Смирно! – командует Дрозд.

– Указом Президента Российской Федерации… – читает Селен, – орденом Мужества!

Неуклюже переваливаясь, выбегает из строя удивленный боец, за пару метров от Дрозда переходит на строевой шаг, прикладывает руку к голове, замирает по стойке «смирно».

У ритуала награждения бойцов особая энергетика. Вот они стоят – такие разные и в то же время одинаковые. Звучат торжественные слова, и их лица светлеют. По команде то один, то другой выходят из строя, произносят «Служу России!» и возвращаются в строй уже с наградой на груди. Некоторых вызывают для награждения дважды. Сложен и витиеват путь наградных листов, и не всегда текст листа совпадает с подвигом, но каждый всегда знает, за что награжден, и его товарищи знают. «Это за тот бой? – Да. Под Херсоном на перекрестке. Помнишь?» И вот это ощущение: государство вспомнило обо мне! Наше неказистое неуклюжее государство все-таки вспомнило и, как смогло, наградило! Спасибо, Россия! Плечи бойцов, награжденных и нет, расправляются. Это – строй!

Награждение окончено, но Дрозд не распускает батальон. Селен с помощником поднимают на стол картонные коробки – внутри тельняшки, упакованные в прозрачную пленку.

– Сейчас я обращаюсь к мобилизованным, – говорит Дрозд, – пускай вы не служили в ВДВ срочную, но завтра нам вместе идти в бой. Поэтому мы каждому выдадим тельняшку! Как символ!

Дрозд запинается, но смысл церемонии и так понятен каждому.

– Командиры взводов – ко мне!

Сержанты строятся в шеренгу перед начальником штаба, и Селен, согласно спискам, выдает каждому пачку тельняшек. Десантнику тельняшка полагается после прыжка с парашютом, но сейчас война – не до формальных ритуалов. Вчерашним гражданским мобилизованным важно дать понять, что они не просто так оказались здесь, теперь они – десантники и ничем не отличаются от тех, кто переправился с правого берега Днепра, кто прошел огонь и воду прошлогодних боев.

– Все свободны! Командирам увести подразделения!

Так же как и пришли на поляну, повзводно десантники расходятся, исчезают в лесу. Но штаб полка и комбат остаются. Ждут чего-то.

– Надеюсь, сегодня часовые не облажаются, как вчера? – обращается Дрозд к комбату.

– Не у всех рации есть, – оправдывается тот.

– А что вчера было? – спрашивает вполголоса Проза у Кречета.

– Зам по тылу дивизии приехал, – вместо Кречета отвечает Синица, – его спокойно пропустили, никто ни о чем не спросил, на «Шато» не доложил. Разгильдяи.

14.00

На поляну въезжают два пикапа L200: один белый, второй небрежно раскрашен зеленой краской. Ну точно не гуашь, решает Проза и делает несколько шагов назад, под сень сосен. Подальше от начальства, поближе к кухне. Из белого пикапа выходят отец Пересвет и два офицера. Из зеленого – командир дивизии. Офицеры здороваются, батюшка замечает Прозу, норовящего в этот момент сбежать, и подходит к нему. Обнимаются.

– Вы пойдете с комдивом? – спрашивает отец Пересвет.

– Не… – Проза мелко трясет головой из стороны в сторону.

– Я тогда с вами останусь. Часовенку надо им срубить. Поищем место?

Они отходят еще глубже в лес.

– Встречался с одним ветераном, – вспоминает Проза, – ругался, что попов в армии развели! Я ему говорю, что на войне, в море и в горах атеистов нет. Отмахивается. Говорит, когда в Бога не верили, на него не полагались. Всё сами делали – и делали хорошо. А православие построено на вере в жизнь после смерти, люди становятся разгильдяями. Зачем стараться? Боженька все равно простит. Смерти перестали бояться.

Отец Пересвет некоторое время молчит, перебирает четки, потом говорит:

– Страх смерти христианин побеждает не презрением к смерти, не равнодушием к жизни.

– Как у самураев?

– Да. Безразличному человеку до суицида бессмысленного недалеко. Инстинкт самосохранения, если человек на смерть настроился, приглушен у него. Не поможет и не подскажет.

– То есть страх полезен?

– Нет.

Отец Пересвет и Проза сходят на обочину лесной дороги, чтобы пропустить КамАЗ. Грузовик везет бревна.

