Александр Дорофеев

Мексиканский для начинающих

Гнездо времени

(Карибская повесть)

От автора

Кто знает, что это за штука – время? Откуда оно течет и куда вливается? Время притягивает, и время отторгает – это точно!

Прожив сорок четыре года из отпущенного мне времени, я вдруг ощутил, что оно легонько покуда, но уже подталкивает меня к неизведанной бездне.

Хочется сбежать от угрожающего времени. Улететь, уехать, уплыть, ускользнуть… У-у-у-у!

Да черта с два!

Перемещаешься в пространстве, а время твое, твой срок – за твоей спиной, дышит в ухо, кладет лапу на плечо. Жутковато!

Гнездо времени – вот что нужно отыскать. Может, хоть в гнезде своем время не так сурово, не так беспощадно. Может, хоть там есть случай с ним сговориться…

Фельдмаршалы и лейтенанты

С Петей Фетюковым познакомился я на высоте десяти тысяч метров, в самолете, который дул прямым рейсом на побережье Карибского моря, в Канкун.

Петя был непоседлив – каждую минуту менял положение кресла, то и дело баловался с откидным столиком, залез пальцем в пепельницу, перенажимал все кнопки над головой и долго выкручивал суставчик вентилятора.

Я опасался, что он вот-вот катапультируется или каким-нибудь образом приоткроет иллюминатор.

Время от времени он, как утренний петух, всхлопывал согнутыми в локтях руками, будто помогал самолету набирать высоту.

В конце концов Петя, зыркнув мне в глаза, спросил: «Ну, ты как?!»

Вопрос застал врасплох. Я вдруг задумался, как я, на самом-то деле?

– А я в порядке! – продолжил он без паузы для моего ответа. – Годом очень доволен. Теперь-то и погулять! На Карибах! – и опять всхлопнул своими крылышками, невысоко приподнявшись, как показалось, над креслом. – Эх, ма! Десять минут – полет нормальный!

Затем он стремительно ознакомился с правилами эвакуации, заглянул под сиденье, понюхал гигиенический пакет и – внезапно заснул, сидя по стойке «смирно». «Бастурма», – отчетливо выговаривал он во сне.

Уже над Шенноном Петя весело проснулся.

Ах, каков зал ожидания в этом аэропорту! Особенно в предрассветный час. Или же глубокой ночью. Таким, в минуты оптимизма, я представляю чистилище – мягкий, неопределенный свет, тихие, невесть откуда доносящиеся голоса, едва заметное движение во «фришопах».

И вдруг натыкаешься на знакомые лица. Еще несколько часов назад, в Шереметьево, они были нервны, возбуждены. Сейчас на них – покой и умиротворенность свершенной судьбы. Значительность и мудрость всепонимания мерещатся в каждом шенонском лице.

Особенно хорош бармен! Он, как апостол Петр, движением руки приоткрывает дверь в заоблачные сферы.

В баре мы и столкнулись с Петей вновь – уже как давние приятели. Он успел обследовать все закоулки здешнего чистилища, и был сражен туалетом.

– Слушай, – хлопал он меня по плечу. – Хоть мойся, хоть оправляйся! Так залюбовался, что позабыл, чего хотел! Теперь, видно, потерплю до самолета.

Вот так невероятно быстро у нас с Петей и установились самые доверительные отношения. Чистилище сближает.

Сходя по трапу в аэропорту Канкуна, мы сговорились встретиться часа через три у его отеля.

Долго ли пришлось ожидать, не знаю – время уже свернулось в подобие шерстяного клубка, из которого нитку не вытянешь.

Если о Шенноне поминалось как о чистилище, то надо признать, что отель «Пятое солнце» – это рай в параисо.

Параисо, что тоже, как известно, означает в переводе с испанского «рай», – было вокруг. Нежное Карибское море, белый песок, кокосовые пальмы, девушки, уста которых готовы молвить слово – «хай».

Отель был крепкой райской настойкой, валящей с ног. Описывать его подробно это все равно, что пытаться пересказать прозой «Демона». Или «Капитал» стихами. Все так величественно! Все так просто! «На воздушном океане, без руля и без ветрил!»

Тут были водопады и озера, джунгли и прерии, попугаи и ящеры, хижины и дворцы, дерево и мрамор, плотность и зыбкость.

И вот именно из этой зыбкости возник уплотненный Петя Фетюков. Он заметно приосанился, лицо отяжелело, и глаза глядели, как у полководца, охватывая мир в целом, помимо мелочей вроде меня.

– Задержался, – изрек он. – Некоторые проблемы. Тут, куда ни плюнь, поголовные головоломки! Не ключ, а перфокарта! Щелочки, дырочки, кнопочки! Не знаешь, как в умывальнике воду пустить… – заключил сумрачно.

Впрочем, карибский бриз развеял Петину потрясенность. Сидя на пляже, он шнырял проказливыми глазками по сторонам, оглядывая северо-южно-центрально-американских, европейских и азиатских девушек. Видно, что совсем не прочь «попасти своих свиней», как говорил благословенной памяти Николай Лесков.

Можно было представить этих похрюкивающих, помахивающих скрюченными хвостиками свинок. Вот они рыщут по гигантскому подковообразному пляжу, тычась рылами именно туда, куда указывает горячее Петино воображение. Прямо на глазах из более или менее цивилизованных свиней превращаются в лесных кабанчиков, заросших серо-бурой щетиной. Один подбегает ко мне, толкает в бок и спрашивает:

– А у тебя-то, как отельчик? Сколько звезд?

– То ли две, – сказал я, с трудом очухиваясь от пляжной дремы. – То ли четыре.

– Ну, не так плохо, – покровительственно заметил Петя, – В среднем – три! Значит, уже лейтенант! А мое «Пятое солнце» – «гран туризм»! Это, пожалуй, на маршала тянет.

Когда я выходил из Петиного отеля, заметил на стене золотую доску, сообщавшую, что пару лет назад тут отдыхала чета испанских монархов.

Я утаил это от Пети. Иначе бы он помыкал мной, как фельдмаршал денщиком.

Странная штука – жизненный успех! Очертания его расплывчаты, как дорога, раскаленная солнцем. На пути в свой отель я ощущал себя очень младшим лейтенантом в жестком подворотничке и портянках.

«Да вообще, на кой ляд эти звезды», – пытался я утешиться.

И заблуждался. Поздним вечером, выйдя на балкон, увидел созвездие Ориона. Здесь, над Карибским морем, у сурового воина Ориона свой небесный пляж. Лежит безмятежно на боку. Одной рукой подпер голову, в другой – рюмка золотой текилы. Светит и не задумывается, сколько у него звезд и какого они размера.

Впрочем, как без них проживешь? Это если есть, тогда, пожалуйста, – можешь забыть на время.

Мексиканский для начинающих

Петя проявил большие способности к языкознанию. Правда, почему-то решил, что испанский – одно дело, а мексиканский – совершенно другое. Мол, отличаются приблизительно так, как древнеегипетский от арабского.

Впрочем, знавал я человека, который был уверен, что луна и полумесяц не имеют друг к другу никакого отношения.

Перво-наперво Петя переделал свое имя на местный лад. Но с некоторым отечественным оттенком.

– Зови-ка, брат, меня попросту – Педро, – сказал он, нажимая на последний слог, – Так оно звучней!

Ну Педро, так Педро – действительно, довольно сильно звучит! Еще крепчей, пожалуй, будет Педрюша…

– В наших языках, – говорил Педро, – русском да мексиканском, много общего. Прямо на лету ловлю. К примеру, слово «чекар» – проверять. Явно пошло от нашего «чека»! Или, послушай, – «ме перди»! То есть – я потерялся. Смотри, как звучание передает смысл!

– Точно, – согласился я. – Вспомни млечный путь на небе. Молоко – «лече».

Педро всерьез занялся составлением подручного словарика. Первое слово, которое он вписал туда, то ли из озорства, то ли по кулинарному влечению, было блинчики – «охуелос». Дальше пошло, как по маслу.

Масло – мантекия.

Соль – саль.

Солнце – соль.

Привет – оля.

– Поверь, – вздохнул тут Педро, – Я давно говорил, что жена моя Оля «с приветом». Вот через неделю приедет, – сам увидишь.

«Море – мар, – продолжал он. – Глаз – охо. Спасибо – грасиас. А даром – гратис!»

Это гратис особенно полюбилось Педро, а еще «мучача» – девушка.

– Мучача, мучача, не дашь ли мне гратис? – бубнил он под нос, записывая питейные принадлежности. – Рюмка – копа. Глоток – траго. Еще – мас. Очень хорошо – муй бьен.

Некоторые соответствия приводили Педрюшу в восторг.

– Мало – поко. Плохо – мало. Как точно замечено! Когда мало, всегда плохо! А много не бывает!

Под конец он глубочайшим образом поразился емкостью мексиканского языка, узнав, что «жена» и «наручники» обозначаются одним словом «эспоса».

– Ну, брат, во язык-то! Не в бровь, а в охо. Я свою теперь только так и буду звать – эспоса. Поди, догадайся, чего в голове держу…

Триптихизм

Действительно, мудрено было догадаться, чего он держал в голове. Зато на голову Педро постоянно примеривал шляпы. Накупив десятка два, временно успокоился, и каждые полчаса появлялся в новой.

– Еще мне обещали шапочку тореадора с рогами. Но ты погляди, сколько здесь сандалий, – никогда не видал таких фасонистых!

И впрямь, как шляпами, так и сандалиями Канкун был переполнен. От торговых центров, напоминавших то ли бисквитные торты, то ли океанские пароходы, до маленьких пальмовых лоточков на пляже – все было забито шляпами и сандалиями.

– А ты начни коллекционировать, – брякнул я ни с того ни с сего, – уверен, никто еще не додумался. Собирай! Будешь, так сказать, сандалофилистом.

Педро вроде пропустил мимо ушей, а на другое утро говорит:

– Всю ночь снились сандали в шляпах и шляпы в сандалях! К чему бы это? Пожалуй, надо собирать параллельно – и те, и другие.

– «С головы до ног» – поддержал я. – Вот название твоей коллекции. Да ты, Педро, ею мир покоришь.

У Пети, кажется, перехватило дух от широты поставленной задачи. Видно было, что он совсем не против покорения мира.

– Однако чего-то в этой идее не хватает, – сказал я. – Покуда недоработана!

– А, на мой взгляд, все о‘кей, то есть муй бьен, – заупрямился Петя. – С головы до ног! Дальше некуда!

– Кое-что пропущено – нет триединства. То есть третьего члена. Того, что посередке.

Эти слова привели Петю в замешательство. Он как-то напрягся:

– Ну ты, брат, не перебарщивай, не перегибай палку-то. Что за глупость с третьим членом?

– Ты же можешь стать единственным в мире триптихистом, – пояснил я.

Петя поморщился:

– Это еще что такое? Мало приятное!

– Педро, триптихизм – великая идея! Шляпы, сандалии. И …

– Чего «и»?! – начал раздражаться Петя.

– И плавки! Будешь собирать пляжные гарнитуры. Тут есть большие пробелы. Заложи краеугольный камень!

Петя оживился:

– А ведь ты прав, амиго. Это может быть целью жизни. Верно, верно – шляпы, плавки и сандалии. Триптихизм! Солидно и научно. Ты сам подумай, брат, – рассуждал он, – ведь кто-то должен вложить лепту в нашу русскую культуру. Хватит уже ее деградировать! Пора подымать, кто чем может. И я триптихизмом подопру. Верно?!

С этим было трудно не согласиться. И мы, не мешкая, отправились за покупками.

Месть Кукулькана

Мы с Петей мирно прогуливались по бульвару Кукулькан – единственной дороге, которая двумя мостами соединяет остров Канкун с полуостровом Юкатан.

После массовой закупки сандалий и плавок Петя был довольно угрюм, подсчитывал, во что ему встанет «триптихизм», как подпорка отечественной культуры.

– Что это еще за фигов «Кукулькан»? – спросил он грубо.

– Педро, я бы на твоем месте был осторожнее в словах!

– А что такое? Чего я сказал-то?! – встрепенулся Петя, озираясь кругом.

– Да уж, прости, сказал! Обидел эдак запросто древнего бога майя – крылатого змея Кукулькана. А ему, знаешь, в былые-то времена, сколько человеческих жертв приносили – вырывали на алтаре сердце, и поминай как звали.

У Пети вдруг потекло из носа. Он жалобно шмыгнул:

– И чего теперь делать-то будем?

– Вот уж, не знаю, – развел я руками. – Если учесть, что Канкун на языке майя Гнездо змея, то плохи твои дела. Древние боги мстительны, а майские – особенно.

– Да ладно тебе шутковать-то, – неуверенно улыбнулся Петя.

– Какие шутки, Педро? Уже из носа течет. Глядь – и диарея тут как тут…

Петя вдруг, несмотря на первичную курортную красномордость, заметно сбледнул, как говорят в народе.

– Типун тебе на язык!

– Типун-то пустяки, – мягко ответил я. – А вот с диареей попрыгаешь – весь отдых насмарку.

– Погоди, погоди, – засуетился Петя, подтирая нос, – Я всегда помнил, а прямо сию минуту позабыл – на каком месте диарея-то вскакивает? Обычно-то?

– Обыкновенно в животе, а потом ниже идет…

Петя всплеснул руками:

– Елки-палки, понос что ли? А то я невесть чего подумал: диарея! Хотя тоже мало радости, – погрустнел он.

– Ладно, Педро, спокойно. Говорят, есть спасение от мести Кукулькана. Именно здесь в Гнезде змея, в Канкуне, надо сперва опуститься на дно морское, а потом подняться в небеса. Только тогда Кукулькан отстанет.

– Нет, на это я не согласен! – заявил Петя. – Что же это значит: искупаться, и в самолет, до дому?! Пусть меня лучше здесь пронесет.

– Не надо жертвоприношений, – сказал я, – Все куда проще и забавней. Есть подводная лодка Атлантис и вертолет – геликоптер. Опустимся, поднимемся! Чего все землю-то топтать?

Так мы и поступили. На легком катере добрались до подводной лодки, стоявшей наготове неподалеку от коралловых рифов.

Когда мы с Петей протиснулись во чрево подлодки, и команда задраила люк, наступила неловкая тишина. Пассажиры, сидя на длинных диванах вдоль иллюминаторов, вяло улыбались друг другу – мол, ничего, может, обойдется… Вдруг в подлодке раздалось громкое шипение, а в прозрачной воде за окошками побежали гурьбой крупные пузыри. Петя перекрестился и придавленно вздохнул: «Авось, пронесет».

О, велик русский язык! Как дивно сочетается с душою русской! Одно лишь незатейливое слово порою так встряхнет россиянина, что он уже в единый присест готов и жизнь пройти, и поле пережить. А там – будь что будет за этим полем, хоть черт, хоть ангел. «Все лишь бредни, черри-брэнди, ангел мой».

И в замкнутом пространстве, окруженный англо-саксонами, галлами и латинами, почти на самом дне Карибского моря, Петя затянул «Степь да степь кругом». Его голос, подобно тропическому урагану, быстро набирал мощь и, кажется, уже вырывался за пределы подлодки, глуша мелкую рыбешку и зазевавшихся аквалангистов. Когда Петя выводил «ты, товарищ мой, не попомни зла», лодка глухо легла на грунт.

Песня, наконец, стихла, и к нашей субмарине устремились буквально все обитатели коралловых рифов. Тут были королевские крабы, чернильные кальмары и морские звезды. Лангусты стройной шеренгой маршировали мимо окон, и Петя отдавал им честь. Подкатывались морские ежи, стелились по песку камбалы, стесняясь своей плосковатости. Подплывали рыбка-шут и французский ангел, за ними рыба-сержант и рыба-ножик, наждачная рыба, бешеная блондинка и рыба-собачьи зубы.

Это был парад всех родов войск. Заключали его рыбки-бабочки – желтые, полосатые и четырехглазые. Еще проковылял морской таракан, да он уже был не в счет, как отставной прапорщик, – наша лодка, выпустив тучу пузырей, спешила на поверхность.

– Может, Кукулькану и этого хватит? – спросил Петя с надеждой.

– Да нет, Педро, без облаков никак не обойтись.

У одного из отелей на холме со срезанной вершиной растопыривал пропеллер маленький геликоптер.

Если субмарина все же внушала некоторое доверие своими габаритами, толщиной люка и относительно небольшой глубиной погружения, то эта «вертушка» на холме казалась предательски легковесной – какая-то пластмассовая фитюлька.

Утомленный подводным миром, Петя обреченно уместился на заднем сиденье. Он крепко-накрепко пристегнулся ремнем и внимательно оглядывал дверные запоры. В глазах его была тоска потерянной собаки.

– А через пять дней моя Олюшка прилетает, – сказал он ни к селу ни к городу.

– Встретим, – бодро ответил я, хотя Петин настрой угнетал.

Да и вертолетчик не добавлял оптимизма. Суетливо перебирал рычажки на пульте и поглядывал на нас с немым вопросом, будто ожидая, что мы с Петей подскажем, куда сперва нажимать.

На горизонте морском заклубились синеватые облака. Они быстро восходили к зениту, рассекая небеса, набирая багровую, древесноволокнистую тяжесть.

– Бамонос! Поехали!

Вертолетчик внимательно поглядел мне в глаза.

– Может быть турбуленсия, – сказал он и включил пропеллер.

– У меня уж давно турбуленсия, – отозвался Петя.

Вертолет клюнул носом, приподнял хвост и эдак бочком-бочком, как подраненная сорока, скользнул меж отелями к морю.

Пока мы с Петей прилаживали на голове наушники для переговоров, море улетело далеко вниз, а в приоткрытые окна задувал поднебесный ветер, в котором, казалось, угадывалось уже дыхание бездонной космической пропасти.

Море вдруг раскрылось под ногами, как огромная устрица. Оно стало понятнее – его заливы, течения, отмели, косы, рифы и сами цвета: от сине-черного, через зеленый, к прозрачно-бирюзовому.

Было очевидно, что Карибское море – довольно веселый персонаж. В нем струились и спиралеобразно вихрились жизненные токи. Более того, я понял, что оно связано с воздухом, с небесной, как говорится, стихией. Вроде была четкая грань между морем и небом. Но сквозь нее тут и там проникали почти неразличимые глазом восходящие и нисходящие потоки.

– Тоже мне открытие, – буркнул Петя в мои наушники. – Я это с пятого класса помню – коловращение воды в природе! Ты лучше глянь – наша подлодка опять на дно залегла!

Действительно, «Атлантис» белел сквозь прозрачную воду и я даже углядел рядом с ним знакомую бешеную блондинку. Ей было грустно без нас с Петей.

Да и отставной прапорщик – морской таракан – пригорюнился, как сирота, на камушке.

Сердце мое сжалось от какой-то неясной любви ко всем униженным и обездоленным. Хотелось облобызать вертолетчика и всплакнуть на Петиной груди. Еле совладав с собою, я поднял глаза и узрел древний, восточный знак, символ вселенной.

Туча вогнутой черной каплей закрыла полнеба, разделив весь мир на «инь» и «янь». Она придавила, сплющила солнце, но лучи его все же пробивались, и казалось, что это сияющая голова гигантского змея, украшенная золотыми перьями, глядит с заоблачной высоты на землю, на остров Канкун, на вертолет, где затаились мы с Петей. Пернатая голова строго склонялась над нами.

– Педро! – воскликнул я, тыча пальцем в окно и почти вываливаясь из геликоптера. – Педро! Кукулькан!

– Не ори – не дома. И дома не ори! – отвечал Петя назидательно.

– Да, правда же – Кукулькан! – не унимался я.

Туча подвинулась, и пернатая голова змея проявилась еще отчетливей. Его тело зеленоватым клубящимся жгутом извивалось над морем, а хвост уходил в тихие воды лагуны Ничупте.

Вот оно – гнездо Кукулькана!

Гигантская спираль простиралась от земли до солнца, и я понял вдруг, что пернатый змей Кукулькан, бог майя – Бог Времени! А под нами покоилось Гнездо Времени – море, острова, лагуны, сельва! Отсюда растекается Время по миру. У меня закружилась голова, а перед глазами галопировали столетия.

Вперемешку я видел – шхуны под черными парусами и папирусные лодки, строительство пирамид и конные отряды конкистадоров, игру в каучуковый мяч и яркие росписи храмов. Воздвигались города и умирали, поглощаемые сельвой…

О, я прикоснулся к хвосту Кукулькана, ко Времени! И оно более не отторгало меня, оно пело в моих вертолетных наушниках, как сладкоголосые сирены. Это немного напоминало «Степь да степь», только было глубже, задушевней и лиричней, без подводного надрыва.

Я сидел и улыбался, как умалишенный на электрическом стуле.

– Турбуленсия! – пробилось ко мне любимое слово нашего пилота.

Вертолет, как на деревенской дороге, изрядно потряхивало. Но я-то понимал, что это ухабы времени.

Вскоре мы прочно встали полозьями на плоский холм и вылезли из вертолета.

– Все, Педро, ты свободен – Кукулькан не будет мстить!

– Да ладно тебе хреновину молоть, – буркнул Петя. – А что, кстати, значит – «портате бьен»? В моем словарике такого нету.

– По-испански «веди себя хорошо». Откуда ты это взял? – поинтересовался я.

– Всю дорогу кто-то бубнил в левый наушник: «Портате бьен, Педро!» Думал – ты шутишь. Хотя, верно, пилот баловался! Сукин кот с турбуленсией!

Зачем было огорчать Петю? Да он бы вряд ли поверил. Но я-то знал определенно, что это был голос Кукулькана.

Коктейли Карибского моря

Эти коктейли отражение карибской жизни вообще, в которой всего в избытке. Пройдет один день, а, кажется, – годы минули.

Педрюша-то, приятель мой, успел разработать научный подход к потреблению коктейлей.

– Ты, – спрашивает, – сколько часов в сутки спишь?

– Ну, часов семь-восемь…

– Правильно, и еще часика два можно прихватить после обеда, – согласился Петя. – Итак, на активный отдых остается около двадцати часов. И надо распорядится ими по-умному, по программе, а не пускать на самотек.

Пока я соображал, откуда могли возникнуть эти двадцать часов, Петя извлек из просторных плавок электронный блокнот.

– Знаешь ли, с этой вещицей можно опуститься на дно глубочайшей в мире Мариинской впадины, – и он с любовью принялся водить пальцем по кнопочкам. – Гляди-ка, какой я тут планчик набросал по коктейлям…

И впрямь, сверхпрочный Петин блокнот выдал план, от которого в буквальном смысле можно было закачаться.

Утро начиналось с коктейля «Конга»: сок апельсиновый, сок ананаса, гранадина и банан.

– Это, конечно, чепуха, – пояснил Петя, – Однако необходима для плавного вливания в процесс.

Далее вилась тропинка к «Хижине», в которую, помимо уже перечисленных постояльцев, подселялась водка.

Неподалеку от «Хижины» посиживала хладнокровная «Маргарита», состоявшая из текилы, апельсинового ликера и лимонного сока с молотым льдом.

Рядом расположились два простака – «Русский белый» и «Русский черный»– водка с кофейным ликером и молоком для уточнения расы. А над ними порхала «Чайка», истекая все той же водкой, кокосовым кремом, молоком, ананасовым соком и ликерами – кофейным и амаретто.

– Улавливаешь? – спрашивал Петя, строго заглядывая в глаза. – Это первые шесть часов. На обед хорошо пойдут две-три пышнотелых «Принцессы майя», то есть водка, кофейный ликер, молоко, банан, клубничный ликер и гранадина. Небось, уж размечтался о принцессе? – подмигнул он. – Ну а после принцесс железно дрыхнем пару часов, и – гляди дальше…

Взгляд мой уперся в «Альфонсо XIII», который деликатно отличался от «Русского белого» отсутствием водки. Тут же на пегой лошадке гарцевали текила с кока-колой, составлявшие суть «Черного ковбоя».

– Потихоньку-полегоньку идем на взлет, – сказал Петя, – «Длинный остров» очень заборист – ром, водка, текила, джин, соки апельсиновый и лимонный, кока-кола! Да еще, прости, необходим «Билет для полета», в котором текила, джин, водка, ром, кокосовый крем, молоко, ананасовый сок и гранадина. Ну, как тебе?

Я уже ощущал головокружение от набранной высоты. Электронный блокнот дрожал в каком-то мареве, будто находился на дне Мариинской впадины. Но оттуда, из невероятной черной глубины, как придонные невиданные рыбы, поднимались все новые наименования. Например, «Ничейная рюмка», где перемешаны текила, джин, водка, ром, ликер касис, ананасовый сок и гранадина.

– А ближе ко сну займемся «Любовью на пляже», – хихикнул Петя. – Джин, текила, водка, ром, клубничный ликер, кокосовый крем, апельсиновый сок и гранадина. А?! Высокий класс! Ну и в итоге – «Май тай» – ром белый, ром черный, ликер касис, ананасовый сок – и, как говорится, «бай-бай»! Заметь, после такого дня не будет мучительно больно за бесцельность жизни!

Да, называть это «программой» было бы, конечно, несправедливо. Какая там «программа»?! Романтическая баллада! Не верилось, что вся эта стройная конструкция зародилась в продолговатой Петиной голове.

Но тут я вспомнил, как третьего дня именно на этой голове сидела паукообразная черная обезьянка! Она запускала длинные пальцы в Петины волосы, массировала ему уши, нашептывала, кажется, что-то и будто бы вкладывала некие свежие, доселе неведомые ему мысли.

После того мистического соития Петя видимо изменился. К примеру, впервые дал официанту на чай, заявив: «Елки-палки, все мы когда-то были обезьянами».

Патриотизм и крокодилы

Моя башка трещала, разваливаясь на составные коктейльные части. И я давал себе клятвы, если и потреблять что-либо алкогольное, то только в чистом виде – уж водка так водка, ликер так ликер, банан так банан, а всего лучше отдельное молоко и немного текилы. Это так гармонирует со здешними восходами и закатами!

Спал почему-то на балконе. Звезды и облака проплывали надо мной. Влажное и теплое время обволакивало меня. Конечно, таким оно и должно быть в своем родовом гнезде. Мягким, как вылупившийся цыпленок.

Во сне я ощущал струящееся Время – оно текло по носу, капало в ухо, голова моя совершенно промокла от его шалостей. Отворив глаза, я понял, что это тропический ливень. Мокрый, как цуцик, лежал я в гнезде Времени, пропитываясь его секундами, минутами, бесконечностью.

О, Кукулькан! Пернатый ослепительный змей, Бог мгновений и вечности, дай мне согласия с быстротекущим временем, дай понимания и веры!

Ливень миновал, и вновь выглянул из-за облаков возлежащий Орион. Мы чокнулись золотой текилой, и до восхода солнца я спал первым сном ребенка, только что вошедшего в этот странный мир.

Время поехало дальше, когда зазвонил телефон.

– Собирайся, – сказал Петя, – сегодня у нас встреча с крокодилами.

Выйдя из отеля, я увидал Петю в открытом джипе, который чем-то напоминал наши трактора времен первых пятилеток. Нет, конечно, джип был роскошен, удобен и все такое, но, черт знает почему, я-таки вспомнил о тракторах. Это вообще необъяснимо, но из песни, как говорится, не выкинешь.

– Откуда тракторишко-то? – спросил я.

– Да вот – взял на прокат. Плавали, летали, пора порулить, – Петя сидел гордо, с засученными рукавами, в каком-то немыслимом серебристом шлеме, на котором было начертано по-испански: «Всегда верен!»

– Как тебе головной уборчик? Хай класс! Я как узнал, что на нем написано, сразу, не торгуясь, и взял – у охранника военно-морской базы. Олюшу мою порадую!

И тут-то меня осенило, отчего в голову лезли наши трактора. Джип не имел к ним никакого отношения! Все дело было в Пете. Именно он, несмотря на шлем и другие современные прелести, отчаянно напоминал тракториста из одноименного фильма. Если бы наших ребят в те далекие времена награждали за ударный труд путевками на Карибское море, они бы выглядели, небось, точно так, как Петя в джипе.

– Ну, рванули, – сказал он. – Время бежит. А мне еще надо бы договориться – чучело крокодила взять. Говорят, нельзя. Мол, крокодил под охраной. Да мы-то с тобой знаем – где нельзя, там, значит, можно.

Петя, кажется, сам поразился этой народной мудростью и некоторое время рулил молча.

Маленький и худенький служитель крокодиловой фермы встретил нас с повышенной любовью. Может, по серебристому шлему он принял Петю за генерала местных вооруженных сил. Во всяком случае, обращаясь к Пете, служитель каждый раз ласково заглядывал в глаза и приговаривал: «Ми хенераль, пасале, пор фавор», то есть – «мой генерал, проходите, пожалуйста».

Петя достойно принимал почести. Он дружески похлопывал служителя по загривку и зычно приказывал:

– Ну-ка, ну-ка, вот этого крокодилишку вытащи из угла. Держи, держи его за хвост, а то кадр смажется.

Служителю то и дело приходилось залезать в крокодильи загоны. Он был, надо признать, ловок и отважен, покуда мы ошивались возле молодняка. Думаю, у него имелся тонкий расчет – чтобы Петя именно тут истратил всю свою пленку. Так оно и случилось, когда мы добрались до крокодилов-подростков. Эти уже щелкали зубами с такой силой, что в ушах стоял звон. А хвостами срубали мелкий бамбук. Служитель облегченно вздохнул. Он не предполагал, что у Пети в запасе еще две катушки.

– Давай, давай, амиго, – привычно распорядился Петя, – Вон того зубастенького волоки на свет божий!

– Меня зовут Хуан, – вдруг представился служитель.

– Очень приятно, – сказал Петя, – Валяй, Хуан, тащи зубастенького!

– У меня есть жена, бабушка и семеро детей, – продолжил Хуан, тихо удаляясь от загона.

– Во дает Хуанито! – поразился Петя, – Семеро козлят! Да еще и бабушка. Небось, из крокодильего рациона подкармливает.

– Ми хенераль, – задумчиво молвил Хуан, стоя в тени пальмы, – кто будет кормить моих козлят и мою бабушку, когда меня самого сожрут кокодрилос? Если вы берете это на себя, ми хенераль, я готов постоять за честь мексиканского флага.

Петя не ожидал такого поворота. Он несколько растерялся и как бы поубавился в чине, стащив с головы серебряный шлем.

– Погоди, Хуан! К чему нам подвиги в мирное время?

Но Хуан вдруг заартачился. Он перекинул ногу в крокодилий загон и, слегка балансируя, охрипшим, но героическим голосом произнес:

– Мы, мексиканцы, любим нашу прекрасную и дорогую отчизну. Мы всегда будем бороться за счастье и независимость Мексики!

– Во шпарит! – вытаращил глаза Петя, – Давно такого не слыхал!

– Оно и понятно, – вздохнул я, – у нас патриотизм пошатнулся, а у них в полной силе.

Хуан тем временем гордо оглядывал нас, сидя на загородке, подобно национальному гербу Мексики – орлу со змеей в когтях.

Картина была впечатляющая. Даже крокодилы присмирели в загоне.

– Послушай, Хуанито! – ласково сказал Петя, залезая в карман. – Причем тут независимость Мексики? Ты честно заработал десять песо – слезай потихоньку на нашу сторону.

– Си, ми хенераль! Почему нет? – отозвался Хуан. – Порке но?

Живо пряча зеленоватую бумажку с изображением пышноусого национального героя Эмилиано Сапаты, он приговаривал:

– Пойдемте, пойдемте, друзья. Впереди еще много интересного.

– Нет сомнений, – кивнул Петя, напяливая шлем.

По мере нашего продвижения, крокодилы из забавной мелочи превращались в какие-то невероятные серо-зеленые колоды. Иные лежали с открытыми пастями, в которых уместилась бы дюжина Петиных шлемов.

– Бывают проблемы с питанием, – сказал Хуан, загадочно поглядывая на Петю. Но тот, видно, решил вести себя осторожнее и не задавал лишних вопросов. Так мы и не узнали, каким образом разрешаются эти проблемы.

В одном из последних загонов посреди подсохшего бассейна лежали морда к морде два, с позволения сказать, крокодила. Более всего эти рептилии напоминали подлодку «Атлантис». Если бы на их боках были иллюминаторы, оттуда вполне могли бы выглядывать мы с Петей, да и Хуан впридачу.

– Это наша гордость, – сказал он так, будто вновь зашла речь о любимой отчизне. – Слева – Куатемок. Справа – Эрендира. Они муж и жена.

– Крепкие ребята, – согласился Петя. – Из Куатемока чучело выйдет зашибительское! А из Эрендиры – пальтишко бы пошить для Олюшки!

– Педро, – удивился я, – Какой же размер у твоей жены?

– Спокойно, приятель, – сам увидишь. Да и вообще – в размерах ли дело?

Петя просунул руку сквозь прутья загородки:

– Ты погляди на этих крокодилов! Лежат, как необструганные бревна. А Олюнчик-то мой ни минуты на месте – все по хозяйству, все для дома. Точь в точь Екатерина Великая.

Эта историческая параллель как-то задела меня за живое:

– Почему же Екатерина Великая?

– Может, и не Екатерина, – уклончиво ответил Петя, – но – великая!

Спорить тут, конечно, было глупо и не о чем. Все равно как если бы я начал препираться с Куатемоком относительно его Эрендиры.

– Ми хенераль, – подал голос Хуан, приоткрывая металлическую дверь загона. – Еще десять песо – и вы можете подойти к ним поближе…

– Погоди, погоди, кому я должен десять песо? – растерялся Петя.

– Нет, нет, ми хенераль, – терпеливо втолковывал Хуан, – если вы не хотите подойти поближе к Эрендире, вы никому ничего не должны. Но я заметил, ми хенераль, что она вам понравилась…

– Спору нет! Так значит, я подхожу к ней и даю десять песо? Не мало будет?

– Ах, ми хенераль! – понимающе захихикал Хуан. – Какая хорошая шутка!

– Какие к едрене фене шутки?! – взбеленился вдруг Петя. – У нас тоже патриотизма навалом! Мы державу не посрамим! – И он начал подталкивать меня к двери загона.

Притормаживая, как только мог, цепляясь за прутья ограды, я пытался успокоить Петю:

– Что ты, что ты, Педрюша! Зачем бисер метать перед крокодилами?

– Не в том дело! – ярился Петя. – Он думает – мы побоимся этой хреновой Эрендиры! А мне и на Куатемока – начхать! Плевать я хотел на ихних крокодилов вообще! Пойдем! – И он отважно шагнул в загон, таща и меня за рукав.

Как только мы проникли в их владения, крокодилы, будто магнитные стрелки, разом обернулись к нам, приоткрыв пасти. Куатемок даже слегка подался вперед, отодвинув Эрендиру.

В их движениях обнаружились неожиданная легкость и стремительность. На кривых коротких лапах, приземистые, они напоминали две гоночные машины с низкой посадкой на старте скоростного заезда. До этой милой супружеской пары оставалось метров двадцать. Я отпрянул назад, к дверце, а Петя, еще не остывший от патриотизма, орал, замахиваясь серебристым шлемом:

– Что, хари, скалитесь? Русских не видали? Я вам покажу Кузькину мать! Я вам рыла-то начищу!

Куатемок с Эрендирой щурились на Петю, как бы прикидывая, всерьез он все это, или – так…

– Точно говорю – начищу! – уверял Петя, не предпринимая, впрочем, никаких действий.

Ситуация смахивала на затянувшийся политический конфликт, на холодную войну. Обругав крокодилов, выпустив, как говорится, националистический угар, Петя начал ретироваться. Но тут его перехватил Хуан.

– Ми хенераль, – приобнял он Петю за плечи. – Вы храбры, как леон! Я не видал таких храбрых хенералей!

– Да будет тебе, – смягчился Петя, – в России есть и похрабрее. Взять мою Олю «с приветом» – она бы уже давно Эрендире шмаль сотворила.

– Но вы могли подойти и поближе, ми хенераль, – заговорщически подмигнул Хуан. – Сказать вам крокодилий секрет? Всего десять песо!

Петя любил секреты и не стал торговаться: еще один Эмилиано Сапата юркнул в карман Хуана.