– Страх надо победить. Христианин, воин-христианин, побеждает страх смерти через понимание, что, когда душу кладет за друзей своих, он заповедь Христову исполняет. И отсюда надежда на Царствие Небесное.

Возвращаются комдив с офицерами.

– А что касается батюшек, то в каждом батальоне должен быть священник. Как у казаков. Чтобы и провожал на задачу, и встречал. Чтобы каждый боец мог исповедоваться, причаститься, благословление получить. А у нас… То, что вы в ВДВ видите батюшек, – заслуга отца Михаила. Царствие ему небесное! – Отец Пересвет крестится. – Помните его?

– Да.

– Под Херсоном погиб… Это он добился, чтобы в каждом десантном полку священник был. А в пехоте батюшек нет! Напишите об этом обязательно!

Отец Пересвет идет к своей машине, а к Прозе подходит зам по вооружению Кречет. Вместе они идут дальше в лес, чтобы обойти расположение пятого батальона и вернуться на КП.

14.55

Песчаная дорога петляет по лесу, местами она залита темной водой, приходится обходить лужи, углубляться в лес.

– А вы вообще всю технику знаете? – Проза вспоминает, как Кречет на слух определил причину протечки у КамАЗа.

Тот останавливается и смотрит на Прозу с недоверчивой улыбкой.

– Всю… Конечно, всю. И колесную, и гусеничную. В академии учили же. Но это все ерунда.

Они идут дальше, и Кречет продолжает:

– Я как в полк пришел, в парке такая ветошь стояла! Еще с восьмидесятых годов! Никогда не думал, что она когда-нибудь с места тронется. И верите? Я ее всю в строй поставил! Всё поехало! Вся техника воюет здесь и стреляет! Ничего в ППД не оставил! Удивительно!

В голосе зама по вооружению слышится гордость.

– Ну, кроме «Реостатов», – добавляет он.

– Это что такое?

– Машина управления огнем. Стоит их у нас шесть штук. Спрашиваю артиллеристов: «Чего не берете»? – «А, – говорят, – в него даже вещи не положишь». Устарел безнадежно, бесполезен.

– Как «Стрела—10»?

– Нет. Про «Стрелу—10» я не соглашусь с вами. Она еще повоюет.

– Она ж ничего не может: ни против коптеров, ни против реактивных снарядов.

У Прозы военно-учетная специальность – ПВО, правда, тридцатилетней давности, поэтому он переживает за некогда родной ему род войск, на этой войне ставший чуть ли не главным. Прозе жалко, что зенитно-ракетный комплекс «Стрела—10» никак себя не проявляет.

– Модернизируют ее. Не надо так говорить, – мягко прекращает разговор зам по вооружению.

– Я нафоткал техники и снаряжения, что волонтеры и разработчики предлагают фронту, – говорит Проза, – что, с моей точки зрения, может пригодиться ВДВ, потом покажу, хочу ваше мнение услышать.

– Позже!

Мимо них колонной по одному проходит взвод. Заросший рыжей щетиной сержант – командир взвода – останавливается у дороги, словно что-то хочет сказать Кречету, но не решается, догоняет строй.

Зам по вооружению указывает на него:

– Познакомьтесь с ним потом. Местная знаменитость. Имам Шамиль. В Омском учебном центре вышел, говорит: «Кому надоело бухать и кто хочет выжить – айда за мной учиться!» Собрал взвод, девятнадцать человек, все – православные, ходят за ним, учатся. Дрозд разрешил сохранить их как подразделение, третий взвод разведроты. Позывной – «Тихий». Гоняет их на полигон каждый день.

– Имам?

– Или бывший имам, не знаю.

– Интересно будет узнать неправославную точку зрения на СВО.

Кречет приводит Прозу на прогалину, где лежит на боку сгоревший бронеавтомобиль «Тигр». С него уже сняли всё, что может пригодиться в хозяйстве.

– Вы спрашивали, как у нас с контрбатарейной борьбой? Сейчас покажу!

Они поднимаются на пригорок, который оказывается не пригорком, а капониром, тщательно перекрытым бревнами и замаскированным сверху недавно срубленными сосенками.

– Вот – наша контрбатарейная борьба! Всё у нас теперь будет свое! По-взрослому! – Кречет показывает на буксируемую пушку. У той четыре колеса, заднее слева снято, с ним возятся два чумазых бойца.