– Дело в том, – начал тот голосом стукача, – что крокодилы – спринтеры! Обыкновенный крокодил способен на один мощный бросок – метров в десять длиной. А сначала он подкрадывается…

В этот миг я заметил, что Куатемок с Эрендирой выполняют как раз начальную стадию операции – полегоньку, вперевалку они приближались на свои законные десять метров. Их морды ничего особенного не выражали – никакой заинтересованности. Так, нечто отвлеченное – мол, семейная прогулка, не более того. И все же по глазам Эрендиры я понял – она выбрала Петю, а Куатемок хотел казнить Хуана, продавшего государственную тайну мексиканских крокодилов.

В их подкрадывании было что-то гипнотическое. Так, видно, надвигается судьба. Я совершенно обалдел, как сурок пред очами кобры. Не верилось, что прямо сейчас какая-то Эрендира пожрет моего соотечественника Петю!

А до финального броска осталось-то не более трех метров. Глаза крокодилов горели нездоровым огнем. Их хвосты, как метрономы, вели обратный счет: 9,8,7…

Очнувшись от столбняка на счастливой для меня цифре 5, я отчаянно завопил и поволок Петю из загона. Я мог спасти только одного, и выбор мой был ясен. Прощай, Хуан! Жаль тебя, хотя ты и предатель…

Скрежеща, захлопнулась за нами дверь, и стало очень тихо. Я понял, что Куатемок заглотил худенького Хуана целиком, не делясь с Эрендирой. Теперь они вполне невинно лежали у загородки. Кровожадные твари! Я бы голыми руками задушил Куатемока! И тут мне в голову явились ровным строем семеро козлят и бабушка. О, бедные! Мы совсем позабыли о них.

– Ничего, ничего, – тяжело вздохнул я, – усыновим пополам.

– А бабушка кому? – с подозрением спросил Петя.

– Педро, – сказал я жестко. – Я только что спас тебе жизнь! Не надо благодарностей! Просто удочери бабушку Хуана. Это будет справедливо и благородно!

– Дети, конечно, дело святое, – пробурчал Петя, – но на кой ляд, спрашивается, нужна мексиканская бабушка, когда у меня есть две русских.

Я только развел руками и тут же ощутил, как правую мою кисть кто-то дружески пожимает.

Перед нами стоял невредимый Хуан, разве что еще более худенький, чем прежде. Мы обняли его. Петя особенно старался, радуясь, судя по всему, за бабушку.

– Как же ты, Хуанито?! – восклицали мы. – Уж думали – все! Каким чудом?

– Амигос, только десять песо, и чудо будет перед вами!

Чувствуя некоторую вину, я протянул Хуану очередного Сапату.

Он подошел к двери из металлических прутьев, расстояние между которыми не превышало ширины ладони. Поза его была несколько картинной, как у акробата перед сальто-мортале. Он шумно выдохнул, взмахнул руками и вдруг без видимых усилий проник сквозь дверные прутья – сначала туда, потом обратно.

Мы не понимали, что происходит.

– Пустяки, – улыбнулся Хуанито, – я могу пролезть в такую щелку, куда и таракан не сунется. Это древний секрет майя. Ему тысячи лет. Мало кто его хранит. И почти никто не умеет им пользоваться.

Я вспомнил тут же старинную легенду. Когда племя воинов-толтеков, примерно в тысячном году нашей эры, напало на города майя, происходили странные вещи.

Толтеки входили в город, где только что кипела жизнь, и обнаруживали, – он пуст. Искали потайные, подземные ходы, заглядывали в колодцы, растаскивали тяжелые каменные стены – все напрасно, все тщетно. Ну хорошо – исчезли так исчезли! Да нет! То и дело толтекские воины замечали краем глаза постороннее движение, слышали краем уха потусторонний шелест. Время от времени на них падали камни, они получали тычки да подзатыльники. Тихий ужас! Толтеки убирались восвояси, бранясь, на чем свет стоит. А через пару минут город был полон жителями, и старцы – священники майя благодарили в уцелевших храмах своих богов. Такова легенда.

Но год назад чилийский ученый-физик Мигель-Анхель Гамбоа доказал на пальцах, что древние майя знали, как из наших обычных трех измерений переходить в два, отбрасывая одно куда подальше. Некоторые, по мнению ученого, так и не возвращались.

– Это чистая правда, – кивнул Хуан. – На прошлой неделе мы с женой поскандалили, она перешла в два измерения и не хочет обратно. Устала, говорит, от этой тройной жизни.

Мирно беседуя, замученные крокодилами, мы шли другой дорогой – мимо обезьянника. Одна обезьяна, следуя за нами, настойчиво совала через проволочную сетку длинный полосатый хвост.

– Чего она хочет-то? – спросил Петя. – Небось, десять песо?

– Педро, Педро, – укорил я его. – Внимание дороже денег.

– Это для кого как, – сказал Петя, но все же взял дружески протянутый хвост, подержал в кулаке.

Обезьяна замерла от восторга, потом сказала: «Вах, вах!» и послала Пете воздушный поцелуй.

– Это я запомню на всю оставшуюся жизнь, – растрогано сказал Петя. – Кстати, Хуан, бабушка твоя тоже по измерениям шастает?

– Помаленьку, ми хенераль!

– Ну и как там вообще-то житуха?

– Терпимо, – сказал Хуан. – Конечно, плосковато, тесновато. И с питанием – не очень. Приходится всякие листики глодать, укроп да петрушку…

– Не сладко, брат, не сладко, – покачал Петя головой.

И пока он так качал головой, мы поравнялись с отдельно взятой обезьянкой, прикованной длинной цепью к голому поваленному дереву. Уж не знаю, что примерещилось этой обезьяне, но, совершив немыслимый прыжок, она очутилась на Петиной голове, свободной в это время от шлема.

Петя замер, растопырив руки. Он, кажется, решил, что ему сию минуту отвинтят башку, оборвут уши и откусят нос.

Но обезьяна с неизбывной нежностью возложила свои черные худенькие ручки на Петино чело. Так оглаживала его оттопыренные уши, так уж внимательно заглядывала в его выпученные глаза! Она не обращала внимания на остального Петю. Ей была важна и любезна отдельно взятая голова. Не было сомнений – именно эту голову обезьяна приняла за какого-то безмерно любимого родственника, совершенно случайно оказавшегося на Петиной шее.

Когда Петя поднял руку, намереваясь удалить обезьяну, та угрожающе рыкнула. Она защищала Петину голову от его же рук, ног, груди и живота. Возможно, она была права…

Нашептав что-то голове на ухо, обезьяна также внезапно спрыгнула, и мы еще долго видели ее, одиноко сидящую с опущенными руками на голом поваленном дереве.

Петя был потрясен.

– Сегодняшний день переломный в моей жизни, – сказал он, шмыгая носом и утирая глаза.

От приголубленной и обласканной Петиной головы исходило, помимо обезьяньего духа, какое-то голубиное свечение.

Думаю, что эта черная мексиканская обезьянка открыла, Пете, как модно сейчас говорить, кое-какие чакры, откуда в скором времени поперло такое, чего ранее никак нельзя было ожидать.

Мы простились с Хуаном, и он ловко ушел в два измерения на свидание с женой, унеся в кармане три бумажки, на каждой по Сапате.

Остров ласточек

Острова притягивают. Тайна витает над ними. Сокровища мерещатся под каждым островным валуном.

Есть даже понятие – островная культура. Имеется в виду, что островитяне всегда немножко набекрень, отличаются от жителей материков и континентов. Пожалуй, у них есть некий «комплекс Робинзона» – все хотят устроить на свой манер. В этом смысле Россия – типичный остров. Таинственный остров сокровищ, где можно встретить лилипутов и великанов, миклухо-маклаев и людоедов с ногой Кука в зубах.

Признаться, я давно ощущал себя островитянином и, временно проживая на североамериканском континенте, был явно не в своей тарелке.

Остров Ласточек – вот куда меня тянет последние годы. Священный остров древних майя – Ах-Кусамиль-Петен!

В незапамятные времена майские девки плыли на этот остров поклониться богине плодородия Икс-Чель. Тут они закапывали маленьких кукол, молили богиню, чтобы та послала им детей. И, как души будущих майчиков, ласточки сновали над их головами, задевая порою крылом. А уж если ласточка тронула крылом – ясно, ожидай потомства!

Не считая нас с Петей, на острове Косумель побывало в свое время много великих людей. В 1519 году здесь отдыхал в одном из первых отелей великий конкистадор Эрнан Кортес. Он от души погулял по острову, разрушив большинство храмов майя. Правда, надо отдать должное, Эрнан построил взамен одну небольшую церковь, возле которой вскоре появился аэропорт, существующий и в наши дни.

В XVII веке остров облюбовали карибские пираты. Они организовали тут что-то вроде дома отдыха для ветеранов пиратского движения. Бывали здесь знаменитые морские разбойники Жан Лафит и Генри Морган, который учредил ресторан своего имени, процветающий по сию пору.

Поминая Моргана добрым словом, посиживали мы с Петей в этом ресторане. По стенам висели пиратские пистолеты, сабли, ножи и ружья. Неподалеку от нашего столика дымился фитиль заряженной пушечки.

– Сейчас шарахнет! – сказал я.

– Сначала мы шарахнем! – поднял Петя кружку, полную ямайским ромом.

И он был прав – пушечка пропускала, а мы нет. В голове уже шумел прибой, и черные паруса застили взор.

– По морям и океа-а-а-нам злая нас ведет судьба! – грянул вдруг Петя. – Бродим мы по разны-ы-ы-м стра-а-а-нам и нигде не вьем гнезда!

Мне вдруг до слез захотелось собственного гнезда – маленький белый домик на берегу острова Ласточек…

Даже у времени есть гнездо, а у меня – шиш с маслом!

– Не плачь, – говорил Петя, – не плачь! Я тебя усыновлю. Вместе с бабушкой Хуана!

– Спасибо, друг! – не унимался я. – Но мне нужно собственное, персональное гнездо. Тогда бы я высидел чего-нибудь дельное.

Подошли марьячис в черных камзолах с золотым позументом и в сомбреро, которые напоминали гнезда королевских орлов.

– Беса-ме-беса-ме муучьо! – затянули они трехголосо. – Комо фуэ эста ноче пор ультима-а-а бес.

– Бе-э-э-саме! – поддали мы с Петей жару.

Мы, как Лафит с Морганом, уставшие от морских походов, отдыхали теперь душой. В руках Пети, откуда ни возьмись, объявились кремниевые пистолеты. Взведя курки, он потребовал у официанта удовлетворения. И тот быстро притащил еще две пинты темного ямайского рому.

– Хама-а-а-йка! Хама-а-а-йка! – Голосил Петя вразрез марьячис, скрывая таким образом пробудившуюся икоту.

В конце концов, изнуренные вокалом, обливаясь ямайским потом, мы решили покинуть палубу.

Петя долго выпрашивал у растерянного официанта шестивесельный ялик.

– Море штормит, – говорил он со всей возможной убедительностью. – Нам вплавь нельзя! Подать мне ялик, вашу мать!

Добравшись кое-как до выхода, мы обнаружили на обширном подносе отрубленную кисть пиратской руки. Она была бесчеловечно утыкана дюжиной деревянных стрелок-зубочисток.

Петя всхлипнул и принялся, как говорится, лобызать эту бедную руку. Причем предательские зубочистки искололи ему весь нос.

– Опомнись, Педро! – отпихивал я его от лобзаний.

– Ну еще разок, – упрашивал Петя, вытаскивая из носа зубочистки. – Еще один последний поцелуйчик! Уно бесито мас! Ультимо!

– Педро, у этой длани другое назначение. Она собирает чаевые.

– Я ей все отдам! – сказал Петя с надрывом. – Бедная, бедная ручка! Бедные пальчики, держите десять песиков. – И он вложил меж большим и указательным зеленого Сапату.

На дворе и впрямь штормило, и мы смогли добраться лишь до окраинной скамейки на опушке центрального парка культуры и отдыха острова Косумель. На этой скамейке мы вышли в открытое море, и волны убаюкали нас, перенеся из привычных трех измерений в какое-то неизведанное.

Очнувшись, я обнаружил, что по мне ползает зверушка. Это был техон, местный вариант барсука. Но если нашенские барсуки, в силу разных причин, довольно нервны и озлоблены, то техон, напротив, мил и беспредельно любезен. Глядя мне прямо в глаза и задушевно улыбаясь, техон вытащил из моего кармана старую морскую галету и попробовал на зуб.

Вообще-то он выглядел легкомысленным лоботрясом и недоучкой. Я строго покачал головой, чем до безумия развеселил техона. Покатываясь со смеху, он упал на землю, воздев к небу лапы и пышный беличий хвост. Потом техон обратил внимание на спящего Петю и, видно, передразнивая меня, тоже укоризненно покачал головой.

– Поехали с нами в Канкун, – предложил я.

Но у островитян собственная гордость. Техон махнул хвостом и, зажав под мышкой галету, чинно удалился в глубины парка. А я уж размечтался, что мы станем друзьями и он будет посиживать на моей голове, открывая время от времени, как крантики, мои замученные ромом чакры.

Увы! Грустно и одиноко в этом мире – без техона на голове.

Я растолкал Петю. Он некоторое время бормотал какую-то пиратскую чепуху.

– Поднять бом-бом-шпринцель! Шпанкоганы, на абордаж!

– Петя, Педро, – тормошил я его, – у тебя где чакры находятся?

– Хрен их знает, – хрипловато отвечал Петя, – погляди в правом кармане.

Вскоре он окончательно проснулся и подпрыгнул на скамейке.

– Поехали на руины – у меня там дело есть!

Когда мы добрались до местных руин под названием «Сан Хервасио», то поняли, что Эрнан Кортес был серьезным малым – крушил от души. Впрочем, Петя, окинув беглым взором обломки древней цивилизации, сказал коротко: «Подходящее место!»

Он вспугнул чету игуан и принялся копать норку под огромным камнем. Я не на шутку перепугался. Стоял на почтительном расстоянии, глядя, как Петя, подобно фокстерьеру, быстро углубляется в островной грунт.

– Педро, что происходит?

Он не отвечал, стремительно уходя под землю. Я подошел ближе:

– Петя! – но до слуха моего донеслось лишь глухое ворчание. Именно так рычит фокстерьер, вцепившись мертвой хваткой в лисью морду.

Я понял, что промедление подобно, и, ухватив Петю за задние ноги, выволок из норы.

– Чего-то я закопался, – обалдело сказал он, присаживаясь на камень, – хотел небольшую ямку, да увлекся…

– А ямка-то зачем?

– Сейчас увидишь, – смущенно ответил Петя и достал из кармана глиняную куколку. Запеленав ее носовым платком, уложил в подкаменную яму и засыпал землей, старательно разровняв поверхность. С минуту, опустив голову на грудь, он постоял у камня, и губы его беззвучно шевелились.

Затем он поднял на меня прозрачные, как воды Карибского моря, глаза.

– Не смейся, пожалуйста. Это же древний обычай – богиня плодородия и все такое прочее! Вот и думаю: может родиться чего-нибудь, – Петя внезапно залился румянцем и потупился. – Ну, я имею в виду – какая-нибудь дельная мысль в голове. К примеру, как Россию обустроить.

Над Петиной пока еще свободной от бремени головой носились ласточки. Они, конечно, многое повидали, эти косумельские ласточки. Но сегодня в их полете сквозила полная растерянность. Одна чуть не врезалась Пете в лоб. Парочка, что помоложе, потеряла сознание и теперь лежали кверху лапками на руинах.

– Все образуется, Педро, – сказал я ласково. – Если ты очень хочешь, обязательно родишь.

Смеркалось, когда мы покинули «Сан Хервасио». Петя был весел и полон лучших предзнаменований.

– С выпивкой завяжу. Курить брошу, – рассуждал он. – Потерплю! Главное, чтобы мысль родилась здоровая! Правда ведь?

А я уже завидовал Пете. Как ни крути, а у него есть теперь надежда. И даже кое-какая вера в богиню Икс-Чель. Вообще он живет, похоже, в другом времени. Или иначе его ощущает – пьет пиво, не ища в нем водки. А если и обнаружит, то искренне удивится и, возможно, порадуется…

Мне тоже хотелось верить, что «в тихой гавани все корабли, что на чужбине уставшие люди светлую радость себе обрели». «Так пел ее голос, летящий в купол…»

Боже, только слово властно над временем. Оно было в самом начале. И будет, может, едва различимое, в самом конце. Боже, если есть слово, которое именно я должен высказать в этой жизни, дай мне сил произнести его!

В двадцати милях от нас с Петей горели огни на побережье полуострова Юкатан. По правую руку был невидимый отсюда Канкун, гнездо Змея, гнездо Времени.

А здесь, на Косумели, оставалась отрубленная рука, держащая меж пальцев Сапату, приятель техон с галетой под мышкой и глиняная куколка, обернутая носовым платком.

Я с интересом поглядывал на Петину голову, пока мы шли от острова к полуострову на барке «Святая Гвадалупана», – нет ли уже признаков?

Петя подремывал. И кто знает, что этим поздним карибским часом зарождалось в его голове.

– Макароны! – вдруг молвил он сквозь сон.

Пятое солнце

Странные были эти ребята – майя. Как говорится, себе на уме. Некоторые, посмекалистей, без особых усилий превращались в ягуаров, орлов или крокодилов. Я, конечно, не могу за это поручиться, но известно – всякое бывало в истории.

Особенно хорошо майя разбирались в астрономии. Задолго до наших дней, примерно пять тысяч лет назад, а может, и все десять, майя точно знали, что на солнце есть пятна, которые здорово влияют на земную жизнь.

Чуть на солнце непорядок, наша бедная планета буквально сходит с рельсов, начинаются потопы, извержения вулканов, землетрясения и прочие неприятности.

Если верить древним майя, уже имели место четыре всемирных катастрофы, которые сгубили немало жизней и даже целые цивилизации. Четыре раза солнце выкидывало невероятные фортеля. И, что грустно, – близится, по предсказаниям майя, пятый.

Время Первого солнца длилось 4008 лет. Это была эпоха Воды. Правила тогда богиня Чалчиутлик. Жили в ту пору гиганты, питавшиеся исключительно кукурузой. Дело кончилось грандиозным потопом, и люди превратились в рыб. Только одна пара – Нене и Тата – спаслась, укрывшись на огромном старом дереве.

Наступила эра Воздуха и бога ветра Эекатля. Второе солнце светило на два года дольше первого – 4010 лет. В те времена люди питались в основном дикими фруктами. Кто знает, что не понравилось богу ветра Эекатлю, но он устраивал такие ураганища, что жизнь стала нестерпимой, и люди превратились в обезьян. Уцелела опять-таки одна пара – естественно, мужчина и женщина.

Взошло Третье солнце, которое продержалось 4081 год. Это было время Огня и бога Тонатью. Как ни странно, все эти четыре с небольшим тысячи лет тогдашнее население продолжало поглощать фрукты, изредка позволяя на десерт немного орехов. Этому потрясающему гастрономическому постоянству до сих пор нет разумного объяснения. Так или иначе, но все, как уже можно было предположить, погибло в огне.

И наступила пора Четвертого солнца, растянувшаяся на 5026 лет. Правил тогда бог дождя и небесного огня Тлалок. Кстати, супруг богини Чалчиутлик. Чем питался народ в то время, майя умалчивают. Известно только, что все, за редким исключением, погибли от голода и кровавого дождя. Некоторым повезло – они превратились в птиц.

В общем, история длинная, в смысле многих тысячелетий, и безотрадная!

Пятое солнце, по расчетам майя взошло 12 августа 3114 года до Рождества Христова. И по сию пору оно нас согревает. Ему уже ни много ни мало – 5118 лет. За эти годы, чем только народ не питался. Надо признать, много было всякой дряни поглощено, включая спиртные напитки типа «бормотухи». Майя предсказали, что нашему Пятому солнцу подойдет конец 22 декабря 2012 года.

Если уж предков, сидевших тысячелетиями на фруктовой диете, сдувало с лица земли, то что же с нами-то грешными будет? Конечно, кое-кто спасется. И отчего-то мне кажется, что непременно уцелеет Педро.

Вообще, надо признать, задумываясь о тысячелетиях, я ощущаю вялость, расслабленность в организме, будто смотрю вниз с пятнадцатого, к примеру, этажа.

Это уже не гнездо Времени. Это пропасть! Бездна! И сколько же нам-то выпадает на долю из этой пропасти, из этого глубочайшего колодца?

Если представить небоскреб в миллион этажей и с миллионом подъездов, то наше окошко и не отыскать, – черт его знает, где оно светится, какие там занавески, есть ли фикус на подоконнике…

Впрочем, чего скулить? Светится где-то – и слава богу!

Одно жалко – Пятому солнцу, с которым мы уже как-то свыклись, сроднились, осталось всего-то ничего.

Ну, совсем пустяк – какие-то восемь лет.

Предсказывают, конечно, много ужасного. Извержения вулканов, затопление американских берегов, зверское похолодание в Европе.

Есть предположение, что со дна океана поднимется, в конце-то концов, Атлантида, которую, кстати, некоторые ученые увязывают непосредственно с древней цивилизацией майя.

Говорят, когда Атлантида тонула, а было это вроде бы двенадцать с половиной тысяч лет назад, кое-кто из атлантов благополучно переправился на полуостров Юкатан. Они-то и обучили майя разным наукам вроде строительства пирамид и астрономии. К тому же атланты привезли с собой сундук, наполненный откровениями их мудрецов, и аккуратненько закопали, чтобы не слишком отягощать знаниями майские головы.

Вот-вот уж Атлантида поднимется вновь на свет божий, а сундучок атлантов так и не отыскали.

И это меня, приверженца поговорки «все тайное становится явным», искренне огорчает. Я даже забываю о скором конце Пятого солнца, а все думаю об атлантическом сундучке. Не припрятан ли он в гнезде Времени, в Канкуне? А может, в прекрасном городе Тулуме, возведенном когда-то майя на самом берегу Карибского моря?

Как раз в Тулум и ехали мы с Петей по дороге, проложенной в сельве.

Время от времени из кустов выскакивали муравьеды и долго махали нам вслед длинными носами. Броненосец, как торпеда, пронесся перед джипом. Парочка мексиканцев бросились под колеса, предлагая кукурузные лепешки.

Петя вел осторожно, напевая песню про Пятое солнце:

– Раз, два, три, четыре, пять,

Вышло солнце погулять!

На седьмом куплете, который абсолютно ничем не отличался от первого, я вмешался:

– Педро, давай-ка сочиним гимн Пятого солнца.

– Нечего делать! – прищурился Петя. – Пятое солнце светит мне в глаз. Не дай бог, взорвется, как мощный фугас!

«Вот что значат открытые чакры, – подумал я, – рифма так и прет. А у меня – полный затор».

– Пятое солнце встает из-за туч… – продолжал Петя.

– Ну, Педро! Это известно – про сургуч…

– Ни фига подобного, влюбленное сердце, как пламенный луч!

– Сильно, – сказал я.

Петя прибавил газу и выдал еще одну строфу:

– Пятое солнце, не брось нас в беде. Я буду тобой любоваться везде.

У меня челюсть отвисла.

– Могу дальше, – сказал Петя. – Пятое солнце, прощай навсегда. Я тоже погасну, как гаснет звезда!

Он победоносно глядел на меня – вот, мол, тебе гимн, получи!

– А ты заметил скорость?!

– В каком смысле? – не понял я.

– Восемь строчек за километр! – радовался Петя, – Не каждый поэт потянет, верно?

– Разве что Гомер с Одиссеем, – предположил я вяло.

Петя же все более возбуждался:

– Решим простую задачу. Еду со скоростью сто километров в час. За один километр выдаю восемь строк. Вопрос – сколько будет за час?

– Сколько? – напрягся я.

– Восемьсот, балда! Восемьсот строк. Это тебе поэма, вроде «Руслана и Людмилы»! За час! Представь, каков доход! – Петя едва вписался в поворот. – Если хотя бы по десять песо за строчку.

– Чего ты все о деньгах, когда скоро солнце медным тазом накроется?

– Так вот и надо быть готовым, – сказал Петя рассудительно. – Все денег стоит! Место в бомбоубежище, провиант. Если куда подальше мотать – значит, на дорогу! Кто знает, может, самолет придется фрахтовать.

Петя задумался, чего-то, кажется, подсчитывая в уме.

– Напишу миллион строк. При моей скорострельности на это уйдет всего три месяца. Назову книжку «Пятое солнце», и, не говоря уж о славе, сколько в кармане? Чем не бизнес?!

Мы свернули налево и подъезжали к городу Тулум. По обеим сторонам дороги стояли бесконечные торговые ряды. В деревянных сарайчиках продавали тканые коврики, малахитовые, ониксовые, базальтовые скульптуры, серебряные и коралловые украшения, акульи клыки и целые челюсти. Здесь же жарили такосы, варили барбакоа и посоле – разновидности мясного и кукурузного супов. Вблизи жаровен мирно лежали в пыли собаки. Они были худы, но ленивы. Мальчишки сновали туда-сюда на велосипедах. Пели марьячис и надрывалась музыка-ранчера, современный деревенский фольклор.

Все это напоминало ярмарочную суету небольшого городка, но к Тулуму не имело отношения. Древний город майя стоял за стеной – тих, пустынен и как-то прозрачен.

Петя пошлялся по торговым рядам и, вернувшись, сказал с большим жизнелюбием:

– Знаешь ли, бабки на всем делать можно. Даже на солнце! И ты не больно-то переживай за него. Если богатые люди земли подумают да скинутся, солнце будет бархатным. Еще пять тысяч лет – будь спокоен!

И я понял, что у Педро нет сомнений – захочет и проживет пятьдесят веков, как неделю на Карибах.

Тулуп в тулуме

Перед городскими воротами сидели голые мексиканские собаки. Я почесал одной за ухом. Температура у нее была за сорок, то есть нормальная для голых собачек.

Подошли и другие, заранее протягивая уши. Им нравился процесс чесания. Поощряя его, они заглядывали мне в глаза.

Тогда-то я и понял – они знают, где зарыт сундучок атлантов. Эти голые собачки – потомки тех, что спаслись при крушении Атлантиды.

Когда меня осенила эта мысль, собаки дружно закивали головами, и температура их достигла невероятных высот. Несколько туристов взвизгнули, обжегшись.

В Мексике этим собакам нечего делать. Так, лоботрясничать на улицах. Зато на своей потонувшей родине они верой и правдой служили хозяевам.

Представьте, на атлантической улице поземка. Задувает в прорехи каменного дворца. Атлантические детишки хлюпают носами, кутаясь в овчинные тулупы. Тогда папаша загоняет в комнату свору голых собак. Сразу становится теплее, но все еще промозгло. Папа, мама и дети дружно чешут собакам уши. Через пять минут во дворце жара, хоть парься! И тулупы не нужны…

Да, более чистого отопления не сыскать!

Голые собаки провожали нас, пока мы гуляли по городу. Построенный тысячи лет назад, Тулум был торговым портом.

Его окружали крепкие стены, за которыми жили священники, математики, астрономы, архитекторы, инженеры. Остальные, без степеней и званий, – вне городских стен.

На скале, вдающейся в море, – огромный храм. Отсюда майя приветствовали рождение солнца.

«О, сеньор рассвета! – взывали жрецы. – О, пернатый змей Кукулькан! Путь твой далек и долог…»

– И нельзя повернуть назад! – вмешался Петя.

Я не сердился на него. Такого покоя, такой небесной благодати не ощущал я прежде ни в каком другом городе.

– Знаешь, – сказал Петя, – в Анапе тоже, помню, хорошо гуляли. Здесь с нами голые собаки ходят, а там – полуголые телки. Классный городишко Анапа!

Солнечные ветры насквозь продували Тулум.

Казалось, поставь только парус, и город храмов и пирамид сию секунду выйдет в открытое море.

Парус, наполнившись солнечным магнетическим ветром, поднимет Тулум в заоблачные дали, перенесет во времени, и мы наконец-то увидим, где атланты закопали сундук.

Пете, судя по всему, солнечный ветер здорово надул голову. Надев маску с ластами, он битых два часа гонялся за рыбкой по имени Желтый Гамлет. Тишайшие воды тулумского пляжа то и дело содрогались от Петиного неистовства. Он выкидывал немыслимые пируэты – выставлял на поверхность то одну ногу, то другую, то вообще непонятно чего. Это было куда серьезнее фигурного плавания. Это была брачная пляска сумасшедшей морской коровы!

Подрастратив энергию, придуревший Петя выполз на песок. Но не прошло и минуты, как он подпрыгнул – солнечный ветер вновь напитал его.

– Пойдем-ка – совершим восхождение!

По стертым просторным ступенькам, держась за толстую цепь, протянутую с вершины до подножия пирамиды, Петя полез вверх.

Я задержался внизу, вспомнив родное Лукоморье.

Если представить, что пирамида – это лукоморский могучий дуб, – то все в общем и целом встает на свои места. И цепь! И относительно ученый кот… И видения, и чудеса, и брег, и волны…

Избушки, правда, не видать. Но можно, можно было бы срубить здесь пятистенок. И зажить в тишине и покое среди призраков атлантов и майя, в компании голых собачек.

Пока я предавался мечтам, Петя уже был на макушке пирамиды. Какие-то восходящие потоки обволакивали его и, казалось, он парит над вершиной, над морем, над полуостровом Юкатан. Ему там было здорово, как, впрочем, и повсюду! Он сделал стойку на голове.

Вокруг пирамиды собирались туристы. Они показывали вверх пальцами и щелкали затворами фотокамер, думая, вероятно, что это ритуальный танец майя, входящий в программу посещения Тулума.

– Это мой друг, – сказал я. – Сейчас он вам покажет!

И Петя не заставил себя ждать: прошелся колесом, отбил чечетку и сделал шпагат.

– Гимнаста русо! – одобрительно кивали туристы. – Очень, очень!

К пирамиде уже было не пробиться. Петя вдруг пустился вприсядку, отбрасывая ноги по четырем сторонам света. Выполнил «уголок» и «березку». Это вольное выступление содержало множество диковинных, не виданных ранее элементов, уходивших корнями в слободской и фабрично-заводской фольклоры.

– О-о-гоп! – вскрикивал Петя. – О-о-гоп-тулуп!

Он заканчивал программу бурно. Я не успевал считать тулупы – двойной, тройной! Четверной, пятерной!

Только тут я догадался, что этот танец посвящен Пятому солнцу! Пять роскошных тулупов символизировали пять солнечных эпох.

Петя сдержано поклонился и полез вниз по цепи, которая ходуном ходила от грома аплодисментов. Дружно взвыли атлантическими голосами голые собаки. Из-за набежавшего облака удивленно выглянул бог дождя Тлалок, уронив пару восторженных слез.

Да, лукоморье, пирамида, пять тулупов, Петя на цепи! Такое остается в памяти до конца жизни. Испуская, как говорится, последний вздох, увижу я город Тулум, рыбку Гамлета и голых собачек…

Что наша жизнь? Одни воспоминания! О том, что было, и о том, чего вовсе не было, но могло быть.

Бог дождя Тлалок разрыдался, как ребенок, глядя сверху на земную суету. Туристы дунули к автобусу, и мы с Петей – к джипу.

Я успел на прощание почесать мокрые уши голых собак. Они кивали и подмигивали, мол, возвращайся, мы покажем, где закопан сундук, наполненный мудростью Атлантиды.

«Ладно, – думал я, – мудрость не ржавеет. Она приходит в свое время. А покуда пускай хранится в городе Тулуме, это подходящее для нее место».

Счастливые часы на острове женщин

Только грубый, нечувствительный и, я бы сказал, бессердечный человек назовет этот пляж – песчаным.

Какой там песок?! Это просто какой-то деликатес лежит у вас под ногами и мягко обволакивает, простите, зад, когда вы этого захотите. В общем – упасть и забыться!

И в этом забытье, в этот, как говорится, миг бесконечный возникнут перед вами – и пиратские фрегаты Моргана, и пирамиды майя, украшенные каменными крылатыми змеями, и египтяне, приплывавшие когда-то на Юкатан.

Елки-палки, даже древние египтяне, у которых было и свое вполне приличное море, и свои вполне пирамидальные пирамиды, стремились тем не менее на Юкатан, в карибские воды.

Нет, я не египтянин, но… Но если бы еще не существовало аэропланов, если бы ни наш родной Черепанов, ни зарубежные братья Уатт не изобрели паровой двигатель, даже в утлой лодчонке, на каком-нибудь захудалом папирусном плоту пустился бы я через Атлантику – в Карибское море, на южную оконечность полуострова Юкатан, где коралловые рифы населены тысячами невероятных рыб.

Само слово «рыба» применительно к здешним подводным жителям звучит кощунственно.

В ресторане-то вам, конечно, подадут любую рыбу, которая на языке кулинарном именуется «пескадо». Иное, совсем иное, ласково-поэтическое имя носят обитатели кораллового мира – «песес». Они доверчивы, и под водою встречают тебя, как блудного сына, вернувшегося наконец-то по месту изначальной прописки.

Эти милые ребята буквально заглядывают в глаза – мол, чего там наверху творится, поведай.

Кстати, я совершенно убежден, если в нашем изрядно отравленном мире и сохранилась парочка русалок, то, конечно, у побережья Канкуна.

Не знаю, может, это была легкая подводная дрема, но могу поручиться, что однажды краем глаза увидел-таки небольшую по размерам русалочку – эдак метр пятьдесят с хвостом – плывущую в сторону ислы Мухерес.

Я было припустил за ней, да куда там! Даже попытался что-то крикнуть вслед, но, понятно, кроме пузырей, ничего членораздельного. Скрылась русалочка в бирюзовой водной дали, пронизываемой до самого дна солнечным светом.

На другой же день мы с Петей дождались катера и отправились на ислу Мухерес – островок в получасе от побережья. Но одно название чего стоит – остров Женщин! Любой бы пустился вплавь в самый чудовищный шторм. По дну бы побежал – к острову с таким приветливо-манящим названием.

Педро всю дорогу стоял на носу катера, жадно раздувая ноздри. С таким видом, вероятно, Морган вел свои корабли на абордаж. Хорошо, что я о русалке умолчал.

Не дожидаясь полной остановки катера, он, так сказать, попрал своими ножищами девственную на первый взгляд землю острова Женщин. У меня сердце дрогнуло – что же дальше-то будет?

– Скорее! – потащил меня Петя за руку. – Тут отличных омаров готовят. В чесночном соусе. Давно уж запах чую!

А мне представлялось, что на острове Женщин могут подавать лишь розовые лепестки. Ну в крайнем случае цветы кактуса и спаржу. Но уж омары под чесночным соусом – это слишком! Как-то поблек образ моей русалочки.

Петя уже вовсю выламывал омару суставы, разгрызал коралловый панцирь, восклицая что-то, вроде:

– Омар, лангуста, гигантская креветка! Все хорошо, когда исполинское! А еще лучше, когда цены лилипутские!

Действительно, омарище был огромным, нежным, сочным. Он быстро отвлекал от сентиментально-поэтических воззрений. Перед его царским вкусом меркла даже бирюза Карибского моря. Омар заключал в себе, как в пиратском сундучке с драгоценностями, и эту бирюзу, и колкую красоту рифов, и внезапное дыхание полуденного бриза. И все это входило в нас с Петей, проникало и обволакивало, и делало в конце-то концов некоей частью здешнего островного пейзажа. Неподвижной частью, надо признать.

Мы лишь смогли дотащиться до пляжа и сидели у кромки прибоя, подобно двум тупым утесам, на которых вряд ли что-либо когда-либо произрастет.

Правда, надо отдать должное, у Педро произросли кое-какие мысли – простые, впрочем, как бурьян.

– Знаешь, что мне тут нравится? – убедительно вытаращил он глаза. – Здесь счастливый час растягивается на целый день! За одну цену два омара! И две «Маргариты» за одну!

«Намаргаритились» мы и впрямь – изрядно. Я бы переименовал эту ислу в остров «Маргарит». Все же более внятное название. А то женщин вокруг не видать! Вообще до странности пустынно. Мало обитаемое место. Эта мысль как-то мимолетно кольнула мое сердце, да и зарылась в песок.