– Еду как-то, смотрю – батарея сгоревших «Гиацинтов» стоит. Пять штук. Ну – как сгоревших? Их осколками посекло, расчеты с них всё, что смогли, сняли и сбежали. Я «Гиацинты» осмотрел, выбрал самый целый. Начали мы его собирать, из пяти один. Нас «немцы» заметили и кассетками приложили, но первый раз – похер. А «Гиацинт» весит почти десять тонн. Мы колеса нашли, надели, нас второй раз кассетами накрыли, колеса посекло. Мы их починили и «Торнадо» дернули.

– «Торнадо» – это?..

– Бронированный грузовик на базе «Урала».

Ремонтники замечают Кречета и Прозу, хмуро здороваются.

– Колесо в третий раз спустило. Умаялись клеить его. – Широкоплечий, низкого роста боец трет руки тряпкой в тщетной надежде очистить их.

– Еще раз заклейте. Вечером отбуксируем в рембазу армии, я договорился. Там заодно и колесо заменят.

Кречет обращает внимание Прозы на пустоту рядом с казенником:

– Лоток не нашел.

– Это в котором снаряд собирают?

– Да.

У «Гиацинта» снаряд столь тяжелый, что его перед применением собирают: гильза, картуз с порохом и сам выстрел.

– У него дальность какая? – спрашивает Проза.

– От двадцати восьми до тридцати трех километров, в зависимости от боеприпаса.

– Ого! С «Тремя топорами» можно потягаться! – Проза имеет в виду американскую буксируемую гаубицу.

Они спускаются с пригорка, Кречет ведет Прозу дальше в лес.

– С «Эскалибуром» – нет, – говорит зам по вооружению, – но этих снарядов у «немцев» мало, а с обычным фугасным – да, дальности сопоставимы.

– Десантникам же «Гиацинты» не положены? Где снаряды брать будете?

Кречет останавливается, неуверенно смотрит на Прозу, мнется и наконец решается рассказать:

– У меня две машины снарядов в лесу прикопано. У «вагнеров» выменял, их выводили на Бахмут, снаряды для «Гиацинтов» им были лишние, этих пушек ни у них, ни у нас не было. К «Мсте» не подходят, хотя калибр совпадает. Смеялись они надо мной: «Зачем тебе эти снаряды?» А вот пригодились.

– Я думал, «Гиацинт» – самоходка. – Проза вспоминает Берислав.

Однажды он на дороге разминулся с САУ, которую везли на танковозке. И надо ж было случиться, что именно в этот момент у «Ситроена» Прозы отвалилась скоба, фиксировавшая запаску под багажником. Обернувшись на резкий лязгающий звук, охрана «Гиацинта» схватилась за автоматы, и Проза порядком разволновался. Но обошлось.

Кречет и Проза идут по лесу в сторону командного пункта.

– «Гиацинт» в варианте САУ тоже есть. Но куда нам самоходка? В лесу ее не спрячешь. И весит она под тридцать тонн, не уволокли бы.

Они умолкают. Темное облако над лесом обещает снеговой заряд. Кречет возвращается к рассказу Прозы:

– Испугались небось тогда, под Бериславом?

– Ну-у-у… – тянет Проза, но решает не кокетничать: – Конечно. Но самый страшный для меня эпизод был другой. Я, кстати, и не рассказывал никому.

Зам по вооружению терпеливо ждет.

– Еду я как-то раз тихонько, задумался, и тут над головой «Панцири» сбивают HIMARS. А тот где-то падает, я из-за руля не вижу где, и обрывает провод ЛЭП. Этот провод срывается с опоры и падает на крышу машины. Я слышу скрежет и думаю: а провод обесточен или еще нет?

– Да вряд ли там напряжение было, тогда эти провода постоянно рвали.

– Но я ж не знал. И испугался.

Кречет спускается в землянку КП, а Проза остается снаружи сделать круг по расположению, пока совсем не стемнело. Воздух холодный, сырой, приятно расправляет легкие. После такой прогулки несложно уснуть в жаркой землянке. Их десантники перетапливают – опасаются плесени. Над землянками из труб вьется дымок. Проза проходит мимо туалета, находит душевую. Урчит экскаватор – копает капониры для техники. Моргают голубым из-под маскировки вынесенные антенны связи. На днях в лесу появится землянка-столовая и землянка-душевая. Никаких палаток!