– Одно плохо, – вздохнул о своем Петя, – время тут идет куда быстрее. Больно шустрое – уже вечереет!

Ну а мы-то с Петей едва двигали ноги по чистому и ровному пляжу, слушая морское придыханье.

Неподалеку, почти не складывая крыльев, ныряли в море пеликаны. Время от времени они собирались подобием журавлиного клина и устремлялись в какие-то дали, намекая однако, что им ни к чему чужие берега, сейчас вернутся.

А что, спрашивается, нужно человеку, более или менее вольному, как пеликан? Только небольшой домик на берегу Карибского моря. Сидеть в тишине и умиротворенности, глядеть на легкий прибой, ожидая очередного счастливого часа. Кто из простых смертных может сказать, что в течение его жизни каждый Божий день он имел хотя бы один счастливый час? Я не знаю такого человека.

Но вот на острове Женщин, плавно переходя из ресторана в ресторан, возможно, пожалуй, набрать до десяти таких счастливых часов за сутки. В это просто трудно поверить – десять абсолютно счастливых часов! Уж не говоря об остальных семнадцати, – простите, если обсчитался, – которые тоже недалеки от счастья. И это на острове без женщин…

– Гляди-ка, – сказал Петя, – там кто-то впереди! Сидит на стуле! Рыбу, что ли, ловит?

Нет, человек на стуле у кромки воды не имел рыболовных признаков. Он просто сидел на стуле. Это выяснялось по мере приближения. Как-то неловко стало – одно дело подойти к человеку, ловящему рыбу, и совсем другое – к просто так сидящему на стуле, на берегу безлюдного острова Женщин.

Еще куда бы ни шло, если б человек на стуле оказался женщиной – тут легче найти тему для разговора. Но нет, со всей очевидностью, это был мужик. Задумчивого вида. И он просто сидел на стуле, неотрывно глядя в море, будто поджидал золотую рыбку.

Когда мы подошли, человек оторвался от моря и сказал:

– Хай!

– Американец, – шепнул мне Петя и брякнул ни к селу, ни к городу, – а далеко ли до Майами?

– Что за Майами? – спросил человек на стуле, переходя на испанский.

– Город, – пояснил Петя, указывая пальцем за море, – Майами!

Человек пожал плечами, не поднимаясь, впрочем, со стула.

Мы почувствовали, стоя рядом на песке, некоторую неловкость, как на приеме у государственного чиновника. Мы даже присели на теплый закатный песок, но тогда с полной очевидностью выходило, что человек на стуле смотрит на нас сверху вниз. Это, конечно, ущемляло, и Петя приподнялся на корточки. Удлиненный его торс достиг уровня человека на стуле. Но разговор-то все равно не клеился.

Глядя в морские просторы, мы помолчали, но видно было, что Петя пребывает в чрезвычайном напряжении, намереваясь, во что бы то ни стало, склеить этот разговор.

– Медитируете? – спросил он безнадежно и почти угрюмо.

– Нет, – ответил человек на стуле.

Доброжелательно, но коротко обрубал он Петины попытки. Снова установилась прочная островная тишина.

И вдруг человек на стуле сказал по-русски:

– Выпить хотите, ребята?

– А цены дешевые? – оживился Петя.

– Халява, сэр! – убежденно вымолвил человек на стуле, все более кого-то напоминавший.

И тут же мы услыхали легкие песчаные шаги. Со стороны прибрежных пальм и прямо из моря, не нарушая его безмятежности, к нам направлялись девушки в набедренных повязках с тростниковыми подносами, на которых были вино и фрукты.

Петя ахнул и взмахнул руками, как пеликан перед броском в пучину. А человек наконец-то приподнялся со стула.

– Только на этом острове грезы становятся явью, – усмехнулся он, расправляя затекший хвост с кисточкой.

Кивнул и растворился в скоропостижных сумерках.

За ним последовали и девушки, оставив вино и фрукты на белом-белом песке, вобравшем за день все солнце мира, а теперь наполнявшемся тьмой.

– Не пойму, какие грезы, какая явь? – сказал Педро, надкусывая манго и нарезая ананас. – Да ладно – все равно разговор не клеился. А вино и фрукты – чего еще желать на ужин?

Ранний предрассветный

«В зеленых кактусах бродя…»

Эта диковатая и бессмысленная строка родилась в голове Педро в ранний предрассветный час.

Особенно поразило слово «бродя». Что-то в нем было разбойничье-разнузданное. В обход его воли, нагло и самопроизвольно, оформился вдруг некий персонаж – какой-то мало приличный «Бродя».

В длинных черных трусах, с плюмажем из павлиньих перьев на голове прогуливался этот Бродя средь зеленых ветвистых кактусов.

«Когда мне было лет семнадцать, – напевал Бродя древний майский гимн, – любил я в кактусах гулять. Не раз, не два мне наливали – я без закуски выпивал…»

Нет, определенно он начинал нравиться Пете. Всем своим незамысловатым, плюмажно-трусочным, так сказать, видом Бродя символизировал единение двух культур. В нем самым странным образом сочетались русская изба и пирамида Солнца.

– Да, это так, – согласился он. – Во мне много чего сочетается. Слушай! – И Бродя громко постучал кулаком по своей пирамидальной голове. – Там-там!

– Где «там»? – глупо спросил Педро.

– Дурак ты, – резонно заметил Бродя. – И слуха у тебя ни на грош. Там-там – это барабан судьбы! Не знаешь ты древних ритуалов.

Да и возможно ли в ранний предрассветный час знать какие-то ритуалы? Даже слово это было Пете мало знакомо.

– Гляди! – любезно сказал Бродя, – наливаешь чарку, – и он и вправду нахлестал себе, как говорится, чарку из магически возникшей бутыли. – Опрокидываешь! – И он и вправду опрокинул ее в свой ротик, живо напомнивший распахнутую дверь избы. Затем задумчиво и долго огляделся.

– Что следовало обычно за сим актом в нашем отечестве? – спросил, извлекая из трусов учительскую указку и контурную карту Российской империи.

Петя был совершенно растерян и не мог ответить на этот простой вопрос.

– В нашем отечестве, – терпеливо разъяснял Бродя, тыча указкой в какие-то необъяснимые, впрочем, дали, – обыкновенно занюхивали. Чем попадется! – И он жадно понюхал контурную карту.

Конечно, «понюхал» – не то слово. Этим коротким движением носа Бродя как бы вобрал в себя всю контурно-энергетическую информацию, содержащуюся в карте. Он смел границы прибалтийских и закавказских республик и, кажется, охристианил мусульманский восток.

– Не так, совсем не так, но очень похоже поставлено дело в империи майя, – набуробил Бродя вторую чарку. – Валяй! – Молвил задушевно.

И Петин организм, истомленный ранним предрассветным часом, принял эту чарку так благодарно, как только может новорожденный принять материнское молоко. И пока от этого внезапного дара он пребывал в некотором блаженном изумлении, Бродя совершил древний майский ритуал.

Нет, он не дал ни манго, ни папайу, ни мамайу, ни авокадо. Все было куда проще, натуральней. Педро уж было потянулся к контурной карте, но Бродя в мгновение ока прокрутил его трижды вокруг оси, а затем постучал пустой чаркой по голове, в которой тут же, несмотря на ранний предрассветный час, взошло яркое солнце.

– Что это было? – только и смог спросить Петя.

– Брат! – ответил Бродя, умиляясь. – Это текила, брат! Это древний, незапамятных времен обычай! Знаешь, майя были так добры и гуманны. Вот, говорят, имели место человеческие жертвоприношения. Ну что же – не будем отрицать, – и он махнул перьями, напомнив грозного верховного бога Кукулькана. – Но знаешь ли ты, брат, что на алтаре каждой жертве давали глоток текилы?! И поверь, всегда была куча добровольцев. Были очередники! Запись!

Педро представил, как толпятся люди перед жертвенным алтарем, сверяя чернильные номера на ладонях.

Только глоток текилы, и голова твоя живет вечностью, солидаризируясь с твоею же душой и пролетариями всех стран над гнездом кукушки. Только после глотка текилы начинается путь познания.

Говорят, кактус агава, из которого делают, нет, лучше сказать, добывают текилу, был доставлен в доисторические времена на нашу грешную уже землю прямехонько с умершей сожженной солнцем планеты Меркурий.

Почему, спрашивается, так много летающих тарелок на древней земле майя? Чего им тут, собственно, делать? Не учиться же уму-разуму у нынешних мексиканцев! Последние научные изыскания говорят о том, что пришельцы запасаются текилой. Жить не могут без ее энергии. К тому же есть гипотеза, что и тарелки их действуют в основном на этом дивном горючем.

А Бродя? Разве мог бы он родиться в Петином сознании без текилы. Ну да ладно, оставим их в покое – пусть себе гуляют в черных трусах и павлиньих перьях среди ветвистых кактусов агавы, совершая время от времени известный уже ритуал.

Я хочу сказать другое. Мысль моя, как никогда, свежа и плодотворна. И я чувствую, как из бренного моего организма текила выводит вредные вещества. О, много их накопилось за годы жизни! Я уж давно перешел тот рубеж, когда Данте спускался в ад, а Пушкин в последний раз стрелялся на дуэли. Вредные вещества сказываются на моем литературном стиле. Простите, друзья!

Но если бы я пил текилу лет с двадцати… О, как бы кристально чисты и звонки были мои внутренности и мой слог! Признаюсь, за последний год я практически распростился с холестерином. Так и говорю: «Прощай, холестерин! Не поминай лихом. Здравствуй, здравствуй, дорогая текила!»

Конечно, как считает Бродя, злоупотребление может быть чревато. Но один глоток! Ну, два—пять.

Лучше – пять. После двадцати пяти, если уж заниматься арифметикой, следует, так сказать, – вышка, жертвенный алтарь.

То есть в принципе ничего страшного. Просто вы превращаетесь временно в пирамидальный кактус агаву, произрастающий на выжженной солнцем планете Меркурий. Ваши сочные листочки скукоживаются и опадают. Корни безнадежно тянутся к отсутствующей влаге. А в стволе – головокружение и тошнота. Что тут поделаешь?!

Но есть, есть одно средство, проверенное тысячелетиями майской истории. Да, вы правы – глоток текилы! Затем три оборота вокруг оси и легкое постукивание рюмкой по башке. И вот – вы уже вернулись с Меркурия. Вы дома, за столом. Вы узнаете родных и близких, вы любите их и даже хотите погладить свою собаку, вспомнив вдруг, что звать-то ее вовсе не Тузик, как вам мерещилось минут пять назад, а Белоснежка. Вы снова живы и полны текильной энергией.

Поверьте, я знаю, о чем говорю. Вы радостны, как знаменитый Чижик-Пыжик. А вокруг вас и в самой душе вашей бьют цветные и музыкальные фонтаны.

О, с чем сравнить ощущение текильного возрождения! Только что ты был серым пеплом, раздуваемым сквозняком. И вдруг ты снова гордый Феникс!

Разница только в том, что Феникс возрождается из пепла раз в пятьсот лет. Мы же, брат, способны устраивать подобный аттракцион каждый день, не говоря уж об официальных праздниках.

А почему бы и нет? Ведь все в этом мире умирает и возрождается. И чем, спрашивается, мы хуже какого-нибудь там пшеничного зерна? Во многом, во многом лучше…

Это зерно только и ждет легкого орошения и некоторого удобрения. Пока оно заколосится, пока вызреет… А мы-то тем временем можем хватить пару-тройку рюмашек текилы, облизнув соль с кулака и укусив лимон.

Если вы еще не пробовали текилу, что само по себе преступно, – я расскажу вам, как начать.

Непременно наденьте свой лучший костюм – из почтения к многовековой истории текилы. Соберите на стол соль в плошке и нарезанный пополам лимон. И, конечно, маленькие рюмки с толстым, заметьте, дном.

Сам розлив текилы по рюмкам ничем существенным не отличается от аналогичного водочного, но дальше… Дальше начинается колдовство, брухерия, если по-испански.

Накройте наполненную рюмку ладонью. Теперь зажмите ее в кулаке. Нежно, будто там у вас птичка колибри. Поднимите кулак на уровень плеча и со всей решительностью шарахните дном рюмки о стол. Этот акт пробуждает спавшую до поры до времени текилу. Так новорожденному дают шлепок, чтобы он наконец-то понял, куда его занесла нелегкая.

Итак, текила оживает!

Поглядите, гляньте скорее в рюмку – текила уже приоткрыла свой сорокаградусный глаз. Она смотрит на вас. Она оценивает, достойны ли вы ее. В подавляющем большинстве случаев она решает, что достойны. Она будто бы соглашается идти с вами под венец. Если у вас чуткий слух, вы даже различите легкое, как дуновение ветра, – «си», что в переводе на русский означает – «да»!

Это самый подходящий момент. Выпейте ее, не мешкая! До дна! И вы обретете вторую жизнь в глубине своей первой. Помимо того, вас захлестнет волна полезных сведений – начиная с завтрашнего биржевого курса и кончая хронологией мексиканской революции. Испанский язык покажется таким же близким и родным, как и язык древних майя.

Поговорите, поговорите немножко по-майски. Текила вас хорошо поймет. Ей будет это приятно. И она сделает приятно вам.

Но, впрочем, что-то мы заболтались. Текила грустно глядит на меня со стола, и я слышу ее печальный шепот: «Совсем обалдел, парень. Столько времени потеряно». «Но пьердас эль тьемпо!» – приблизительно так звучит это в оригинале. Действительно, друзья, – пора!

Педро, майское солнце вышло из-за туч, как говорили в старину наши предки. Помянем же их добрым текильным словом! А потом доберемся авось до материка.

Ониксовый столик

К Пете приехала жена Оля.

Это ожидалось давно. Но, как все давно ожидаемое, случилось внезапно.

Вдруг средь бела дня приземлился большой самолет, летевший из Москвы через всю Европу и Атлантику, и оттуда вылезла Оля.

Она была из тех женщин, для которых конь на скаку – детская шалость. Оля смогла бы, вероятно, не слишком напрягаясь, остановить тяжелый самосвал, если б, конечно, в этом самосвале сидела.

Петя был прав – в жене его присутствовала некая великость. Она знала, чего хочет, и шла к этому прямой дорогой.

Всякая замутненная терминология – сангвиник, холерик, экстраверт, интроверт – не имела к ней отношения. Ее характер и образ поведения можно было определить устоявшимся и емким суждением – активист, или деятель.

Это понятие давно уже превзошло социально-временные рамки. При любом режиме, в любой исторический период, в любой стране мира Оля смогла бы кое-чего достичь. От поста министра культуры до хозяйки ресторана, от места в сенате до директорства в банке или бане. От и до – а между ними широта Тихого океана и долгота Атлантического. Будь Оля крепостной, неминуемо получила бы вольную. А в худшем случае управляла бы всеми делами в помещичьей усадьбе.

Для встречи Петя нахлобучил знаменитый шлем «Всегда верен!», но большого эффекта не достиг.

– Знаете, – обратилась ко мне Оля, как к умственному собрату. – Мой муж с детских лет имел слабость к ночным горшкам – любил на голову надеть. Думаю, это скрытые фрейдистские комплексы.

Петя поглядел на меня грустными глазами работяги-хорошиста, которого выперли из класса за чужую проделку.

– Мамочка, ну причем тут горшки?

– Конечно, Фетюков, причем тут горшки, – с убивающей иронией сказала Оля и кивнула мне, приглашая в союзники. – Горшки, образно говоря, твое призвание. Сколько ты за свою жизнь горшков побил?

Петя окончательно смешался и чуть не заехал в кювет.

– Я не понимаю, мамуля, чего ты все о горшках? Может, тебя в самолете растрясло, оттого и в голове язвительность?

– Суди не выше сапога, – ледяным голосом отрезала Оля, – как писал Александр Сергеевич Пушкин!

Петя глубоко вздохнул, поглядев на свои сандалии.

Я не мог допустить такого внезапного и полного растаптывания моего приятеля.

– Простите, Оля, – нагло сказал я. – Как и горшки, Александр Сергеевич тут ни при чем! У Пушкина, насколько я знаю, совсем другие строки: «скажи-ка, тетя, ведь недаром…» И еще припоминаю: «на солнечной поляночке дугою выгнув бровь…»

Оля побледнела и отвернулась в сторону дикой сельвы.

– Ты с Олей не спорь, – примирительно сказал Петя. – Она школу с красным дипломом… Если говорит Пушкин, так оно и есть.

Оставшуюся до отеля дорогу мы мирно беседовали о погоде, о ценах на разных континентах. Прощаясь со мною до вечера, Петя шепнул:

– Ты, знаешь, не зови меня больше Педро. А то моя опять чего-нибудь отчебучит про комплексы.

Вот так и расстался я с Педро. В памяти сохранился его танец на тулумской пирамиде. Теперь только и понял, что этой неистовой пляской в честь Пятого солнца Петя прощался с Педро, который, конечно, не укладывался ни в какие семейные отношения, тем более с деятельным обладателем красного диплома.

Хотя к вечеру, отдохнув, Оля стала немного помягче и лиричней. Воздух Карибского моря действует таким образом на самые что ни на есть крепкие орешки.

Мы отправились погулять в торговый центр «Кукулькан». Если уж выдерживать до конца образ змея, то это был гигантский удав, анаконда, заглотившая несметное число промтоваров, народных поделок, драгоценностей разного пошиба, а также выпивки и закуски.

Я не силен в быстрой цифровой оценке действительности, но, возможно, тысяча магазинов и ресторанов разместилась в этом зеркально-мраморном змеином брюхе.

Мы шли чинно, всем своим видом показывая, что не постоим, как говорится, за ценой, если вещь будет стоящая.

– Послушайте, мальчики, – нервно сказала Оля. – Тут все очень дешево! По московским меркам – так просто даром!

Этот факт ее как-то раздражал. Она еще не поняла, какую позицию должна занять по отношению к здешним ценам. Все ли так, как видится с первого взгляда, или есть какой-то подвох.

А Петю неотвратимо тянуло к «триптихизму» – шляпам, сандалиям и плавкам. Это крепко-накрепко засело в нем, еще со счастливых времен Педро. Всяческими уловками он пытался затащить Олю примерить какую-нибудь шляпку.

– Взгляни-ка, мамочка! – указывал он мизинцем, как бы строя «козу», на соломенную шляпу с черной тульей и красными полями, усеянными звездами. – Не правда ли – прелесть?

– Прелесть, – откликалась Оля с кротким скептицизмом. – Говна пирога! В такой только поминки по совдепии справлять.

Петя заискивающе улыбался:

– Мамуля, ты бы поаккуратнее выражалась. Тут русские на каждом шагу.

– И что?! – повышала она голос. – Совков наших стесняться? Ты меня удивляешь, Петр!

– И меня тоже, – поддакнул я.

– А чем же это, простите, он вас удивляет? – насторожилась Оля.

– А он меня всем удивляет!

– Как это? – напугался Петя.

– Да так, – махнул я рукой. – Удивляешь – и все тут!

– Не будьте голословны, – напирала Оля, – приведите, пожалуйста, пример!

– Издалека придется. Пожалуй, не доведу!

– По-моему, вы опять валяете дурака! – заметила Оля с обидой.

– Верно, – согласился я. – Валяю понемногу.

Петя дико заржал на русском языке, вспугнув парочку украинских канадцев. А Оля вдруг потупилась и сказала с застенчивой улыбкой:

– А зря вы так. У меня сегодня, между прочим, день рождения.

– Она всегда такая нервная на свой день рождения, – подхватил Петя. – Это от расположения звезд.

– Излишние подробности никого не интересуют. Понимаешь, Фетюков? – посуровела опять Оля.

– Да о чем вы, друзья? День рождения в Канкуне, в гнезде Времени – это же подарок судьбы! Давайте, побольше целенаправленности – сейчас же выберем подарок, а затем – ресторан.

– Мамуля, шляпку! А?! – с последней надеждой воскликнул Петя.

Но Оля уже была у входа в ювелирный магазин под названием «Скупой рыцарь». Потом она, конечно, жалела о своем выборе. Да что делать? Вероятно все то же расположение звезд выкинуло на ее день рождения такую шутку. А все начиналось так изящно!

У дверей нас приветствовал джентльмен во фраке:

– Сеньора, сеньоры! Рады вашему визиту!

– Может, он обознался, – предположил Петя. – Как ты думаешь, мамочка?

– Не мели чепуху, – огрызнулась Оля и поплыла величаво меж стеклянных прилавков, заполненных излишествами жизни.

Меня же в этой ослепительно-сияющей лавке сразу привлекла как бы посторонняя тут стойка бара, на которую я и указал Пете.

– Гляди, как она одинока в этом пространстве. Мне жалко ее до слез.

– Мамуля, – сказал Петя, – ты здесь смотри, а мы – вон в том уголке…

Сбитая с толку сиянием сапфиров, изумрудов и прочих яхонтов, Оля проморгала незамысловатый маневр, и мы с Петей удалились в «уголок».

За стойкой не было ни души, но как только мы присели, возник джентльмен, встречавший нас у входа:

– Кабальерос! Что предпочитаете? – произнес он со всей любезностью, заложенной в слове «гентиль».

– Вискаря что ли трахнем? – спросил Петя.

И мы взяли по «виски деречо», то есть безо льда и содовой.

– Мало, гады, капают, – сказал Петя, превращаясь потихоньку в Педро. – А дерут небось три шкуры. Почем тут, интересно?

– Еще по рюмке, а потом выясним.

– Не знаю даже – стоит ли, – он поискал глазами Олю, но та была абсолютно занята выбором подарка…

– Ладно, только по одной. Ресторан впереди!

Мы выпили и попросили счет.

– Простите, кабальерос! – улыбнулся персонаж во фраке. – Дом угощает! Мы не хотим, чтобы вы скучали, пока сеньора выбирает украшения. Еще виски?

Это был удар точно «под дых», в солнечное сплетение. Петя открыл рот, но вздохнуть не мог.

– Погоди, – вымолвил он в конце-концов. – Это не шутка?

– Педро, – сказал я, – в таких магазинах не шутят.

– Минуточку! – Петя в мгновение ока возник рядом с Олей и горячо зашептал: «Мамочка, мамуленька, деточка моя, ты не торопись, выбирай внимательно, не жалей времени, а мы уж подождем тебя, посидим в уголочке, поскучаем».

Оля опять не заметила ничего преступного, и Петя, возвратившись, молодцевато оседлал мягкий табурет.

– Что тут самое дорогое?

– Думаю, французский коньяк, – предположил я. – Только стоит ли мешать?

– Однако когда угощают, – стоит! – веско заметил Петя.

Коньяк нас не особенно восхитил. Мы вернулись к виски «Джонни вокер», заказав сначала красную, потом черную и, наконец, голубую этикетки.

– В общем-то, один шиш, – сказал Петя. Он уже не оглядывался на Олю. Глаза его, немного расходящиеся по сторонам, тщетно пытались удержать одному ему ведомую очередность бутылок.

– Что у нас теперь идет? – спрашивал он поминутно. – «Чивас ригал», «Буканам», «Бифитер»? Или ореховый ликер?

Джентльмен во фраке проявлял к нам большой интерес.

– Кабальерос, откуда вы с визитом?

– Мы с визитом из России, – отвечали мы гордо. – Наливай!

Некоторое время он еще пытался продолжать этнографические исследования.

– У вас там круглый год зима? Очень холодно?

– Не то слово, – говорил Петя. – Полный отпад!

Джентльмен кое-чего не понимал, но в принципе ему было крайне любопытно почерпнуть новые сведения о великой стране бывшего социализма.

– Слушай, выпей с нами, – сказал я. – Тебе будет яснее. Иначе – потемки!

Мало помалу этот милый парень отбросил фрачный лоск и, как говорится, глушил напропалую. Выяснилось, что звать его Хесус, или, в просторечии, – Чучо.

– О’ кей! – восклицал он. – На очереди чинзано!

– Спокуха, Чучо! – возражал Петя. – Сейчас идет бренди «Дон Педро». И вообще, имей совесть, – наливай по-человечески!

– Как это? – живо заинтересовался Чучо.

– Да так это – лей в стакан до краю!

Чучо наливал, но еще пытался поддерживать осмысленную беседу.

– А как вам жилось при тоталитаризме?

– Жилось, – отвечал Петя сурово, с видом здорово настрадавшегося. – Русский народ все выдержит! Наливай!

Чучо, пожалуй, уже смекнул, что русский народ в нашем лице выдержит многое. Он даже пытался припрятывать некоторые заветные бутылки под стойку.

– Ты не прав, Чучито, – отечески наставлял Петя. – Угощаешь, так не жмись! Не то распну!

– Ребята, – всхлипнул Чучо. – Меня уволят.

Петя потрепал его по щеке:

– Эка невидаль! Усыновим!

Вообще-то время в гнезде своем имеет странные свойства. Оно явно относительно! То сжимается до неизмеримых величин, то растягивается беспредельно. В нашем случае оно, конечно, здорово ужалось. Глазом не успели моргнуть, как услыхали Олин голос:

– Петр, плати!

Петя, поперхнувшись красным вином «Христова кровь», кое-как сполз с табурета.

– Ке паса, ми амор? – удивился по-испански. – За что платить?

– Я выбрала гарнитур – кольцо и серьги.

– Ах, ми амор! – раскинул Петя руки. – Ты еще не знаешь – здесь все даром!

– Надо же, какая свинья, – тихо сказала Оля. – Плати, барбос.

– Все гратис! Даром! – упорствовал Петя. – Здесь угощают! Бери – и носи на здоровье.

– Ошизел! – прошипела Оля, мило улыбнувшись Чучо.

– Сеньора! – сказал он, падая головой на стойку бара. – Все гратис!

– Это сумасшедший дом! – говорила Оля, таща нас к выходу. – Не нужны мне никакие гарнитуры – только бы в полицию не угодить.

– Друзья! – кричал нам вслед Чучо. – Вернитесь – еще кое-чего осталось!

Столик мы купили за углом. Как только я увидел его, понял, что он создан для Оли. Он был каменный, но напоминал Пятое солнце. В глубинах ониксовой столешницы был целый мир. Там что-то поблескивало, перетекало, пульсировало, струилось и заворачивалось спиралью. Это было окаменевшее время.

– Оникс повышает сопротивляемость организма, – наукообразно заметил продавец.

– У моей мамули сопротивляемость – дай бог каждому, – брякнул Петя, но осекся, глянув на Олю.

Было очевидно, что столик тронул ее душу. Энергия оникса проникла до таких глубин, которых не смогли достичь рубины и бриллианты. Такое, поверьте, бывает в жизни.

– Я буду пить за ним свой утренний кофе, – сказала Оля.

– Мамуля, а мне разочек дашь попить? – подлизывался Петя.

– Барбосам место под столом, – заметила Оля беззлобно. – Неси аккуратненько!

Петя, подобно атланту, взвалил ониксовый стол на плечи. Оля страховала сбоку. А я шел позади, имея в виду подхватить в случае чего набравшегося атланта.

– Стол есть, – сказал он. – Пора и пожрать!

И в этом был, конечно, глубокий смысл.

Мне не хотелось, чтобы читатель думал, будто речь здесь идет о забулдыгах. Это не так. Как говорится, не генеральный момент во взаимоотношениях с действительностью. Но когда эта действительность, эта реальная жизнь чрезмерно отягощает, – хочется разделить ее тяготы хотя бы на троих. Случается! Простите – случается.

Пок-Чук и прочее свинство

В ресторане «Мой старик» было чрезвычайно уютно. Что-то откуда-то свисало, где-то журчало, мягко освещало и даже порхало над нашими головами.

Первое, что нам подали, – это небольшие пуховые подушки.

– Чтобы отдыхали ваши уважаемые ноги, – сказал официант с полупоклоном.

Мы скинули сандалии и возложили ноги.

– Нет, братцы, моя голова уважаемей ног, – сказал Петя, пристраивая подушку на столе.

– Простите, это вы говорите на португальском? – спросил официант.

– Вообще-то на русском, – ответил Петя. – Только когда мы поддавши, он звучит, как португальский.

– Так вы русские? – приятно поразился официант. – А знаете, как меня зовут? Ленин Иван!

– Елки-палки! – Петя тяжело привстал и запел родной гимн, переходя время от времени на «проклятьем заклейменного».

И Оля неожиданно начала тоненько подпевать – «воспрянет дух людской!»

Ленин Иван выслушал с почтением.

– Я принесу вам лучшую еду полуострова Юкатан! – сказал он, смахивая счастливые слезы.

А Петя как-то выдохся, разом ослаб и задремал, устроив уважаемую свою голову на пуховой подушке.

– Ну вот – какое свинство! – сказала Оля, довольно, впрочем, дружелюбно. – Будите его, будите, а то храпеть начнет.

Я потрепал Петино ухо, приговаривая:

– Не спи, не спи. Не предавайся сну!

– Ты вечности заложник, у времени в плену! – с выражением добавила Оля.

– Кстати, о времени, – сказал я. – Понимаю, что это не слишком деликатно, но меж друзей возможно. Сколько вам стукнуло?

– Двадцать девять, – мило улыбнулась Оля. – Конечно, если считать по венерианскому календарю, где 584 дня в году.

– А по календарю майя тебе, мамочка, семьдесят! – приоткрыл глаз Петя. – У них в году 260 дней.

– Спасибо, Петр! – кивнула Оля. – Ты уж меня тогда называй бабушкой, а не мамочкой!

– А вообще-то здорово эти майя устроились, – продолжал Петя. – В месяце двадцать дней! Значит, получка-то куда как быстрее подходит. И набирается восемнадцать за год. Да еще, при хорошем раскладе, может быть девятнадцатая!

– Чего-то у тебя, Педро, с арифметикой фигово, – заметил я.

– Разве? – удивился Петя.

– Педро?! – четко отреагировала Оля, – Это что же за Педро такой? Педро, Педро, принеси ведро!

И она расхохоталась венерианским смехом.

Петя поглядел на меня укоризненно:

– Я тебя предупреждал. Горшки уже были, теперь ведра пошли!

Все-таки что-то волшебное происходит порой в этом мире. Не успели мы развить тему ведра, как оно приблизилось к нашему столу – об руку с Лениным Иваном. То есть он притащил ведерко с шампанским.

– Выпьем, друзья, за вождей и поводырей, – сказал я, наполняя бокалы.

– Это в каком смысле? – спросила Оля.

– Это без смысла, но за вас!

Мы выпили шампанского, и я неожиданно ощутил, что некоторые мои чакры приоткрылись, заструилось что-то слегка рифмованное, слегка ритмическое.

– О женщина! О Афродита! – воскликнул я, окончательно пробудив Петю. – В душе ее сокрыт небесный дар! И даже в сердце зверского бандита любовный нанесет она удар! Всегда гляжу на женщину с любовью – мне трудно оторвать от ней глаза. Клянусь я в том мужскою кровью.

– Ну ты, брат, даешь дрозда! – заметил Петя.

– Молчи, Петр, молчи! – томно сказала Оля. – Это поэзия! – И глаза ее затуманились легкой слезой.

– Навряд ли муж за ссыльною женою пойдет терпеть лишения в Сибирь, – несло меня дальше. – Мужчина не пожертвует собою, хотя жена – его духовный поводырь!

– Слушай, Петр, что писали умные люди! – кивала Оля. – Это, кажется, Некрасов?

– Что-то в этом роде, – скромно сказал я. – Да, женщина возвышенной любовью спасет заблудший этот мир. Клянусь я в том мужскою кровью!

– Спасибо, спасибо. Это лучший подарок на мой день рождения! – приговаривала Оля. – Выпьем, друг мой, на брудершафт!

И только мы свершили это, как зазвучали барабаны типа тамтамов.

В ресторан ввалилась группа полуголых мужиков с перьями на голове и дико размалеванными физиономиями.

– Похоже, грабить будут, – равнодушно предположил Петя.

Но это были мирные индейцы. Они исполняли танец «Смерть оленя». В наличии имелись: охотник с луком, олень с чрезвычайно ветвистыми рогами на башке и, очевидно, силы природы в количестве пяти парней с факелами и барабанами.

Олень, конечно, тоже был не прав! Без видимых причин остервенело набрасывался на охотника, норовя поддеть рогами.

Охотника было искренне жаль. В конце концов, он сделал символический жест, обозначавший – ну, ты меня достал, падло! – и засандалил оленю меж глаз пару стрел.

Тут и началась кульминация танца! Силы природы ухнули в барабаны и пригасили факелы – олень агонизировал. Это длилось минут пятнадцать, настолько живучим оказалось парнокопытное.

Мы уж думали, что олень совсем подох, да не тут-то было – опять подскакивал. Охотник с сокрушенным видом невольного палача стоял неподалеку, и олень все тщился добраться до него! Хоть копытом вдарить напоследок! В общем, образ оленя нам не показался слишком привлекательным. Когда он, побившись в последних судорогах, отбросил, как говорится, копыта, Петя вздохнул:

– Эх, ребята, оленятинки бы сейчас!

Но нам принесли в основном свинину. Ленин Иван, расставляя блюда, пояснял их содержание.

– Это «салбутес» – жареные кукурузные лепешки с индюшатиной, луком и авокадо. Бульон «пучеро» – свинина, курятина, морковь, тыква, чайоте, картошка, кусочки банана, кинза, редиска и апельсин…

– Запоминай, мамочка, – сказал Петя. – В Москве сварганишь.

– Пойо пибиль! – продолжал Ленин Иван с видом конферансье, представляющего звезд эстрады, – запеченные в банановых листьях кусочки курятины с чесноком, перцем и апельсином. И, наконец, «Пок-Чук» – жареная свинина в апельсиновом маринаде, под луковым соусом. Сейчас принесу свинину вареную с фасолью и соус «моле» – шоколад, перец и миллион трав. Наслаждайтесь, друзья!

– С чего начнем? – растерянно спросил Петя. – С этого что ли, Чука с Геком?

– Да тебе все едино, – пошутила Оля. – Лишь бы брюхо набить!

– Не обижай, мамочка! – говорил Петя, приступая к набиванию брюха. – Я очень даже разбираюсь в разных кухнях. Пицца, к примеру, гамбургер, хот-дог, пельмени в пачках. А как, бывало, почую шоколад с перцем, так весь трясусь. Я, мамуля, если по большому счету, – гурман!

– Петр, не смеши! – вдруг как-то странно хрюкнула Оля. – Ты можешь мне сказать, что сейчас ешь – свинину или курятину?

– Мамочка, это не играет значения! – хрюкнул и Петя. – Главное, чтобы вкусно и питательно.

– Думаю, мы едим свинину – предположил я, тоже немного подхрюкивая.

Вскоре мы нахрюкались вдоволь – вкусно и питательно. И сидели, прямо скажем, с отупевшими свиными рылами. За исключением, конечно, Оли.

– Что будем на десерт? – поинтересовалась она.

Я открыл меню такой толщины, что оно напоминало скрижали завета, полученные когда-то Моисеем.

Первое, попавшееся на глаза, как-то удивило, и я прочитал для смеха.

– Французский коньяк столетней выдержки. Пятьсот долларов за рюмку!

Петя опять захрюкал, а Оля сказала с некоторым вызовом:

– Вообще-то я не против. Будет, что вспомнить!

– Ну уж, мамочка, это дудки! – подпрыгнул Петя. – На пятьсот долларов можно месяц не просыхать. Доживешь до ста лет, куплю тебе бутылку соответствующей выдержки. А пока пей, чего попроще!

Оля внезапно обернулась ко мне:

– Купите даме всего одну рюмку столетнего коньяка!

– Мы, кажется, уже на «ты», – сказал я оторопело.

– Тем более, – согласилась Оля. – Так купишь или нет?

Я оказался в труднейшем положении. На этот прямой вопрос надо было отвечать однозначно. Но что? Я бегло взглянул на Петю – он отвел глаза, будто бы изучая лианы, свисавшие с потолка. Пауза затягивалась, а в голову не приходил достойный ответ.

Обычно в таких душещипательных местах повествование прерывается, и видишь мелкий хвостик: «продолжение в следующем номере». Или же внезапно начинается землетрясение.