Некое подразделение огородило свое расположение забором из свежих сосновых веток в человеческий рост. Внутри трещит костер, а запах… В животе Прозы урчит, он обходит периметр и ступает внутрь.

Над костром что-то булькает в котелке, аромат истекает оттуда. Повар сидит на скамье и ножом кроит кусок темной кожи.

– Ты кто, человек? – Он беззлобно смотрит на Прозу снизу вверх.

Бойцу лет тридцать, его подбородок зарос не бородой, а длинной рыжей щетиной, которая касается тельняшки в вырезе куртки.

– Мой позывной – «Проза», – неуверенно мямлит гость, – я писатель.

– Да, нам говорили о вас, но вам здесь не положено быть. Здесь – разведка.

Он откладывает заготовку на скамейку, где свернут бухтой тонкий шнур, встает и, сняв крышку, мешает суп.

– На запах пришел, – оправдывается Проза.

– А вы правда про нас книжку написали?

– Правда, и Гризли там есть.

– На задаче все. А подарите? – Боец садится и тепло смотрит на Прозу.

– Подарю и подпишу. А зовут вас как?

– Антон Вячеславович. Но напишите просто: Туристу.

– А почему Турист? – спрашивает Проза.

– Я спортивным туризмом на гражданке занимался, – скромно улыбается разведчик, – профессионально.

– А откуда родом?

– Из Сибири, казаки мы.

– Мобилизованный?

Турист вскидывает взгляд на Прозу:

– Нет-нет! Я войны не боялся! Меня друг звал на контракт, как только СВО началась. Если бы любовь свою не встретил, то поехал бы на войну, не задумываясь.

– Я не хотел вас обидеть, не надо оправдываться! Наоборот, про мобилизованных истории собираю.

– Ну да, я – мобилизованный. Как повестка пришла, сразу пошел.

– А на гражданке кем были?

– С ребятишками возился на станции туризма.

– Расскажете про войну что-нибудь?

Турист смотрит на поделку, которая так и осталась лежать на скамейке рядом:

– А что там рассказывать?

– Скромничаете?

– Вы вечером к нам приходите, часа через два и суп, и второе будут готовы. Ребята придут, они, может, чего расскажут?

– Ладно, пора мне. – Проза смотрит на часы.

– Не прощаемся!

– Не прощаемся!

Проза выходит из расположения разведчиков в лес и включает телефон.

Симки в нем нет, можно почитать новости, привезенные из зоны Wi-Fi. Но новости устарели, поэтому Проза листает ленту сообщений WhatsApp, с кем бы встретиться здесь? К примеру, с Тёмой из роты Жумабая Раизова.

– В двадцатых числах буду у вас. Увидимся. Привет.

– Я на днях в отпуск уезжаю.

– Отпуск – святое!

– Согласен. Надо за все это время устроить перезагрузку.

– Я интервью Жумы обработал. Папку можно получить по ссылке. Там две части. 1. Жумабай рассказывает о детстве. 2. О войне. Мы думаем, что его родным учителям будет приятно услышать его голос. В полку эти ролики тоже есть.

– Спасибо вам огромное!

– Привет. Как жизнь? Вынужден повторить свою прежнюю просьбу. А ты родом откуда? И кем на гражданке был? Скажи пару слов про себя. Реплики про спорт недостаточно.

– Вечер добрый) я родом из Пскова! На гражданке занимался боксом, имею МС по боксу, работал в строительной фирме прорабом. Имею двух дочерей от разных браков))) да мне нечего особо рассказать про себя!

– Спасибо. Достаточно. А то, что в армию пошел ради спорта, расшифруй. Какая связь?

– Есть тренер в дивизии, который тренировал меня, вот так я и попал в дивизию)

– А ты за ленточкой уже?

– Дней 10 уже как тут)

– Привет всем. Надеюсь, доеду до вас.

– Мы вас ждем, обязательно передам)). Вы не можете оставить автограф на своей книге, я передам его отцу!!! Если вам не тяжело, конечно!

– Конечно сделаю.

– И если можно мне!

– Книжки везу!

Сообщение про книжки Тёма еще не прочитал. Видимо, с передка еще не выбирался. Тёма сейчас – командир роты. Человеку некогда.

15.45

Начинается снегопад. Но температура выше нуля, поэтому снег сразу тает.

Проза не спеша обходит землянки штабных подразделений.

То тут, то там среди деревьев замаскированы серые уазики-«буханки», их только недавно получили от волонтеров и еще не успели перекрасить. У одной «буханки», почему-то привязанной к сосне, Проза замечает Илью, бывшего матроса Тихоокеанского флота, знакомого по Херсону.

Илья трет ладони ветошью, но протянуть руку для рукопожатия не решается. УАЗ – без колеса, вместо домкрата – гигантская деревянная чушка. Видимо, Илья ей не доверяет, поэтому привязал машину к сосне для верности.

– Шаровая полетела, – объясняет Илья, – а в целом машинка хорошая, она из первых сентябрьских.

– А вторая? Жива?

Первая помощь волонтеров по части транспорта насчитывала как раз две «буханки».

– Жива! Что ей сделается? Мы же их бережем. Под огонь не гоним. Ремонтировать, конечно, приходится. Но это любую машину… здесь же не асфальт.

На лесной дороге появляется колонна внедорожников: две L200, «буханка» и командирский УАЗ. Начальство окончило осмотр расположения полка и возвратилось на КП. Проза идет туда же.

Глава 5

Я за солдат радею

16.20

Комдив – моложавый брюнет с узким хищным лицом – садится за стол начальника штаба и закуривает:

– Нытье мне скучно!

Комбаты и командиры отдельных подразделений: разведка, артиллеристы, зенитчики – нестройной шеренгой стоят вдоль стены землянки напротив полковника.

Комдив тыкает пальцем в карту:

– Сколько батальон должен занимать километров? Я вашу дислокацию за пятнадцать секунд пешком пересек. Рота как сидит? 25 на 25 метров? 750 квадратов? Бери линейку – показывай!

Комбат негнущимися пальцами нашаривает на столе линейку, прикладывает к карте. Потеет.

– Ты не молчи! Не люблю, когда молчат. Лучше херню нести! – Комдив не ругается, он вещает: – Одна мина, две максимум – и понеслась жара в хату! А нам сочинять сказки родственникам про геройские подвиги их сыновей!

Каждый из командиров, чьи подразделения нанесены на штабную карту, получает нагоняй.

Комдив тушит окурок.

– Я что? Не понимаю? Сейчас пойдут трепать. Вот комдив, мудак, приехал, заставил землянки заново копать! В дождь и холод. А это не я, это вы – мудаки. Что мешает по уставу все делать? Одна рота из всех нормально выкопала. А остальным что? Лень далеко ходить?

Все молчат.

– Я за солдат радею. Солдат надо жалеть, когда все сделано, и себя тоже. Свободны! Послезавтра приеду – проверю.

Офицеры уходят.

– Ночью коптер с тепляком поднимали, изучали расположение, будете смотреть? – спрашивает Дрозд комдива.

– Буду!

Комдив обнаруживает на столе забытый автоматный патрон и катает его туда-сюда.

На экран телевизора командир взвода БПЛА Дима выводит запись ночного полета. В инфракрасном режиме землянки хорошо видны сверху. Некоторые ярче, некоторые тусклее. Искрами демаскируют себя печные трубы.

– Снег бы выпал, – сокрушается комдив.

Всем понятно, что абсолютно скрыть землянки не получится.

Патрон соскальзывает со стола и исчезает под досками, уложенными на пол.

– Начальник автослужбы здесь?

– Так точно! Сейчас вызовем! – отвечает Дрозд.

Начальник штаба наклоняется, одним мощным движением отрывает доску от пола, находит патрон и возвращает комдиву.

– А что, так можно было? – в шутку удивляется комдив.

Дрозд прилаживает доску на место и одним ударом каблука берца загоняет гвоздь.

Начальник автослужбы Сапсан заходит в землянку.

– КамАЗы убрать! Чтобы меньше чем на триста метров к штабу не приближались. Гляди, как ты им лес раскатал!

В самом деле, изображение штаба сверху опутано паутиной автомобильных следов. Оказывается, они теплее грунта вокруг, и тепловизор их отлично видит.

– Землянки землянками, мало ли кто в них спит? А штаб бесконечное движение машин демаскирует!

Запись прекращается.

– У нас тут это… Писатель… – Дрозд указывает взглядом на Прозу.

– А я думаю, что за хрен? Все потолки макушкой протер?

Они знакомятся, но беседа не длится дольше пяти минут, комдиву не до книжек. Он встает и в сопровождении старших офицеров штаба уходит. Машины ждут у палатки-столовой.

Через дорогу повара копают себе землянку и внимания на начальство не обращают. Мало ли кого носит в темноте?

Комдив светит на них фонариком, качает головой и поворачивается к Синице:

– Ай-яй-яй. Значит, себе любимым землянки выкопали, а поварам – в последнюю очередь? Один копает, второй готовит?

Синица смущенно молчит.

– Покуда у вас повара в говне, жрать будете говно! Помогите им!

– Есть!

Синица подзывает командира комендантского взвода и, пока комдив не уехал, приказывает выделить людей в помощь поварам.

17.30

– За пару дней срубим часовню. – Из-за спины Прозы появляется отец Пересвет.

Они уходят в черноту ночного леса и останавливаются на пороге будущей часовни. Место для фундамента уже расчистили, оно темнеет черным квадратом среди хвои.

– Ездил ребят сегодня исповедовать, – говорит отец Пересвет, – правильные ребята, причащаются, завтра в бой.

А Аляска не хочет, чтобы я маячил на ППУ, с досадой думает Проза.

– Где грань между ненавистью к врагу и всепрощением? – спрашивает он.

Отец Пересвет некоторое время думает, прежде чем ответить:

– Как сказал митрополит Филарет: «Прощай врагов своих. Бей врагов Отечества. Гнушайся врагов Божиих».

– Слишком сложно.

– Ладно, – соглашается отец Пересвет, – зайдем с другой стороны. Ненависть ослепляет, лишает человека равновесия и самообладания, это – то, что нужно врагу. Тот, кто начинает убивать из ненависти, вернется домой больным.

– Посттравматический синдром?

– Да. Ненависть выжигает мозг.

– И что же, врагу прощать?

– Простить – не значит сдаться или уступить ему. Простить – это отказаться от того, что тебя самого разрушает. Ты защищаешь свою землю, и у тебя есть основание выстрелить во врага, но убийство может наложить на тебя свою печать. Поэтому важно осознавать себя православным воином, воином из любви к своему Отечеству.

– Надо быть духовитым, – цитирует Проза Славу-Сипуху из второго батальона.

– С православным стержнем.

17.55

Отец Пересвет идет к белому внедорожнику и уезжает, а Проза возвращается к штабной землянке. У самого входа медлит, останавливается около часового подышать вечерним лесным воздухом. Внутри землянки кого-то воспитывает Дрозд.

– Ты ж из нормальных пацанов! – кричит начальник штаба. – Все эти звания, должности! Если ты не пойдешь, кто людьми руководить будет?

– У меня зубы болят!

– Так давай я тебе денег дам?! Съезди в Луганск, сделай зубы. Завтра! Ладно? И чтобы к вечеру был!

В штабе наступает тишина, кто-то рывком отбрасывает полог. Проза отступает в тень, в отблеске печного пламени (печь стоит у самого входа в землянку) мелькают капитанские звездочки. Проза морщится. Погоны в штабе полка носит только один человек, и встречаться с ним лишний раз писателю не хочется. Он проскальзывает мимо капитана в землянку.

– Я сейчас тельняшку сниму, разволновался так! – Дрозд нервно трет ладонь о подлокотник своего кресла, а заметив вошедшего Прозу, кричит через всю землянку: – С капитаном-артиллеристом знакомились уже?

– Как бы так сказать поделикатнее. – Проза проходит за спинами офицеров, присутствовавших при разносе капитана, и уже тихо говорит, обращаясь непосредственно к Дрозду: – Из всех вас он единственный, кому бы я не дал читать свою книгу.

– Так разговаривали или нет?

Проза кривится:

– Пробовал. Все разговоры у него про одно: когда, как уволится, какие медкомиссии он уже прошел, сколько недель, дней осталось…

«Гнилой капитан», – про себя добавляет Проза и отмахивается от несуществующей мухи.

– Эх, Андрей Владимирович, – сокрушенно качает головой Дрозд, – кто ж за вас вашу замполитовскую работу делать будет? Я? И буду!