Я тупо перебирал всяческие варианты, как гимназист, начисто позабывший, что следует за строкой – «Мороз и солнце, день чудесный…» Не мог же я попросту сказать: «Шиш тебе, Оля!» Это явно не укладывалось в мой образ. Впрочем, почему бы и не сказать – хрен с ним, с образом.

Чувствуя себя препаршиво, я выдавил:

– Кажется, у меня нет при себе нужной суммы.

Но Оля играла в быстрые шахматы.

– Ничего, – улыбнулась она. – Петр даст взаймы!

Это был сильный, но чуть-чуть неточный ход. Он подключал Петю, который, как было заметно, хотел остаться вне игры, простым зрителем.

– Я не дам ему денег, – сказал Петя угрюмо. – Мы знакомы всего неделю – чего доброго не отдаст!

– Он напишет расписку, – предложила Оля. – Или оставит чего-нибудь в залог…

– Ни расписок, ни залогов! – сказал я в отчаянии. – Мне не нужны эти деньги! Расплачусь кредитной картой.

Оля положила руку на мое плечо:

– Видишь, всегда можно найти выход – было бы желание! Кстати, мне не нравится столетний коньяк. Не хочу!

– Нет! Теперь выпьешь! – сказал я жестко, отбрасывая Олину руку и подзывая Ленина Ивана, – Ванюша, принеси-ка столетнего коньяку!

Казалось, его хватил легкий удар:

– О, простите, простите, но столетний кончился, – сказал он с таким видом, будто только что допил бутылку. – Может быть, вас устроит пятидесятилетний?

– Нет, это барахло мы не пьем, – потряс я головой. – Нету ли портвейна? «Три семерки» или «Агдам».

Это добило Ленина Ивана. Он сокрушенно вздохнул, чувствуя, что предает свое русское имя.

– Тогда три кофе! – распорядился я.

– Столетней выдержки, – добавила Оля.

Хеллоуин в Чили-Вили

В быстрых карибских сумерках чернело перед нами огромное дерево. Его крона терялась в небесах. Иначе, как древом его невозможно было назвать. Вероятно, на нем спасались от потопа Нене и Тата.

Ветви древа простирались по сторонам на многие метры. Оно было старым, это древо. И оно было голым.

А на ветвях его сидело множество громадных птиц. Казалось, это плоды древа. Длинные хвосты падали долу. Птицы были белы и недвижны. Но вдруг, внезапно, то одна, то другая пронзительно кричали загробно-металлическими голосами. Наверное, в этот самый миг где-нибудь на земле отлетала грешная душа человеческая в лучшие, надеюсь, миры.

Дрожь пробирала от этих криков, от этой неподвижности, от белизны и оголенности. Я вспомнил сирен, сгубивших приятелей Одиссея.

– Что это? – спросила Оля, бледнея и крепко цепляясь за Петю.

– Есть древо жизни, а это, судя по всему, древо смерти, – произнес я зловеще.

– Ну тебя, – сказала неуверенно Оля. – Пойдемте отсюда!

– От древа смерти не уйти, – изрек я, и, как бы подтверждая это, гаркнули пронзительно птицы. Было, похоже, что само древо кричит подземельным, корневым голосом. А после воплей наступила умопомрачительная тишина.

Можно услыхать, как поскрипывают перья длинных птичьих хвостов.

Но за этим поскрипыванием угадывалось и другое, потяжелее, повесомей – чьи-то шаги.

Кто-то черный и кривоватый возник из-за древа. А может быть, вышел из него? Дух древа?!

– Оля, – сказал он, приблизившись.

– Откуда он знает мое имя? – скороговоркой шепнула Оля, приседая и прячась за нас с Петей.

– Меня зовут дон Альфонсо, – сказал кривоватый дух. – Я стерегу паво реаль. Красивые птицы и дорого стоят.

– Оля, – поздоровался я. – Привет! Никогда не видел белых паво реаль.

– А кто они такие? – спросила, ободряясь, Оля.

– Королевские индюки, или павлины. Они могут спать только на ветках деревьев, – пояснял дон Альфонсо. – Те, что с хвостами покороче, – самки.

Под руководством дона Альфонсо мы обошли вокруг дерева. Оно уже не казалось таким зловещим. А индюки, хоть и королевские, оставались индюками. Дрыхли себе на ветках и вскрикивали спросонок…

Завершив экскурсию, дон Альфонсо кривовато ухмыльнулся.

– Хотите поглядеть на других павлинов? Тут в парке кабаре Чили-Вили! Я провожу.

– Да, пойдемте поближе к жизни! – сказал долго молчавший Петя. – Пойдем, мамочка, сегодня последний день в Канкуне – поглядим под конец кабаре.

Дон Альфонсо провел нас среди подростковых, но уже мохнатых пальм, шептавших что-то под вечерним ветром, и мы оказались у дверей кабаре. Высоко над нами, почти рядом с созвездием Льва, горели буквы «Чили-Вили».

Простившись с доном Альфонсо, мы прошли внутрь.

Странный потусторонний свет, который, вероятно, можно увидеть в конце посмертного коридора, озарял большой зал.

Среди столов возвышались круглые островки с металлическими столбами посередине. Какие-то длинные черные ящики стояли вдоль стен, и Оля с ужасом произнесла:

– Это же гробы!!!

Когда глаза попривыкли к полумраку, мы увидали торчащие тут и там кресты, под которыми белели горки разнокалиберных черепов.

– Е-мое, – охнул Петя, подаваясь к выходу.

В это время к нам подгреб небольшой скелет женского пола.

– Добро пожаловать! Бьенвенидос! Сегодня у нас Халуин – День мертвых! Где вам будет удобнее присесть?

Петя с Олей уже присели на пороге – их трудно было поднять. В конце концов, мы перекочевали за стол у одного из круглых островков.

Уже знакомый нам скелет при ближайшем рассмотрении оказался милой девушкой. На ней было чрезвычайно мало одежды, а на всем свободном пространстве белой светящейся краской нарисован костяк.

Эффект был сильный. Петя с Олей молча, затравленно озирались по сторонам.

– Ребята, – сказал я. – Нам повезло! Это же народный праздник – День мертвых. По всей Мексике его справляют. Продают шоколадные черепа и скелеты – леденцы. Веселятся от души!

Петя нервно дергал головой:

– Да уж! Тебе, мамочка, весело?

– Не дергайся, Петр! Что ты как скелет на ниточке, – сказала Оля. – Конечно, нам повезло – надо все увидеть своими глазами…

Олины глаза были широко раскрыты. Они явно сомневались, так ли уж необходимо видеть все.

Где-то ударило полночь. И в тот же миг отворились гробы. Медленно, потрясывая саванами, выбирались из них покойники. Действительно, они здорово напоминали белых павлинов с относительно короткими хвостами. Строго говоря, это были все, как на подбор, самки, покойники женского рода. В некотором танце они стремились к островкам, и вот каждая заняла свой.

На ближайший к нам остров взобралась довольно веселая покойница. Она подмигнула и, разметав длинные черные волосы, сделала пируэт вокруг металлического столба. Ее саван взлетел, как купол парашюта, и стало очевидно, что под ним ничего нету. То есть было кое-что – абсолютно голое, как у каждой нормальной покойницы, тело. Причем тело весьма живое и бодрое.

– Однако, – сказала Оля, взглянув на Петю.

– Ты, мамочка, сама говорила – надо все увидеть своими глазами, – заметил Петя, не отрывая взора от покойницы.

Она меж тем, кружась вокруг столба, медленно, но неуклонно освобождалась от савана. На прочих островах происходило аналогичное действо, которое символизировало, конечно, победу жизни над смертью.

– Ты прав – нам здорово повезло, – возбуждался Петя. – Какой мощный праздник – День мертвых!

– Элементарный стриптиз, – презрительно сказала Оля. – Надо называть вещи своими именами.

– Я не соглашусь с тобой, мамуля, – вкрадчиво ответил Петя. – Это театр! Не Чехов, конечно, но мысль заложена.

– Куда она заложена? – взорвалась Оля. – Между ног что ли?

Бывшие покойницы тем временем скинули саваны и отплясывали яростный победный танец. Они потрясали всем, что имело право и могло трястись. Они принимали разные, как принято говорить, рискованные позы, откровенно показывая, чего и где у них заложено.

– Знаете, это слишком, – вспыхивала Оля. – Бесовство! Здесь нет эстетики!

– Это спорно! – сказал я.

– Вот именно, порно! – не расслышала Оля.

– Я хотел сказать, что эстетика – вещь относительная. В разные времена у нее разные критерии. И нельзя быть у нее в рабстве.

– Верно, верно! – поддакнул Петя, бегло озираясь по сторонам. – Освобождайся-ка, мамочка, от рабства. Гляди, как свободны эти девушки.

– Ладно, Петр, – угрожающе сказала Оля, – с тобой мы еще поговорим о рабстве. А с вами, – и она сверкнула на меня глазами, – я снова перехожу на «вы». Не ожидала от вас такого мужланства.

– Простите, Оля, – сказал я примирительно. – Я и сам не ожидал, что мужланство попрет. Черт его знает, чего оно поперло?

– Вот видите, – смягчилась Оля. – Вы поймите – я же не какая-нибудь там темная овца. Я не против обнаженной натуры, секса и прочего…

– А что это прочее? – заинтересовался Петя.

– Заткнись, Петр, – отрезала Оля. – Но эти танцы у позорного столба! Это слишком! Вы согласны?

– Ну, в общем… – неопределенно сказал я, разглядывая беснующихся островитянок. На мой взгляд, они были достаточно эстетичны.

– Вы знаете, я бы и сама могла так сплясать, – доверительно сказала Оля. – То есть, конечно, не так разнуздано и дико, а, как бы точнее выразиться, – задушевно, поэтично.

Петя открыл рот:

– Ну, мамуля, ты даешь шороху! Танец маленьких голых лебедей? Это уж точно будет стриптиз и порно.

– Ты скотина, – рявкнула Оля. – Я с тобою завтра же развожусь, Фетюков!

– Завтра не выйдет – мы в самолете будем.

– Ну, хоть признай, что ты – скотина, – как-то жалобно попросила Оля.

– Признаю, мамочка, – быстро согласился Петя. – Я – скотина!

Оля вздохнула и покачала головой – было видно, что она здорово утомилась в компании мужлана и скотины.

– Вообще-то я вас понимаю – девки хоть куда! Пусть прыгают, пока могут. Не воруют – и то хорошо.

Она грустно глядела куда-то меж крестов и гробов.

– Время наше быстро уходит. И остается только об эстетике рассуждать.

– Ладно тебе, Оль, – сказал Петя ласково. – Ты у меня лучше всех этих стриптизов. Ей-богу!

– Спасибо, Петруня! – расцвела Оля. – Можешь сказать красиво, когда захочешь!

И они нежно обнялись. Да, понял я, стриптиз все-таки сближает. Есть в нем здоровое жизненное начало – гимн чему-то, победа чего-то над чем-то!

– Не хочется уезжать отсюда, – сказала Оля.

– Так в чем дело? Посидим еще, мамочка!

– Я говорю вообще – о Канкуне. Здесь приятно. Время движется и не движется, – нараспев произнесла Оля.

– Очень точно сказано, – заметил я. – Забудьте, ребята, обо всем на свете и свейте тут гнездо. Это, поверьте, ценная мысль!

Да здравствует шестое солнце!

Как же быстро ко всему привыкаешь!

Бывало, проведешь неделю в больнице, в инфекционном отделении, и уже чувствуешь себя, несмотря на отдельные тяготы, как дома. Грустно расставаться с заразными больными, с палатой, с санитарками, с обедами, развозимыми на тележках, на которых впоследствии транспортируют безвременно почивших. Думаю, и они, в свою очередь, также быстро привыкают к загробной жизни – дней за сорок.

Чего уж говорить о Пете с Олей, о крокодилах и голых собачках – я так свыкся с ними.

Более того, – что уж совсем глупо и опасно, – привык писать. Три шариковые ручки отдали концы в процессе моего, с позволения сказать, сочинительства. Записывая телефоны приятелей и прочие отрывочные сведения, они прожили бы намного дольше. Но это судьба!

Хотелось бы, конечно, верить, что их гибель не напрасна… Да, впрочем, о каких пустяках я говорю, когда на горизонте – гибель Пятого солнца! Не будем его укорять. Оно довольно прилично светило более пяти тысяч лет кряду.

Но что же с нами станется? На какое дерево влезать? Куда ни шло, если мы превратимся в птиц! Вот только бы не в павлинов.

Так или иначе, а все мы, грешные, еще вернемся в этот мир, который можно кое-как описать, но понять, простите, немыслимо.

Посидим на берегу изменившего очертания Карибского моря. Погреемся под Шестым солнцем в гнезде Времени, где обитает бессмертный и пернатый змей Кукулькан.

Во всяком случае, я уверен, что Оля с Петей встретят новое солнце, как ни в чем не бывало. Как Нене и Тата в свое время.

– Вива сексто соль! – воскликнут, выглянув между прочим из окошка дома, подобного уютному гнезду.

Прыжок назад

(Повесть острова Чаак)

Между пальмой и морем

– В моей голове сто сорок песен, – сказал дон Томас Фернандо Диас. – Это те, что со словами. Без слов в моей голове восемьсот песен. Беседа со мной, что отдых на пляже.

Похожий на сушеного морского конька он сидел под пальмой-подростком на белом песке, плавно уходящим в прозрачно-бирюзовую воду.

Близилось время заката. Песок стал бархатным, а море обмирало, поджидая красное солнце. Между ними оставалось не более получаса.

Дон Томас помалкивал весь день, а на закате говорил, глядя на солнце, море, облака, если были, катера и яхты, проходившие мимо и подходившие к небольшому причалу в бухте Калета – принять или выгрузить водолазов.

Обыкновенно дон Томас обращался к горизонту, за которым, как полагал, остались его годы…

Дон Томас Фернандо Диас прожил на острове Чаак девяносто восемь лет, и все они утекли за горизонт, на северо-запад, примерно туда, где солнце погружается в море, откуда в сезон дождей выпирают тугие человекоподобные тучи.

– Это было тогда, когда моя любимая учительница обнаружила, что я рожден, чтобы петь, – начал дон Томас, подгребая к себе обеими руками ту память, которая оказалась сегодня неподалеку. – Не помню имя того мальчика. Его папу, кого он имел в качестве отца, звали дон Транкилино. Он был начальником почты. На острове появился с тремя чемоданами, и от лица его пахло трагизмом. Все наши подумали, что начальник почты одинок.

Но вскоре под присмотром капитана Канту приплыл на шхуне сын дона Транкилино. В пути он упал за борт. Не знаю, по какой причине. Бывает, что люди падают за борт. Вот и сын дона Транкилино поступил так же. Лучше сказать, он упал вторым. Первым был матрос, которого тут же искусали и погубили акулы.

Капитан Канту приказал второму матросу достать мальчика. Но второй матрос наотрез отказался. «Уже есть один мертвый, – сказал второй матрос. – И скоро будет двое. И я не буду делать то, что вы говорите! Это то, что вы мне приказываете, чтобы я прыгнул в море. Это совершенно невозможно! Здесь все в волнах и заражено акулами, которые съедят не только мальчика, но и меня».

Так второй матрос отказался исполнять приказ. Капитан Канту, ощутив большое бесчестие, сбросил рубашку, штаны и схватил кусок веревки. И говорит: «Ты мне не подчиняешься бросаться за борт, но вот в чем ты мне подчинишься – это маневр, который я прикажу тебе выполнить».

А на шхуне стояло два мотора немецкой национальности, знаменитые «Вольверин». И капитан приказал, какой маневр делать.

Мальчик тем временем, кажется, начинал понемногу обучаться плавать. Иначе бы он уже утонул, поскольку маневр был не скор. Лучше сказать, шхуна разворачивалась очень медленно, и мальчик бы должен был утонуть, но упрямо цеплялся за волны.

Капитан прыгнул в море. Капитан Канту. Доплыл до мальчика, обвязал веревкой и тогда поднял на палубу. Ни капитана, ни мальчика не съела акула. Они, думаю, насытились первым матросом.

Но какова безрассудная смелость капитана Канту! На первой полосе юкатанской газеты появился портрет капитана. Его наградили дипломом и золотой медалью, которую он прибил к носу своей шхуны. Капитан Канту совершил много славных дел. Но сегодня я говорю о мальчике, сыне начальника почты дона Транкилино. Некоторое время он ходил вместе с нами в школу. Думаю, что в пятый класс. Мы прозвали его Мистериосо, потому что была тайна в его жизни. Хотя в то время она еще не проявилась, как следует, мы глядели на него и чуяли таинственность. Мистериосо рассказывал, что акулы заглядывали прямо ему в глаза. Посмотрят и отплывают.

В те годы мой отец посвятил себя пиратству. Можно так сказать. Он не понимал ни слова на языке индейцев майя. Но всегда искал переводчика, какого-нибудь индейца, знавшего испанский. И этот переводчик сопровождал его в путешествиях до Чумпона, по каналу Чунасче, где шли на весельной лодке, чтобы высадиться на берегу одной из двух лагун. И оттуда по тропе в гору. Я знал эту дорогу. Мой папа взял меня в одно из своих путешествий. «Познакомишься с Чумпоном, – говорил он. – Чтобы знал, кто там командует». Тогда это был главный город индейцев на Юкатане. Назывался Чумпон.

Помню, я плакал перед моим отцом, чтобы он послал меня в Мериду продолжить учение. Отец приподнял мою голову и сказал, что учение для меня закончено. «Шести классов, – сказал он. – Тебе предостаточно. Мне от тебя большой учености не надо. Ты умеешь читать и считать. Ты будешь хозяином всего, что я тебе оставлю».

Мой папа хотел стать большим другом индейцев. И он торговал с главным индейским хозяином – касике. Возил оружие и менял на чикле, древесную смолу для жевания. А чикле отправлял американцам. Они полюбили жевать это чикле с утра до вечера. Сорок человек индейцев с грузом чикле шли два дня, добираясь до лагуны Чунасче, где нагружали лодки.

А я вел счета. Индейцы совершенно не понимали простых вещей: я тебе должен, ты мне должен. «Сначала ты мне заплати, – говорил их касике. – Потом будешь иметь чикле». Индейцы не были дружелюбны. Лучше сказать, они только терпели моего отца, потому что он торговал с ними. Индейцам нравилось огнестрельное оружие.

Однажды начальник почты дон Транкилино со своим сыном и одним приятелем отправился к побережью Юкатана на маленькой барке. Поплыли порыбачить, собрать дровишек или еще что-то, не знаю.

Именно в тех местах юкатанской сельвы бродили индейцы и выходили также на берег порыбачить. Если встречали белых людей, то просто убивали. Неизвестно, зачем и почему. Вот и обнаружили дона Транкилино, начальника нашей почты, и прямо начали стрелять и убили вместе с его товарищем. Но мальчику Мистериосо простили жизнь, потому что у него с собой была одна книга.

Он имел в то время, наверное, одиннадцать лет, ходил в школу, и эта книга была с рисунками лошадей, кур, собак, кошек и других животных, а также с рассказами. Мальчик, лучше сказать, уже умел читать и писать. Ну, ему уже было одиннадцать, а в школу он пошел с семи-восьми.

Индейцы были удивлены и поражены. Они увидели эти рисунки, которых раньше никогда не видели. И простили жизнь мальчику Мистериосо. Из-за книги.

Тот, кто командовал индейским войском, один старшина, сказал: «Не будем его убивать, отведем с нами в селение Чумпон». И отвели этого мальчика Мистериосо.

Когда я думаю, что он был свидетелем, как застрелили пулями его отца – это ужасно думать об этом.

Но пока отвели мальчика в Чумпон, научили языку индейцев, а вскоре женили на девушке-метиске. Так у Мистериосо появилось новое индейское имя, новая индейская семья. И он читал вслух хозяину-касике книгу с рисунками животных. Что творилось тогда в душе мальчика Мистериосо, я не могу сказать, не знаю.

Через несколько лет, когда мы приезжали с отцом за чикле, я видел Мистериосо в Чумпоне. Он помогал нам беседовать с касике, но вел себя как настоящий индеец. К тому же у него уже было четверо детей.

Тогда мне казалось, что Мистериосо должно быть очень несчастлив. Он посмотрел мне прямо в глаза, и я вспомнил, как он переглядывался с акулами. Лучше сказать, думаю я сейчас, индейцы не убили его не только из-за книги с картинками. Наверное, заглянули в глаза. В них было много таинственности.

Он умер на нашем острове Чаак. На могильном камне написано, когда родился, сколько жил в Чумпоне. И еще: «Здесь покоится тело, которое в жизни было доном Мистериосо».

– Его жизни можно позавидовать, – вздохнул дон Томас.

Солнце уже совершенно растворилось в море, стемнело, как всегда стремительно, Горизонт исчез. А дон Томас Фернандо Диас не привык рассказывать пустоте.

В ночи он пел. Ста сорока песен со словами хватало до рассвета. А на день оставались песни без слов.

Газированная вода

В сезон дождей трудно ездить на велосипеде. Ветер сбивает и ливень таков, что захлебываешься. Надежней вынырнуть под крышей ресторанчика «Ла Чамба».

На острове Чаак все наши надевали желтые дождевики с капюшонами. Прошлогодние были умеренного цвета тыквы-калабасы, а новые – чистый лимон.

«Лимонсито, – размышлял дон Томас Фернандо Диас. – Остров калабас и лимонсито. Сеньора Хозефина купила своей голой собачке дождевик, так полицейские задержали, приняв за пьяного подростка».

Дон Томас посиживал за стойкой в «Ла Чамбе». Это было хитрое для ресторана название. В Колумбии и Венесуэле оно означало канаву или ров. В Эквадоре – пруд. А в Гватемале и на острове Чаак – работу, дело. Все наши так и говорили – пойдем «чамбеар», поработаем. Конечно, это дело нередко завершалось канавой. Большие окна ресторана запотели. Казалось, что ты в пруду. Перед доном Томасом стояла узенькая, как стилет, рюмка выдержанной текилы и блюдце с лимоном и солью. Он выпивал только в сезон дождей, обходясь остальное время лимонадом.

«Не то было раньше, – думал дон Томас Фернандо Диас. – Помню время, когда дожди выпадали газированные. Лучше сказать, похожие на газировку. Не знаю, с чем это было связано. Все наши подставляли ведра и бочки, набирали воду с шипучими пузырьками. Они, правда, быстро улетучивались, но мы успевали напиться газировки. От нее голова прояснялась.

Ну, конечно, она была без сиропа. Хотя, если хорошо вспомнить, то и от нашей дождевой газировки попахивало – в зависимости, откуда ветер. То, бывало, лангустами, то кокосами, то цветами хаккаранды.

В худшем случае навозом с асьенды дона Гало.

Остров цвел и благоухал после этих ливней. Огромные черепахи откладывали на пляжах тысячи яиц, ласточки достигали размеров фламинго, а креветки без злого умысла переворачивали баркасы.

В центре города построили великую башню с часами. Говорят, в ясные дни сам Фидель Кастро на Кубе сверял свое время с нашим. Теперь-то башня как-то приземлилась, осела что ли, не знаю.

Наш падре Себастьян из церкви Архангела Мигеля много месяцев провел на черепичной кровле, держась за крест, а потом объявил добрым прихожанам, что остров осеняет Дух Святой, которому удобно сходить на землю вместе с дождем.

Это было интересно и радостно так думать!

Все наши мокли с утра до вечера. А кто был занят в конторе, выходил помокнуть ночью. О, какое было время! С июля по октябрь никто не просыхал.

После ливней в небе появлялось множество аркоирисов – радуг. Я еще не умел считать хорошо – останавливался на десяти, но их было куда больше.

Аркоирисы упирались одним концом в наш остров и перекидывались за море, в разные страны. Иные доставали до Соединенных Штатов, Франции и до Инглатеры. Так я сейчас думаю. Но никто из наших не уезжал с острова, осененного Святым Духом. Кому бы это в голову пришло?

Лучше сказать, некоторые уезжали, но вскоре возвращались. Так дон Доминго Гарсиа уехал на Юкатан в белый город Мерида. Наверное, он там учился. Потому что вернулся необыкновенно ученым. И сразу начал строить фабрику.

Вообще-то никто не знал, что задумал построить дон Доминго. Он был скрытный человек, этот дон Доминго Гарсиа. А став ученым, совсем замкнулся.

На барках с Юкатана подвозили железное оборудование – черное, тяжелое, механическое. Было трудно разобраться – что к чему.

Ходили слухи, как я припоминаю, о железной дороге из конца в конец острова – на все семьдесят километров. Наши ребята уже бегали, гудели и пыхтели, как паровозы. Было много споров, какой величины настоящий паровоз, поместится ли на острове, не затопит ли. Лучше сказать, многие опасались.

Но не падре Себастьян. Он говорил, что Мигель-архангел не попустит дурного на наши головы, окропленные Духом Святым. Падре Себастьян выведал на исповеди у дона Доминго назначение строительства. Так мы впервые узнали о фабрике по производству сладкой газировки.

Все наши обрадовались и стали помогать дону Доминго строить первую фабрику на острове. Дон Доминго Гарсиа дал ей приятное для слуха имя «Услада». Он был очень умный – так я сейчас думаю. Он вывез рецепт сладкой газировки из города Мерида и строил фабрику прямо рядом со своим домом.

Некоторые спрашивали: зачем все это, дон Доминго? У нас газировка с неба со Святым Духом впридачу. Не хочешь ли ты сделать обман и подлог, заменив вышнее простой сладостью?

Сезон дождей три месяца в году, отвечал дон Доминго, а остальное время мы тоскуем.

Когда фабрику закончили, целый месяц, так я сейчас думаю, раздавали газировку даром – лимонад, клубничную, банановую, манговую и других вкусов, все не припомню.

Фабрика дона Доминго была автоматическая. Бутылки ехали рядами на черной ленте, наполнялись и закрывались пробками, без помощи рук. В этом была какая-то магия. Казалось, Дух Святой орудует на фабрике и поселяется в бутылках.

Я полюбил сладкую газировку на всю жизнь. Да и все наши пили ее с утра до вечера, в любой сезон.

Так дон Доминго Гарсиа прославился на острове Чаак. Его фабрику «Услада» называли освежительной. Это был человек большой сообразительности и ума. Дела у него шли так хорошо, что он открыл три аптеки, причем одна работала круглые сутки. И в ней продавались дождевики с капюшонами. Дон Доминго заказывал их с Канарских островов – европейский товар высокого качества и ярко-желтого цвета.

Наши люди перестали мокнуть под дождем. С июля по октябрь остров Чаак желтел и шуршал – то громче, то нежнее, в зависимости от материала дождевиков. Ткань разная, но всегда желтая, не могу сказать почему, не знаю.

Я и не заметил, когда кончились газированные ливни. Может быть, где-то в сельве, на окраинах, где ползают питоны и живут мапаче-носухи, выпадают до сих пор. Но в центре острова уже давно дожди без пузырьков. И больше трех аркоирисов разом не насчитать, хотя я теперь хорошо знаю арифметику.

А люди уезжают с нашего острова, чтобы не возвращаться. Как трое внуков и двое правнуков дона Доминго Гарсиа. Будто бы мало у нас места!

Лучше сказать, мне горько, что нет уже газированных дождей. Я-то их помню. Но что-то изменилось. Падре Себастьян давно на небе и в земле. Он бы объяснил – что к чему и где отыскать Святого Духа. А я не знаю».

Дон Томас Фернандо Диас допил текилу и куснул лимон. Накинул дождевик, ветхий, полупрозрачный, в котором напоминал он мошку, увязшую в янтарной смоле.

Уличное течение понесло легко – и на педали жать не надо. Лишь плавное движение руля, и дон Томас в кантине «Амиго Марио», где за игрой в кости старики дымят сигарами. Или за сигарой играют в кости.

Деревянный, крепчайших пород, стаканчик-чуррукко трескал по стойке бара, как гром, с раскатами и близкой молнией, что все же никак не пробивала густые душные облака.

Друг Марио сердечно налил текилы.

Все тут помнят газированные ливни. И ласточек величиной с фламинго. И самую высокую башню с часами. И как на остров Чаак нисходил Дух Святой.

Все помнят, но забыли.

Три кобылы

Каждое утро над островом Чаак поднимают наш флаг – красно-бело-зеленый. В это время дон Томас Фернандо Диас пьет кофе в прибрежной кондитерской и радуется флагу, огромному, как маисовое поле дона Гало.

По сторонам флага на пирсе сидят два красавца – бронзовые орлы, напоминающие издали борзых. Дон Томас до того гордится флагом и орлами – бандера и агилас! – что кофе возбуждает сверх меры.

– Однажды на острове сдохли три кобылы разом! – говорит дон Томас во внеурочный час, когда на очереди песни без слов. – Это было такое событие! Все наши перепугались и создали специальный комитет по расследованию. Лучше сказать, комиссию во главе с губернатором доном Хоакином. Прибыл ветеринар-криминалист из столицы нашего штата города Четумаль. Предполагали халатный сброс сточных вод, появление ядовитых змей или умышленное отравление – вообще бесчеловечное обращение со скотиной.

Свидетелей опрашивали в прямом эфире на радиостанции «Эль тибурон амабле», то есть «Любезная акула». Как всегда – кто-то чего-то утаивал, и следствие забуксовало. Тогда дон Хоакин вызвал федеральную полицию. Ввели комендантский час, а спиртное продавали только туристам в отелях.

Наших вообще расколоть непросто, разве что если сильно стукнуть. В таком случае выкладывают больше, чем знают. Но что знают точно – все равно не расскажут.

Однако выяснилось, что трех покойных кобыл оставил на острове Чаак испанский конкистадор Эрнан Кортес в начале шестнадцатого века, – то ли позабыл, то ли бросил как непригодных кляч.

Дон Гало получил их в наследство. В архиве муниципалитета отыскали копию завещания, которая раскрыла историческую правду.

В 1735 году прапрадед дона Гало приплыл на остров с целью разведения маиса. Может, он думал, что остров необитаем и хотел завладеть им целиком и полностью. Наверное, его неприятно поразило, так мне сейчас кажется, что на острове было полно индейцев, которые усердно строили какие-то пирамиды.

Впрочем, индейцы хорошо встретили прапрадеда дона Гало. Предложили жениться и принять участие в строительстве. Они объяснили назначение пирамид. Их заложили в честь новых богов сельвы – крупнее кабана, быстрее ягуара, сильнее крокодила. Лучше сказать, индейцы имели в виду трех кобыл Эрнана Кортеса.

Прапрадед дона Гало, конечно, не хотел молиться кобылам. Просто выследил их и запряг вспахивать землю под маис. И дела у него пошли очень хорошо в отношении урожаев, как видно из старинных документов. Он успел собрать два невиданных урожая, пока индейцы не опомнились и не убили его, чтобы освободить кобыл от работы и закончить свои пирамиды.

Примерно в то время началась Война Пирожных. Французский флот напал на Веракруз. Эти французы придумали хитрую штуку, обвинив наше правительство в долгах одному пирожнику, выходцу из Нормандии. И вот обстреляли пушками Веракруз. В битве наш генерал Анна потерял одну ногу. Лучше сказать, левую ногу. Ее отрезали после попадания ядра. Тогда наши корабли погнались за французскими и оказались у острова Чаак – не знаю, как и почему – у северной оконечности, где и бросили якорь.

Матросы сошли на остров. Они были очень горячо раздосадованы, что упустили французов. И жалели генерала Санта Анну. Когда матросы узнали, чем тут занимаются индейцы, гнев их нашел выход. Они перебили индейцев, разрушили пирамиды, на месте которых сложили храм Архангела Мигеля, где служил долго падре Себастьян. А кобыл вернули потомкам прапрадеда дона Гало, велев немедленно запрячь для вспашки маисовых полей.

Все же кое-кому из индейцев удалось спастись и переправиться на Юкатан. Они-то и начали смуту среди соплеменников, так я сейчас думаю. Лучше сказать, сообщили, как белые люди обошлись с их богами и пирамидами. Так в середине девятнадцатого века в селении Тепичла началось восстание индейцев майя, которое обернулось пятидесятипятилетней войной.

Я как раз родился, когда война закончилась позорным отделением от Мехико в пользу Белиса трех тысяч квадратных километров земли. Все наши очень переживали за эти километры.

Теперь я думаю, что в истории каждая мелочь, вроде трех кобыл Эрнана Кортеса, может привести к утрате суверенитета. Или независимости. И ведь невозможно предположить, что за что уцепится и куда потянет.

Каждый на острове Чаак принял близко к сердцу жизнь и смерть трех древних кобыл. Может быть, они помнили Христофора Колумба. А Эрнан Кортес кормил их овсом из своих рук.

Ветеринар-криминалист написал статью, где объяснял долголетие кобыл сменой часовых поясов, климата, пищи и частичным обожествлением. Возможно, предположил он, индейцы давали им плоды гуайявы, вымоченные в живой воде.

Наш губернатор Хоакин издал большую книгу с картинками. Дон Хоакин в стихах рассказывает о трех кобылах, проживших долгую насыщенную жизнь и умерших от полной дряхлости. Надо признаться, что дон Гало до последних дней пахал на них землю. Даже имена не дал. Просто – первая кобыла, вторая и так далее. Сейчас я думаю, дон Гало устыдился, поскольку все наши осуждали его – за нечуткость и равнодушие.

Когда решили воздвигнуть памятник трем кобылам, он пожертвовал миллион песо. Бронзовых кобыл поставили на пятой авениде, в центре города. Говорят, что именно здесь были когда-то три индейские пирамиды. Хотя, с другой стороны, есть указания, что на месте пирамид стоит храм Архангела Мигеля – не знаю, во что верить.

На одной кобыле сидит сам Эрнан Кортес в доспехах, на другой – наш губернатор дон Хоакин. На третьей, которая поменьше, но преобразована в жеребца, – дон Гало, в сомбреро и с початком кукурузы. С этим, я думаю, можно согласиться. Все же кобылы были его собственностью и миллион песо.

От памятника кобылам открывается прекрасный вид на пирс, где два орла и наша бандера, как парус над островом. Это очень приятно глядеть на флаг отечества! Но когда задувает зюйд-ост, я волнуюсь, как бы наш остров Чаак не уплыл в чужие воды. Он очень легок, наш остров. Как перышко птицы Чаак. Жила здесь такая птица, так я сейчас думаю, – красный клюв, белая грудь, зеленые крылья. Давний ураган Георгина вымел ее с острова.

Вот и наш остров, опасаюсь, может уплыть куда-нибудь на север. У нас нет гор, только сельва и домишки. Да громадный трехцветный парус.

Лучше сказать, наша патрия уже потеряла Техас, Калифорнию, Нью-Мехико и земли на юге до Коста-Рики. Это каждому обидно, если вспомнить и задуматься.

Когда на острове Чаак ставят бронзовые памятники, я радуюсь, потому что они куда тяжелее гипсовых и деревянных. Мне кажется, они, как якоря, удержат наш остров там, где положено.

Дон Томас Фернандо Диас, попив кофе, засыпал за столиком в прибрежной кондитерской. Там было удобно – мягкий диван и вентилятор над головой. Хозяин накрывал дона Томаса пледом, чтобы не озяб, а на столик помещал табличку «Занято». Иначе какой-нибудь пропеченный карибским солнцем гринго мог усесться, не заметив под пледом, прямо на дона Томаса Фернандо Диаса. Это было бы унизительно для всех наших.

История доктора Хуана

На острове Чаак редко умирают. Хотя есть кладбище за желтой стеной. У ворот гипсовый ангел, величиной с овцу, с факелом в руке. Ангел белый, а факел алый.

Под кокосовыми пальмами и пурпурными цветами бугамбилий около сотни могил. Все тут иноземцы – приехали, прожили счастливо, скончались в мире.

Тех, кто родился на острове Чаак, вообще нет на кладбище. Наши не бессмертны, но как-то усыхают, уходят без тленных останков. Вроде испаряются. Исчезают, как пузырьки из газированных ливней.

В пяти кварталах от бронзовых кобыл стоит трехметровый памятник Камарону, то есть здешней карибской креветке. По словам дона Томаса, это натуральная величина – таких размеров достигали креветки, когда Святой Дух нисходил на остров в сезоны дождей.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания