книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Нора Робертс

Искушение злом

Пролог

Ритуал начался через час после захода солнца. Идеальная окружность в девять футов[1] была подготовлена заранее – ее очистили от молодой поросли и посыпали «священной» землей, взятой из могилы младенца.

Облака – таинственные и мрачные – словно исполняли танец на фоне луны.

По кругу стояли тринадцать человек, облаченных в черные плащи с капюшонами. Вдруг за ними, в лесу, закричала сова… Что можно было услышать в ее крике – жалость или сочувствие? Вслед за этим прозвучал колокол, потом все смолкло. Лишь в молодой весенней листве был слышен слабый шелест ветра.

В левой части круга была яма. Там разгорался огонь. Скоро, очень скоро, здесь будет суждено взметнуться пламени! Что его вызовет: тот самый ветер или иные силы?

Шабаш[2] – на этот раз Рудмас – происходил накануне первого майского дня. В эту весеннюю ночь будет празднество и, конечно, жертвоприношение во имя плодородия женского начала и мужской силы.

В круг вступили две женщины, облаченные в красные плащи. Их очень бледные лица, на которых выделялись ярко-малиновые губы, не были скрыты капюшонами. Эти жрицы предстоящего действа напоминали уже насытившихся вампиров.

Одна из женщин – ей накануне в деталях объяснили все особенности ритуала – сбросила плащ и предстала обнаженной перед другими его участниками в свете десяти черных свечей. Через минуту она легла на доску, отполированную до зеркального блеска. Она будет алтарем живой плоти, девственницей, которой всем предстоит поклоняться. То, что в жизни ремеслом этой женщины была продажная любовь, ровным счетом никого не беспокоило. И как было не залюбоваться ее густыми кудрями и широкими бедрами!

Верховный жрец, надев маску Мендеса[3], запел на вульгарной латыни. Очень скоро, замолчав, он простер руки вверх, и тут же зазвонил колокол, знаменующий то, что воздух вокруг очистился.

Из ямы, где уже видны были языки пламени и высоко взлетали искры, доносился запах паленого. По стволам окаймлявших круг деревьев двигались страшные тени.

Из укромного места в кустах за всем этим наблюдала маленькая девочка. Глаза ее были широко открыты и светились любопытством.

Девочка стала искать взглядом своего отца. Она спряталась в его машине и сейчас представляла, как разыграет папу. Когда он вел автомобиль через лес, темнота ее совсем не испугала. Девочка ничего не боялась и даже смеялась про себя. Какая интересная игра!

Сначала она ждала удобного момента, чтобы выпрыгнуть из машины и подбежать к отцу. Но… он надел длинный черный плащ, как и все остальные, и теперь девочка не могла точно сказать, кто из них ее папа. Потом ее одновременно ошеломила и удивила обнаженная женщина… То, чем занимались здесь взрослые, игрой уже не казалось.

Маленькое сердечко часто-часто забилось, когда мужчина в маске козла снова начал петь что-то непонятное.

– Мы взываем к Амону[4], богу жизни и всего сущего. Взываем и к Пану[5], провозвестнику страсти.

После того как он произносил каждое имя, все остальные повторяли его. Перечень был долгим.

Потом все стоящие на поляне раскачивались из стороны в сторону, издавая низкий гул, пока верховный жрец пил из серебряной чаши. Допив, он постановил чашу на алтарь – на грудь лежащей на доске женщины – и взял в руки нож. Указав на юг, восток, север и запад, жрец воззвал к четырем князьям тьмы.

Сатана, повелитель огня,

Люцифер, светоносец,

Белиал, не имеющий властелина.

Левиафан, змей глубин.

– Аве, сатана! – подхватили люди в черных плащах.

Девочка, стоявшая в кустах, затряслась от страха.

– Я взываю к тебе, повелитель, князь тьмы, король ночи, разверзни врата ада и услышь нас! – Теперь жрец уже не молился, а выкрикивал слова как приказ. В его руках был пергамент, и блики пламени просвечивали сквозь него, словно кровь. – Мы просим плодородия нашей чаше, просим изобилия! Уничтожь наших врагов, пошли немощь и боль тем, кто хочет помешать нам. Мы, преданные тебе, уповаем на благополучие в своих делах и наслаждения. – Он положил руку на грудь женщине, символизирующей алтарь. – Мы берем то, что хотим, во имя твое, повелитель мук. Во имя твое мы говорим: «Смерть слабым! Благополучие сильным!» Наши жезлы твердеют, наша кровь кипит. Пусть наши подруги сгорят в огне страсти. Пусть они получат нас без остатка.

Голос мужчины по мере того, как он продолжал взывать к силам ада, звучал все громче. Он наколол пергамент на конец ножа и держал его над свечой до тех пор, пока от старой бумаги ничего не осталось – лишь дым. Двенадцать фигур, окружавшие своего верховного жреца, мерно раскачивались.

Он положил женщине руку на холм Венеры, и опытная жрица любви застонала, начала двигаться…

В эту минуту двое в плащах втолкнули в круг черного козленка. Видимо, он был скрыт под складками их одеяний. Животное дрожало от ужаса. Люди продолжали петь, но теперь это было больше похоже на крик. Кто-то занес над козленком атамас – обрядовый нож. Остро наточенное лезвие мерцало в свете луны, от которой отступили облака.

Когда девочка, сжавшаяся от страха в комочек, увидела, как это лезвие вонзилось в шею козленка, она инстинктивно попыталась закричать, но тут же подавилась криком. Она хотела бежать отсюда, но не могла пошевелиться. Малышка закрыла лицо руками, судорожно всхлипывая.

Когда она осмелилась снова посмотреть на то, что происходит в этом страшном круге, там текла кровь. Ее собирали в ту самую серебряную чашу. Голоса мужчин слились в сознании девочки в рычание. Она, оцепенев, смотрела, как люди в черных плащах бросили обезглавленного козленка в огонь.

Теперь запах паленого мяса пропитал весь воздух вокруг…

Мужчина в маске козла захохотал и сорвал с себя плащ. Он остался голым – тело у верховного жреца было очень белое и блестело от пота, хотя ночь казалась прохладной. На его груди висел серебряный амулет, весь покрытый какими-то символами. Жрец раздвинул ноги той, что была сегодня алтарем на этой сатанинской службе, и сильным движением вошел в нее. Другой мужчина издал пронзительный вопль и бросил на землю вторую женщину… Все остальные сорвали с себя плащи и стали танцевать вокруг ямы, откуда доносился смрад горелой шерсти и мяса.

Потом девочка увидела отца, своего собственного папу, погрузившего кисти в чашу. Он бесновался вместе с остальными, и по его пальцам стекала кровь…

Часть I

1

Клер Кимболл проснулась от того, что кричала.

Затаив дыхание, покрытая холодным потом, она съежилась под простыней. Трясущейся рукой нащупала кнопку на лампе около кровати. Ее света показалось недостаточно, и Клер встала, чтобы включить все остальные светильники. Маленький альков залил яркий свет. Молодая женщина достала из сумки, лежавшей около кровати, пачку сигарет, вытащила одну и щелкнула зажигалкой. Руки ее по-прежнему дрожали.

Клер села на край кровати и жадно затянулась.

Почему этот сон снова вернулся?

Ее психоаналитик сказал бы, что это ожидаемая реакция на то, что мать Клер недавно вышла замуж – подсознательно можно было почувствовать предательство по отношению к отцу.

Но это чушь…

Молодая женщина выпустила к потолку струю дыма.

Ее мать прожила вдовой больше двенадцати лет. Конечно, любая здравомыслящая и любящая дочь пожелала бы ей снова обрести семейное счастье. Любящей дочерью Клер назвать точно нельзя. Относительно здравомыслия молодая женщина была не столь уверена.

Она вспомнила, когда ей впервые приснился этот сон. Клер тогда было пять лет, и она так же, как сейчас, проснулась от своего крика. Все было точно так же, как сегодня. Тогда родители тут же прибежали в комнату, чтобы успокоить ее. Явился даже ее брат-близнец Блэйр с округлившимися от удивления глазами. Мать увела Блэйра, а отец остался с ней. Он стал тихо, спокойно убеждать дочку в том, что это был всего лишь сон, дурной сон, который его малышка скоро забудет.

И она забыла. Надолго. Но потом сон вернулся. Он стал мучить Клер, когда ее уделом становились напряжение, усталость или слабость.

Она потушила сигарету и надавила пальцами на глазные яблоки. Ну что же… Сейчас она действительно испытывает напряжение. До ее персональной выставки осталось меньше недели. Несмотря на то что Клер лично отобрала каждую скульптуру для показа, ее терзали сомнения.

Возможно, причиной всему стали восторги критиков два года назад, во время ее дебюта. Теперь, когда Клер была на гребне волны успеха, потерять можно было многое. Она-то знала, что отобранные работы были лучшими, но если их признают посредственными, значит, и она, как художник, посредственность.

Может ли быть более ненавистное определение?

Клер поняла, что спать уже не сможет. Значит, нужно заняться делами. Она поднялась с кровати и раздернула шторы. Как раз всходило солнце. Центр Манхэттена окрасился в розовый цвет. Открыв настежь окно, Клер поежилась – весеннее утро оказалось холодным.

Было непривычно тихо. Где-то вдали раздавался шум мотора грузовика, забиравшего мусор и сейчас завершавшего свой объезд. На перекрестке Клер увидела бездомную, толкавшую тележку со всеми своими пожитками. Скрип ее колес и был самым громким звуком.

В пекарне напротив, тремя этажами ниже, горел свет. До Клер доносились слабые звуки арии из «Риголетто». Звуков почти не было, а запахи имелись – волшебный аромат выпекаемого хлеба. Тут вернулись и звуки – мимо пронеслось такси, которому не мешало бы проверить в сервисе клапана. Затем вновь наступила тишина. Клер показалось, что она осталась в городе одна.

«Этого ли мне хотелось? – задумалась молодая женщина. – Остаться одной… Найти какую-нибудь нору и зарыться в нее?»

Временами Клер чувствовала себя словно отрезанной от всего остального мира, но покоя ей это не приносило.

Не в этом ли кроется причина ее неудачного замужества? Она любила Роберта, но ни минуты не чувствовала внутренней связи с ним. Когда они развелись, радости у нее не было, но и большого горя тоже.

А может быть, ее психоаналитик прав и она действительно похоронила глубоко в себе все горе, всю печаль и всю тоску, которые испытала после смерти отца? Этим своим переживаниям она и давала выход в искусстве.

Но в конце концов, что с ней не так?! Клер попыталась сунуть руки в карманы и только тут увидела, что на ней почти ничего нет. С карманами, во всяком случае. Это нужно быть ненормальной, чтобы стоять перед открытым окном в Сохо, одетой всего лишь в трусики и майку с надписью «Приласкай киску».

«Ну и черт с вами со всеми!» – подумала Клер и высунулась из окна чуть ли не наполовину. Может быть, она и правда ненормальная.

Молодая женщина стояла, наблюдая за набиравшим силу светом и прислушиваясь к появляющемуся то тут, то там шуму. Город просыпался.

Рыжие волосы Клер после беспокойного сна были растрепаны. Лицо, когда она наконец отошла от окна и глянула на себя в зеркало, показалось бледным и уставшим.

Ну что же, нужно начинать работать! Пора переходить в ту часть студии, что отведена под мастерскую.

В начале третьего раздался звонок в дверь. Он звучал как назойливая пчела, пробиваясь сквозь музыку Моцарта, слышавшуюся из стереоколонок. Сначала Клер решила не обращать на звонок внимания, но новая работа продвигалась не очень хорошо, и внезапное вторжение могло стать подходящим предлогом для перерыва. Она выключила ацетиленовую горелку, которой сваривала каркас скульптуры. Пересекая мастерскую, стянула с рук перчатки, но защитные очки, шапочку и фартук снимать не стала.

Клер включила переговорное устройство.

– Да?

– Открывай! Это я.

– Поднимайся, – молодая женщина набрала код своей квартиры и нажала кнопку лифта, отправив его вниз.

Теперь она сняла шапочку и защитные очки и на ходу повернула скульптуру.

Работа стояла на столе, где Клер всегда делала сварку, в глубине мастерской в окружении инструментов – молотков, резцов, долот и прочего. Баллоны с ацетиленом и кислородом располагались в углу на стальной тележке. Под ними лежал лист металла, защищавший пол от искр.

Большая часть мастерской была заставлена материалами – кусками гранита, брусками вишневого дерева и ясеня, стальными трубами и прочим. Тут же находились инструменты для обтесывания, откалывания, шлифовки и сварки. Клер всегда нравилось видеть все это вокруг.

Она подошла вплотную к объекту своих теперешних стараний. Глаза молодой женщины сузились, губы сжались. Ей вдруг показалось, что скульптура тянется к ней… Клер даже не обернулась, когда услышала, что дверь открылась.

– Ну что же! Можно было догадаться… – Анжи Ле Бо откинула назад свои черные кудрявые волосы и нахмурилась. – Я звонила тебе по телефону сто раз.

– Я отключила звонок. Автоответчик все записывает. Что ты об этом думаешь, Анжи?

Подруга глубоко вздохнула, глядя на скульптуру на рабочем столе.

– М-да. Хаос.

Клер кивнула.

– Ты права. Похоже, в данном случае я пошла не тем путем.

– Ну и оставь ее.

Анжи пересекла мастерскую и выключила музыку. Клер проводила ее взглядом и ничего не сказала.

– Черт побери, Клер! Мы с тобой договорились встретиться в «Русской чайной» в половине первого.

Клер посмотрела на подругу. Анжи, как всегда, была эталоном элегантности. Ее темная кожа и резкие черты лица прекрасно оттенялись синим костюмом от «Адольфо» и огромными жемчужинами в ушах. Кожаная сумочка и ярко-красные туфли – одного оттенка. Анжи любила, чтобы все подходило друг к другу, чтобы все было на месте. Ее туфли были аккуратно сложены в прозрачные пластиковые коробки, чтобы видеть, что в них, а сумки – легендарная коллекция – хранились в отдельных ячейках в специально сделанном для них шкафу.

Сама же Клер считала удачным день, когда ей удавалось найти две туфли из одной пары в черной дыре своего шкафа. Сумок у нее было две – хорошая черная кожаная и огромная торба из текстиля. Клер не раз задумывалась о том, каким образом она и Анжи – такие разные во всем – стали подругами. И продолжают оставаться ими.

Но, похоже, сейчас их дружба была под вопросом… Темные глаза Анжи горели гневом, а барабанная дробь длинных ярко-красных ногтей, выстукивающих что-то резкое по сумке, совпадала с притопыванием ноги.

– Так и стой!

Клер заметалась по мастерской, чтобы найти в своем беспорядке рисовальную доску с прикнопленным к ней листом бумаги. Она отбросила в сторону свитер, шелковую блузку, нераспечатанное письмо, пустую пачку сигарет, пару романов в мягкой обложке и пластиковый пистолет, стреляющий водой.

– Черт побери, Клер…

– Нет, нет! Стой на месте!

Доска уже нашлась. Клер кинула в сторону диванную подушку и схватила меловой карандаш.

– Ты прекрасна, когда злишься.

– Ну что с тобой будешь делать! – расхохоталась Анжи.

– Вот так, вот так! – карандаш метался по доске. – Боже мой, какие скулы! Кто бы мог подумать, что для этого нужно смешать кровь индейцев племени чероки, французов и жителей Африки? Можешь чуть-чуть порычать?

– Оставь ты эти глупости! Тебе нет прощения! Я час просидела в «Русской чайной»… Пила воду и разглядывала скатерть.

– Прости меня. Я забыла.

– Как всегда.

Клер отложила набросок в сторону, зная, что Анжи посмотрит его в ту же самую минуту, как она отвернется.

– Хочешь есть?

– Я съела горячую сосиску в такси.

– Это не в счет. Пойду что-нибудь приготовлю, а ты мне расскажешь, о чем мы должны были поговорить.

– О выставке, балда! – Анжи посмотрела на набросок и улыбнулась.

Клер изобразила ее с пламенем, вырывающимся из ушей. Анжи глянула по сторонам в поисках места, где можно было бы сесть, и в конце концов устроилась на подлокотнике дивана. Бог его знает, что еще могло скрываться под подушками у ее подруги…

– Ты когда-нибудь здесь разберешься?

– Нет. Мне все это нравится, – Клер вошла на кухню, которая сообщалась с мастерской. – Беспорядок помогает мне творить.

– Можешь эту чушь о настроении художника рассказывать кому-нибудь другому, Клер. Я-то знаю, что ты просто ленивая растяпа.

– Что правда, то правда, – она протянула Анжи коробку шоколадного мороженого и чайную ложку. – Будешь?

– Нет. Но ты же хотела что-нибудь приготовить!

Анжи безмерно удивляло, что Клер могла есть что угодно, как только у нее возникало желание, а возникало оно часто, и при этом оставаться стройной.

Сейчас Клер не была доской, как в детстве, но у нее не имелось повода для того, чтобы каждое утро вставать на весы, как это делала подруга. Анжи смотрела, как Клер, надев на рабочий комбинезон фартук, поглощает калории, которые не принесут ее формам никакого вреда.

А еще Клер совсем не красилась. По ее коже были рассыпаны неяркие золотистые веснушки. Глаза, немного более темного янтарно-золотого цвета, на узком лице с небольшим ртом и маленьким носом казались громадными. Несмотря на непослушную гриву рыжих волос, достаточно длинных для того, чтобы стянуть их в «хвост» резинкой, а также на довольно высокий рост, в Клер было что-то хрупкое. Это и заставляло тридцатилетнюю Анжи чувствовать за подругу материнскую ответственность, хотя разница в возрасте у них была всего два года.

– Девочка, когда ты научишься есть сидя?

Клер улыбнулась и подцепила еще мороженого.

– Ну вот, ты заботишься о моих манерах. Значит, я прощена, – она примостилась на стуле. – Я действительно виновата перед тобой и прошу прощения.

– Это становится невыносимо! Как насчет того, чтобы писать себе записки?

– Я их пишу, а потом забываю, куда положила.

Ложкой с мороженым Клер обвела свою огромную захламленную студию, большую часть которой занимала мастерская. Диван, на подлокотнике которого сидела Анжи, был здесь одним из немногих предметов мебели. Впрочем, имелся еще стол, заваленный горой газет, журналов и пустых бутылок из-под пепси и колы. Второй стул оказался задвинутым в угол, и на нем покоился бюст из черного мрамора. Скульптуры – одни законченные, другие заброшенные – сидели, стояли или опирались на что-то всюду, где только было возможно.

Кухня и маленький альков, служивший спальней, занимали совсем немного места. Все огромное помещение, где уже пять лет жила Клер Кимболл, было святилищем ее искусства.

До восемнадцати она старалась соответствовать представлениям своей матери о чистоте и порядке, но потребовалось меньше трех недель самостоятельной жизни для того, чтобы Клер поняла, что естественная среда ее обитания – беспорядок, и только он.

Она ласково улыбнулась Анжи, в третий раз обводившей глазами студию.

– Как ты можешь что-нибудь найти в таком бедламе? Да еще все бесконечно забываешь! Я иногда удивляюсь, как ты помнишь о том, что утром нужно встать с постели!

– Ты просто беспокоишься о выставке, – Клер отложила в сторону коробку наполовину съеденного мороженого.

«Здесь оно, наверное, и растает», – подумала Анжи и тяжело взохнула.

Она взяла пачку сигарет и отыскала зажигалку.

– Волноваться из-за этого бесполезно, – между тем продолжала Клер. – Им либо понравится то, что я делаю, либо не понравится.

– Верно. Тогда почему ты выглядишь так, словно спала четыре часа?

– Пять, – слегка улыбнулась Клер, но улыбка тут же сошла с ее лица. Говорить об увиденном сне она не хотела. – Я напряжена, но не взволнована. Достаточно того, что волнуеетесь ты и твой муж.

– Жан-Поль действительно ужасно переживает, – кивнула Анжи.

Она уже два года была женой владельца галереи и сильно зависела в своих суждениях от его представлений об искусстве. Впрочем, от его тела Анжи зависела не меньше.

– Это первая выставка в новой галерее. Речь идет не только о тебе.

– Я знаю, – глаза Клер на мгновение затуманились, когда она подумала о том, сколько денег и времени потратили супруги Ле Бо на свою новую галерею, которая значительно превышала по размерам ту, которой Жан-Поль владел раньше. – Я не подведу вас.

Анжи чувствовала, что, хотя Клер очень не хотела этого показать, волновалась подруга не меньше, чем они сами.

– Мы это знаем, – улыбнулась Анжи, желая разрядить обстановку. – На самом деле мы рассчитываем после твоей выставки стать в Уэст-Сайде галереей номер один. А сейчас я пришла, чтобы напомнить тебе о завтрашних интервью. В десять утра ты разговариваешь с журналистом из «Нью-Йорк таймс», а во время ланча – с корреспондентом «Форбс».

– О нет!

– На этот раз ты не отвертишься, – Анжи погрозила ей пальцем. – С первым ты увидишься у нас дома. Я содрогаюсь при мысли, что интервью может состояться здесь.

– Ты просто хочешь все слышать.

– И это тоже. Ланч с журналистом из «Форбс» в «Ле Сё», ровно в час.

– Я хотела посмотреть, как идет подготовка в галерее.

– На это времени хватит. Я буду у тебя в девять, чтобы убедиться, что ты встала и оделась…

– Ненавижу интервью, – пробормотала Клер.

– Тяжело, – подруга взяла ее за плечи и поцеловала в обе щеки. – Знаешь, что? Пойди отдохни. Ты действительно выглядишь уставшей.

Клер смотрела на нее с недоумением. Анжи уже стояла на пороге.

– А разве ты не подберешь для меня одежду?

– Может быть, и это придется делать.

Оставшись одна, Клер несколько минут сидела, задумчиво глядя прямо перед собой. Она действительно не любила давать интервью, особенно отвечать на вопросы о детстве и личной жизни. В ее понимании интервью – это процесс, когда тебя изучают и измеряют, если не сказать, препарируют. Впрочем, как и большинство неприятных мыслей, которых нельзя было избежать, Клер быстро выбросила все это из головы.

Она устала, слишком устала, чтобы собраться с силами и снова заняться недоделанной скульптурой. И надо признать, что все, что она начинала в последние несколько недель, заканчивалось неудачей. Но Клер была слишком напряжена, чтобы заснуть, и даже смотреть дневные программы телевидения она сейчас не могла.

Молодая женщина подошла к большому сундуку, который служил в ее мастерской сиденьем, столом и вообще всем чем угодно. Порывшись, она достала свое платье, в котором была на выпускном балу, четырехугольную шляпу магистра искусств, свадебную вуаль, вызвавшую у нее сразу три чувства – удивление, радость и сожаление, – пару теннисных туфель, казалось бы потерянных навсегда, и наконец, альбом с фотографиями.

«Мне одиноко, – призналась она себе, усаживаясь на подоконник, через который перевешивалась рано утром. – И уж если родные сейчас далеко, по крайней мере с ними можно встретиться на старых фотографиях».

Первая карточка заставила Клер улыбнуться. Это был затертый снимок «Полароидом». Она и ее брат-близнец Блэйр, совсем маленькие.

«Блэйр и Клер», – подумала молодая женщина и вздохнула.

Как часто они с братом ворчали по поводу решения родителей назвать их именно так! Фотография была явно не в фокусе. Типичная работа их отца. Он в жизни ни разу не сделал четкого снимка.

– С механикой я не в ладах, – всегда говорил папа. – Дайте мне в руки что-нибудь с кнопками или с шестеренками, и я все сломаю. А вот если вы насыпете мне в ладонь семена и предоставите в мое распоряжение немного земли, я выращу для вас самые красивые цветы на свете.

«И это правда», – подумала Клер.

Ее мать сама чинила тостеры и устраняла засоры в раковинах, в то время как Джек Кимболл орудовал мотыгой, лопатой и садовыми ножницами, превращая их садик в лучший во всем городе. Они жили в Эммитсборо, штат Мэриленд.

А вот и доказательство этого, на фотографии, снятой мамой. Снимок, кстати, идеально отцентрован и в фокусе. Маленькие близнецы Кимболлы лежат на подстилке на прекрасно подстриженном газоне. За ними чудесная клумба. Хризантемы, лилии, разноцветные васильки…

Следующей была фотография ее матери. Клер внезапно поняла, что смотрит на женщину, которая на снимке моложе, чем она сейчас. Светлые, медового оттенка волосы Розмари Кимболл взбиты и залиты лаком, как предписано модой шестидесятых годов. Она улыбается, готовая рассмеяться. На одной коленке – сын, на второй – дочь.

«Какая же мама была хорошенькая», – подумала Клер.

Светлые волосы, голубые глаза, правильные черты лица, стройная фигурка… Несмотря на «бабетту» и яркую косметику, царствовавшую в те времена и кажущуюся столь странной сегодня, Розмари Кимболл была очаровательной женщиной. И осталась такой же.

А вот и ее муж Джек, в шортах и с грязными коленями. Конечно, возился в саду. Мистер Кимболл опирается на мотыгу и улыбается прямо в объектив. Его рыжие волосы подстрижены ежиком, а на бледной коже заметны следы солнечного ожога. И хотя супруг Розмари давно вышел из мальчишеского возраста, он все еще ведет себя и выглядит как юнец. Нелепое чучело, обожающее цветы.

Сдерживая слезы, Клер перевернула страницу. Ее взору предстали рождественские фотографии. Она и Блэйр около елки. Несмотря на то, что они близнецы, между нею и братом было мало сходства, Блэйр похож на маму, а Клер на папу, как будто дети выбрали, кого они больше любят, еще в утробе. Блэйр выглядит безупречно, начиная от кудряшек на голове и заканчивая белыми носочками. Обруч на голове Клер свободно болтается, а белые чулки собрались на коленках. Она была гадким утенком. Превратился ли он в прекрасного лебедя?

Молодая женщина стала дальше смотреть семейные фотографии. Пикники и дни рождения, каникулы и просто минуты отдыха. Иногда в альбоме попадались фото друзей и родственников. А вот Блэйр в форме музыкальной школы марширует по главной улице их городка на параде в День поминовения. Вот Клер, обнявшая рукой Паджа – гончую, которая была их любимицей больше десяти лет. Вот они с братом в детском шалаше, сооруженном мамой во дворе за домом. Родители, одетые в свои лучшие костюмы, напротив церкви в пасхальное воскресенье. Это уже после того, как ее отец внезапно стал рьяным католиком.

Были в альбоме и газетные вырезки. Мэр Эммитсборо награждает Джека Кимболла почетным значком в знак благодарности за его работу на благо города. Выписка об отце и «Кимболл риэлти», преподносящая его фирму, имеющую четыре отделения, как воплощение американской мечты, дело рук одного человека, выросшее и развившееся в гордость всего штата.

Самой большой его сделкой была продажа фермы с большим участком земли строительному холдингу, специализировавшемуся на торговых центрах. Некоторые горожане жалели, что около Эммитсборо появится комплекс из магазинов, кафе и кинозалов, но большинство было согласно с тем, что развиваться необходимо. Больше рабочих мест, больше товаров, больше развлечений.

На церемонии, когда в фундамент первого здания торгового центра закладывали камень, ее отец стоял среди самых уважаемых людей города.

Затем он стал пить…

Сначала никто ничего не замечал. От Джека Кимболла действительно иногда пахло виски, но он продолжал работать, продолжал заниматься садом. Чем ближе к концу подходило строительство торгового центра, тем чаще от отца пахло спиртным.

Через два дня после торжественного открытия нового комплекса, жаркой августовской ночью он осушил бутылку виски и вывалился из окна своего кабинета в мансарде. Или выпрыгнул…

Дома в это время никого не оказалось. Мама была на собрании женского клуба, проходившем один раз в месяц. Обед, кинофильм и сплетни. Блэйр ушел с друзьями в двухдневный поход. А Клер только подходила к дому. Ее переполняли чувства… Голова кружилась после первого свидания.

Сейчас, с закрытыми глазами, стиснув в руках альбом, она снова стала шестнадцатилетней девочкой, чересчур высокой для своего возраста и очень худенькой. Ее большие глаза излучали восторг от всего того, что недавно произошло.

Ее поцеловали на чертовом колесе. В руках Клер держала маленького плюшевого слоника, стоившего Бобби Мизу семь долларов и пятьдесят центов. Он выиграл их в тире, сбив какие-то там фигуры.

Клер перестала слышать шум проезжавших мимо нее машин. Она вообще ничего не слышала. В голове девочки сложилась четкая картина. Она была уверена, что отец ее ждет. Папа ведь видел, что за ней зашел Бобби. Клер надеялась, что они с отцом сядут вместе на старые качели около крыльца, как часто это делали. Мотыльки будут биться о светящийся фонарь, кузнечики стрекотать в траве, и она расскажет ему о том, что произошло.

Клер поднялась по ступеням, ее теннисные туфли ступали совсем бесшумно. Она все еще чувствовала возбуждение и потребность поделиться своей радостью. Дверь в спальню родителей оказалась открыта, и Клер вбежала туда.

– Папа?

В свете луны она увидела, что кровать еще не разобрана. Клер вышла из спальни и пошла в отцовский кабинет, в мансарду на третий этаж.

Он часто работал здесь поздно вечером. Или выпивал… Клер откинула в сторону эту мысль. Если бы отец сейчас сидел с бутылкой виски, она бы уговорила его спуститься вниз, сварила кофе и болтала бы с ним до тех пор, пока с его лица не ушло напряжение, столь частое в последнее время. Папа бы улыбнулся, и его рука обхватила бы ее за плечи.

Клер увидела свет из-под двери отцовского кабинета. Сначала она по привычке постучала. Даже в такой дружной семье, какая была у них, детей приучили уважать желание других побыть в одиночестве.

– Папа, я вернулась.

Ответа не последовало. В эту минуту Клер овладело необъяснимое желание повернуться и убежать. Во рту появился медный привкус – это был вкус страха, тогда еще нераспознанный ею. Она немного отступила назад… Потом поборола это ощущение и взялась за дверную ручку.

– Папа?

Клер молилась в надежде, что не увидит его рухнувшим грудью на стол и издающим пьяный храп. Но ведь храпа не слышно… Эта мысль обожгла ее. Она разозлилась, что отец испортит такой замечательный вечер в ее жизни. Ведь он ее папа! Он должен ее ждать. Он не может подвести. Клер открыла дверь.

В первое мгновение она была озадачена. Кабинет оказался пустым, хотя свет горел и большой переносной вентилятор гонял воздух. Обоняние уловило запах. Виски. Под теннисной туфлей хрустнуло стекло. Бутылка «Уайт хорс».

Он что, вышел? Он что, осушил бутылку, бросил ее на пол и куда-то отправился?

Сначала Клер почувствовала ужасный стыд. Теперь-то она понимала, что такой стыд может чувствовать только подросток.

Кто-нибудь мог его увидеть – ее друзья, их родители. В таком маленьком городке, как Эммитсборо, все друг друга знают. Она умрет со стыда, если узнает, что кто-нибудь натолкнулся на ее отца, пьяного, шатающегося из стороны в сторону.

Сжимая плюшевого слоника – первый подарок от мальчика, – Клер стояла посреди комнаты с покатым потолком и мучительно размышляла, что ей делать.

«Если бы мама была дома, – подумала она с неожиданной яростью, – если бы мама была дома, он бы не ушел. Она бы его уговорила и успокоила, уложила спать. И Блэйр тоже отправился в этот дурацкий поход со своими друзьями-кретинами. Наверное, сейчас они пьют пиво около костра, листают «Плейбой» и ухмыляются. И я тоже ушла…»

Клер готова была расплакаться, не зная, что делать. Надо ждать или лучше пойти его искать?

Она пойдет искать. Приняв решение, девочка подошла к столу, чтобы выключить лампу. Под ногами хрустели осколки.

«Странно, – подумала она. – Как столько осколков могло оказаться здесь, рядом со столом? Под окном?»

Клер перевела взгляд с осколков на высокое узкое окно, около которого стоял рабочий стол отца. Оно было не открыто, а разбито. В раме оставались куски стекла. На ватных ногах она сделала вперед шаг, затем второй и посмотрела вниз. Там, на вымощенной плитами площадке внутреннего дворика, лицом вниз лежал ее отец. Его насквозь пронзили два кола, которые он врыл накануне для своих роз.

Клер помнила, как она ринулась туда. Молча – крик замер в груди. Спотыкаясь на ступеньках, падая, снова поднимаясь, она пробежала по длинной прихожей, выскочила на кухню, потом через заднюю дверь на улицу.

Отец лежал весь в крови, переломанный… Клер повернула его голову. Рот был открыт, как будто папа сейчас заговорит или закричит. Остекленевшие глаза уже ничего не видели. Из спины торчали острые концы кольев, пропитанные свежей и уже запекшейся кровью.

Она трясла его и пыталась поднять. Упрашивала, умоляла и обещала, но все это уже было бесполезно. Клер чувствовала запах крови, его крови, мешавшийся с ароматом столь любимых отцом роз.

Тогда она закричала. И кричала до тех пор, пока не сбежались все соседи.

2

Шериф Кэмерон Рафферти ненавидел кладбища. И дело тут вовсе не в суеверии. Кэм был не из тех, кто обходит стороной черных кошек или стучит по дереву. Причина в том, что кладбищенская атмосфера противоречила его внутреннему состоянию, а Рафферти этого не переносил. Он понимал, что не будет жить вечно – как полицейский, знал, что рискует жизнью больше, чем кто-либо из тех, кто выбрал себе другую профессию. Но будь он проклят – надгробные камни и букеты увядших цветов не должны напоминать ему об этом.

И тем не менее сейчас Рафферти пришел взглянуть на могилу, а большинство могил, как правило, собирает вокруг себя компанию, превращаясь в кладбище. Это кладбище принадлежало католической церкви во имя Девы Марии и располагалось на холме в тени старой колокольни. Каменная церковь, небольшая, но крепкая, стояла здесь уже сто двадцать три года. Участок земли, отведенный для почивших католиков, был огорожен ажурной железной решеткой. Большая часть ее острых наконечников покрылась ржавчиной, а многих и вовсе не было, но кто будет обращать на это внимание?

Многие жители города были прихожанами храма Господня на улице Мэйн и лютеранской церкви прямо за углом на Поплар. Имелись и приверженцы Римско-католической церкви, которые ходили в другую церковь, а также предпочитающие возносить молитвы в храме Всех братьев. За последними было большинство.

С тех пор как в семидесятые годы число прихожан стало уменьшаться, службы в церкви во имя Девы Марии свелись к воскресной мессе. Священники из церкви Святой Анны из соседнего Хагерстауна по очереди служили у себя, а один из них приезжал в Эммитсборо на уроки в воскресную школу и следующую за ними мессу. В остальные дни недели здесь никого не было, кроме, конечно, Пасхи и Рождества. И безусловно, служба была во время свадеб и похорон. Церковь венчала людей и отпевала их. Независимо от того, как далеко забредали Ее дети, они возвращались, чтобы лечь в землю в тени колокольни.

При этой мысли Кэм, которого крестили в купели, стоявшей в церкви прямо напротив высокой статуи Непорочной Девы, лучше себя не почувствовал.

Уже наступила ночь, в меру прохладная, в меру ветреная, но небо было чистым, как бриллиант, если бриллиант может быть таким огромным. Он предпочел бы сидеть у себя на террасе с бутылкой холодного пива, разглядывая в телескоп звезды. По правде говоря, Кэм был и не против того, чтобы гнаться сейчас по темной аллее за преступником с пистолетом в руке. Адреналин в таких ситуациях зашкаливает, и осознать действительность просто не успеваешь. Сегодняшняя же прогулка по земле, под которой разлагались тела усопших, служила ему напоминанием о бренности собственного бытия.

Тут вдруг и сова заухала, заставив помощника шерифа Бада Хьюитта, следовавшего за Кэмом, вздрогнуть от неожиданности. Бад коротко усмехнулся:

– Жутковатое место… Правда, шериф?

Кэм кивнул. Сейчас ему было тридцать, он всего на три года старше Бада, и выросли они на одной улице. Рафферти встречался с сестрой Хьюитта Сарой, когда заканчивал школу, и кроме того, у них было много общих воспоминаний юности, но он знал, что помощнику доставляет удовольствие называть его шерифом.

– Днем обычно об этом не думаешь, – продолжал Бад, по-прежнему остававшийся розовощеким. Кудрявые волосы цвета соломы у помощника шерифа росли во всех направлениях сразу, хотя он постоянно мочил расческу и старался их как-то пригладить. – А вот ночью поневоле вспоминаешь все эти фильмы про вампиров.

– Здесь нет нечистой силы, Бад. Просто мертвецы.

– Верно, – согласился Хьюитт, но, судя по тону, ему хотелось, чтобы вместо обыкновенных патронов 38-го калибра его револьвер был заряжен серебряными пулями.

– Это тут, шериф.

Дорогу им показывали парень и девушка. Подростки выбрали тихое местечко – кладбище – для того, чтобы вволю пообниматься. Когда они с воплями бежали по улице, а потом стучали к нему в дверь, и тот, и другая были ужасно испуганы, но сейчас они пребывали в предвкушении чего-то очень интересного. И это предвкушение им нравилось.

– Вот здесь…

Семнадцатилетний парень в легкой куртке и стоптанных кроссовках остановился. В левом ухе у него блестел маленький золотой гвоздик – в городе вроде Эммитсборо сие можно было считать признаком глупости или отваги. Стоявшая рядом с ним девушка, участница группы поддержки местной бейсбольной команды, вздрогнула, но причитать не стала. Оба знали, что в понедельник станут в школе Эммитсборо звездами первой величины.

Рафферти посветил фонариком на перевернутое надгробье. Судя по надписи на нем, это была могила Джона Роберта Харди, 1881–1882, прожившего всего год и покоившегося под землей уже больше столетия. Сейчас место его упокоения зияло пустой темной дырой.

– Видите? Все точно так, как мы вам сказали, – парень судорожно сглотнул. – Кто-то копал…

– Да, вижу, – Рафферти наклонился, чтобы посветить в яму.

Там, конечно, ничего не было.

– Думаете, это сделали грабители могил, шериф?

Голос парня дрожал от возбуждения. Ему было стыдно за то, что он перепугался и припустился бежать, как заяц. Но как было не перепугаться после того, как они с Салли чуть не грохнулись в пустую могилу, когда валялись в траве? Он хотел, чтобы его подружка об этом поскорее забыла, поэтому продолжил со значением, очень спокойно:

– Я читал о том, как могилы раскапывают, чтобы найти там что-нибудь ценное.

– Не думаю, что здесь бы удалось что-либо обнаружить.

Рафферти выпрямился. Хотя он и считал себя весьма здравомыслящим человеком, от вида открытой могилы по коже все равно бегали мурашки.

– Отведи Салли домой, Джон. Мы сами этим займемся.

Салли смотрела на шерифа громадными глазами. Она втайне была влюблена в Рафферти. Девушка слышала, как ее мама сплетничала о Кэме с соседкой. Судя по их разговорам, молодость у него была бурной. Пока Кэм не надел форму полицейского, он носил кожаную куртку, ездил как бешеный на мотоцикле и в драке из-за девчонки чуть не вдребезги разнес бар Клайда.

Впрочем, на мотоцикле Рафферти быстро ездит и сейчас и, уж наверное, сам может завестись не хуже мотоцикла, если захочет. Он такой высокий и сложен отлично… Они выдернули шерифа из дома, и Кэм был не в этой глупой форме, как Бад Хьюитт, а как человек, в джинсах и хлопковой рубашке, рукава которой подвернул до локтей. Черные, как смоль, волосы доставали до воротника. И лицо у него такое значительное, вон какие интересные скулы… Словом, сердце Салли трепетало. А глаза у него какие! Голубые и немного задумчивые. Надо его о чем-нибудь спросить.

– Вы сообщите в ФБР? – наконец додумалась девушка.

– Мы с ними посоветуемся.

«Она несовершеннолетняя. Семнадцать лет, – напомнил Кэм сам себе и тут же добавил: – Нет-нет-нет, спасибо».

– В следующий раз, когда решите уединиться, поищите более подходящее место. В нашем городе такие есть, – это шериф Эммитсборо сказал вслух.

Салли вспыхнула.

– Мы всего лишь разговаривали!

«Рассказывай сказки».

– Даже если так, говорите где-нибудь еще, а не на кладбище. Идите домой, ребята.

Рафферти смотрел, как они идут среди надгробных камней. Прижались друг к другу и уже возбужденно перешептываются. Вдруг Салли взвизгнула и тут же взглянула через плечо на Кэма.

«Дети, – подумал он, вздрогнув, когда порыв ветра ударил по крыше старой церкви и непрочная кровля отозвалась стуком черепицы. – Ничего пока не знают о жизни».

– Нам понадобятся снимки, Бад. Их нужно будет сделать прямо сейчас, а потом еще раз утром. Огородим это место веревкой и поставим пару табличек. Бьюсь об заклад, что уже на рассвете все в городе будут знать о том, что произошло.

– Не могу понять, откуда могут взяться грабители могил в Эммитсборо?

Хьюитт прищурился. Лучше бы, конечно, что-нибудь не на кладбище, но, с другой стороны, это было самое интересное происшествие с тех пор, как Билли Рирдон взял без разрешения машину своего отца и уехал развлекаться за город с пышногрудой блондинкой на сиденье рядом и ящиком пива в багажнике.

– Или это просто вандалы? Может быть, у нынешней молодежи плохо с чувством юмора?

– Очень похоже, – пробормотал Рафферти и, когда Бад пошел к патрульной машине за фотоаппаратом, снова присел у могилы.

Все это не было похоже на действия вандалов. Где надписи краской, разбитая надгробная плита?

Яма на месте могилы выкопана аккуратно. И осквернено лишь одно место на кладбище.

И куда, черт побери, делась земля? Вокруг ямы ее не было. Значит, увезли. Ради всего святого, кому могли понадобиться две тачки земли из старой могилы?

Снова послышался крик совы, а затем появилась и сама птица – расправила крылья и стала парить над кладбищем. Кэм вздрогнул, когда тень коснулась его спины.


На следующий день была суббота, и шериф Рафферти прямо с утра поехал в кафе «У Марты». Это было место, куда традиционно заходили пообщаться жители Эммитсборо. С тех пор, как Кэм вернулся в родной город и стал шерифом, и у него вошло в привычку проводить утро субботы здесь, за кофе и куском пирога.

Работа редко мешала исполнению этого ритуала. Обычно он коротал тут время до полудня, когда начинался ланч. Кэм болтал с официантками и завсегдатаями, слушал музыкальный аппарат, стоящий в углу, просматривал заголовки местных газет и внимательно читал новости спорта. В зале витал запах жареных сосисок и бекона, слышался звон посуды, из-за столиков доносилось ворчание стариков, судачивших о политике.

В Эммитсборо, штат Мэриленд, жизнь шла размеренно и спокойно. Может быть, поэтому он сюда и вернулся.

…В городе с населением в две тысячи человек, включая отдаленные фермы и дома, в парке рядом с главной площадью ежедневно поднимали государственный флаг, и он гордо развевался на флагштоке до самого захода солнца.

Основанный в 1782 году Самюэлем Кью Эммитом и названный в его честь городок располагался в долине и был окружен холмами, которые переходили в горы. С трех сторон Эммитсборо окружали поля клевера, люцерны и кукурузы. С четвертой стороны располагался Допперовский лес, названный так потому, что примыкал к ферме Допперов. Лес был дремучий и занимал площадь больше двухсот акров[6]. Морозным ноябрьским днем 1958 года старший сын Джерома Доппера Дон вместо того, чтобы пойти в школу, направился в этот лес, прихватив ружье 30-го калибра. Дон надеялся повстречать там оленя с ветвистыми рогами.

Дона нашли вечером на берегу ручья. Полголовы оказалось снесено напрочь. Можно было предположить, что молодой Доппер поскользнулся на камнях у ручья, ружье случайно выстрелило, и Дон встретился не с оленем, а с теми, кто обретается в вечном царстве.

С тех пор дети и пугали друг друга у костра историями о безголовом призраке Доппера, вечно охотящегося в лесу, названном именем его семьи.

Ручей, где произошло несчастье, с большим основанием можно было назвать небольшой речушкой. Он разрезал надвое южное пастбище Допперов, прорубал себе дорогу сквозь лес, где так неудачно поскользнулся Дон, и устремлялся в город. После хорошего дождя ручей шумно бурлил под каменным мостом – одной из достопримечательностей Эммитсборо.

В полумиле от города он расширялся, вырезая грубую окружность в толще гор. Вода там двигалась спокойно и медленно, позволяя солнечному свету сколько угодно играть на ней сквозь летнюю листву. Рыбак мог найти себе удобное место на берегу, забросить спиннинг и, если ему улыбалась удача, вернуться домой с форелью на ужин.

За рыболовной запрудой земля начинала холмом подниматься вверх. Там была вторая заводь, поглубже, и на берегу известняковая каменоломня, где Кэм совсем еще мальчишкой два года работал летом. Труд был тяжелый, и, чтобы немного расслабиться, ребята ныряли со скалы в свинцовую, неподвижную воду. После того, как трое в одно лето утонули, каменоломню обнесли высоким забором, но мальчишки по-прежнему продолжали купаться здесь.

Эммитсборо находился довольно далеко от федеральной трассы, а на местных шоссе особого движения никогда не было. До Вашингтона отсюда было два часа езды, так что их тихая обитель никогда не считалась пригородом столицы. Перемен тут происходило немного, и случались они нечасто, что вполне устраивало жителей.

Впрочем, в городе было четыре церкви, а разве этого мало? И магазин скобяных товаров был, и несколько комиссионных магазинов, и лавка винтажных товаров, и даже отделение Американского легиона[7]. Был и рынок, которым уже четвертое поколение владела одна семья, и станция технического обслуживания автомобилей, сменившая стольких хозяев, что Кэм не взялся бы их сосчитать. Отделение главной библиотеки штата располагалось на площади и работало два дня в неделю и утром в субботу. Конечно, имелась в Эммитсборо и власть – мэр и городской совет, шериф и два его помощника.

Деревьев и газонов здесь тоже хватало, и, если прогуливаться по городу летом, скорее можно было почувствовать запах свежей листвы и только что скошенной травы, чем выхлопных газов. Люди с удовольствием обустраивали лужайки перед своими домами, и внутренние дворики могли посоперничать, где цветник лучше.

С приходом осени Эммитсборо расцветал всеми ее красками, а зимой напоминал открытку с картинкой «Жизнь прекрасна». Снег здесь лежал девственно белый, а рождественские огоньки казались особенно веселыми.

С точки зрения полицейского, это была не жизнь, а рай на земле. Редкое происшествие вроде разбитого мальчишками окна, раз в три дня нарушение правил дорожного движения и раз в неделю ссора одного пьяного с другим выпившим либо семейная свара. За те годы, что он снова жил в родном городе, Кэму Рафферти единожды пришлось пресечь нападение с нанесением увечий, несколько эпизодов мелкого воровства и намеренной порчи имущества. Конечно, бывали драки в барах и случаи управления машиной в нетрезвом состоянии, куда же без них.

Этого не хватило бы и на одну ночь работы в Вашингтоне, где Рафферти служил в полиции больше семи лет. Когда Кэм принял решение вернуться в Эммитсборо, коллеги говорили ему, что через полгода он завоет от скуки и вернется. У него была отличная профессиональная репутация – Кэм мог сохранять ледяное спокойствие в любой ситуации, а когда был в патруле на улице, умел справиться и с наркоманами, и теми, кто поставлял им товар.

Рафферти нравилось чувство опасности, он, что называется, с удовольствием ходил по лезвию ножа. Скоро Кэм стал детективом – мечта, которую он лелеял с того самого дня, как поступил в полицейскую академию, сбылась. Тем не менее он продолжал выезжать и на патрулирование – на улицах Вашингтона ему было знакомо все, он знал, что делать в любой ситуации.

Но однажды, когда летним днем они с напарником преследовали торговца наркотиками, все изменилось…

– Кэмерон? – на плечо Кэма легла чья-то рука, и поток воспоминаний оборвался.

Рядом с ним стоял мэр Эммитсборо.

– Доброе утро, мистер Атертон.

– Доброе утро. Не возражаете, если я присоединюсь к вам? – Джеймс Атертон приветливо улыбнулся и сел за столик Кэма.

Рафферти помнил его с тех пор, как первый раз увидел еще мальчиком. И сейчас Атертон все такой же, похожий на подъемный кран, – длинная шея, длинные руки, длинные ноги. И конечно, все те же веснушки, песочные волосы, бледно-голубые глаза.

В кармане спортивной куртки мэра виднелась автоматическая ручка. В другом кармане были очки в тонкой оправе. Он часто носил спортивные куртки и черные ботинки. Кэм не мог вспомнить Атертона в кроссовках, джинсах или шортах. Сейчас ему пятьдесят два года, он преподает в школе и трудится во славу города. Работа в мэрии Эммитсборо едва ли могла занять все время, а бездельничать этот человек не умел. Так было и тогда, когда Кэм сам ходил в эту школу. Такое положение дел полностью устраивало и Атертона, и жителей города.

– Хотите кофе? – предложил Рафферти и кивком подозвал официантку, хотя она уже и сама шла к ним.

– Спасибо, Элис, – поблагодарил Атертон, когда она через минуту поставила перед ним чашку кофе.

– Принести вам чего-нибудь на завтрак, сэр?

– Спасибо, я уже завтракал, но… – Атертон взглянул на десертную тарелку шерифа. – Пироги есть?

– Да.

Он слегка вздохнул, добавляя в кофе сливки и две полные ложки сахара.

– Едва ли у вас остался яблочный… Знаете, такой, посыпанный корицей?

– Один кусочек имеется. На нем стоит ваше имя, сэр, – Элис улыбнулась и отправилась за пирогом.

– Нет сил отказаться, – сказал Атертон, сделав первый глоток. – Скажу вам по секрету, моя жена беспокоится, что я ем как лошадь, но совсем не поправляюсь.

– Как поживает миссис Атертон?

– Спасибо, хорошо. Сегодня Минни устраивает благотворительный базар в школе, чтобы собрать деньги на новую форму для оркестра.

Элис поставила перед ним тарелку, на которой красовался кусок пирога. Того самого, посыпанного корицей. Правда, подписан он не был.

Атертон расстелил на коленях салфетку. Аккуратность их мэра вошла в городе в поговорку. Она неизменна во всем, как то, что солнце встает на востоке.

– Я слышал, у нас прошлой ночью было необычное происшествие?

– Необычное не то слово, сэр. Происшествие отвратительное. – У Рафферти до сих пор стояла перед глазами темная зияющая могила. Он отхлебнул остывший кофе. – Мы все вчера сфотографировали и оградили. Утром я заехал туда еще раз, чтобы осмотреть место при дневном свете. Земля вокруг ямы твердая, сухая, а той, что выкопали, нет вовсе. Никаких следов. Все чисто, как в операционной.

– Может, мальчишки слишком рано начали проказничать, готовясь к Хэллоуину?

– Я сначала тоже так подумал, хотя проказа уж очень дурацкая, – кивнул Кэм. – И все-таки не похоже. Ребята не были бы так аккуратны.

– Все это весьма неприятно, Кэм, – Атертон ел свой пирог, откусывая маленькие кусочки. – В таком городе, как наш, подобных происшествий быть не должно. Хорошо, конечно, что это старая могила и родственников, чувства которых это могло бы задеть, нет. – Мэр вытер пальцы о салфетку и взял чашку. – Безусловно, через несколько дней разговоры прекратятся, и люди все забудут. Но мне бы не хотелось, чтобы неприятности продолжались. – Он улыбнулся так же, как улыбался в школе, когда отстающему ученику удавалось хорошо ответить и ему можно было поставить высший балл. – Я уверен, что вы во всем этом разберетесь, Кэмерон. Дайте мне знать, если я могу чем-нибудь помочь.

– Хорошо.

Атертон вытащил бумажник, достал из него две новенькие долларовые купюры и положил их под опустевшую тарелку.

– Всего доброго. Мне нужно зайти на базар к Минни.

Мэр вышел на улицу, обменялся приветствиями с несколькими прохожими и пошел к школе. Через несколько минут Рафферти тоже покинул кафе «У Марты».

Остаток дня он провел дома, а перед заходом солнца решил еще раз сходить на кладбище и провел там около получаса. Ничего нового увидеть или узнать шерифу Эммитсборо в этот вечер не удалось.


Карли Джеймисон было пятнадцать лет, и она ненавидела весь мир. Первым объектом ее ненависти были родители. Они не понимают, что значит быть молодой в наше время. Они такие скучные! Вот пусть и живут в дурацком доме, который построили в дурацком городе Харрисбург, дурацкий штат Пенсильвания!

«Старички Мардж и Фред», – подумала Карли, фыркнув, и поправила рюкзак.

Она шагала задом наперед, небрежно выставив руку с поднятым вверх большим пальцем, вдоль обочины южного шоссе номер 15.

«Почему ты не носишь такие вещи, как твоя сестра?» «Почему не получаешь такие хорошие оценки, как твоя сестра?» «Почему не убираешься в своей комнате, как твоя сестра?»

К черту! К черту! К черту!

Сестра была вторым объектом ненависти Карли. Идеальная Дженнифер, святоша с правильным отношением к жизни и в детской одежде. В школе Дженнифер была отличницей, а сейчас училась в дурацком Гарварде на дурацкую стипендию своей дурацкой медицине.

Высокие кроссовки Карли хрустели по гравию, а она шла и словно видела себя со стороны – светлые волосы треплет ветер, голубые глаза устремлены вдаль, на губах загадочная улыбка. У сестры тоже светлые волосы, голубые глаза и загадочная улыбка, но она кукла, а не человек.

– Привет, меня зовут Дженнифер, – скажет кукла, стоит дернуть ее за веревочку. – Я идеал. Я делаю все, что мне говорят, и делаю это отлично.

Затем Карли представила, как она сбрасывает куклу с высокого здания и видит, как та разбивается об асфальт.

Черт! Она не хочет быть такой, как Дженнифер. Порывшись в кармане облегающих джинсов, девушка достала смятую пачку «Мальборо».

«Последняя сигарета», – отметила она машинально.

Ну что же, у нее есть с собой сто пятьдесят долларов, и где-нибудь по дороге должен быть магазин.

Карли прикурила от пластмассовой красной зажигалки – она обожала красный цвет, запихнула свое огниво обратно в карман и беззаботно отбросила в сторону пустую пачку. На проносившиеся мимо нее машины девушка смотрела равнодушно. Пока ей везло с попутками, но поскольку день выдался безоблачный и не очень жаркий, она была не прочь пройтись.

Она будет добираться на попутных машинах до самой Флориды, куда родители категорически запретили ей поехать на каникулы. Карли еще маленькая для таких поездок. Удивительно, но она всегда для чего угодно была или слишком маленькая, или слишком большая.

«Бог ты мой, ну что они понимают!» – подумала девушка, качая головой так яростно, что три сережки в ее левом ухе затряслись.

На Карли были красная майка с изображением группы «Бон Джови» во всю грудь и легкая куртка, почти полностью покрытая значками и булавками. Узкие джинсы разрезаны на коленях. На одной руке звенел десяток тонких браслетов, на второй красовались две пары часов.

Она была высокой девушкой с хорошей фигурой. Карли гордилась своим телом. Ей нравилось носить вещи, подчеркивающие формы, а у родителей такая манера одеваться вызывала негодование. Карли это доставляло удовольствие, а в особенности ее радовало то, что Дженнифер была плоскогрудой. Девушка расценивала как победу то, что ей удалось хоть в чем-то обойти сестру, пусть это был всего лишь размер груди.

Родители считали, что младшая дочь уже давно потеряла девственность, и полагали, что недалеко то время, когда она придет к ним и скажет: «Я беременна…»

«Потеряла девственность», – повторила про себя Карли и фыркнула. Именно так родители и выражались, чтобы подчеркунуть: им все известно.

На самом деле она еще ничего не потеряла. Просто не была к этому готова. Может быть, добравшись до Флориды, и передумает.

Повернувшись, чтобы какое-то время идти нормально, Карли надела темные очки. К сожалению, с диоптриями.

Третьим объектом ее ненависти была близорукость, поэтому она соглашалась носить очки только с затемненными стеклами. Она по рассеянности где-то оставила две пары контактных линз, и третьи родители купить ей не согласились.

«Ну и ладно! Сама куплю», – подумала Карли.

Она найдет работу во Флориде и больше никогда в жизни не вернется в дурацкую Пенсильванию. Она купит себе самые дорогие линзы и еще много-много всего, тоже самого дорогого. Интересно, они уже начали ее искать? Наверное, нет. А может быть, и вообще не будут этого делать. У них есть Дженнифер. На глаза Карли навернулись слезы. Неважно. Пусть они все катятся к черту.

К черту! К черту! К черту!

И в школе ее замучили историей Соединенных Штатов. Какое ей дело до того, когда старые олухи подписали Декларацию независимости? Она подпишет собственную декларацию независимости. Ей больше не придется сидеть на уроках и слушать нотации о том, что надо убрать комнату, или делать тише музыку, или не краситься так ярко.

– Что с тобой происходит, Карли? – всегда спрашивала мать. – Почему ты так себя ведешь? Мы с отцом тебя не понимаем.

Естественно, не понимают. Ее никто не понимает.

Карли снова развернулась и подняла большой палец. Но радости у девушки поубавилось. Она была в пути уже четыре часа, и сейчас решительный протест сменялся жалостью к себе. Когда мимо прогрохотал трактор с прицепом, разбрасывая из-под огромных колес комья грязи, Карли на минуту засомневалась в правильности своего решения отправиться во Флориду и чуть было не повернула обратно к дому.

«Нет уж! К черту!» – девушка тут же распрямила ссутулившиеся плечи.

Она не вернется. Пусть родители ее ищут. Ей так хотелось, чтобы они ее искали…

Вздохнув, Карли сошла с гравия на откос, где была тень, и села там. За забором из ржавой сетки паслись коровы. В ее рюкзаке вместе с бумажником, бикини, ярко-розовыми шортами и еще одной майкой было две шоколадки. Она съела обе, облизывая пальцы и разглядывая уставившихся на нее коров.

Девушка пожалела, что не догадалась положить в рюкзак пару банок колы. Как только увидит магазин, она тут же ее купит. И еще «Мальборо». Взглянув на часы, Карли увидела, что уже перевалило за полдень. В школьном буфете сейчас будет шумно. Ей было интересно, что подумают другие ребята, когда узнают, что она добралась на попутках до самой Флориды. Все позеленеют. Это, наверное, самое клевое из того, что она когда-либо делала.

Надев рюкзак, Карли снова вышла на обочину и подняла руку.

Боже, она умирает от жажды. И так хочется курить! На глаза девушке попался дорожный знак: «Эммитсборо, 8 миль». Какое дурацкое название, но, если в этом городишке продают кока-колу и «Мальборо», ей туда.

Меньше чем через десять минут рядом с ней остановился грузовичок. Карли очень обрадовалась и, зазвенев браслетами и сережками, поспешила к пассажирской двери. Мужчина, сидевший за рулем, напоминал фермера. У него были широкие ладони, толстые пальцы, а на голове бейсбольная кепка с рекламой магазина сельскохозяйственных товаров. В машине приятно пахло сеном.

– Спасибо! – она села в кабину.

– Куда едешь?

– На юг, – улыбнулась Карли. – Во Флориду.

– Далекий путь, – он мельком посмотрел на рюкзачок своей пассажирки и нажал педаль газа.

– Да, – девушка пожала плечами. – Ну и что?

– У тебя там родственники?

– Нет. Просто еду во Флориду, – она сказала это с вызовом, но мужчина улыбнулся.

– Я знаю, как это бывает. Я тебя смогу отвезти только до семидесятого шоссе, но мне надо будет заехать в одно место.

– Ладно.

Довольная собой, Карли откинулась на сиденье.


В глубине леса ночью негромно прозвенел колокол. Луна светила ярко. Она освещала хор из тринадцати человек. Они пели. Это были звон и песня смерти.

Та, что сегодня лежала на доске, символизировавшей алтарь, извивалась в конвульсиях. В глазах у нее все плыло, поскольку очки с девушки сняли, да еще сделали какой-то укол. Казалось, что сознание то приходит, то снова пропадает. Как на качелях: вверх-вниз, вверх-вниз… Но даже это уплывающее сознание было пронизано леденящим ужасом.

Она чувствовала, что обнажена, что ее ноги широко раздвинуты, а руки так же широко раскинуты в стороны. Она привязана к какой-то доске… Что происходит?.. Где она?..

«Я села в грузовик, – вспоминала несчастная. – За рулем был мужчина. Фермер. Разве не так? Мы заехали к нему на ферму».

В этом она была почти уверена. Затем он схватил ее за плечи. Она сопротивлялась, но он был сильный, очень сильный. Потом он ее чем-то ударил.

Опять все расплывается. Темно… Она привязана к какой-то доске. Давно она тут? Несколько часов?.. Несколько дней?.. Какие-то люди… Говорят шепотом… Снова укол…

Она где-то в лесу. Ночь… На небе луна и звезды. Пахнет дымом. Звонит колокол. Слышится пение. Слова разобрать невозможно. Наверное, это чужой язык.

Она всхлипнула, повернула голову и увидела фигуры в черных плащах. Головы у них были звериные, как в фильмах ужасов. Или это сон?

«Это сон», – повторила она теперь вслух, и глаза обожгло слезами.

Она проснется. Вот-вот войдет мама, разбудит ее, скажет, что пора собираться в школу, и этот кошмар исчезнет.

Это наверняка сон. Она же знает, что чудовищ с человеческими фигурами и звериными головами не бывает. Такие монстры существуют только в фильмах, вроде того, что они с Шерри Мюррэй взяли напрокат и смотрели, когда она ночевала у подруги.

Чудовище с козлиной головой поставило ей на грудь какую-то чашу. Она удивилась, что во сне чувствует холод металла на теле. Разве можно что-то чувствовать, когда спишь и видишь сон?

Чудовище подняло руку и стало что-то говорить. Она не понимала ни слова. Теперь ей между ног поставили свечу.

Она начала отчаянно кричать, испугавшись, что это не сон. Все по-прежнему было видно то четко, то расплывчато, и казалось, что звуки доносятся издалека. Слышались и крики, и стенания, и причитания… Эти звери издавали человеческие звуки…

Она дернулась, и чаша слетела с груди. То, что было в этом сосуде, разлилось по ее телу. Пахло кровью. Она опять закричала. Чудище с головой козла рисовало на ней какие-то знаки красной жидкостью. Она видела блеск его глаз в прорезях маски. А руки были человеческие, и сейчас они делали с ней то, что, как предупреждала мама, может случиться, если ездить на попутных машинах…

Стыд не мог заглушить даже страх, который, казалось, не оставил в сознании места другим чувствам.

Чудовища сбросили свои черные одеяния и теперь стояли обнаженными. Это были мужчины в масках. Мужчины с головами козлов, волков и ящериц. И все готовы были броситься на нее…

Она поняла, что сейчас ее изнасилуют. И тут же козломордый грубо вошел в нее. Она страшно закричала. Крик отозвался эхом среди деревьев и затих.

Один насиловал ее, двое сосали покрытую кровью грудь, а остальные, кто мог дотянуться, шарили по ее телу. Этих рук, что мяли и тискали ее, было так много… Она попыталась отклонить голову, увидев перед своим лицом огромный член, но через секунду он уже был у нее во рту… Страшно завывая, все эти звери ждали своей очереди… Тот, что был в маске козла, извиваясь, оплодотворял ее, и, едва он встал, его место занял другой – на нем была личина волка.

Это продолжалось бесконечно долго… Они были безумны… Рычали во время того, как каждый по очереди насиловал ее, причем все громче, в то время как ее крики перешли во всхлипывания, а всхлипывания в затихающие стоны.

Наконец сознание совсем покинуло несчастную – спряталось куда-то туда, где еще можно было укрыться от всего этого ужаса. И она не увидела нож, занесенный над собой.

3

Галерея была битком набита. Через час после открытия выставки Клер Кимболл посетители наводнили просторное помещение.

«И не просто посетители, – думала Клер, потягивая шампанское, – а настоящие знатоки».

Все указывало на то, что Жан-Поль и Анжи могут быть довольны. Представители мира искусства, театра, кино, самые талантливые и знаменитые. И люди из деловых кругов. Все пришли посмотреть, обсудить и, возможно, что-то купить. Шампанское и канапе шли на ура.

Повсюду сновали репортеры. Программа новостей прислала корреспондента и оператора, которые прямо сейчас вели репортаж на фоне работы Клер из железа и бронзы под названием «Возвращение власти». Они назвали ее противоречивой и говорили о явном феминизме автора. Еще бы! Три нагие женщины, вооруженные копьем, луком и пикой, стояли вокруг коленопреклоненного мужчины.

Для самой Клер это было всего лишь выражение собственных переживаний после развода. Тогда она металась в поисках оружия, чтобы отомстить, правда, неизвестно кому, но так его и не нашла. И слава богу!

Представители журнала «Музеи и искусство» обсуждали небольшую работу из меди, перебрасываясь словами «эзотерическая», «стратифицированная» и другими, которые мало кто понимал.

Большего успеха и желать было нельзя.

Тогда почему же она так расстроена?

Цель ведь достигнута.

Клер улыбалась и болтала до тех пор, пока не поняла, что сейчас ее лицо просто треснет, как мрамор, имеющий внутренний изъян.

Она даже надела выбранный Анжи костюм. Узкая черная юбка, настолько тесная, что ей пришлось ходить, как несчастным китаянкам, которым в Средние века бинтовали ноги, чтобы ступни не росли, и блуза, тоже черная, с глубоким вырезом в виде буквы Y на спине. Клер добавила к этому наряду немного грубых медных украшений собственного изготовления. Волосы она просто распустила.

Молодая женщина понимала, что выглядит стильно и сексуально, но сейчас ее это нисколько не занимало.

Она переживала странные ощущения. Наверное, так чувствовала себя Элли, когда ее жилище приземлилось посреди Изумрудного города. И так же, как Элли, Клер снедало непреодолимое желание вернуться домой. Не на Манхэттен, а именно домой.

Она старалась избавиться от этого чувства. Взяла еще один бокал шампанского и сказала себе, что это воплощение мечты всей ее жизни. Она много работала, чтобы выставка состоялась, также как Анжи и Жан-Поль много работали, чтобы помочь ей в этом. Они потратили уйму денег.

Галерея супругов Ле Бо была элегантной – идеальная декорация для красивых нарядных людей, пришедших сюда сегодня. И удобная – на второй, а затем на третий этаж можно подняться по эскалатору. Все было открытым, изогнутым, воздушным. С высокого потолка свисали две хрустальные люстры в стиле модерн. Местное освещение поставлено прекрасно – каждая ее работа видна так, как надо. Женщины в бриллиантах тоже видны очень хорошо.

Вся галерея благоухала дорогими запахами, – духи, сигары – соперничавшими друг с другом до тех пор, пока все не смешалось в один необыкновенный аромат. Аромат богатства.

– Какой успех, дорогая!

К ней подошла Тина Янгерс, искусствовед, которую Клер давно знала и так же давно не выносила. Зеленоглазая Тина с тонкими светлыми волосами напоминала маленькую фею. Ей было пятьдесят, но мастерство пластических хирургов позволило миссис Янгерс остаться в группе «сорок, и ни одного года больше».

На Тине было что-то блеклое, доходившее до лодыжек, видимо, безумно дорогое. Духи из последней коллекции модного дома, очень пряные, тяжелые.

«Вполне подходящий для нее запах», – подумала Клер, поскольку назвать доброжелательными можно было немногие статьи Тины. Она могла одним абзацем раздавить, как жука, достоинство художника. Ни для кого не было секретом, что так Тина зачастую поступала ради острых ощущений, которые при этом испытывала.

Она, не дотронувшись, обозначила поцелуй на щеке Клер, затем коснулась ее руки:

– Вы превзошли всех! Не так ли?

Клер улыбнулась и тут же обозвала себя циничной лицемеркой.

– Разве?

– Не скромничайте – это скучно. Здесь всем ясно, что сейчас вы лучший скульптор. Среди женщин, конечно, – Тина рассмеялась, и оператор тут же повернул к ней камеру. – Мне приятно осознавать, что я поняла это одной из первых.

– Спасибо за поддержку, Тина.

– Не стоит. Я действительно поддерживаю только лучших. Если работа бездарна, я тут же скажу об этом, – миссис Янгерс хищно улыбнулась. – Так как сделала это недавно на выставке Крейга. Неинтересные работы, ни капли оригинальности. Но ваши…

Она повела рукой в кольцах в сторону небольшой скульптуры из белого мрамора. Это была голова волка, ощерившегося зверя, но покоилась она на плечах, без сомнения, человеческих. Клер ждала, чем закончится тирада, и услышала:

– В этом чувствуется сила.

Она взглянула на свою скульптуру. Это была одна из ее работ-кошмаров, навеянных страшным сном. Клер вздрогнула и отвернулась.

«Продолжай играть», – приказала она себе, затем залпом допила остатки шампанского и поставила бокал на поднос проходившего мимо официанта.

Клер давно пыталась понять, почему шампанское и комплименты заставляют ее так напрягаться.

– Спасибо, Тина. Анжи будет очень рада узнать ваше мнение.

– О, я сама ей скажу, не беспокойтесь, – Тина опять прикоснулась пальцем к запястью Клер. – Мне бы хотелось поговорить с вами в более спокойной обстановке.

– Конечно, – улыбнулась молодая женщина. – Позвоните мне.

«Может быть, у меня к этому времени изменится номер».

– Позвоню. Еще раз поздравляю вас, дорогая.

Клер сделала шаг назад, намереваясь побыстрее уйти в личный кабинет Анжи, чтобы побыть в одиночестве, и неожиданно уперлась в кого-то спиной.

– Прошу прощения, – начала она извиняться, повернувшись. – Здесь так много народа… Блэйр! – Она обняла брата. Это было первое искреннее чувство за весь вечер. – Ты пришел! Я так боялась, что не сможешь этого сделать…

– Не смогу прийти на выставку своей сестры?

– Спасибо!

– О да! – Блэйр обвел взглядом галерею. – Кто что говорил?

– Все хвалили, перебивая друг друга, – она схватила брата за руку. – Пойдем отсюда. И кто бы нас ни окликал, не останавливайся.

– Э-э, – Блэйр показал глазами на официанта. – Там шампанское!

– Я куплю тебе ящик.

Оставив без внимания предоставленный в ее распоряжение лимузин, Клер потащила брата по улице. Миновав четыре дома, они зашли в кулинарию, вдохнув запах еды – мяса, маринадов, чеснока.

– Слава тебе, Господи, – пробормотала Клер и бросилась к прилавку, чтобы посмотреть, какие есть блинчики, картофельные салаты, фаршированные яйца и копченая рыба.

Через десять минут они сидели за столиком, накрытым дешевой клетчатой скатертью, и ели восхитительные сэндвичи – черный хлеб, грудинка и швейцарский сыр.

– Я купил новый костюм и приехал на такси, для того чтобы оказаться в кулинарии и есть это?

– Можем вернуться, если хочешь, – сказала Клер с набитым ртом. – Мне нужно было вырваться хотя бы на полчаса.

– Это твоя выставка, – улыбнулся Блэйр.

– Да. Но кого там выставляют, мои работы или меня?

– Ладно, малышка, – откинувшись на спинку стула, он откусил еще один кусок. – В чем все-таки дело?

Клер немного помолчала, обдумывая, что сказать брату. Она не понимала, насколько ей нужно было уйти оттуда, до тех пор, пока не увидела Блэйра. Он один такой искренний среди всего этого блеска и фальшивых улыбок…

Брат был немного выше, чем она. Его светлые волосы с годами потемнели, стали рыжеватыми, но зачесывал он их по-прежнему просто прямо назад. Многие женщины постоянно говорили, что Блэйр Кимболл напоминает им кого-то из актеров, вспомнить бы только, кого именно… Но он выбрал другое профессиональное поприще и смог добиться на нем успехов. В свои двадцать восемь лет ее брат уже высоко стоял на журналистской лестнице – был самым молодым политическим обозревателем «Вашингтон пост».

Клер знала, что он умный и очень собранный человек, полная ее противоположность, даром что они близнецы. В мире нет никого другого, с кем ей было легче поделиться своими самыми сокровенными мыслями.

– Как мама?

Теперь Блэйр пил колу – и это вместо шампанского! Он знал, что его сестра сделает еще не одну петлю, прежде чем почувствует, что готова к разговору.

– Хорошо. Я недавно получил от нее открытку. А тебе она не написала?

– Написала, – Клер тоже сделала глоток колы – и это после шампанского. – Кажется, они с Джерри прекрасно проводят время.

– Похоже, что так, – Блэйр немного подался вперед и коснулся руки сестры. – Джерри ей нужен, Клер. Мама любит его. И потом, она заслужила немного счастья.

– Я знаю, знаю, – она отодвинула тарелку. В последнее время аппетит Клер менялся так же быстро, как настроение. – Умом я это понимаю. Она много работала после смерти папы, чтобы его дело не пропало. И чтобы не сойти с ума, наверное. Я все это знаю, – повторила она, потирая лоб. – Я все знаю.

– И…

Клер нахмурилась:

– Джерри хороший человек. Он мне нравится, правда. Он умный и, очевидно, любит маму. И мы уже не дети, которым кажется, что чужой мужчина пытается занять место их папы.

– Но?..

– Но меня не покидает чувство, что он занимает папино место, – Клер попыталась улыбнуться, но не преуспела в этой попытке. – Это все не то или не совсем то. Боже мой, Блэйр, мне кажется, все мы идем в разные стороны… Мы теперь так далеко друг от друга. Мама в Европе, ты в Вашингтоне, я здесь. Я все время думаю о том, как мы жили до того, как… потеряли папу.

– Это было давно.

– Я знаю, знаю, – она начала комкать салфетку. Клер не чувствовала уверенности в том, что сможет найти нужные слова. Ей зачастую было легче выражать свои эмоции в меди и мраморе. – Дело в том, что… ну, даже после того… когда нас осталось трое… – Она на мгновение закрыла глаза. – Было трудно – потрясение от случившегося, потом скандал со сделкой на землю под торговый центр… Мы были прекрасной семьей, но папа умер, и его смерть породила столько слухов… Мы крепко держались, очень крепко, и выстояли, а потом раз – и все врозь.

– Есть телефон, Клер. И потом – от Нью-Йорка до Вашингтона час на самолете.

– Да, конечно. Я не знаю, в чем дело, Блэйр. Все вроде бы хорошо. У меня отличная работа. Мне нравится делать то, что я делаю. Мне нравится моя жизнь. И вдруг… снова этот сон.

– Вот оно что… – он взял у сестры скомканную салфетку, положил в пепельницу, а ладонь оставил в своей руке. – Хочешь поговорить об этом?

– Поговорить об этом сне? – она шевельнула пальцами, но Блэйр держал крепко. Клер не обсуждала это никогда, даже с ним. – Да, все то же самое. Ужасно, когда это случается, но потом ведь проходит… Только на этот раз пока не прошло… Я работаю, но сердце не лежит к работе, и это заметно. Я все думаю о папе, и о нашем доме в Эммитсборо, и о самом городе. Ланч «У Марты» после воскресной службы. – Она сделала глубокий вдох. – Блэйр, мне кажется, я хочу домой.

– Домой? В Эммитсборо?

– Да. Слушай, я знаю, что сейчас у тебя очень много работы, но ты за меня не волнуйся. А мама вернется еще не скоро.

– Да, конечно, – брат чувствовал ее напряжение, и думал, как ему быть. – Послушай меня, Клер. Эммитсборо далеко от Нью-Йорка. Я не имею в виду расстояние в милях.

– Один раз я уже проделала это путь.

– Оттуда сюда. Дорога обратно выглядит совсем иначе. Ты не была там уже…

– Девять лет, – закончила фразу сама Клер. – Почти десять. Наверное, тогда было легче. Я просто поступила в колледж и уехала. Потом, когда мама переехала в Вирджинию, возвращаться стало уже незачем. – Она высвободила руку, отломила кусочек хлеба и положила его в рот, но сделала это не потому, что почувствовала голод, а потому, что испытывала потребность хоть что-то сделать.

– Незачем, это да. Но куда вернуться было, ведь дом-то остался. Это хорошее вложение. Без закладной, налоги небольшие. Арендная плата…

– Ты действительно веришь в то, что это единственная причина, по которой мама не продала дом? Из-за арендной платы?

Блэйр смотрел на сестру. Ему хотелось сказать ей «да», чтобы Клер обрела спокойствие в думах о будущем, вместо того, чтобы искать его в прошлом. Его собственная рана давно затянулась, но вдруг и она неожиданно откроется? Очень бы не хотелось…

– Нет. Там остались воспоминания, по большей части хорошие. Я уверен, что все мы помним этот дом.

– Ты помнишь? – тихо спросила Клер.

Их глаза встретились. В них были понимание и отзвуки общей боли.

– Я его не забыл, если ты это имеешь в виду.

– Или не простил?

– Стараюсь не думать об этом, – нахмурился брат. – И мама, я уверен, тоже.

– Я хочу поехать туда, Блэйр. Не до конца понимаю, почему, но мне нужно туда поехать.

Он не был в этом уверен и хотел было возразить сестре, но пожал плечами и сдался:

– Послушай, ты можешь хоть завтра поехать в Эммитсборо и жить там – сейчас дом пустой, но я не уверен, что стоит вставать на тропу воспоминаний, если тебе и без того не по себе.

– Но ты сказал, что по большей части тамошние воспоминания хорошие. Может быть, мне пора вернуться к плохим?

– А сама ты как думаешь? Надеешься там обрести покой?

Клер слегка улыбнулась:

– И да, и нет. Мне по-настоящему спокойно только тогда, когда идет работа, но, похоже, здесь я сейчас работать не смогу. Я хочу поехать туда, Блэйр. Это единственное, в чем я уверена.


– Когда ты последний раз водила машину? – спросила Анжи.

Клер поставила чемодан в багажник своего нового автомобиля, захлопнула его и отошла. Эта машина была произведением искусства.

– Что? – спросила она, заметив, что подруга топнула ногой, на сей раз обутой в туфлю из змеиной кожи.

– Я спрашиваю, когда ты последний раз водила машину?

– Не помню. Давно. Она милая, правда? – Клер погладила капот.

– Ну, конечно, она милашка. Там ведь пять скоростей? И разогнаться можно до ста шестидесяти миль? Ты не сидела за рулем два года, а потом пошла и купила машину с характером?

– А ты бы хотела, чтобы я купила себе какую-нибудь старую колымагу?

– Я бы хотела, чтобы ты обошлась без экспериментов.

– Анжи, мы с тобой уже все обговорили.

– Но мне по-прежнему ничего не понятно, – Анжи начинала злиться. – Ты легко можешь забыть завязать шнурки и так выйти на улицу. И как собираешься добраться на этом самолете до Мэриленда?

– А что, я не сказала тебе об автопилоте?

Но Анжи явно не была настроена на то, чтобы свести все к шутке. Клер обняла подругу за плечи:

– Перестань волноваться, слышишь? Я взрослая девочка. Следующие две недели собираюсь провести в тихом городке с двумя светофорами. Самое серьезное преступление там – кража цветов детьми на клумбе у соседей.

– Ну и что ты будешь там делать?

– Работать.

– Ты можешь работать здесь! Боже правый, Клер, у тебя была прекрасная пресса. Все критики, как один, пели тебе дифирамбы. Ты можешь назначать свою цену. Если тебе надо отдохнуть, поезжай в Ниццу или Монте-Карло. Чем можно заниматься в Эммитсбурге?

– Боро. Эммитсборо. Там мир, тишина, спокойствие… А в Ницце шум, громкая музыка и толпы людей. Если серьезно, Анжи, мне нужно сменить обстановку. Все, над чем я работала в последний месяц, никуда не годится.

– Чушь.

– Ты моя подруга, хорошая подруга, но, кроме этого, ты хозяйка художественной галереи. Посмотри мне в глаза и повтори еще раз то, что сейчас сказала.

Анжи открыла рот, но под пристальным взглядом Клер тут же его закрыла.

– Ну вот видишь! Что и требовалось доказать, – вздохнула молодая женщина.

– Если в последние несколько недель ты делала не самые лучшие работы, это только потому, что слишком торопишься. Все, что ты подготовила к выставке, было прекрасно. Тебе просто надо передохнуть.

– Может быть. Поверь мне, торопиться в Эммитсборо сложно. И кстати, это всего лишь в пяти часах езды отсюда, – добавила она, подняв руку прежде, чем Анжи успела что-то сказать. – Вы с Жан-Полем сможете навестить меня, когда захотите.

Анжи отступила только потому, что знала – спорить с Клер, когда она уже все решила, бесполезно.

– Позвони.

– Позвоню, напишу, буду семафорить флажками. А теперь скажи мне: «До свидания!»

Анжи порылась в сознании в поисках последнего довода, но Клер просто стояла перед ней улыбаясь, в потертых джинсах, пурпурном джемпере с огромным вопросительным знаком на груди и ярко-желтых высоких ботинках. Глаза Анжи увлажнились, и она смахнула слезу рукой.

– Черт побери! Мне будет тебя не хватать.

– Я знаю. Мне тоже, – Клер крепко обняла подругу, вдохнув знакомый запах духов – Анжи выбрала «Шанель», когда они еще учились в художественной школе. – Ну послушай! Я ведь не вступаю в Иностранный легион. – Она открыла дверцу машины, но вдруг смущенно посмотрела на Анжи: – Я забыла наверху сумку. Не говори ни слова, – с этим предупреждением Клер захлопнула дверцу «милашки» и бросилась в дом.

– Скорее всего, она повернет куда-нибудь не туда и приедет не в Мэриленд, а в Айдахо, – пробормотала Анжи.


Мадам Ле Бо как в воду глядела – через пять часов Клер действительно заблудилась. Она понимала, что приехала в Пенсильванию – об этом свидетельствовали указатели. Но как она сюда попала, когда ей надо было всего-то миновать Делавер, сказать не могла. Конечно, на севере Делавер граничит с Пенсильванией, но на юге-то и на западе – с Мэрилендом! Клер решила еще раз свериться с картой и остановилась у «Макдоналдса». Там она заодно и перекусила.

За гамбургером молодая женщина довольно точно определила, где находится, но как она туда заехала, осталось тайной. В любом случае отсюда нужно выбираться. За порцией картофеля Клер определила маршрут. Ей следовало попасть на петляющую голубую линию и двигаться до пересечения с красной, повернуть направо и ехать прямо. Конечно, она увеличила время своего путешествия на несколько часов, но торопиться некуда. Все, что ей понадобится для работы, привезут завтра на грузовике. В случае если события и дальше будут развиваться столь же загадочно, она может остановиться в мотеле и утром со свежей головой снова отправиться в путь.

Через полтора часа по какой-то счастливой случайности Клер оказалась на шоссе номер 81, которое вело на юг. По этой дороге она когда-то ездила с отцом – тогда у него были дела в Пенсильвании, и со всей семьей тоже – у мамы имелись родственники в этом штате. Рано или поздно дорога приведет ее в Хагерстаун, а там даже с ее пространственным маразмом заблудиться будет трудно.

Снова сидеть за рулем было очень приятно, даже несмотря на то, что «милашка» на самом деле ехала чуть ли не самостоятельно. Клер нравилось, как машина идет по дороге и проскакивает повороты. Сейчас она удивлялась тому, как можно было жить столь долго, не получая удовольствия от управления своим собственным автомобилем.

И чем это не аналогия семейной жизни – от свадьбы до развода? Нет. Клер покачала головой и глубоко вздохнула. Об этом она думать не будет.

Стереосистема в машине была первоклассной, и Клер включила громкость на полную мощь. Классический репертуар, может быть, и удивит «милашку», но ей придется привыкать к вкусам хозяйки. Левой ногой Клер отстукивала ритм по полу.

Она уже чувствовала себя намного лучше, увереннее, свободнее. То, что солнце опускалось все ниже и тени становились длиннее, ее совершенно не волновало. Как бы там ни было, воздух напоен запахами весны. На обочинах повсюду цветет кизил, там и тут мелькают группки бледно-желтых нарциссов. И она возвращается домой.

Вдруг на полпути между Карлайлом и Шиппенсбургом ее чудесная машина дернулась, помедлила и… заглохла.

– Что за черт? – остолбенев, Клер сидела за рулем, слушая очередное адажио.

Красную лампочку на щитке со значком бензоколонки она заметила только через пять минут.

Последний поворот на Эммитсборо Клер проехала в начале первого ночи.

На группу подростков на мотоциклах, которые остановились посмотреть, как она толкает «милашку», ее машина произвела такое впечатление, что парни просто взмолились о том, чтобы она оказала им честь, разрешив помочь с бензином.

Потом Клер, конечно, почувствовала себя обязанной позволить ребятам посидеть в салоне и обсудить достоинства своей машины. Вспомнив об этом, она улыбнулась. Мальчишки были очень веселые и дружелюбные, и Клер хотелось думать, что, если бы на ее месте оказался какой-нибудь дед в помятом «форде», они бы и ему помогли. Или все-таки нет?

В любом случае вместо пяти часов на путешествие времени ушло вдвое больше. Она устала.

– Мы почти приехали, крошка, – обратилась молодая женщина к машине. – Скоро я рухну и на следующие десять часов отключусь.

Проселочная дорога оказалась пустой и темной, и спасали Клер только фары. Она включила дальний свет. По обеим сторонам простирались поля, пока еще пустые. Тень от силосной башни, отсвет лунного света от алюминиевой крыши сарая… Окна машины были открыты, и до нее доносился стрекот цикад – чем не симфония природы в свете полной луны? После шума и грохота Нью-Йорка деревенская тишина казалась особенно удивительной.

Клер рассмеялась. Безмятежность… Это называется «безмятежность». Она сделала музыку погромче.

Прямо впереди молодая женщина увидела указатель – аккуратный щит, стоявший на обочине двухполосной сельской дороги.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЭММИТСБОРО

Основан в 1782 году

Он стоял здесь с незапамятных времен. Может быть, все два столетия с хвостиком?

Клер охватило волнение, которое все нарастало. Она повернула налево, проехала по каменному мосту и стала повторять изгибы дороги, ведущей в город ее детства и юности.

Ни зажженных фонарей на улицах, ни неоновых вывесок, ни даже подростков, толпящихся на каком-нибудь углу. В свете луны и фар виднелись очертания темных зданий – крытый рынок со стеклянными витринами, один магазин, второй… «Скобяные товары Миллера» – вывеска, видно, недавно обновлялась, краска еще блестит. Жалюзи спущены. На другой стороне улицы стоял большой кирпичный дом. В окне на втором этаже горел тусклый свет.

Дома, по большей части старые, располагались на почтительном расстоянии от дороги. Низкие каменные заборы, а тротуары, наоборот, высокие. Лужайки, цветники…

А вот и городской парк. Клер почти явственно видела саму себя, девочку, которая шла к едва раскачивавшимся качелям. Наверное, с них кто-нибудь только что встал…

Еще несколько домов, где светится одно-два окна, но большинство стояло темными. Иногда можно было угадать отсвет телевизора за занавеской. Машины, припаркованные у тротуара.

«Они не заперты, – подумала Клер. – Как и двери большинства домов».

Вот кафе «У Марты», банк, полицейский участок. Она вспомнила, как шериф Паркер, сидя на лавочке около «управления», как он называл свою контору, курил и провожал взглядом прохожих, половину из которых знал хорошо, а половину – чуть похуже.

«Интересно, мистер Паркер все еще шериф?» – задала себе вопрос Клер.

А что Мод Поффенбергер? Она по-прежнему стоит за прилавком на почте, продает открытки и марки и высказывает суждения по всем вопросам на свете?

Застанет ли она стариков, как и раньше, играющими в шахматы в парке, а детей – перебегающих от карусели к качелям? Тем самым качелям…

Или в Эммитсборо все изменилось?

Выяснится ли утром, когда она проснется и выйдет в город, что по улицам ее детства ходят новые, незнакомые люди? Клер отбросила эту мысль и поехала медленнее, приятно пьянея от воспоминаний, как от самого лучшего, дорогого вина.

Здесь стало больше садиков около домов, распускающихся желтых нарциссов, азалий, набирающих бутоны. А магазинов меньше – их место заняли тихие домики. Клер миновала площадь и свернула на дорожку, которую ее отец всегда держал в образцовом порядке.

Она проехала почти весь город, не встретив ни одной движущейся машины.

Клер выключила музыку и вышла из автомобиля. Она двигалась медленно, впитывая родные запахи. Ворота гаража открывались по старинке – механически. Интересно, знают ли вообще в Эммитсборо о дистанционном управлении? Гараж открылся с таким шумом и грохотом, что, казалось, вздрогнула не только Клер, но и ночь.

«Как бы не перепугались соседи», – подумала молодая женщина.

Ближайший дом располагался на другой стороне широкой улицы, отгороженный от ее старого жилища широкой живой изгородью. Она вернулась к машине и завела ее в гараж.

Клер могла зайти в дом прямо оттуда, через дверь, которая вела в прачечную, а затем на кухню, но очень хотелось обставить свое возвращение торжественно.

Она вышла из гаража, закрыла его и ступила на дорожку, ведущую к дому.

Клер решила перенести постель, которую привезла с собой, и все остальные вещи потом, когда пройдется по комнатам. Она достала из сумки ключи и замерла. На нее нахлынули воспоминания, усилившиеся от запаха гиацинтов, которые были в полном цвету. Весной около их дома всегда ощущался их сладкий запах.

Она замерла на дорожке, вымощенной каменными плитами, разглядывая в темноте дом, где прошла ее юность. Он был из камня и дерева. Деревянную часть всегда красили белой краской, по которой проводили голубую каемку. Большое крыльцо, или, как его называла мама – веранда, с широким резным козырьком… Качалка, на которой она провела так много летних вечеров, по-преждему стояла в самом углу. Папа всегда сажал около крыльца душистый табак, чтобы он подхватывал эстафету ароматов от гиацинтов. Клер казалось, что она чувствует и этот запах.

Молодая женщина поднялась по ступеням, прошла через веранду, вставила ключ в старый медный замок и повернула его. Дверь со скрипом открылась.

Привидений Клер не боялась. Если они здесь и есть, то наверняка настроены дружелюбно. С этой мыслью она зажгла в прихожей свет и сейчас зачарованно смотрела, как отблески лампы, висевшей под самым потолком, отсвечивают от заново окрашенных светлой краской стен и натертого мастикой дубового пола. Блэйр, который по поручению матери занимался вопросами аренды дома, уже все подготовил к приезду новых жильцов, хотя и в голове не держал, что его сестре зачем-то вздумается приехать сюда.

Было так странно видеть дом пустым… Клер почему-то казалось, что она войдет сюда и увидит все, как было в прошлой жизни, словно просто вернулась из школы, а не явилась после длительного отсутствия, став взрослой. Симпатичный складной столик напротив стены – на нем всегда стояла зеленая стеклянная ваза с цветами по сезону. Над ним – старое зеркало в матовой медной раме. В углу вешалка. На полу около нее тонкий коврик с восточным узором.

Сейчас прихожая была пуста. Очевидно, новые жильцы оформят ее по своему вкусу. Пока же их поджидал только одинокий паук, который сплел в углу небольшое кружево.

Сжимая в руках сумку, она переходила из комнаты в комнату. Большая столовая. Здесь главным предметом гордости была горка, где хранилась мамина коллекция фарфоровых чашек. Гостиная, кабинет, кухня.

Кухня отделана заново. Стены цвета слоновой кости в легкую крапинку. Пластиковый синий гарнитур, и на полу небесно-голубая плитка. Спорное решение…

Клер снова вернулась в прихожую и остановилась около деревянной лестницы. Мама всегда натирала до блеска ее стойки и перила. Старый дуб на ощупь был гладким, как дорогой натуральный шелк.

Она поднялась наверх и тоже включила там свет. Подошла к дверям своей комнаты, первой справа по коридору. В этой комнате она мечтала, читала и делала уроки, сюда к ней приходили друзья. И первые в жизни разочарования она пережила здесь.

Могла ли она думать, что испытает такую боль, когда увидит комнату пустой? Как будто все, что она делала в этих стенах, ушло бесследно… Она выключила свет, но дверь оставила открытой.

Следующей была комната Блэйра, в свое время вся завешанная постерами тех, кто являлся его кумирами – от Супермена до Джона Леннона. Напротив спальня для гостей, где была еще одна мамина коллекция – собственноручно сшитых и украшенных сатиновых подушек, которые вызывали неизменный восторг у всех ее приятельниц.

Тут же ванная, выложенная нежно-зеленой и белой плиткой. Раковина-тюльпан, душевая кабина, хромовые крючки, вешалки, полочки.

Клер вернулась в коридор, постояла там немного и пошла в родительскую спальню. Малышкой она любила сидеть здесь в уголке и смотреть, как мама берет в руки то удивительный флакон, то чудесную коробочку и становится все красивее и красивее. Так же интересно было наблюдать за отцом, когда он, не отрывая глаз от овального зеркала, висящего над комодом, завязывал узел на галстуке. Спальня родителей всегда, в любое время года, была заполнена ароматом глицинии. Как ни странно, Клер готова была поклясться, что он чувствуется и сейчас.

Душу наполовину затопила тоска, но вторая ее половина по-прежнему испытывала радость. Молодая женщина прошла в следующую ванную комнату, рядом со спальней родителей, и включила воду, чтобы наконец вымыть руки и умыться с дороги.

«Наверное, – подумала она, – мне не следовало торопиться. И вообще надо было все делать постепенно. Открывать для себя заново одну комнату в день».

Опершись обеими руками на раковину, Клер посмотрела на себя в зеркало.

«Слишком бледная, – отметила она, не погрешив против истины. – Синяки под глазами. Волосы спутанные».

Конечно, выглядят они так не только из-за того, что весь день провела в машине, но и из-за того, что ленится ходить в парикмахерскую и почти всегда подстригает кончики сама. И сережка у нее лишь в одном ухе. Интересно, она ее где-то потеряла или утром отвлеклась на минуту и забыла надеть в пару к первой?

Клер потянулась вытереть лицо рукавом, но вовремя вспомнила, что на ней замшевая куртка. Значит, нужно поискать в сумке носовой платок, но сумки с ней не было. Где-то оставила…

– Пока все идет как обычно, – сообщила Клер своему отражению в зеркале и поежилась от звука собственного голоса, странно звучавшего в абсолютно пустом доме. – Я хочу жить здесь, – сказала она громче. – Я должна жить здесь. Но это будет не так-то легко, как мне казалось.

Вытерлась она тыльной стороной ладони, после чего отвернулась от зеркала. Нужно сходить в гараж, взять свою постель (как хорошо, что догадалась прихватить спальный мешок!), и можно будет укладываться. Она устала, устала, устала… Утром обойдет дом заново и решит, что надо сделать для того, чтобы здесь действительно можно было жить. Ну ладно, по-жить.

Клер стояла на площадке второго этажа, когда услышала уже знакомый ей звук. Скрипнула входная дверь.

Ею мгновенно овладела паника. Кто это мог быть?! А сейчас ведь ночь, она одна в пустом доме, и все, что узнала на курсах самообороны, которые посещала с Анжи два года назад по настоянию подруги, забыла на следующий день после заключительного занятия.

Схватившись руками за сердце, Клер напомнила себе, что она находится в Эммитсборо, а не в Нью-Йрке. Откуда тут взяться преступникам? Она сделала шаг вперед и тут же отступила на два назад. Теперь скрипели ступени лестницы.

«Значит, преступники откуда-то берутся и здесь», – подумала она. Вот и в боевиках сумасшедшие и преступники всегда скрываются в маленьких провинциальных городках, а потом там начинается та-а-кое.

Клер стояла на площадке второго этажа и дико озиралась по сторонам в надежде найти что-нибудь тяжелое. Но в доме ее юности сейчас не было даже пыли… Сердце готово было выскочить из грудной клетки, и молодая женщина больше не стала держать его руками. Она сунула их в карманы куртки. Там обнаружились три монеты, половина упаковки жвачки и ключи.

«Ключи!» – она вспомнила, чему ее учили на курсах. Нужно засунуть ключи заостренными концами между пальцами и сжать кулак. Это оружие не чуже другого, особенно если преступник не ожидает, что жертва будет сопротивляться. Она так и сделала, причем очень быстро, и ринулась к лестнице, издав безумный крик, какого сама от себя не ожидала.

– Боже мой!

Кэмерон Рафферти прыгнул вниз сразу через две ступеньки. В одной руке он держал пистолет, а в другой фонарик. На него летела растрепанная рыжеволосая женщина в зеленой замшевой куртке, вытянув вперед правую руку, в которой что-то блестело. Кэм блокировал это движение, развернул ненормальную и, не удержавшись на ногах, вместе с ней повалился на пол. Шум был изрядный, особенно если учесть, что оба что-то уронили. Но не пистолет.

– Бруно! – заорала рыжеволосая. – К нам кто-то забрался! Возьми ружье!

Кэм сгруппировался, сунул пистолет за пояс, перевернул ее лицом вниз, заломил руки назад и сцепил оба запястья.

– А ну-ка тихо! – теперь нужно было достать наручники. – Я сказал, тихо! Я полицейский. Черт побери, я полицейский!

Полоумная наконец услышала. Она извернулась, чтобы заглянуть ему в лицо.

У преступника, который посмел назвать себя полицейским, были вьющиеся темные волосы, чуть-чуть длинноватые, и вчерашняя щетина, не скрывавшая прекрасно обрисованные скулы. «Какая хорошая линия рта, – мысль была не совсем уместная, но это была мысль скульптора, – и разрез глаз тоже. Интересно, какого они цвета?» От сомнительного слуги закона исходил легкий запах пота, но Клер, очень тонко чувствовавшей запахи, он не показался неприятным. А еще этот человек был невероятно сильным.

Не похож на ненормального или бандита. Или похож?

Она старалась восстановить дыхание и мыслить логически, но логики во всем происходящем не было никакой.

– Вы полицейский?

– Еще какой полицейский!

– Покажите значок.

Кэм по-прежнему был озадачен. Ключи дура уронила, но ведь у нее есть зубы и ногти.

– Значок на мне. В этом положении, вероятно, он отпечатался на вашей спине.

При других обстоятельствах Клер, наверное, улыбнулась бы, но сейчас ей было не до смеха. Она упрямо повторила:

– Покажите значок.

– Хорошо. Я встану, и вы повернетесь. Медленно.

Кэм поднялся на ноги, и она повернулась, продолжая оставаться на полу. На рубашке незнакомца действительно была металлическая звезда.

– Ваш значок не из магазина сувениров?

– Нет. Что еще показать? Удостоверение?

Клер кивнула и села. Все-таки приличнее, чем валяться на полу. Он сунул два пальца в карман джинсов и вытащил оттуда «корочки». Раскрыл их и наклонился. Это действительно было удостоверение. Фотография… Имя…

– Кэмерон Рафферти. Это вы?

– Я. Шериф Эммитсборо.

– О боже! – она вдруг расхохоталась. – Шериф! Ну тогда я китайский летчик.

Рафферти остолбенел. Он поднял фонарик и посмотрел на сумасшедшую повнимательнее, тем более, что она дала ему совет:

– Смотри получше! Да ты что на самом деле, Рафферти? Не узнаешь меня?

– Клер? Клер Кимболл? – теперь расхохотался он. – Вот это встреча!

– Вот уж действительно!

Кэм протянул ей руку и помог встать.

– Ну, добро пожаловать домой.

4

– Как ты здесь оказался, Кэм?

– Мне позвонили твои соседи и сказали, что слышали подозрительный шум. Вроде бы в ваш дом кто-то залез. Я и отправился ловить преступника… – он снова рассмеялся, вспомнив схватку на лестнице. – Ну как ты, Клер?

Они сидели на ступеньках с двумя бутылками пива, которое Клер – целую упаковку – купила днем во время блужданий по Пенсильвании. Расслабившись, она повела плечами и припала к горлышку. Пиво было теплое, а ночь прохладная. Какое восхитительное сочетание!

– Да вроде ничего, – ее взгляд опустился на значок на рубашке Кэма. В глазах молодой женщины запрыгали чертики смеха. – Шериф.

Кэм вытянул ноги и скрестил их.

– Насколько я понимаю, Блэйр тебе не рассказал о том, что Паркер теперь выращивает цветы, а я занимаю его место.

– Нет, – она сделала еще глоток. – Братья никогда не рассказывают сестрам интересные новости. Такой порядок.

– Я это запомню.

– Ну а где Паркер выращивает цветы? Неужели здесь? Я скорее поверю в то, что он перетоптал все клумбы в городе, узнав, что следующим шерифом Эммитсборо стал ты.

– Паркер выращивает цветы во Флориде, – Рафферти достал сигареты и предложил Клер. – Снял значок, собрал вещи и отправился на юг. Причем это произошло до того, как я сюда вернулся.

Он щелкнул зажигалкой, и Клер прикурила.

– Просто так взял и уехал? – удивилась молодая женщина.

– Да. Я узнал, что место вакантно, и решил предложить свою кандидатуру.

– Ты ведь работал в Вашингтоне?

– Да.

Клер оперлась плечом о перила. В ее глазах светился неподдельный интерес.

– Ты полицейский… Кто бы мог подумать, что Дикарь – Кэм Рафферти – станет шерифом в своем родном городе?

– Мне всегда нравилось совершать неожиданные поступки и удивлять людей, – он сделал большой глоток и посмотрел на Клер очень внимательно. – А ты хорошо выглядишь, Худышка. Очень хорошо…

Она сморщила нос, услышав старое прозвище. Оно хотя и не было таким обидным, как другие – Жердь, Струна, – которые ей доводилось слышать в юности, напомнило о тех временах, когда первый размер лифчика был пределом ее мечтаний.

– Почему это тебя так удивляет?

– Сколько тебе было, когда мы виделись в последний раз? Пятнадцать, шестнадцать?

– Около того.

«Это произошло осенью, после того как умер папа», – вспомнила Клер.

– Ты стала очень интересной.

На вкус Рафферти, она все еще была худощавой, но то, что нужно, у Клер Кимболл округлилось. Перемена разительная, но ведь она осталась сестрой Блэйра, и Кэм по старой привычке продолжал над ней подшучивать.

– Ты вроде живописью занимаешься или что-то в этом роде?

– Что-то в этом роде. Леплю.

И почему все думают, что художники – это только те, кто занимается живописью?

– Да, я знаю. Ты живешь в Нью-Йорке и как-то связана с искусством. Мне Блэйр говорил. Это что-то похожее на фигуры для фонтанов?

Она натянуто улыбнулась.

– Я занимаюсь скульптурой.

– Да-да, – он отхлебнул пива. – Я знал одного парня, он очень хорошо делал такие вещи. Одна фигура для фонтана у него была с рыбой наверху. С карпом, мне кажется. У карпа изо рта лилась вода прямо в чашу.

– О, понимаю. Отличная работа.

– Правда, отличная. Он выручил за нее кучу денег.

– Молодец. Я не работаю с бетоном.

Бесполезно. Клер поняла, что Рафферти, скорее всего, ничего не слышал о ее успехах.

– Наверное, вы здесь не читаете «Пипл» и «Ньюсуик».

– Мы читаем «Солдаты удачи». Классный журнал.

Рафферти смотрел, как она поднесла бутылку к губам и сделала очередной глоток пива. Да, сестренка Блэйра стала хорошенькой. Кто бы мог предположить, что застенчивая тощая Клер Кимболл со временем окажется такой привлекательной женщиной?

– Слышал, ты была замужем.

– Была. Недолго. А ты женат?

– Нет. Один раз подошло совсем близко к этому, но не вплотную, – он вспомнил Мэри Эллен и вздохнул. – Так что я старый холостяк.

Кэм допил пиво и поставил бутылку на ступеньку между ними.

– Хочешь еще?

– Нет, спасибо. Чтобы меня задержали за вождение в нетрезвом виде собственные помощники? Как поживает миссис Кимболл?

– Мама вышла замуж, – без выражения сказала Клер.

– Да что ты говоришь? Когда?

– Несколько месяцев назад. А как твои родители? У них по-прежнему ферма?

– Большая ее часть.

Даже сейчас Кэм не мог думать о своем отчиме, как о родном человеке. Бифф Стоуки никогда не заменял и не заменит ему отца, которого он потерял в девятилетнем возрасте. Клер смотрела вопросительно, и Рафферти пояснил:

– У нас тут выдалось несколько не очень удачных лет, и моим пришлось продать несколько акров земли. Могло быть и хуже. Старик Хобейкер, например, продал почти все.

Клер тоже допила пиво и поставила бутылку рядом с той, что уже разделяла их.

– Вот как… Когда я подъезжала к городу, думала, что здесь ничего не изменилось. Наверное, я плохо пригляделась.

– В Эммитсборо все по-прежнему. Кафе «У Марты», почта, магазинчики, Допперовский лес и сумасшедшая Энни.

– Сумасшедшая Энни? Она все еще ходит с мешком и собирает в него все подряд?

– Каждый день. Сейчас ей, наверное, шестьдесят, но сил на то, чтобы носиться по городу и его окрестностям, хватает.

– Дети над ней всегда смеялись.

– И сейчас смеются.

– А ты катал ее на своем мотоцикле…

– Я же говорю, мне нравится удивлять людей, – Рафферти потянулся и встал. На какое-то мгновение Клер показалась ему грустной. – Мне надо идти. С тобой тут все будет в порядке?

– Конечно. У меня есть спальный мешок, постель, какая-то еда и еще пиво и пепси в багажнике. Пока этого достаточно, а потом я найду пару столов, кровать и все остальное.

Он удивленно присвистнул:

– Ты останешься здесь?

– Да, останусь. По крайней мере на какое-то время. Вы не против, шериф?

– Да нет. Пожалуй, я согласен, – Кэм улыбнулся. – Но я-то подумал, что ты у нас проездом или у тебя какие-то дела с новыми жильцами.

– Ты ошибся. Жить здесь буду я.

– Почему?

Она нагнулась и подняла за горлышко обе бутылки.

– На этот вопрос так сразу не ответишь. Все непросто.

– Ну, наверное, у тебя есть на это причины, – Рафферти еще раз улыбнулся и стал спускаться по лестнице. – Спокойной ночи, Худышка.

Она вышла на крыльцо проводить человека, с которым провела свои первые часы в родном городе, хотя встреча была очень неожиданной. Подождала, пока Кэм сел в машину и выехал на дорогу.

«Причины у меня, конечно, есть», – пробурчала ему вслед Клер и только тут заметила, что все еще держит в руках пустые бутылки. Хорошо бы еще самой разобраться в том, что это за причины.


К двум часам следующего дня весь город знал, что Клер Кимболл вернулась. Об этом говорили на почте, на рынке и, конечно, в кафе «У Марты». То, что она собирается жить в родительском доме, снова вызвало разговоры о жизни и смерти Джека Кимболла.

– Джек выступал посредником, когда я покупал землю, – сказал Оскар Бруди, прихлебывая чечевичный суп, которым особенно славилась кухня «У Марты». – И сделка была честная. Элис, принеси нам попозже еще кофе!

– У его жены были отличные ножки, – Лэс Глэдхилл мог говорить только на одну тему. – Просто отличные! Я так и не понял, с чего Джек начал пить, если у него была такая интересная жена.

– Ну он же был ирландец! – Оскар удивленно поднял брови. – Они все рано или поздно начинают пить. У ирландцев это в крови. А дочка его вроде как художница. Наверное, тоже пьет, а то еще и наркотиками балуется.

Бруди сокрушенно покачал головой. Он-то знал, что губит их великую страну. Ясное дело, наркотики. Наркотики, а еще гомики. Разве за это он сражался во Вьетнаме? Так что там он говорил о дочке Кимболла?

– Когда-то она была хорошей девочкой. Правда, тощая, как рельса, но добрая, неплохая девчушка. Это она нашла Джека мертвым?

– Она. Должно быть, страшная была сцена, – кивнул Лэс.

– «Страшная» не то слово! – согласился Оскар, как будто присутствовал на месте трагедии, хотя знал все это только со слов других людей. – Его насквозь проткнули колья, которые Джек сам и вкопал… Прямо сквозь него прошли, представляешь? Пронзили его, как форель гарпуном. Все в крови… Не думаю, что они до конца отмыли ее с плит.

– Вы что, другой темы для разговора не нашли? – Элис принесла мужчинам кофе и возмущенно уставилась на них.

– Ты ведь училась с ней в школе, правда, Элис? – откинувшись на стул, Лэс достал из кармана коробку табака, листочек бумаги и стал ловко сворачивать сигарету, совсем не глядя на то, что делает, – его взор был прикован к груди Элис.

– Да, я училась вместе с Клер и ее братом, – официантка поставила чашки на стол, забрала пустые тарелки и пошла на кухню, а мужчины опять принялись за свое.

– У них хватило ума на то, чтобы уехать из города. Сейчас Клер, говорят, стала знаменитой. И наверное, богатой.

– У Кимболлов всегда водились деньги, – криво улыбнулся Оскар, сдвинув на затылок потертую бейсболку с надписью «Бруди. Водопроводные работы», которую, кажется, вообще никогда не снимал. – Джек тогда очень прилично заработал на земле под этот самый торговый центр. Хотя, говорят, там не все было чисто… По слухам, он из-за этого и покончил с собой.

– Полиция установила, что произошел несчастный случай, – к ним снова подошла Элис. – И с того времени, как все это случилось, прошло уже больше десяти лет. Людям пора забыть об этом.

– Трудно бывает забыть, когда кто-то смог заработать большие деньги, а тебе это не удалось, – подмигнул официантке Лэс. В мечтах он уже прижал широкие бедра Элис к стойке. – Джек Кимболл быстро обтяпал дельце с продажей земли, а потом, видно, совесть замучила, вот он и покончил с собой. И все-таки интересно, как его дочка чувствует себя в доме, где ее отец вывалился из окна, спьяну там или не спьяну? Привет, Бад! – Он взмахнул своей самодельной сигаретой, которую так и не собрался прикурить, приветствуя вошедшего в кафе Хьюитта.

Официантка повернулась к двери и посмотрела на помощника шерифа вопросительно.

– Нет, Элис, спасибо! Нет времени, – Бад держался официально, но тем не менее кивнул обоим мужчинам. – Я вообще-то зашел по делу. Мы сегодня утром получили фотографию. – Он открыл тоненькую папку, которую держал в руках. – Эту девочку зовут Карли Джеймисон, ей пятнадцать лет, живет в Харрисбурге, но из дома сбежала. В тот день, когда это произошло, Карли видели на попутках на пятнадцатом шоссе. Ее ищут уже неделю. Теперь вот разослали фото по всему штату. Никто не встречал ее на дороге или в окрестностях нашего города?

Оскар и Лэс посмотрели на фотографию молодой девушки и переглянулись.

– Я что-то не припомню, – сказал через минуту Бруди, и Глэдхилл кивнул. – Я бы заметил, если бы она где-нибудь промелькнула. У нас нового человека нельзя не увидеть.

Бад повернул фотографию так, чтобы ее было видно Элис, и официантка отрицательно покачала головой.

– В мою смену эта девочка в кафе не заходила. Ты спроси Молли и Риву.

– Обязательно. И снимок тоже покажу. Дайте мне знать, если кто-нибудь встретит эту девицу.

– Конечно, – Лэс наконец раскурил свою самокрутку, сплюнул табачные крошки и облизал губы. – А как поживает твоя сестричка, Бад? Ты не замолвишь ей за меня словечко?

– Если найду подходящее.

Бруди расхохотался и пролил несколько капель кофе на колени. Хьюитт вышел, а Лэс опять обратил свой взор к Элис.

– Дай-ка нам попробовать кусок лимонного пирога, – он снова подмигнул, теперь мысленно тиская официантку на кухне, – мне он очень нравится: такой плотный и сочный, прямо как женщина.


На другом конце города Клер Кимболл пыталась переделать их старый гараж на два автомобиля в мастерскую. Она вывела «милашку» на лужайку перед домом, доела последнюю шоколадку, которая была у нее в запасе, и стала рассматривать кирпичи, принесенные из сарая. Из них она соорудит стол для обжига.

«Вентиляция здесь достаточная, – думала Клер. – Даже, если мне захочется захлопнуть двери гаража, чтобы никто не стоял над душой и не задавал дурацкие вопросы, можно открыть окно под потолком. Оно, правда, маленькое, но воздуха хватит».

Окошко и сейчас было открыто – Клер судила не голословно.

Все, что ей привезли из Нью-Йорка, молодая женщина попросила пока сложить в углу. Она смотрела на металлические заготовки, инструменты и материалы и думала, что на то, чтобы все это хотя бы разобрать и разложить, ей потребуется неделя, так что лучше уж работать в привычном беспорядке.

Впрочем, она как-то попыталась организовать это пространство. Скоро глина и камни были сложены с одной стороны гаража, а деревянные бруски – с другой. Любимым материалом Клер был металл, поэтому он и занял середину новой мастерской.

«Единственное, чего мне не хватает, – подвела она итоги, – это хорошей музыкальной установки. Но и ее можно раздобыть».

Удовлетворенная, Клер направилась к своей машине. Торговый центр был всего в тридцати минутах езды, а там можно купить стереосистему и есть телефон-автомат, чтобы позвонить Анжи.

И тут она увидела нескольких женщин, которые явно двигались к ее дому.

«Маршируют как солдаты… Неужели этот отряд идет ко мне?» – в панике подумала Клер.

В руках у каждой была тарелка, прикрытая салфеткой. Молодая женщина стала убеждать себя в том, что это невозможно, хотя уже понимала, что сие – местный вариант встречи блудного сына. Нет, блудной дочери…

Возглавляла отряд добрых самаритянок огромная блондинка в цветастом платье, перетянутом там, где у других была талия, широким поясом. Она держала перед собой самую большую тарелку, накрытую такой же яркой, как ее наряд, салфеткой.

– Мы рады видеть тебя, Клер Кимболл, – расплылась в улыбке женщина. – Ты совсем не изменилась. Правда ведь, Мэри?

– Правда. Она действительно все такая же, как была, – согласилась с толстухой сухопарая женщина в очках в стальной оправе, волосы которой отливали серебром, совсем как металл в центре импровизированной мастерской Клер.

Молодая женщина узнала городскую библиотекаршу.

– Здравствуйте, мисс Нигли. Приятно снова вас видеть.

– Ты так и не вернула «Ребекку», Клер, а между тем эту книгу часто спрашивают. Думала, что я забуду? А почему ты не поздоровалась с миссис Атертон? Не узнала ее?

У Клер чуть челюсть не отвисла. Минни Атертон, жена мэра города, прибавила за эти десять лет добрых пятьдесят фунтов[8], и ее действительно с трудом было узнать.

– Ну что вы, мисс Нигли! Конечно, узнала. Здравствуйте, миссис Атертон! – онемевшая Клер в чумазых джинсах держала еще более измазанные руки ладонями вверх в надежде, что никто не бросится к ней с рукопожатиями.

– Мы решили дать тебе утро на то, чтобы разобрать вещи, а потом уж нанести визит, – заговорила Минни Атертон по праву жены мэра и президента здешнего женского клуба. – Ты ведь помнишь Глэдис Финг, Линор Барлоу, Джесси Мизнер и Кэролайн Герхард?

– А…

– Девочка не может вспомнить всех сразу, – миссис Финч, учившая ее в начальной школе, выступила вперед и протянула Клер свою тарелку. – У тебя был очень аккуратный почерк.

– Вы ставили в наших тетрадях цветные звездочки, – не смогла не улыбнуться Клер.

– Когда вы этого заслуживали. Мы все испекли тебе по пирогу, а еще печенье. Куда нам все это поставить?

– Очень мило с вашей стороны, – Клер беспомощно озиралась по сторонам. – Надо бы все это отнести на кухню, но там пока нет стола. Я еще не успела…

Но Минни Атертон уже поднималась по ступенькам, сгорая от нетерпения увидеть, как сейчас выглядит дом Кимболлов.

– Какой приятный цвет, – похвалила она то ли стены кухни, то ли пол. – Последние ваши жильцы были не очень общительные люди, мы с ними редко встречались. Не могу сказать, что сожалею об их отъезде. Хорошо, что ты вернулась домой, Клер. Или вы все возвращаетесь? Ставьте тарелки на подоконник, девочки! Нет, лучше в холодильник. Хорошо, что у тебя есть холодильник, как же без него. Это Блэйр позаботился или мама?

Клер переминалась с ноги на ногу на пороге и не знала, что отвечать и отвечать ли вообще. Впрочем, миссис Атертон ответов не ждала.

– А еще я специально для тебя сделала свое фирменное желе. Уж его-то точно нужно поставить в холодильник.

Минни открыла дверцу и нахмурилась. Пиво, лимонад, и больше ничего…

«Чего можно было ожидать от девчонки, привыкшей в Нью-Йорке к фастфуду?» – подумала миссис Атертон.

«Боже мой, куда от них деваться? И о чем с ними разговаривать?» – спрашивала себя Клер, пока женщины по очереди ставили свои подношения кто на подоконник, а кто в холодильник.

Она откашлялась и попробовала улыбнуться.

– Простите, я еще не успела сходить в магазин. У меня нет кофе.

«Чашек и ложек тоже нет», – это она сказала про себя, но уже готова была повторить вслух.

– Мы пришли не на кофе, – миссис Негли улыбнулась ей в ответ, – а просто для того, чтобы поприветствовать тебя. Ты должна знать, что не будешь здесь одинока.

«Боже, боже…»

– Это очень мило с вашей стороны. Правда, очень мило. А я даже не могу предложить вам сесть.

– Хочешь, мы поможем тебе разобрать вещи? – тут же предложила миссис Атертон. – Судя по размерам грузовика, который был здесь утром, у тебя должно быть очень много багажа.

– На самом деле нет. Мне доставили материалы и инструменты для работы.

«Это хуже, чем интервью для прессы!»

– Я не привезла с собой никакой мебели и вещей. Все, что нужно, куплю тут. Постепенно. Впрочем, мне понадобится только самое необходимое. Я еще не решила, что именно…

– Вся нынешняя молодежь такая, – Минни Атертон повернулась к своему отряду. – Порхают, как пташки. Что бы сказала твоя мама, узнав, что у тебя здесь нет ни своей чашки, ни подушки под голову?

– Наверное, предложила бы сходить в магазин и купить, хотя подушка у меня есть.

– Ну что же, устраивайся. Мы не станем тебе мешать, – миссис Финч, вероятно, почувствовала в голосе своей бывшей ученицы легкое раздражение. – Когда будет время, занеси нам тарелки. Они все подписаны – на донышке приклеена бумажка.

И они наконец откланялись.

– Как можно было не купить первым делом стол и стулья на кухню? – обратилась к своим подругам Минни Атертон, едва выйдя за порог. – И вы видели, в холодильнике у нее стоит пиво? Похоже, дочь пошла в отца.


Сумасшедшая Энни всегда любила петь. За полвека, прошедшие с тех пор, как ее перестали приглашать в церковный хор, сопрано Энни мало изменилось, как и привычки. Необремененная ясным сознанием, она просто жила и пела.

Ей нравились яркие краски и блестящие вещи. Она часто надевала три блузки, одну поверх другой, но забывала, что первый предмет одежды любого человека – трусы. Энни навешивала на запястья звеневшие в такт песням браслеты и забывала мыться. После смерти ее матери, а тому уже двенадцать лет, о ней никто не заботился, не готовил ей домашнюю еду и не следил за тем, чтобы она ее съела.

Но Эммитсборо беспокоился о своей репутации. Каждый день кто-нибудь из женского клуба или городского совета подъезжал к ее ярко раскрашенному трейлеру, полному тараканов, чтобы передать что-нибудь съестное и посмотреть, что она еще сюда притащила со всех окрестных свалок.

У Энни было сильное и крепкое тело, как бы восполнявшее слабость рассудка. Волосы у нее совершенно поседели, но лицо оставалось розовым, как у младенца. Наверное, благоприятно сказывалось действие свежего воздуха – Энни ежедневно, независимо от погоды, проходила несколько миль, таская за собой холщовый мешок. Ее часто можно было увидеть около кафе «У Марты», возле почты и застывшей перед той или иной витриной.

Она прогуливалась вдоль дороги, напевая и бормоча себе под нос, осматривая землю в поисках предметов, зачем-то ей совершенно необходимых. Она обходила окрестные поля и заглядывала в лес. У Энни хватало терпения простоять час, наблюдая, как белка грызет орехи.

Она была счастлива, и улыбка не сходила с ее лица. Сумасшедшая Энни много чего видела.

Например, в глуби леса было одно интересное, но страшное место. Расчищенный круг, а на окружающих его деревьях вырезаны разные изображения. Там же имелась яма, из которой иногда доносился запах паленой шерсти и мяса. Первый раз она попала туда ночью. Той самой ночью, когда ее мама уехала. Тогда Энни отправилась искать мать и забрела в лес. Там она пошла на огонь и увидела такое, что даже ее неразвитый ум воспринял как кошмар. После этого она несколько недель очень плохо спала, хотя раньше засыпала в ту же минуту, как щека касалась подушки. Правда, потом детали страшных воспоминаний стерлись.

Она запомнила лишь странные видения – это были человеческие фигуры с головами животных. Потом кто-то кричал. Но вспоминать это Энни не хотелось, так что она всегда начинала петь и думать о чем-нибудь другом – приятном.

Ночью она туда больше не ходила, но днем подчас заглядывала. Иногда ей этого даже хотелось, словно тянуло на это место. И сегодня тоже потянуло.

– Пойдем мы дружно все к реке! – пела она всю дорогу и продолжала голосить, когда, волоча за собой мешок, решила вступить в круг. – Прекрасной, прекрасной ре-е-е-ке!

Энни, хихикая, поставила ногу на край круга, как перебарывающий страх ребенок. Шорох листьев отвлек ее, и она обернулась. По поляне стрелой пронесся заяц.

– Не бойся! – крикнула она ему вдогонку. – Здесь никого нет, кроме Энни. Здесь никого нет! Здесь никого нет! – пропела она, двигаясь к середине круга. – Пришла я в сад одна, пришла, пока с роз роса не сошла-а-а!

«Самые красивые розы были у мистера Кимболла», – подумала Энни. Он иногда срезал для нее цветок и предупреждал, чтобы она не поранила палец о шипы. Но теперь мистер Кимболл мертв. Его похоронили. Как маму.

Охватившая ее на мгновение тоска была подлинным человеческим чувством. И очень острым. Но она быстро прошла – внимание Энни отвлек дятел.

Потом она села на траву за пределами круга. В мешке у Энни был завернутый в вощеную бумагу сэндвич, который ей дала утром Элис. Ела она аккуратно, осторожно откусывая маленькие кусочки. При этом сумасшедшая что-то напевала, бормотала себе под нос и разбрасывала крошки – пригодятся птицам. Завершив трапезу, она ровно сложила бумагу пополам, затем еще раз пополам и убрала в мешок.

– Не сорить, – пробормотала Энни фразу, которую часто слышала от окружающих. – Штраф пятьдесят долларов. Мы не будем тут сорить и не будем штраф платить!

Она стала подниматься, и тут в траве что-то блеснуло. Энни протянула руку и раздвинула листья.

– Ой! Какая штучка! Симпатичная, – она разглядывала тонкий белый браслет. – Симпатичная-я-я!

На браслете было что-то нарисовано, похоже на буквы, но читать Энни не умела.

КАРЛИ

– Что упало, то уже мое. Симпатичная штучка, – радуясь находке, она нацепила браслет на запястье.


– Эту девочку никто не видел, шериф, – Бад Хьюитт положил фотографию Карли Джеймисон на стол Кэма. – Я показал снимок всему городу. Если она прошла через Эммитсборо, то умудрилась сделать это незамеченной.

– Хорошо, Бад.

– В парке была драка. Я разнял придурков.

– Молодец! – Кэм оторвался от бумаг. – Кто и что не поделил?

– Чип Льюис и Даг Барлоу сцепились из-за какой-то девчонки. Я отправил их по домам, а предварительно дал по подзатыльнику.

– Можно было дать по два.

– Потом на углу меня поймала миссис Атертон.

Рафферти поднял бровь.

– Жаловалась на мальчишек, которые опять катаются на скейтбордах по площади. А еще она сказала, что сын Найта трещит на мотоцикле. И…

– Я все понял, Бад.

– Еще она мне поведала, что в город вернулась Клер Кимболл. Миссис Атертон говорит страшные вещи. Гараж у Клер забит всякой ерундой, а на кухне нет ни одной чашки.

– У Минни сегодня было много дел.

– Мы ведь читали о ней статью в «Пипл». Я имею в виду Клер. Она стала знаменитой.

– Правда? – Кэм отодвинул бумаги в сторону.

– Ну да. Она художница, что ли. Или скульптор, я не помню. В журнале была фотография одной ее работы. Такая высокая, но я не понял, что это такое, – Бад пожал плечами и тут же расхохотался. – Ты знаешь, ведь мы с Клер, можно сказать, встречались.

– Нет. Я об этом не слышал.

– Да, сэр. Я водил ее в кино, и все такое прочее. Это было уже после смерти ее отца, где-то через год… Ужасно, что все так получилось, – Хьюитт нахмурился и продолжил: – Наши матери дружили. Дело в том, что они были вместе в тот вечер, когда с мистером Кимболлом случилось несчастье… Полагаю, мне надо зайти к Клер. Посмотреть, как она там. Как ты думаешь?

Кэм не успел ответить – раздался звонок.

– Полиция. Шериф у телефона, – на том конце провода кто-то вопил без остановки, и Кэм прервал звонившего. – Кто-нибудь пострадал? Хорошо, сейчас буду. – Он положил трубку и встал из-за стола. – Сесил Фогарти врезался на своей машине в дуб в саду миссис Нигли.

– Хочешь, я займусь этим?

– Нет, я сам.

«Миссис Нигли живет через один дом от Кимболлов, – подумал Рафферти уже на ходу. – Пройти мимо и не зайти будет невежливо».

Когда Кэм подъехал, Клер только что вернулась с покупками домой. Она судорожно дергала ручку багажника своей машины, но открыла его не с первой попытки. Теперь Клер стояла около «милашки» и в ужасе смотрела на сваленные в кучу пакеты и коробки. Рафферти подошел к ней сзади:

– Помочь?

Она от неожиданности ударилась головой о крышку багажника.

– Господи, неужели пугать меня днем и ночью входит в твои служебные обязанности? – она в сердцах потирала ушибленный лоб.

– Да, – он кивнул на самую большую коробку. – Что это такое?

– Да всякое-разное. Вещи. Я поняла, что для жизни спального мешка недостаточно. Ну бери же!

Он взял коробку, а Клер два пакета, и оба двинулись к дому, но вдруг Кэм остановился.

– Ты оставила ключи в машине.

– Потом заберу.

– Нет. Сейчас.

Глубоко вздохнув, Клер, с трудом удерживая в руках пакеты, выполнила указание, но тут же уронила ключи в один из пакетов.

Они прошли мимо открытого гаража, и Рафферти заглянул туда.

Инструменты ценой в несколько сотен долларов, по его подсчетам. Дерево и камень… Металл, металл, металл…

– Если ты все это собираешься хранить здесь, гараж нужно закрывать.

– Слушаюсь, сэр! Ты так серьезно относишься к своей работе? – они прошли на кухню через прачечную.

– Именно так, – он посмотрел на тарелки на подоконнике. – Куда класть коробку?

– На пол, – она проследила за взглядом Кэма и улыбнулась: – Сегодня днем ко мне заходили с визитом. И с подношениями. – Клер приподняла с одной тарелки салфетку. – Хочешь пирог?

– Да. А кофе у тебя есть?

– Нет. Есть пиво и пепси-кола. Но где-то здесь должен быть кофейник, – она стала рыться в коробке, извлекая предметы, завернутые в бумагу. – По дороге в торговый центр я заехала на блошиный рынок и купила чудесную старинную вещицу. – Клер достала немного помятую посудину.

– Я выпью пепси, – он достал бутылку из одного из пакетов, которые притащила хозяйка.

– Ну вот! Кажется, я забыла купить стаканы! Правда, тарелки теперь у меня есть свои собственные. Вот они! – с этими словами Клер пнула второй пакет. Она откинула назад волосы, подвернула рукава и улыбнулась Кэму. – Ну а как прошел день у тебя?

– С происшествиями. Сесил Фогарти врезался на своем «плимуте» в дуб миссис Нигли.

– Очень интересно.

– Она тоже так решила, – Рафферти протянул Клер бутылку пепси. – Значит, ты собираешься организовать в гараже мастерскую?

– Да, – она сделала большой глоток, отломила кусок пирога, сдвинула тарелки и села на подоконник.

– Это значит, что ты вернулась навсегда, Худышка?

– Это значит, что я собираюсь работать, пока живу здесь, – она откусила пирог и зажмурилась от удовольствия. – Кэм, можно сегодня задать тебе вопрос, который я из вежливости не задала вчера?

– Можно.

– А зачем вернулся ты?

– Хотел сменить обстановку, – он улыбнулся, но улыбка была натянутой.

– Насколько я помню, ты не мог дождаться, как бы поскорее уехать из Эммитсборо.

Он действительно уехал, как только появилась такая возможность, и ни разу не обернулся. С двумястами двадцатью семью долларами в кармане и амбициями, которым не было числа.

– Мне было восемнадцать лет, и я хотел перемен. А зачем вернулась ты?

Клер нахмурилась и отложила пирог.

– Может быть, я слишком резко изменила свою жизнь. Я много думала в последнее время об Эммитсборо. О самом городе, о людях, которые здесь живут. И о нашем доме… Вот и вернулась, – Клер вдруг улыбнулась и посмотрела ему прямо в глаза. – А знаешь, в четырнадцать лет я была в тебя безумно влюблена.

– Знаю, – Кэм расплылся в ответной улыбке.

– Это Блэйр тебе рассказал? Вот мерзавец!

– Нет, брат тебя не выдал, – он подошел к Клер вплотную и положил руки около ее бедер. – Ты все время смотрела на меня исподтишка и тратила много сил, пытаясь сделать вид, будто не смотришь. Когда я заговаривал с тобой, ты краснела. Мне это нравилось. А как ты глядела на мой мотоцикл!

Клер сделала несколько глотков. Нужно как-то закончить этот разговор, который она так опрометчиво сама завела! Ей уже не четырнадцать лет!

– У меня все еще есть мотоцикл.

Теперь натянутой была ее улыбка.

– В этом я ни минуты не сомневалась.

– Почему бы нам не покататься в воскресенье?

– Действительно. Почему бы нет?

Она допила пепси и сделала легкое движение, дав Рафферти понять, что хочет встать.

5

Вдалеке гремел гром. Снова светила луна, и тринадцать опять собрались на поляне. Пока они стояли по двое и по трое, разговаривая вполголоса, кто-то даже курил, но ритуальные свечи уже были зажжены. Воск начинал таять и стекать черными каплями. В яме разгорался огонь. Вот он начал подниматься языками вверх.

Люди были без масок, но лица скрывали капюшоны.

Прозвонил колокол. Голоса немедленно смолкли, сигареты погасли. Тринадцать встали в круг.

В центр вышел верховный жрец, облаченный в такой же плащ, как все остальные, но в маске козла. Все они знали этого человека, но во время шабаша и оргии он никогда не открывал лицо. Так было всегда, и так будет всегда.

Сегодня человеческой жертвы нет, а для того, чтобы его паства смогла удовлетворить свою похоть, верховный жрец привел двух проституток. Они уже участвовали в подобной «игре» и согласны были молчать дальше. За хорошие деньги можно было и между собой ничего не обсуждать, тем более что причуд у их клиентов хватало и при свете дня.

Но оргия подождет.

Для обращенных пробил час показать свою веру. Сегодня ночью двое участников шабаша, доказавшие, что они достойны, получат метку князя тьмы – сатаны. Она откроет им новый путь и свяжет навеки с другими членами братства узами, которые ничто не в силах разорвать. Даже смерть.

Верховный жрец высоко поднял руки, и послышались слова обращения. Ветер понес его призыв в глубь леса. Снова послышались звуки колокола и пение. И снова языки пламени устремились ввысь. И снова обнаженная женщина легла на доску – алтарь их божества.

– Наш повелитель, наш единственный учитель! Он есть все для каждого из нас! Мы приводим к нему своих братьев! Мы вобрали в себя его имя и обретаем одну плоть. Смотрите, боги земные! А мы взываем к своим богам!

– Абаддон[9]!

– Фенриц, сын Локи[10]!

– Хаборим[11]!

Пламя в яме поднималось все выше. Глаза верховного жреца под маской, казалось, тоже горели огнем.

– Я глашатай закона! Выступите вперед те, кто будет учить закон.

Двое вышли в центр круга, и тут же небо прорезала молния.

– Мы не показываем свои клыки днем. Это закон.

Собравшиеся повторили сказанное, и прозвучал колокол.

– Мы не рушим то, что наше. Это закон.

И опять те же самые слова, уже нараспев. И опять удар колокола. Теперь голоса слышались с разных сторон:

– Мы убиваем, когда нужно убить, но не в гневе. Это закон.

– Мы поклоняемся ему!

– Имя ему сатана!

– Он бездна ада!

– Аве, сатана!

– Что его, то наше!

– Хвала ему!

– Он то, что мы есть!

– Аве, сатана!

– Мы познае́м, и то, что позна́ем, – наше. Назад пути нет, даже в смерти.

– Здравствуйте, боги!

– Абаддон!

– Фенриц, сын Локи!

– Хаборим!

Они взывали к своим богам. И зажгли свечи. И ударили в колокол. И тут стал еще сильнее разгораться огонь.

Их голоса слились в единую песнь, и тела жаждали стать единым целым.

Человек в маске снова воздел руки.

– Сбросьте плащи и опуститесь передо мной на колени! Я ваш верховный жрец, и через меня вы прикоснетесь к нашему божеству.

Посвящаемые отбросили плащи и преклонили колени, горя желанием. Этой ночи они ждали год, чтобы получить право стать посвященными и подойти к алтарю.

Женщина, лежащая на доске, ласкала свою грудь и облизывала губы. Верховный жрец, взяв свечу, стоявшую между ее ног, обошел вокруг двух посвящаемых, а потом встал перед ними, освещая их мужское начало. Оба фаллоса были эрегированы.

– Ваши жезлы готовы. Вы можете вступить на дорогу, ведущую к князю тьмы. Для вас широко распахнулись ворота в его дом. Пламя этого огня и пламя внутри вас едины. Мы бьем в колокол во имя этого.

И вновь прозвенел колокол.

– Вы выбрали дорогу и обязаны следовать по ней. Свернуть с этого пути нельзя. Вот земля, которая приведет вас вниз – в преисподнюю, к нашему господину.

Человек в маске козла взял серебряную чашу, в которой была «священная» земля, взятая из могилы, где столетие покоился младенец. Он зачерпнул ее ладонью, прижал к подошвам ног посвящаемых, которые теперь лежали ничком, и посыпал их головы.

– Вас ждет наслаждение. Не райское – адское, и оно стократ сильнее. Этой ночью вы вступили в союз со всеми, кто до этого вошел в воинство нашего божества. Помните закон!

Он подал посвящаемым флягу святой воды, в которую тоже была брошена щепоть земли с кладбища.

– Утолите жажду! Пейте жизнь большими глотками, так, чтобы свет нашего князя засиял внутри вас.

Мужчины по очереди выпили из фляги.

– А теперь, братья, встаньте. Сейчас вы получите метку Люцифера.

Посвящаемые встали. Остальные подошли ближе, чтобы помочь их держать. В свете полной луны блеснул ритуальный нож.

– Во имя Люцифера я мечу тебя.

Мужчина вскрикнул, когда нож слегка коснулся его гениталий. Показалась кровь, и он застонал.

Собравшиеся вознесли хвалу своему князю.

– Аве, сатана!

Через минуту был помечен и второй брат. Потом обоим дали выпить вина.

По ножу стекала кровь обоих, и верховный жрец высоко поднял лезвие, раскачиваясь и посылая благодарность князю тьмы. Послышался раскат грома, и его голос стал вторить голосу природы. Он смотрел на посвящаемых и взывал к ним:

– Поднимите правую руку! Покажите на знак! Примите клятву.

Экстазу сейчас не помешала бы никакая боль, но человек в маске козла напомнил о ней:

– Вы принимаете радости и боль Люцифера. Его метка сулит вам настоящую жизнь. Вы назвали себя слугами князя тьмы. Вы сделали это добровольно – по своему желанию и выбору.

– Мы сделали это по своему желанию и выбору, – повторили оба. – Сие была наша воля.

Верховный жрец обозначил в воздухе над сердцами новых братьев перевернутую пентаграмму[12].

– Да здравствует сатана.

В круг привели жертву. На этот раз ею был черный козленок.

Жрец взглянул на ту, что символизировала алтарь. Ноги женщины были широко раздвинуты, в руках, раскинутых в стороны, горело по черной свече, и еще одна – самая большая – была снова зажжена между ее бедер. Перерезая козленку горло, он мыслями был уже там, где мерцала эта свеча.

Жертвенную кровь смешали с вином и выпили.

Верховный жрец сбросил плащ, и на его груди блеснул серебряный медальон – все та же пентаграмма.

Он взял свечу, стоявшую у женщины между ног, и передал ее одному из новообращенных – он будет следующим. Этой свече есть замена. Служитель сатаны, уже изнемогая от вожделения, схватил проститутку за грудь, и со всех сторон услышал стоны своей паствы. Им придется подождать, но насытятся все. Другая женщина уже легла на землю, и к ней устремились несколько человек. Оргия началась.


Клер проснулась в холодном поту, тяжело дыша, вся в слезах. Она потянулась, чтобы включить лампу, но рука не могла найти кнопку. На мгновение ею овладел панический ужас, но тут молодая женщина вспомнила, где находится. Она в Эммитсборо, а лампа осталась в Нью-Йорке. Немного успокоившись, она встала, на ощупь дошла до стены и включила верхний свет.

Кошмарный сон вернулся. Странно это или нет? Так или иначе, первый раз она увидела его именно в этой комнате, но сегодня все было хуже. Намного хуже, потому что теперь, даже проснувшись, она видела перед глазами не только призраки той ночи, но и мертвого отца, лежащего во внутреннем дворике.

Клер надавила на глаза и прислонилась к стене. Так она стояла до тех пор, пока не исчезли оба видения. Где-то послышался крик петуха, возвещавшего о наступлении нового дня. Ну что же! С появлением солнечного света страхи исчезают, подобно снам. Молодая женщина сняла старую футболку, в которой спала, отбросила ее в сторону и пошла в душ.

Через полчаса она уже была в мастерской. Желание начать новую работу перешло в страсть. Она творила и освобождалась от бремени ночного кошмара.

Клер быстро плавила металл, и он на глазах приобретал нужные ей очертания. Она сразу почувствовала эмоциональный заряд этой скульптуры.

За темными стеклами защитных очков глаза молодой женщины светились так, будто ацетиленовая горелка была подведена не к металлу, а к ним.

Клер проработала шесть часов, ни на что не отвлекаясь, и только тогда почувствовала, как измучилась – и физически, и эмоционально. Закрыв баллон, она отложила горелку в сторону. По спине тек пот, но она не обращала на это внимания. Клер сняла перчатки, очки и шапочку и стала рассматривать то, что сделала.

Она оглядела новую работу со всех сторон, и под одним углом, и под вторым, и под третьим. Это был странный образ – порождение ее глубочайшего, самого сокровенного кошмара. У скульптуры было тело человека, а вот голова принадлежала какому-то другому существу. И голова эта откинулась назад в победном движении.

Клер овладело странное чувство. Глядя на свою скульптуру, она ощутила холодок страха, даже содрогнулась, и одновременно испытала гордость.

«Хорошо получилось, – подумала она, потерев ладонью лоб. – Очень хорошо». И вдруг, сама не зная почему, расплакалась.


Элис Крэмптон прожила в Эммитсборо всю жизнь. Она уезжала из города дважды: один раз на уик-энд в Вирджиния-Бич к Маршаллу Уикерсу, вскоре после того, как он пошел служить на флот, и еще раз в Нью-Джерси – тогда Элис неделю гостила у двоюродной сестры Шилы, которая вышла замуж. В целом это вышло девять дней. Все остальное время она провела в родном городе.

Иногда это казалось ей немного странным, но, как правило, Элис о таких вещах не думала. Всему свое время. У нее была мечта накопить достаточно денег, чтобы уехать в какой-нибудь большой город. Там она тоже будет работать в кафе, но его посетителями станут не завсегдатаи забегаловки «У Марты», а прекрасные незнакомцы, оставляющие баснословные чаевые. А пока она разносила кофе и сэндвичи с ветчиной людям, знакомым ей всю жизнь, вообще редко дающим на чай.

Элис была видной девушкой с широкими бедрами и грудью, которой многие могли позавидовать. Свою форму официантки она перешила так, чтобы это нравилось посетителям-мужчинам, – юбка чуть покороче, блузка чуть потеснее. Некоторые на нее действительно облизывались и даже пускали слюни, например Лэс Глэдхилл, но ущипнуть никто не пробовал: репутация у Элис была безупречная. Это мог подтвердить и Маршалл Уикерс. Она каждое воскресенье ходила в церковь и могла смотреть на Деву Марию, не отводя взгляд.

Элис нетрудно было лишний раз протереть стойку или посмеяться шутке посетителей. Она была хорошая официантка, быстрая и к тому же обладавшая отличной памятью. Стоило гостю один раз заказать бифштекс с кровью, и в свой следующий визит в кафе «У Марты» он мог не напоминать мисс Крэмптон о собственных гастрономических пристрастиях.

Элис не воспринимала работу официантки как ступеньку на пути к иной, более престижной. Ей нравилось то, что она делала, вот только лучше было бы заниматься этим где-нибудь в мегаполисе, где жизнь кипит, а не тихо булькает, как у них в Эммитсборо.

Она посмотрелась в большой мельхиоровый поднос, на котором подавала кофе, поправила заколотые в узел светлые волосы и задумалась, сможет ли на следующей неделе позволить себе сходить в салон красоты Бетти. Думы прервал заказ с четвертого столика. Элис протерла свое импровизированное зеркало и под звуки музыкального аппарата, который «У Марты» гремел с утра до вечера, пошла на кухню.

Когда Клер зашла в кафе, народу там было немало. Это в полной мере соответствовало ее воспоминаниям о сотнях проведенных здесь субботних дней. Молодая женщина почувствовала запах жареного лука и мяса, хорошего кофе и диссонансом – чьих-то крепких духов.

Музыкальный автомат был тот же самый, что и десять лет назад. Услышав призывы Тэмми Уинетт[13] к женщинам сохранять верность своим избранникам, Клер поняла, что и песни здесь слушают все те же. Со всех сторон раздавался звон тарелок и гул голосов, так как никто не утруждал себя тем, чтобы говорить потише. Клер улыбнулась, прошла к стойке, села и раскрыла меню в пластиковой обложке.

– Слушаю вас, мэм! Аперитив?

Клер хотела положить меню на стойку, но выронила его – это с ней случалось через раз.

– Так официально? Элис, это ведь я, Клер Кимболл.

Дежурная улыбка официантки сменилась другой, в которой было неподдельное удивление.

– Клер Кимболл! Я слышала, что ты вернулась! Отлично выглядишь. Действительно, просто отлично.

– Я очень рада тебя видеть, Элис, – Клер слегка коснулась ее руки. – Нам надо поговорить, правда? Расскажи мне, как ты. Все-все расскажи.

– Да я в порядке. Вот, собственно, и все, – Элис рассмеялась и пожала Клер руку. – Что тебе подать? Аперитив или кофе? Но предупреждаю сразу, у нас здесь нет такого эспрессо, какой, наверное, пьют в Нью-Йорке.

– Я сяду за столик, а ты принеси самый большой бифштекс и самую лучшую жареную картошку. И еще шоколадный коктейль.

– Привычки у тебя все те же. Пойду передам твой заказ на кухню и сразу вернусь. Пока Фрэнк им займется, я, может быть, смогу улучить минутку и подойти к тебе, – с этими словами Элис отошла.

Минутку она улучила не сразу – Клер видела, как официантка без остановки принимает заказы, наливает кофе, разносит еду и подписывает счета. Через четверть часа Клер получила картошку с мясом и очередную порцию комплиментов. Элис расположилась на соседнем стуле.

– Как ловко у тебя все это получается!

– Да, я стараюсь делать свою работу хорошо, – Элис улыбнулась, мимоходом пожалев о том, что не подкрасила губы. – А знаешь, я видела тебя по телевизору. В программе «Отдых сегодня вечером». Там показывали твою выставку в Нью-Йорке и говорили, что это был блестящий успех.

Клер хмыкнула и отправила в рот изрядный кусок мяса.

– Да, выставка оказалась удачной.

– Они сказали, что ты лучший молодой скульптор Америки. Что у тебя смелые работы и еще, как это?.. Новаторские.

– Когда критики не понимают, что видят перед собой, они называют работу новаторской, – Клер проглотила мясо и закатила глаза под лоб. – О, да! О, да! Вот это подлинное новаторство! Бог мой, я ем бифштекст в кафе «У Марты». – Она отправила в рот еще один сочный кусок. – Я мечтала об этом бифштексе. Он все такой же вкусный.

– Здесь вообще ничего не меняется.

– Я вышла из дома, чтобы просто осмотреться, – Клер откинула назад волосы и улыбнулась. – Звучит, наверное, глупо, но я даже не представляла, как соскучилась, пока снова не увидела все своими глазами. Я видела грузовик мистера Бруди напротив бара Клайда и азалии перед библиотекой. Но, Боже мой, Элис, у вас теперь есть видеомагазин и пиццерия. А Бад Хьюитт, – она расхохоталась, – я клянусь, что видела, как Бад Хьюитт проезжал в полицейской машине, причем сидел за рулем.

Элис тоже рассмеялась:

– Ну, может быть, что-то и изменилось. Бад действительно служит в полиции. Он помощник шерифа. А видеомагазин… Ты помнишь Митци Хайнз? Она училась в нашей школе на класс старше? Митци вышла замуж за одного из сыновей Хобейкера, и они открыли этот магазинчик. Кстати, дела у них идут очень неплохо. Они купили кирпичный домик на аллее Сайдерс и новую машину. А еще у них двое ребятишек.

– Ну а ты как? Как твоя семья?

– Да все так же. По-прежнему сводят меня с ума разговорами, что я не захотела учиться дальше. Линетт вышла замуж и переехала в Уильямспор. Папа постоянно говорит о пенсии, но с работы не уходит.

– Как он может уйти? Эммитсборо без доктора Крэмптона не проживет.

– Мама каждую зиму уговаривает его переехать на юг. Но он, конечно, не поддается.

Элис машинально взяла ломтик картошки с тарелки Клер и окунула его в кетчуп. Так они сидели в детстве – это вспомнили обе – сто раз, если не тысячу. Делились секретами, переживаниями и радостями. И конечно, делали то, без чего не живут девочки. Обсуждали мальчиков. Сейчас Элис хитро улыбнулась.

– Думаю, ты уже знаешь, что Кэм Рафферти стал шерифом.

Клер кивнула:

– Не могу понять, как это у него получилось.

– Моя мама тоже очень удивилась, как и многие другие, для кого он был сущим кошмаром на двух колесах. Но у Кэма оказались отличные рекомендации, а у нас пустовало место шерифа после того, как мистер Паркер так неожиданно уехал. И ты знаешь, Рафферти отлично справляется! – она отвела глаза в сторону. – А выглядит он теперь даже еще лучше, чем раньше.

– Я в этом уже убедилась, – Клер отодвинула в сторону пустую тарелку. – А как его отчим?

– Все так же поедает меня глазами, – Элис передернулась. – Он часто приезжает в город, но с ним никто особенно не общается. Ходят слухи, что он пропивает весь доход от фермы… А еще говорят, что Бифф Стоуки ездит к девкам во Фредерик.

– И как же мать Кэма на все это реагирует?

– То ли она его так сильно любит, то ли ей это уже безразлично, – девушка пожала плечами. – Кэм об этом ни с кем не разговаривает и редко бывает на ферме. Он теперь живет около леса, купил дом. Я слышала, что у него там стеклянные потолки и огромная ванна.

– Ну и ну! Где же он взял на все это деньги? Банк ограбил?

Элис округлила глаза:

– Ну что за глупости ты говоришь! Кэм получил наследство. Бабка, мать отца, оставила ему кое-что наличными и ренту. Его отчим, узнав об этом, здорово разозлился.

– Еще бы ему не разозлиться! – Клер рада была узнать столько новостей сразу, но все-таки предпочитала бы поговорить в более непринужденной обстановке – Элис уже сидела как на иголках. – Слушай, ты когда заканчиваешь?

– В половине пятого и буду свободна до восьми.

– А потом? Пойдешь на свидание?

– Я не хожу на свидания уже пять лет. Просто дела.

Клер достала из кармана несколько купюр и положила на столик. Элис улыбнулась, увидев, что подруга оставила ей очень щедрые чаевые.

– Приходи ко мне обедать, если хочешь. Будет пицца и еще что-нибудь…

– А такого хорошего предложения мне не делали уже полгода.


За столиком в углу сидели двое, пили кофе, курили и глядели по сторонам. Один из них посмотрел в упор на Клер и кивнул на нее второму:

– В городе стали много говорить о Джеке Кимболле, после того, как вернулась его дочь.

– Людям о чем-то нужно разговаривать, – мужчина тоже взглянул на Клер. – Не думаю, чтобы у нас были причины для волнений. Она тогда была совсем ребенком. Наверняка ничего не помнит.

– Тогда зачем она вернулась? – Он прикурил, глубоко затянулся сигаретой и придвинулся к собеседнику ближе, а потом совсем понизил голос: – Зачем богатой модной художнице возвращаться в такое место, как наш Эммитсборо? Она уже разговаривала с Рафферти. Дважды, как я слышал.

Его собеседнику не хотелось думать о том, что действительно могут быть проблемы. Не хотелось верить, что для этого есть основания, но, возможно, некоторые участники их братства на самом деле забыли об осторожности, стали чересчур беззаботными и при этом не в меру, как бы это сказать, кровожадными. Но скоро все изменится. Их новый верховный жрец быстро исправит ситуацию. Он хоть и не такой смельчак, как его предшественник, но твердости, а главное, ума ему не занимать. А вот волна разговоров из-за того, что в город вернулась дочь Джека Кимболла, как раз никому не нужна.

– Она не может рассказать о том, чего не знает, – сказал тот, кто не курил.

Он уже сто раз проклял все на свете из-за того, что неосторожно обмолвился, как Джек перебрал лишнего и проболтался ему, что его дочка Клер малышкой случайно видела их ритуал. В глубине души он отдавал себе отчет в том, что причиной смерти Джека, скорее всего, стало и это, а не только сомнительные дела, касающиеся продажи земли под торговый центр.

– Нам просто нужно выяснить, что ей известно, – раздавив в пепельнице окурок, его собеседник внимательно посмотрел на Клер.

«Недурно выглядит, – решил он. – Даже несмотря на то, что задницы у нее совсем нет».

– Мы присмотрим за этой художницей, – сказал этот человек, теперь вполголоса, и улыбнулся. – Мы за ней присмотрим.


Эрни Баттс много думал о смерти. Он читал о ней и представлял ее в своем воображении. Эрни пришел к выводу, что, когда жизнь человека заканчивается, это бесповоротно. В его понимании не существовало ни рая, ни ада. Следовательно, жизнь после смерти – это сплошное надувательство, а жизнь до нее, все, что отмерено человеку, – отличное развлечение.

Он не верил в правила, обязательные для всех, и в хорошие дела. Он сделал своими кумирами таких людей, как Чарлз Мэнсон и Давид Берковиц. Эти парни брали то, что им нужно, жили так, как им нравилось, и показывали обществу комбинацию из трех пальцев, а то и просто один – средний. Само собой разумеется, это самое общество посадило их за решетку, но перед тем как клетка закрылась, они успели попробовать все и получить власть. Эрни Баттс верил, что эту власть они имели и там, где сейчас находились.

Так же, как смерть, власть владела его воображением.

Он прочел Ла Вея, Лавкрафта и Кроули[14], добавил к этому что-то из древних верований, средневековой черной магии и учений Церкви, но брал только то, что понимал и с чем соглашался. Эрни сварил из всего этого собственное снадобье для души.

Это казалось ему разумнее, чем всю жизнь по воскресеньям ходить к мессе и слушать проповеди о готовности к самопожертвованию или, как его родители, работать по двенадцать часов в день, чтобы выплатить кредит – сначала за дом, потом за машину, затем еще за что-то.

Если в конце концов над вами будет всего лишь могильный холм, нужно наслаждаться жизнью на всю катушку, пока еще ходишь по земле.

Эрни слушал тяжелый рок и искал в словах песен подтверждение собственным мыслям. Стены его просторной мансарды были увешаны постерами идолов кино или музыки, усмехающихся над этим благопристойным миром.

Он знал, что родители все это терпят с трудом, но кто в семнадцать лет считается с мнением родителей? Эрни испытывал по отношению к мужчине и женщине, владельцам гордости Эммитсборо – пиццерии, которые на всю жизнь пропахли чесноком и потом, нечто большее, чем просто презрение. То, что он не желал работать вместе с ними, еще совсем недавно было причиной постоянных скандалов в семье. Чтобы иметь карманные деньги, Эрни пошел работать на бензоколонку. Его мать увидела в этом стремление к независимости и, как могла, успокаивала недовольного и разочарованного отца. Так что сейчас они оставили его в покое.

Иногда Эрни воображал, как убивает их, видит их кровь на своих руках, чувствует, как жизненные силы покидают отца и мать и в момент смерти переходят к нему. Когда он мечтал об этом, его переполняли страх и восторг.

А еще Эрни, худощавый парень с темными волосами и надменным лицом, вызывавшим интерес у некоторых учениц старших классов, любил секс на заднем сиденье отцовской «тойоты», но находил почти всех, кто разделял с ним это удовольствие, слишком глупыми, чересчур застенчивыми или невообразимо скучными.

За пять лет, что они жили в Эммитсборо, Баттс не нашел близких друзей ни среди парней, ни среди девушек. Ему не с кем было обсудить «Некрономикон»[15] и символику древних священнодействий.

Эрни считал себя одиноким странником, что, с его точки зрения, было совсем неплохо. В школе он получал хорошие отметки, потому что это было просто, и втайне очень этим гордился. Но занятия спортом или танцы он отрицал, и сие, безусловно, не способствовало тому, чтобы между ним и другими ребятами установились дружеские отношения.

Он развлекался, создавая собственные ритуалы с черными свечами, пентаграммами и прочей атрибутикой сатанизма. Все это было заперто у него в письменном столе. Когда его родители валились с ног от усталости в постель, их сын молился непонятным для большинства окружающих, если не сказать для всех, божествам.

Эрни купил телескоп и теперь наблюдал за жителями города из своей мансарды. Ему многое было видно.

Дом Баттсов стоял напротив дома Кимболлов, немного по диагонали. Эрни видел, как приехала Клер, и с тех пор регулярно за ней подсматривал. Он знал, где какая комната расположена. После того, как в дом вернулась хозяйка, в нем все было перевернуто вверх дном и двери открыты настежь. Эрни слышал о том, что здесь произошло десять лет назад, и ждал, когда эта женщина поднимется наверх, в кабинет своего отца, из которого он уже не вышел.

Пока что он мог направить свой телескоп на окна ее спальни. Эрни уже видел, как Клер одевалась и раздевалась, видел ее стройное тело, красивую грудь и узкие бедра. Кожа у нее была белая, а треугольник между ногами такой же рыжий, как волосы на голове. Эрни представлял, как заходит в дом через заднюю дверь и тихо поднимается по ступенькам. Прежде, чем эта рыжая успеет крикнуть, он закроет ей рот ладонью. Затем свяжет ее. Она будет отчаянно дергаться и рваться, а он станет делать такое, что заставит ее вспотеть и застонать.

Когда он кончит, Клер будет умолять его вернуться и сделать это еще раз. И еще! И еще!

«Здорово! – думал Эрни. – Правда, здорово взять силой женщину в доме, где кто-то умер такой ужасной смертью!»

Среди своих грез Баттс услышал шум мотора и через минуту увидел въехавшую на их улицу машину. Он узнал грузовичок Бобби Миза. Автомобиль свернул к дому Кимболлов. Из кабины тут же выскочила Клер, а с другой стороны начал вылезать сам грузный Миз. Эрни ничего не мог слышать, но видел, что молодая женщина смеялась и что-то оживленно говорила.


– Правда, Бобби, спасибо.

– Нет проблем.

Он решил, что должен сделать это. Хотя бы в память о прошлом. Ну и что из того, что у них было одно-единственное свидание? Как раз в тот день, когда умер ее отец… И, в любом случае, если покупательница выкладывает тысячу пятьсот долларов наличными, он просто обязан доставить покупку.

– Я помогу тебе разобраться с вещами, – Бобби подтянул ремень и стал вытаскивать из кузова грузовика журнальный столик. – Хорошая штука. Немного доделать, и получится конфетка.

– А мне он нравится такой.

Стол был весь покрыт царапинами, но казался очень необычным. Клер взяла стул с плетеным сиденьем. В грузовике оставался второй такой же, торшер с абажуром, украшенным бахромой, диван и немного потертый ковер.

Они перетаскали все это, кроме дивана, в дом, болтая о старых друзьях и знакомых. Бобби вернулся к грузовику и придирчиво осмотрел последний предмет мебели.

– Отличная вещь. Особенно мне нравятся лебеди, вырезанные на подлокотниках. Но весит вся эта красота тонну.

Тут Бобби заметил маячившего на той стороне улицы соседа.

– Эй, Эрни Баттс! Чем занимаешься?

Парень сунул руки в карманы и поджал губы.

– Ничем.

– Тогда, может быть, поможешь нам? Мальчишка противный, – тихо сказал Бобби Клер, – но спина у него крепкая.

Эрни нога за ногу направился к ним.

– Привет, – улыбнулась ему Клер. – Меня зовут Клер Кимболл.

– Я Эрни Баттс.

Он жадно вдохнул запах ее волос и тела. Сексуальные ароматы…

– Лезь сюда и помоги мне стащить эту штуку, – Бобби кивнул на диван.

– Я тоже помогу, – Клер легко забралась в кузов и взялась за подлокотник.

– Не надо.

Эрни приподнял угол дивана. Молодая женщина увидела, как напряглись мускулы на его руках, и тут же представила их вырезанными из темного дуба. Бобби, причитая, взялся с другой стороны. Клер прижалась к борту, чтобы не мешать. Они сняли с грузовика диван и понесли его к дому. Эрни шел спиной вперед – по дорожке, по ступенькам, через дверь. Глаза его не отрывались от земли. Она поспешила следом.

– Да просто поставьте посередине комнаты, – Клер благодарно улыбнулась помощникам, со стуком опустившим диван на пол. Это был приятный звук – она обживала дом. – Прекрасно! Спасибо. Хотите выпить чего-нибудь холодненького?

– Я возьму в дорогу, – согласился Бобби. – Мне нужно поторопиться. – Он дружески подмигнул Клер. – Не хочу, чтобы Бонни ревновала.

Клер улыбнулась в ответ.

«Бобби Миз и Бонни Уилсон. Они женаты, и у них трое детей», – подумала она. Это было трудно представить.

– Эрни?

Парень сделал вид, что думает, принять приглашение или отказаться.

– Да, пожалуй.

Клер быстро сходила на кухню и принесла три бутылки пепси из холодильника. Одну протянула Мизу, вторую – открытую – Эрни и отхлебнула из третьей.

– Я дам тебе знать, что решу относительно этого шифонового платья, Бобби. И не забудь привезти мне лампу.

– Обязательно. Как только выкрою время, – он направился к двери.

Она помахала ему рукой и повернулась к Эрни:

– Спасибо, что помог.

– Пожалуйста, – юноша сделал глоток и осмотрелся вокруг. – Это все, что у вас есть?

– Пока да. Мне нравится собирать вещи из разных мест. Давай попробуем мое приобретение?

Она села на диван, а Эрни продолжал стоять.

– В подушках можно утонуть, – блаженно вздохнула Клер. – Я это очень люблю. А ты давно живешь в Эммитсборо?

Он прошелся по комнате.

«Словно кот, – подумала Клер. – Так коты осматривают новую территорию».

– Пять лет.

– Учишься в школе?

– Да. Скоро заканчиваю.

Как ей сейчас нужны были карандаш и бумага! В каждом мускуле и даже выражении лица этого парня было заметно напряжение – молодое, строптивое, бесконечное напряжение.

– Будешь поступать в колледж?

Он пожал плечами. Это еще один камень преткновения между ним и родителями. «Образование – это твоя лучшая возможность!» Он сам для себя лучшая возможность.

– Поеду в Калифорнию, в Лос-Анджелес, но сначала нужно накопить денег.

– Чем ты хочешь заниматься?

– Заработать кучу монет.

Она рассмеялась, но по-дружески, без издевки. Эрни чуть было не улыбнулся в ответ.

– Нетривиальное устремление. А хочешь поработать моделью?

В его взгляде мелькнуло подозрение.

«Очень черные глаза, – отметила Клер. – И совсем не такие, какие должны были бы быть у мальчишки его возраста».

– Моделью? Для чего?

– Для скульптуры. Я бы хотела вылепить твои руки. Они тонкие, но в то же время видно, что сильные. Ты мог бы зайти ко мне как-нибудь после школы. Я оплачу твое время.

Эрни отхлебнул пепси, думая о том, что у нее надето под джинсами.

– Может быть, зайду.

Он вышел из дома и машинально схватился за перевернутую пентаграмму, висевшую на груди под майкой. Сегодня ночью он проведет свой обряд. Обряд, посвященный сексу.


Кэм заехал в бар Клайда после обеда. Он часто заходил сюда в субботу вечером, с удовольствием выпивал бутылку пива, с кем-нибудь разговаривал и играл в бильярд. Рафферти брал на заметку тех, кто слишком много пил, а потом смотрел, чтобы все они отправились по домам.

Он вошел в бар, и со всех сторон послышались приветственные возгласы. Заодно те, кто сидел и стоял здесь, замахали руками. Сам Клайд, который с годами становился все толще и толще, подал ему пиво. Кэм любил эту атмосферу старого заведения и бывал здесь с удовольствием.

Из второго помещения бара доносились звуки музыки, стук бильярдных шаров, иногда ругательство, вырвавшееся в сердцах, и громкий хохот. Мужчины и несколько женщин сидели за квадратными столами без скатертей, на которых стояли кружки пива и переполненные пепельницы. Сара Хьюитт, сестра Бада, которая работала у Клайда официанткой, не успевала вытряхивать их и подавать напитки.

Кэм знал, что здесь он, как всегда, будет весь вечер держать в руках бутылку темного пива, слушать одни и те же разговоры, внимать одним и тем же просьбам, вдыхать одни и те же запахи. Старые часы на стене всегда будут отставать на десять минут, а картофельные чипсы, которые принесет Сара, всегда будут не такими хрустящими, какими должны быть. Но думать, что Клайд всегда будет стоять за стойкой своего бара, ворча на посетителей, было приятно.

Сара, сильно надушенная резкими духами, немедленно оказалась рядом. Она положила перед Кэмом пакет чипсов и слегка дотронулась до него бедром. Рафферти машинально, без интереса, отметил, что она изменила прическу. После последнего посещения салона Бетти, сестра Бада, стала блондинкой в стиле Джин Харлоу[16], причем одна прядь свешивалась ей на глаза.

– Я не знала, придешь ли ты сегодня, – во взгляде Сары и слепой бы увидел желание.

Кэм с удивлением подумал, что было время, когда он готов был жевать стекло, чтобы его одарили таким взглядом.

– Как дела, Сара?

– Бывало и похуже, – теперь она касалась Кэма и грудью. – Бад говорит, у вас много дел.

– Хватает, – Кэмерон слегка подался назад и отхлебнул пива.

– Может быть, встретимся попозже? Как в старые времена… – Сара призывно улыбнулась и тут же с раздражением оглянулась через плечо – ее кто-то звал.

«Она явно намеревается залезть мне в штаны – и в бумажник тоже, раз уж я вернулся в город…»

– Я скоро заканчиваю. Хочешь, зайду к тебе?

– Спасибо за предложение, Сара, но я предпочитаю жить воспоминаниями.

– Дело твое, – она пожала плечами, но интонации стали еще мягче. – Я теперь лучше, чем была раньше.

«Об этом все говорят», – подумал Кэм и потянулся за сигаретой.

В семнадцать лет Сара была сногсшибательной красоткой и могла бы не разменивать свою привлекательность, но решила, что коллекционировать парней – это интересно. Боевой клич старших классов школы Эммитсборо тогда звучал так: «С Сарой Хьюитт получится».

Проблема была в том, что он-то, кажется, ее полюбил… Во всяком случае, полностью своим мужским началом и по крайней мере половиной сердца. Теперь Кэм испытывал к Саре жалость, а это, он знал, хуже презрения.

Голоса в бильярдной стали более громкими, а выражения менее цивилизованными. Кэм поднял бровь и посмотрел на Клайда.

– Оставь их.

Голос у Клайда был глухой и скрипучий, как будто его связки обернули фольгой. Он нахмурился, от чего все пять подбородков закачались, словно желе, но тем не менее повторил:

– Оставь. У меня не детский сад.

– Дело твое.

– Так-то оно так, но…

– Кто там, Клайд?

Хозяин бара пожал плечами:

– Все, кто обычно.

В голосе Клайда Рафферти услышал извиняющиеся нотки и теперь поднял обе брови.

– Там Бифф, – отвел глаза толстяк, – и я не хочу неприятностей.

Кэм тяжело вздохнул, услышав имя своего отчима. Бифф Стоуки редко выпивал в городе, но, когда делал это, добром такие выпивки никогда не заканчивались.

– Давно он здесь?

Клайд пожал плечами:

– Я с секундомером на входе не стою.

И тут раздался пронзительный женский крик, а сразу за ним звуки ломающегося дерева.

– Похоже на то, что Стоуки здесь засиделся, – Кэм встал и направился к двери, ведущей во второе помещение бара, около которой уже столпились любопытные. – Дайте пройти! – Он работал локтями, иначе было не протолкнуться. – Я сказал, дайте пройти, черт побери!

В комнате, где посетители собирались, чтобы погонять шары или покидать монеты в старый игральный автомат, он увидел такую картину – Лэс Глэдхилл застыл как изваяние около бильярдного стола и сжимал обеими руками кий. По его лицу текла кровь. Кричала женщина, забившаяся в угол. Бифф стоял в двух шагах от Глэдхилла и еще не успел опустить стул, которым, видимо, и ударил Лэса. Отчим Рафферти был здоровенный верзила с кулаками, напоминавшими кувалды. Рубашка с короткими рукавами открывала татуировки на предплечьях, оставшиеся Биффу на память о службе в морской пехоте. Лицо Стоуки, раскрасневшееся от алкоголя, исказила гримаса ярости. На безопасном расстоянии переминался с ноги на ногу Оскар Бруди, не осмеливаясь вступиться за своего приятеля, но все-таки пытающийся вразумить буяна.

– Да ладно тебе, Бифф! Это же просто игра.

– Заткнись! – рявкнул на миротворца Стоуки.

Кэм отодвинул Оскара плечом и подошел к бильярдному столу.

– Дай мне кий, Лэс. И вытри кровь с лица. Кто это тебя так? – словно ничего не понимая, спросил Кэм и посмотрел на отчима.

– Сам, что ли, не видишь? Этот сукин сын ударил меня стулом по голове! – Лэс достал из кармана платок и вытер кровь. – Он мне должен двадцать долларов.

– Должен, значит, отдаст, – Кэм обхватил двумя пальцами кий, и Лэс нехотя выпустил его.

– Он ударил меня по голове, – повторил Глэдхилл. – Есть свидетели.

Раздался общий гул, но явственно ничей голос не прозвучал.

– Ясно. Отправляйся в участок, но сначала сходи к доктору Крэмптону. Пусть он тебя освидетельствует. – Кэм обвел помещение взглядом. – Шли бы вы все по домам… свидетели.

Люди стали выходить, глухо переговариваясь. Впрочем, большая часть посетителей просто перешла в бар. Всем хотелось посмотреть, как Кэм Рафферти будет разбираться со своим отчимом.

– Стал большим начальником? – Бифф был абсолютно пьян и явно не соображал, что говорит и где все это происходит, хотя, кто перед ним стоит, понял сразу.

Он глумливо улыбнулся, как улыбался всегда перед тем, как сказать пасынку какую-нибудь гадость. Кэм ждал, что за всем этим последует.

– Прицепил значок, получил кучу денег, но по-прежнему остался придурком на мотоцикле.

Пальцы Кэма, сжимавшие кий, побелели, но ответил он спокойно:

– Тебе тоже пора домой.

– И не подумаю! Я хочу еще выпить! Клайд, виски!

– С тебя достаточно, – Кэм положил кий на край стола. – Сам уйдешь или тебя проводить?

Стоуки злобно ухмыльнулся. Он собирался поддать как следует Лэсу, но подвернулся вариант получше. Ну что же, у него давно чесались руки это сделать.

– И куда ты собрался меня проводить, щенок?

Прорычав это, Бифф ринулся вперед. Кэм, честно говоря, нападения не ожидал и чуть было не пропустил первый удар. Он все-таки успел увернуться от огромного кулака, нацеленного ему в челюсть, и в свою очередь выбросил руку вперед. Наверное, нужно было не ввязываться в драку, а скрутить мерзавца и надеть на него наручники, но очень уж велико оказалось искушение.

Он обрушил шквал ударов на человека, которого всегда ненавидел, но в детстве очень боялся. Сколько все это продолжалось, он потом не мог вспомнить, но, судя по всему, не пять минут.

– Боже мой, Кэм! Перестань! Отпусти его!

Кто-то схватил его сзади за плечи. Рафферти рванулся и, обернувшись, чуть было не ударил Бада.

Он увидел бледное, застывшее лицо своего помощника и десятки горевших любопытством глаз за его спиной. К Рафферти вернулось самообладание. На полу валялся Бифф Стоуки. Кажется, без сознания. М-да… Не сказать, чтобы шериф Эммитсборо подавал жителям города хороший пример…

– Мне позвонил Клайд, – в голосе Бада слышалось напряжение. – Он сказал, что ситуация в баре вышла из-под контроля, и я тут же бросился сюда. Что будем с этим делать? – он кивнул на зашевелившегося Стоуки.

Кэм тяжело вздохнул. Ну и натворил же он дел!

– Сейчас оттащим в машину и отвезем в участок. Придется ему посидеть в камере. Нарушение общественного спокойствия и пьяный дебош. А потом сопротивление аресту. Есть свидетели, – Кэм обвел глазами немногих оставшихся посетителей бара и остановил взгляд на Клайде.

Бад сказал вполголоса, так, чтобы слышал только Рафферти:

– Может быть, отвезти его домой? Ты знаешь…

– Он поедет в участок. Завтра мы запишем показания Лэса Глэдхилла и всех остальных.

Кэм повернулся к тем, кто остался в баре. Люди смотрели на него по-разному. Кто-то, как Сара Хьюитт, со смесью одобрения и страха, кто-то с удивлением.

– Ты уверен, что прав, шериф?

– Абсолютно. В баре был дебош, а наша обязанность – пресекать такие действия. Все, поехали.

Рафферти думал о том, что за полчаса они управятся, а потом нужно будет ехать на ферму. Ему предстоит сказать матери, что ее муж этой ночью домой не вернется.

6

Кэм приехал к дому Клер вскоре после полудня. Мышцы болели, но еще сильнее болела душа. Его очень расстроила реакция матери. Выслушав рассказ сына, она посмотрела на него большими грустными глазами и каким-то образом заставила почувствовать, как это уже не раз случалось, что в пьянстве отчима виноват сам Кэм и в ее несчастьях тоже.

Впрочем, Бифф Стоуки действительно всем изрядно надоел, и судья вынес постановление не без удовольствия. Дебошир до понедельника останется под арестом, а там правосудие решит, что с ним делать дальше.

Рафферти заглушил мотоцикл и, облокотившись на руль, стал смотреть, как работает Клер. Творческая натура, судя по всему, ничего вокруг не видела и не слышала.

Дверь в гараж была открыта настежь. На рабочем столе, сложенном из кирпичей, громоздилась высокая металлическая конструкция. Клер с горелкой в руках ходила вокруг нее, касаясь то тут, то там пламенем своего творения. Сноп искр перемещался вместе с ней, и в этом было что-то завораживающее.

Рафферти неожиданно почувствовал желание – такое же обжигающее, как пламя горелки.

«Глупо, – подумал Кэмерон, опустив ногу с мотоцикла. – Что может быть привлекательного в женщине в рабочем комбинезоне и тяжелых ботинках? Ни-че-го».

Большую часть лица Клер скрывали защитные очки, а волосы были убраны под шапочку. Это тоже не должно было вызывать чувственные образы, но тем не менее вызывало…

Кэм положил шлем на сиденье и зашел в гараж.

Она не отрывалась от работы. Новая переносная стереоустановка гремела почище мотоцикла. Какая-то классика… Симфония не симфония… Плюс шипение горелки. Где уж тут что-то услышать! Кэм подошел и выключил музыку, предположив, что уж тишину-то Клер услышит и захочет узнать, что стало ее причиной.

Она действительно повернулась и мельком взглянула на Рафферти.

– А, это ты. Еще одну минуту.

В одной минуте оказалось триста секунд. Потом Клер выключила горелку, взяла гаечный ключ и завернула баллон. Все эти не совсем женственные движения она делала автоматически.

– Я ее закончила. Нужно было сделать лишь несколько финальных штрихов, – Клер подняла на лоб защитные очки и посмотрела Кэму прямо в глаза. – Ну, что скажешь?

Рафферти обошел скульптуру. Потом еще раз – в другую сторону. Она наводила ужас и в то же время завораживала. Это был человек, но вместе с тем… что-то другое. Кэм, честно сказать, оторопел и сейчас невольно задумался над тем, что за необходимость была у Клер создавать нечто столь странное. Или это такая сила воображения? Опять же, зачем?..

– Ну что я могу сказать? В своем доме я бы эту вещь не поставил. Впечатление такое, что сие кошмар, воплощенный в реальность.

Это была лучшая похвала. Клер улыбнулась:

– Моя самая хорошая работа за полгода. Анжи будет танцевать на потолке.

– Анжи? Кто это?

– Моя подруга. Анжи устраивает мои выставки – она и ее муж: – Клер сняла шапочку и тряхнула примявшимися волосами. – Ну а ты чем… Боже мой! – она внимательно посмотрела на Рафферти. На скуле у него был синяк, а на щеке ссадины. – Где это ты так? Что случилось?

– Ничего. Тихий субботний вечер.

Клер скинула перчатки и осторожно дотронулась пальцем до его щеки.

– Я думала, ты уже вышел из возраста, когда мальчики дерутся. Ты был у доктора? Давай приложим к синяку лед!

– Не надо. Все в порядке, – начал было он, но Клер уже выскочила из гаража и помчалась на кухню.

Кэм улыбнулся и пошел за ней. Они столкнулись на крыльце – молодая женщина бежала обратно. В руках у нее был кусок льда, обернутый марлей.

– Ради всего святого! Ты же шериф! – укоризненно сказала Клер и тут же потянула его снова в дом. – Пойдем! Ты сядешь и будешь держать лед. Может быть, мы сможем снять отек. Судя по твоему виду, ты остался таким же хулиганом, каким был, Рафферти.

– Благодарю, – он опустился на стул с плетеным сиденьем, который Клер поставила на кухне.

– Вот, приложи к синяку. – Она протянула Кэму лед, но тут же взяла его рукой за подбородок, чтобы повернуть к свету и рассмотреть ссадины. – Тебе повезет, если на лице не останется шрамов.

Рафферти хмыкнул.

Клер улыбнулась, но в глазах ее можно было увидеть озабоченность, искреннюю озабоченность. Она помнила, как часто дрался Блэйр, какое-то время чуть ли не каждую неделю. Если она правильно помнит, мальчики любят, чтобы их в подобных обстоятельствах хвалили, но этот мальчик от нее похвалы не дождется.

– Может быть, ты мне расскажешь, как сейчас выглядит твой противник?

Кэм победно взглянул на молодую женщину.

– У него сломан нос.

– М-да, тут примочками не поможешь… – она взяла чистую салфетку, намереваясь протереть его ссадины. – И все-таки, с кем ты подрался?

– С Биффом Стоуки.

Рука Клер застыла в нескольких дюймах от лица Кэма. Теперь в ее глазах было сочувствие.

– Вот как… Насколько я понимаю, ваши отношения лучше не стали. Но, Рафферти, драться…

– Я выполнял свой служебный долг. Бифф был пьян и нарушал общественный порядок в баре… – Кэм откинулся на спинку стула. – Черт бы его побрал!

Ее рука ласково коснулась лица Рафферти.

– Эй! Хочешь пирожное?

Он улыбнулся:

– Бабушка всегда предлагала мне печенье после того, как Бифф меня избивал.

Клер почувствовала, как сжалось ее сердце. Она перевела взгляд на руки Рафферти и сумела изобразить улыбку.

– Судя по костяшкам твоих пальцев, Биффу изрядно досталось.

Неожиданно для самой себя она взяла его руку, поднесла к губам и коснулась ими содранной кожи.

Рафферти был поражен этим, но сориентировался быстро.

– Тут тоже болит, – он приложил палец к своему рту.

– Придется потерпеть, – Клер сняла примочку с синяка и прищурилась. – Красивая гамма. Глаз не задет? Видишь нормально?

– Тебя вижу отлично. Ты выглядишь намного лучше, чем раньше.

Она усмехнулась:

– Учитывая то, что раньше я выглядела как пугало, это говорит о немногом.

– Это не так, Клер… Я имел в виду совсем другое.

– То, что ты имел в виду, обсудим как-нибудь потом. Давай я съезжу в аптеку и куплю тебе… Ну мазь, что ли?

– Обойдусь пирожным.

Рафферти прикрыл глаза и стал слушать, как она двигается по кухне, открывает холодильник, наливает что-то в стакан. Когда Кэм понял, что Клер расставила тарелки и стаканы на столе и села напротив него, он открыл глаза. Она готова была слушать, а он – рассказать то, о чем так долго молчал.

– Знаешь, вчера я мог его убить. Я хотел этого, – Кэм говорил тихо и очень спокойно, как о деле, давно обдуманном. – Мой отчим был пьян и смотрел на меня так же, как тогда, когда мне было девять лет и я не мог дать ему сдачи. Я действительно хотел его убить… Что же я за полицейский после этого?

– Полицейские тоже люди, – она немного помолчала и все-таки спросила: – Кэм, почему тогда никто ничего не делал? Я слышала, как мои родители говорили… ну, о ситуации в вашем доме… Ведь все знали, что Бифф…

– Люди не любят вмешиваться в семейные дела. Тем более что моя мать всегда находила поступкам Биффа оправдание. И сейчас находит. Она внесет залог, как только можно будет это сделать, и заберет его домой. Ничто из того, что делает Бифф, не убедит ее, что он пьяница и мерзавец. Я раньше мечтал, чтобы он допился до белой горячки и покончил с собой…

Кэм поздно понял, что сказал лишнее, и выругался про себя, вспомнив об обстоятельствах смерти отца Клер. По выражению ее лица было видно, что она тоже думает об этом.

– Прости меня…

– Ничего страшного. Мы с тобой не понаслышке знаем, как страшен алкоголизм. Но мой отец никого не трогал, когда пил. Кроме самого себя… – Нужно было заканчивать этот разговор, и Клер вернулась из прошлого к настоящему: – Ты, должно быть, неважно себя чувствуешь. Давай перенесем нашу прогулку.

– Чувствую я себя действительно неважно, – он улыбнулся, – но полагаю, что прогулка пойдет мне на пользу. Да и тебе нужно отдохнуть, правда?

Она рассмеялась и встала.

– Правда. Пойду переоденусь.

Вернулась Клер быстро и сказала, что готова ехать. Кэм напомнил ей, что нужно закрыть входную дверь. Затем то же самое сказал о двери мастерской. Потом обратил ее внимание на то, что шнурок на одном ботинке плохо завязан.

Наконец они подошли к стоящему за машиной Клер мотоциклу. Он был большой, мощный, черный с серебром, без всяких модных рисунков.

«Вещь, – подумала она с одобрением, обойдя вокруг железного коня шерифа. – Не игрушка».

– Супер! – Клер погладила «лошадку».

Рафферти протянул ей шлем, отстегнув его от заднего сиденья, и взял свой. Они надели шлемы одновременно и рассмеялись.

Кэм завел мотор. Клер села за его спиной и обняла за талию. Ни он, ни она не заметила, как в мансарде дома Баттсов блеснуло стекло телескопа и повернулось вслед удаляющемуся мотоциклу.

Клер немного расслабила руки и откинула голову. Когда-то давно она провела весну и лето в Париже. Там у нее случился роман со студентом художественной школы. Они часто катались на мотоцикле по его улицам и пригородам…

Клер рассмеялась, вспомнив те дни. Сейчас все было по-другому. Тогда она прижималась к худощавой спине, совсем непохожей на монолит, который защищал ее от ветра в эти минуты. Кэм резко прошел очередной поворот, и молодая женщина почувствовала, как часто бьется ее сердце. Он ведь тоже это слышит… Она вдыхала запах бензина, свежескошенной травы на обочинах, кожаной куртки Кэма и самый глубокий, самый чувственный аромат – его кожи.

Рафферти тоже все чувствовал очень остро. Ощущение раздвинутых ног Клер, прижатых к нему, было упоительным. Ее руки свободно лежали у него на бедрах или крепко обхватывали талию, когда он наклонял машину на повороте, и это тоже волновало.

Кэм свернул с шоссе на узкую дорогу, шедшую в сторону. Теперь они ехали прямо между деревьями. Свет и тень сливались в причудливый узор. В воздухе ощущалось чистое дыхание весны.

Они остановились у придорожного магазинчика и купили огромные сэндвичи с холодным мясом и колу. Уложив все это в сумку, Кэм и Клер направились дальше – в глубину леса. Рафферти сказал, что там есть ручей.

– Как здесь здорово! – молодая женщина сняла шлем и расправила рукой волосы. Затем она рассмеялась и обернулась к Кэму: – Я даже не знаю, где мы.

– Всего лишь в десяти милях к северу от города.

– Но мы же катаемся уже больше часа!

– Я ездил кругами, – Кэм достал из сумки сэндвич и протянул его Клер. – Ты слишком сосредоточилась на песнях и не заметила.

– В мотоцикле одно плохо: нет громкой музыки, – кивнула молодая женщина.

Она подошла к поросшему травой берегу, около которого бурлила и билась о крупные камни вода. Листья над их головами были еще совсем молоденькими, а дикий кизил украшали белые цветы.

– Я раньше часто привозил сюда девчонок, – Рафферти встал за ее спиной.

– Да что ты говоришь? И до сих пор продолжаешь следовать своим привычкам? – она обернулась с улыбкой, но в глазах была тревога.

Сейчас Кэм очень напоминал боксера, только что покинувшего ринг. Клер вовсе не нравился этот вид спорта, но аналогия была вовремя и к месту. И вдруг взгляд ее на чем-то сконцентрировался.

– О Господи, ты только посмотри на это! – Клер сунула ему в руки свой сэндвич и куда-то понеслась.

Кэм поспешил следом, подумав, что за ней не всегда угонишься. Клер уже стояла перед старым деревом – ладони прижаты к губам, в глазах вопрос.

– Ты веришь в судьбу? – повторила она его вслух.

– Я верю, что мы потеряли десять лет жизни, – он с удивлением посмотрел на старое дерево. – Что ты здесь разглядела?

– Он прекрасен. Прекрасен! Я должна его заполучить.

– Заполучить что?

– Наплыв, – Клер вытянулась, поднялась на носки, но кончики ее пальцев все-таки были в нескольких дюймах от наплывшего кольца из древесины и коры, уродливо вросшего в дуб. – Я искала такой везде, но столь хорошего не нашла. Мне это нужно для скульптуры, – пояснила она, увидев, что Кэм озадачен. – Наплыв по своей природе напоминает шрам. Понимаешь, когда дерево ранят, на нем образуется шрам – наплыв.

– Худышка, я знаю, что такое наплыв.

– Но это не простой наплыв, а потрясающий. Он мне обязательно нужен! – в глазах Клер появилось особое выражение, еще незнакомое Кэму. Так она смотрела только тогда, когда ей нужен был материал для работы. – Нужно узнать, чья эта земля.

– Мэра.

– Мистера Атертона? А зачем ему земля за городом?

– Насколько я знаю, он купил несколько участков десять или даже пятнадцать лет назад, когда земля стоила очень дешево. Здесь у него около сорока акров[17]. Если тебе нужно это дерево, думаю, будет достаточно пообещать Атертону свой голос на выборах. В том случае, конечно, если ты останешься в Эммитсборо.

– Я пообещаю ему все, что угодно. – Клер обошла дерево вокруг, уже мысленно увидев его в своей мастерской. – Это действительно судьба, что ты привез меня сюда.

– А я-то думал, ты говоришь совсем о другом.

Она рассмеялась и посмотрела на сэндвичи в его руках.

– Давай наконец поедим.

Они сели на землю рядом с ручьем, откуда открывался хороший вид на то самое дерево, и вцепились зубами в хлеб и мясо. Иногда на дороге слышался шум проезжавшей машины, но в целом здесь царила тишина.

– Мне этого так не хватало, – сказала Клер, расправившись с сэндвичем. – Тишины.

– Так, значит, ты поэтому вернулась?

– Отчасти, – она глядела, как Кэм стряхивает крошки, и думала о том, какие красивые у него руки, несмотря на то, что сейчас костяшки пальцев были сбиты. Нужно будет отлить их в бронзе, сомкнутыми на рукоятке меча. – Мы опять вернулись к этому разговору, и я тоже повторю свой вопрос. А ты почему вернулся в Эммитсборо? Если кто и хотел с ним расстаться как можно скорее, так это ты, Кэм. Я так и не поняла, зачем ты приехал обратно, да к тому же стал здесь столпом общества.

– Слугой закона, – улыбнулся Рафферти. – Может быть, я в конце концов понял, что проблема не в Эммитсборо, а во мне.

«Это правда, но лишь отчасти, – подумал он. – Мне осточертели кровь, смерть и пальба из пистолета. Очевидно, тоже захотелось тишины».

– Да мне, собственно, все равно, что стало причиной, Кэм. Просто ты сделал на этой дороге на шаг больше, чем обычно делают люди, хотя все думают о том, чтобы вернуться к своим истокам, – она улыбнулась. – В каждом городе был свой сорвиголова, и городу интересно бывает посмотреть, что из такого парня получается.

– Ну а ты всегда была пай-девочкой, – рассмеялся Рафферти. – Умная дочка Кимболлов. Лучшая ученица, член школьного совета. Тебе, наверное, по сей день принадлежит рекорд по продаже печенья, испеченного девочками для разных благотворительных базаров.

– Ты привез меня сюда, чтобы издеваться надо мной?

– Нет. Я привез тебя сюда, чтобы любоваться тобой, – глаза Кэма блеснули. – Но в то время, о котором мы говорим, ты была именно такой, разве нет?

– Я просто жила по правилам.

– Ты жила по правилам, – кивнул Кэм. – Конечно, по правилам. Он протянул руку, чтобы заправить ей за ухо рыжую прядь. – Я иногда думал, способна ли ты нарушить хоть одно из этих правил.

– Неправда. Ты никогда обо мне не думал.

– Думал, – он смотрел Клер прямо в глаза, и она вдруг разволновалась.

Она не стала ничего отвечать – испугалась, что голос дрогнет. Кэм немного помолчал и продолжил эти неожиданные признания.

– Наверное, я стал думать о тебе потому, что мы начали тусоваться с Блэйром, хотя он и моложе. Все знали, что нет парня, который мог бы сказать о Клер Кимболл: «Моя подружка». Это было необычно.

– Блэйр тогда был балбесом, хотя и не таким, как ты.

– Отличная аттестация, благодарю. Так ты когда-нибудь нарушала правила, Худышка?

– Конечно. Например, при движении на дороге, – она расхохоталась. – А знаешь, вообще-то люди не воспринимают меня как дуру из глубинки, живущую по только ей ведомым правилам.

Рафферти и не думал, что можно получить такое удовольствие, увидев, что она заволновалась.

– Как же воспринимают тебя люди, Худышка?

– Как успешного небесталанного скульптора, имеющего свой взгляд на искусство. На моей последней выставке критики… – она вдруг смешалась и гневно посмотрела на Кэма. – Черт бы тебя побрал, Рафферти! Из-за тебя я разговариваю, как та самая дура из глубинки!

– Ничего страшного. Ты среди друзей, – он заправил рыжую прядь за второе ухо. – Так ты прежде всего воспринимаешь себя как человека искусства, скульптора?

– А ты прежде всего себя не воспринимаешь как полицейского, шерифа?

– Да, – он ответил не раздумывая. – Так я себя и воспринимаю. То тут, то там постоянно что-то происходит.

Случай на кладбище все еще занимал его мысли, и Рафферти рассказал Клер о том, что они с Бадом там видели.

– Какая мерзость! – она неожиданно вздрогнула. – И не похоже на то, что здесь может такое произойти… Ты подозреваешь дураков-подростков?

– Это первое, что приходит в голову. Но я тем не менее думаю, что дураки-подростки тут ни при чем. Все слишком чисто, и умысел очевиден.

Клер оглянулась. Место, где они сидели, еще раз поразило ее своей красотой, но теперь и несоответствием тому, о чем они с Кэмом говорили.

– Какой все-таки ужас!

Он пожалел, что рассказал об этом, и сменил тему, снова обратившись к воспоминаниям.

Кэму нравилось смотреть на Клер, особенно на то, как от ее волос отражались солнечные лучи. А какая у нее чистая, гладкая и, наверное, мягкая кожа! И глаза так необыкновенно светятся, прямо как у доброй колдуньи из сказки. Интонации, взлеты и падения голоса тоже завораживали.

За разговорами прошел почти весь день.

Рядом ласково журчал ручей, солнце и тень играли над их головами, и все это могло расположить к нежности, но Рафферти интуитивно почувствовал, что спешить ему не надо. Пусть пока это будет время для дружбы.

Поговорив, кажется, обо всем на свете, они сели на мотоцикл, и Кэм нажал на газ.

Когда они проезжали на обратном пути мимо полицейского участка, Бад Хьюитт помахал рукой своему начальнику. Рафферти остановился.

– Привет, шериф! – Бад был в джинсах и футболке, но постарался придать лицу официальное выражение. Хватило его серьезности ненадолго, и Хьюитт с улыбкой кивнул Клер. – Рад тебя снова видеть.

– Я тоже, – молодая женщина спрыгнула с мотоцикла и подошла ближе. – Мы с Элис вчера вечером ели пиццу и немного выпили, знаешь ли. И посплетничали, конечно. Она сказала, что ты теперь помощник шерифа.

– Один из них. К твоим услугам, – Бад шутливо поклонился. – Отлично выглядишь, Клер. Вы, как я понимаю, катались на мотоцикле.

– Совершенно верно. И скорость не превышали, уж поверь мне. Как у нас тут дела? Ничего нового?

– Да есть кое-что… Я звонил, но тебя не было дома, а сейчас смотрю – вы едете. Вот я вас и остановил.

– Правильно сделал, Бад. Так какие новости?

– Это по поводу пропавшей девочки. Ну помнишь, из Харрисбурга.

– Ее что, нашли?

– Нет, но сегодня утром нам звонили из полиции штата. Кто-то видел девочку, описание которой совпало со словесным портретом Карли Джеймисон, на пятнадцатом шоссе, в нескольких милях от нашего города. Это произошло в то же утро, когда она убежала из дома. Судя по всему, она направлялась в Эммитсборо.

– Ты записал имя?

– Да. И имя, и телефон. Записка лежит у тебя на столе.

– Хорошо. Я отвезу Клер и вернусь.

– Лучше я тебя подожду здесь, – молодая женщина сняла шлем и положила его на пассажирское сиденье. – Я не была в полицейском участке Эммитсборо сто лет.

– С тех пор тут все осталось по-прежнему. Можешь убедиться в этом, – Кэм сделал приглашающий жест.

За столом сидел Мик Морган, много лет работавший с шерифом Паркером. Морган очень постарел, а все остальное действительно показалось Клер точно таким же, как десять лет назад. Тогда, после смерти отца, и маме, и Блэйру, и ей самой не раз пришлось бывать в полицейском участке.

– Кэм? – приподнялся со стула Морган. – Я не знал, что ты заедешь. – Он внимательно посмотрел на молодую женщину и изобразил на лице подобие улыбки. – Мы все слышали, что ты вернулась в город.

– Здравствуйте, мистер Морган.

Как было забыть, что он первым оказался в ту ночь около их дома… Именно Мик Морган оттащил ее от тела отца.

– Говорят, ты стала богатой и знаменитой, – продолжить комплименты второму помощнику шерифа помешали ругательства, раздавшиеся из соседнего помещения, и Морган перевел взгляд на Кэма. – Бифф Стоуки буянит почти весь день. У него кошмарное похмелье.

– Я с ним поговорю, – Рафферти сказал это спокойно, но внутри у него снова поднялась волна ярости. – Бад, может быть, ты отвезешь Клер домой?

Она сразу заметила, что Кэм напрягся, и поэтому решила остаться.

– Но я вовсе не тороплюсь, – молодая женщина подошла к доске объявлений, висевшей на стене, и принялась изучать бумажки, приколотые к ней. – Интересно, что у вас тут? Это еще указания шерифа Паркера?

Морган хмыкнул и повернулся к Рафферти:

– Раз ты пришел, Кэм, я схожу пообедаю. Пойдем, Бад, угощу тебя кофе «У Марты».

– Увидимся, Клер, – улыбнулся ей Хьюитт уже около двери.

– Конечно, Бад.

Кэмерон вышел следом за помощниками. Камеры для арестованных были дальше по коридору. Ругательства Стоуки раздавались все громче.

Оставшись в кабинете одна, Клер подошла к окну и стала смотреть на улицу. В воскресенье город был еще более тихим и умиротворенным, чем на неделе. Проехала стайка детей на велосипедах. Парочка подростков сидела на капоте старого «бьюика». Все.

Бифф Стоуки встретил своего пасынка страшными проклятьями. Голос Кэма был не слышен вовсе. Клер гадала, говорит он или пока только слушает.

Кэмерон смотрел сквозь разделявшую их решетку на человека, столько лет превращавшего его жизнь в ад. Доктор Крэмптон смазал ссадины на лице Биффа йодом, но заплывший глаз и расквашенный, свернутый на сторону нос мало способствовали тому, чтобы он выглядел хотя бы сносно. Рафферти открыл дверь и вошел в камеру.

– Ты останешься здесь до завтрашнего полудня. Может быть, судья разрешит внести за тебя залог, тогда отправишься домой, – спокойно сказал Кэм.

– Если ты не выпустишь меня сию же минуту, когда я выйду отсюда, тебе не поздоровится. Ты меня понял, щенок?

Кэм смотрел на изуродованное лицо – дело собственных рук – и думал, что Бад Хьюитт его рано остановил.

– Я тебя понял. А тебе хорошо бы понять, что твои художества в моем городе закончены.

– В твоем городе?! – взвился Бифф. – Ну как же! Ты ведь теперь шериф! Приколол на рубашку этот вонючий значок и думаешь, что стал большим человеком? А на самом деле ты ничтожество! И отец твой был ничтожеством!

Кэм в ярости схватил Стоуки за рубашку. Раздался треск рвущейся ткани.

– А не придушить ли мне тебя здесь, пока мои помощники обедают? – теперь он держал Биффа за горло. – Еще раз повторяю, ублюдок, твои художества вчера закончились. И если я узнаю, что, отправившись домой, ты попытаешься выместить злобу на моей матери, тогда уж точно убью. Понял, тварь?

– Кишка тонка! И всегда была тонка, – Бифф обеими ручищами вцепился в руки Кэма, и тот ослабил хватку. – Ты думаешь, что знаешь все о том, что происходит в тво-о-ем городе, но на самом деле ни хрена не знаешь! Не твоя в этом городе власть! Ты пожалеешь о том, что засадил меня сюда! Есть люди, которые заставят тебя заплатить сполна!

Кэм отпихнул Стоуки и пошел к двери.

– Если хочешь есть, говори в полицейском участке потише. Я скажу Мику, чтобы дал тебе обед только в том случае, если ты успокоишься.

– Чтоб ты провалился, щенок! Действительно, чтоб ты провался в преисподнюю! Там и увидимся!

Оставшись один в камере, он немного помолчал. А потом начал распевать какие-то странные песни.


Клер так и продолжала стоять у окна, пока в кабинет не вернулся Рафферти. Одного взгляда на Кэма ей было достаточно, чтобы сердце рванулось к нему, но тем не менее она совладала с собой и ограничилась улыбкой.

– А я-то думала, что у тебя скучная работа.

Он тоже улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. Ему так хотелось обнять Клер, но нужно было управлять своими эмоциями и не показывать виду.

– Тебе нужно было ехать домой.

– Конечно. Надеюсь, ты меня отвезешь? – Клер присела на край его стола.

Он проследил за ней взглядом и увидел записку Бада.

– Мне надо позвонить.

– Я же говорю, у тебя интересная работа.

Рафферти потер пальцами переносицу и потянулся к трубке.

«Одна радость – Бифф заткнулся», – подумал Кэм и набрал номер, указанный в записке.

– Добрый вечер! Это шериф Рафферти из Эммитсборо. Я хочу поговорить с мистером или миссис Смитфилд. Да, миссис Смитфилд. Я звоню по поводу вашего обращения в полицию штата относительно Карли Джеймисон. – Сначала Кэм слушал, потом взял ручку и стал записывать. – Вы помните, как она была одета? Да, да, я знаю названное вами место. В какое время это произошло? Нет, мэм, вас с мужем никто не обвинит в том, что вы не подвезли попутчицу. Конечно, это может быть опасно. Вы имели полное право так поступить. Спасибо за помощь. Да-да, если нам понадобится что-нибудь уточнить, я вам позвоню.

Когда он положил трубку, Клер улыбнулась.

– Ты говорил очень официально и вежливо. Настоящий дипломат.

– Большое спасибо, – Кэм предложил ей руку. – Наверное, дипломаты так и делают, когда собираются уходить? Пойдем наконец.

– Сколько лет этой девочке? – спросила Клер, надевая шлем и усаживаясь на мотоцикл.

– По-моему, пятнадцать. Девочка с красным рюкзаком за плечами. Обозленная на весь белый свет, потому что родители не отпустили ее во Флориду на каникулы.

– И давно она пропала?

– Не очень… – Кэм завел мотор, и мотоцикл тронулся с места.


Солнце садилось, а они расположились на веранде и наблюдали, как это потрясающе красиво. На столике стояли бокалы и бутылка вина. Французского вина за двадцать долларов.

– Мы с папой часто так сидели на закате и ждали, когда начнут стрекотать кузнечики, – Клер вытянула длинные ноги через всю веранду и вздохнула. – Знаешь, Кэм, возвращение домой означает возвращение к множеству проблем. Но я говорю это вовсе не потому, что решение было неверным.

Она сделал глоток и стала размышлять о том, из-за чего сегодня это вино кажется ей более крепким, чем оно есть на самом деле. Неужели из-за того, что она пьет его с Кэмом Рафферти?

– Мы о ком сейчас говорим? О тебе или обо мне?

Клер хитро прищурилась:

– В городе считают, что ты неплохой шериф. Во всяком случае, я это слышала.

– Ну, поскольку для большинства здешних жителей эталоном был Паркер, сие немного значит. – Он дотронулся до завитка у нее на шее. – Спасибо тебе. Если бы я привез тебя и сразу поехал домой, то, наверное, врезался бы в стену или еще во что-нибудь.

– Я рада, что все стены остались целы. И кстати, о стенах… Еще в городе считают, что у шерифа Рафферти очень симпатичный дом. – Клер подождала, пока он допьет, и закончила свою мысль: – Хотя меня никто не приглашал его посмотреть…

– Похоже, я должен сводить тебя на экскурсию.

– Похоже…

Они помолчали, вдыхая аромат гиацинтов, посаженных отцом Клер много лет назад. Солнце опустилось к горизонту, и стало немного прохладнее. Они почти одновременно встали и шагнули навстречу друг другу.

Кэм повернул Клер к себе, и это показалось обоим самым естественным движением, какое только могло быть. Их губы слились в поцелуе. Клер прижалась к Кэмерону всем телом, после чего слились и их сердца.

«От одного бокала вина голова не должна так кружиться, – подумала она, попытавшись понять, что стало причиной происходящего. – Не должна она кружиться и от поцелуя…»

Она хотела отстраниться, но не преуспела в этой попытке. Или не смогла?

– Кэм, я вот что думаю…

– Думать будешь потом, – он снова прильнул к губам Клер.

«Как все это странно… – у Кэма тоже были свои мысли. – Как странно, что эта девочка, которую я знаю сто лет, дает мне такие волшебные ощущения».

Когда они снова смогли говорить, у Клер сил хватило на очень короткое слово.

– Ой…

– Ой? Это хорошо или плохо?

– Просто «ой». А я-то полагала, что здесь меня ждут тишина и покой.

– Сегодня очень тихая ночь.

– Ночь? Да.

«Если он поцелует меня еще раз, я взлечу как ракета». Это она подумала, а вслух сказала совсем другое:

– Кэм, я совершенно уверена в том, что в таких местах, как наш город, все должно происходить медленно. Очень медленно. И чувства должны развиваться так же.

– Ладно, – он погладил Клер по голове и разжал объятия.

«Мы потеряли десять лет». Действительно, все развивалось очень медленно, но теперь уж точно пойдет побыстрее.

В траве застрекотали кузнечики, а в свете появившейся на смену солнцу луны блеснула линза телескопа. Ни Клер, ни Кэм этого не заметили.

7

Эрни Баттс постоянно говорил родителям, что школа – это напрасная трата времени, но кое-какие предметы ему все-таки нравились. Например, химия. В химических реакциях было что-то завораживающее, как и в самих горелках и колбах. Заучивать Периодическую таблицу элементов казалось скучным, хотя с памятью у Эрни проблем не было. И определение неизвестного объема вещества в какой-нибудь смеси не причиняло ему хлопот. Неизвестное его всегда интересовало.

Лучше всего он себя чувствовал во время лабораторных работ. Эрни видел нечто одному ему ведомое в реакции реактивов и ощущал в такие минуты некую власть. Он любил отмерять, смешивать и нагревать и забавлялся среди всех этих манипуляций идеей изготовления чего-нибудь этакого. Ну, скажем, бомбы. Не дурацкой бомбочки, которую сляпал и подложил в раздевалку девчонкам Дэнни Мойерс. Это все глупости. Эрни хотел бы сделать что-нибудь такое, что могло вспыхнуть, ухнуть, выбить стекла и вызвать у всех истерику.

Он может это устроить. Столь нелюбимая школа и книги, на которые не скупились родители, знания дали. Эрни был уверен, что может. И если уж он решится на такое, его не поймают, как этого придурка Мойерса. Настоящая власть именно в том, чтобы всегда уметь остаться безнаказанным. А еще в том, чтобы заставить людей тебя бояться.

Сейчас Эрни машинально рисовал в блокноте женские фигуры, но время от времени бросал взгляд на мистера Атертона, повторявшего свои бесконечные истории из истории. По мнению Эрни, самым большим кретином среди всех взрослых был именно Джеймс Атертон. Слава богу – нет, дьяволу, – что он хотя бы всегда говорит тихо, изредка вытягивая длинную, тощую шею.

«Как четырехглазый жираф», – думал Эрни в такие минуты. Четырехглазый – это потому, что Джеймс Атертон носит очки и иногда долго протирает их, не переставая бубнить.

В городе все знали, что их мэр сколотил себе отличный капитал на недвижимости и ему вовсе не обязательно преподавать в школе. И тем не менее мистер Атертон оставался на своем месте, пытаясь вложить в головы юных жителей Эммитсборо знания, которые у половины из них не вызывали никакого интереса. Родители говорили, как замечательно то, что мэр так предан своему делу, но Эрни считал, что он просто придурок. И потом, что еще делать мэру такого богом – нет, дьяволом! – забытого городишка, как их? Решать, в какой цвет красить скамейки в парке?

– Эти даты из истории нашей страны должны знать и помнить все американцы, – продолжал нудить Атертон, скользя взглядом по лицам своих учеников. – Мисс Симмонс, может быть, вы все-таки отложите в сторону свою пудреницу?

Салли Симмонс поспешно спрятала пудреницу в сумку, а по классу прошелестело хихиканье.

– И еще вот что. Преподаватель химии заболел и просил меня сообщить, что вам нужно будет сделать итоговую лабораторную работу самостоятельно. Я, конечно, пригляжу за вами. Работать будете парами, – мистер Атертон взял со стола стопку листов и начал их раздавать. – На каждом листочке указана фамилия того, с кем вам предстоит работать. Что нужно делать, вы знаете, и можете приходить в лабораторию, когда обоснуете теоретическую часть. Результаты жду от вас не позже чем через две недели.

Джеймс Атертон заканчивал раздавать листочки, и в классе уже слышались тихие комментарии, ворчание и даже стоны. Эрни получил свой и почти без интереса отметил, что его напарницей по лабораторной работе будет Салли Симмонс.

– Советую вам распределить между собой обязанности, – сказал Атертон сквозь этот шум. Он знал каждого из них лучше, чем они могли подумать. – Помните, вы партнеры, и оценка, хорошая или плохая, будет поставлена вам обоим. Вы можете прямо сегодня заняться планированием работы, но не забывайте и о других предметах.

Джеймс Атертон взглянул на часы и так же, как его ученики, порадовался, что до конца урока осталась одна минута.

На перемене к Баттсу подошла Салли Симмонс.

– Похоже, нам придется делать лабораторную работу вместе, – девочка попыталась улыбнуться этому буке.

Они учились в одном классе уже несколько лет, но Эрни ни с кем не сближался, и Салли знала его очень поверхностно. Этот парень временами выглядел то нарочито веселым, то совсем унылым, и такая противоречивость вызывала у нее интерес.

– Похоже, – Эрни поглядел на нее долгим, оценивающим взглядом, и Салли покраснела. – И знаешь, мы могли бы похимичить у меня дома. У меня есть и оборудование, и реактивы. Этим можно заняться после уроков. Если хочешь, конечно.

– Я не против. Но ты ведь вроде после школы работаешь.

– Работаю, но не каждый день.

– Ладно. Я могу приходить к тебе, если у тебя все есть. Так действительно, пожалуй, будет лучше.

Эрни продолжал пристально смотреть на нее, и девочка непроизвольно сначала взъерошила волосы, а потом стала теребить пуговицу на рубашке. Ее сердце почему-то вдруг забилось часто-часто.

– Заниматься можно и в те дни, когда я работаю. Обычно я заканчиваю около девяти, – сказал Эрни. – Мешать нам никто не будет. – Тут его губы растянулись в улыбке, которую можно было назвать язвительной. – Если только Джон.

Салли пожала плечами.

– А при чем тут Джон?

– Ну как при чем? Вы в последнее время друг без друга никуда.

Девочка сделала вид, что удивлена.

– Ничего подобного! Ну иногда болтаем или идем домой вместе.

– Домой? Или на кладбище?

О них действительно много говорили после того случая, когда Салли и Джон наткнулись на раскопанную могилу. Ну и что с того?

– Если хочешь, я приду сегодня вечером, и мы начнем.

– Приходи. Начнем.

Улыбка исчезла с лица Эрни. Он думал о том, девушка ли Салли Симмонс.


После школы Баттс пошел к Клер. Он бы совсем не прочь «начать» с Салли, но в последнее время все горячечные мечты Эрни сосредоточились на новой соседке. Конечно, неплохо бы получить их обеих сразу, как на той порнокассете, которую он позаимствовал в машине Лэса Глэдхилла, заехавшего к ним на бензоколонку.

Эрни остановился на дорожке, ведущей к дому Клер, и стал смотреть, как она работает в мастерской. Сегодня было жарко, и рыжая надела шорты и огромную футболку, которая то и дело соскальзывала у нее с одного плеча.

Что, если подойти сзади и сдернуть с нее эту хламиду? Прямо здесь, прямо сейчас – среди белого дня. Она обернется, увидит его, и зрачки расширятся от страха. Он завалит ее… Куда только тут можно завалить? Ну, куда-нибудь… Она станет отбиваться… А потом… Потом…

Скверно, конечно, что около рыжей все время крутится шериф Рафферти…

Эрни решил пока оставить свои думы и направился к мастерской.

Поглощенная работой, Клер не замечала присутствия своей будущей модели до тех пор, пока Баттс не подошел к ней почти вплотную. Только после этого она наконец увидела, что не одна, и улыбнулась.

– Привет!

Клер выпрямилась, и ее маленькая грудь натянула трикотаж футболки. Эрни представил себе, как сжимает ее, и руки у него стали влажными.

– Ты говорила, что я могу как-нибудь зайти после школы.

– Да, говорила, – она улыбнулась еще шире. – Я рада, что ты решил мне помочь. – В уме Клер уже переключалась с того плана, который наметила себе сегодня, на другой. – Слушай, у меня теперь есть удобные стулья. На кухне. Я их купила вместе с диваном, который ты тащил в дом, помнишь? Можешь принести один сюда? И захвати пепси, если хочешь.

– Ладно.

Когда Эрни вернулся в мастерскую, она уже расчистила место для новой работы.

– Ставь сюда и садись. – Клер слегка приглушила музыку, которая действительно была очень громкой. – Ты, может быть, захочешь время от времени передохнуть. Не стесняйся, говори мне сразу, когда устанешь. Поставь локоть на стол и сожми кулак, пожалуйста. Я собираюсь сделать несколько эскизов. – Она улыбнулась. – Ну, как дела в школе?

– Нормально.

– Занятия ведь скоро заканчиваются?

– Да.

«Немногословный мальчик…»

Она набрасывала эскиз в альбоме и думала, как бы сделать так, чтобы Эрни стал чувствовать себя более непринужденно.

– Ты увлекаешься каким-нибудь видом спорта?

– Нет.

– А девушка у тебя есть?

– Нет.

Взгляд Эрни скользнул вверх по ее ногам, но Клер этого не заметила.

– Вот как… Ну, еще успеешь. А чем занимаются твои родители?

Он по привычке скривился.

– Заправляют пиццерией.

– Ты не шутишь? – она даже перестала рисовать. – Я уже пробовала здешнюю пиццу. Потрясающе! Должна тебе сказать, что мне труднее всего было представить свою жизнь здесь без нью-йоркской пиццы, но оказалась, что тут она не хуже, чем в настоящей итальянской пиццерии.

Он пожал плечами, удивленный этой похвалой, столь искренней и дружелюбной.

– Да разве это так важно?

– Еще бы! Тебе легко говорить, когда ты можешь есть ее, когда хочешь и сколько хочешь! Разожми кулак и вытяни пальцы. – Она почему-то нахмурилась и стала снова рисовать. – А где вы жили раньше, до того, как переехали в Эммитсборо?

– В Нью-Джерси.

– Да? А почему решили уехать оттуда?

Взгляд парня стал жестким.

– Не знаю. Меня спросить забыли.

Клер сочувственно улыбнулась.

– Здесь не так уж плохо.

– Здесь нет никакой жизни. Люди сидят и смотрят, как растет трава. Ненавижу.

«Он сказал три предложения сразу. Должно быть, разволновался».

– Да… Сложно поверить, что когда-нибудь наступит время, и нам на самом деле понравится смотреть на то, как растет трава.

– Да тебе-то что? – буркнул Эрни. – Ты в любой момент можешь вернуться в Нью-Йорк.

– Это правда. А для себя ты уже все решил. Лос-Анджелес, да?

– Да. Здесь мне чертовски надоело, – он не отрывал глаз от ног молодой женщины – смотрел туда, где шорты высоко открывали бедра. – Ты там была?

– Да, пару раз. По правде говоря, это не мой город. Мне там было некомфортно. Сожми кулак еще раз. – Она перевернула страницу в альбоме и покачала головой: – Знаешь, мне кажется, твою руку надо нарисовать вместе с плечом… Как ствол дерева с корнями. Ты не мог бы снять футболку? Сегодня ведь не холодно.

Внутри у Эрни все затрепетало. Глаза его блеснули, как у кота, который сейчас схватит воробья. Конечно, он снимет футболку.

Она его хочет. Это ясно.

Клер видела перед собой хорошо сложенного юношу, который, безусловно, станет красивым мужчиной. Но уж очень он сердит на весь белый свет…

– Сделай вот так! – она отложила карандаш в сторону. – Я знаю, что это неудобно, и долго так держать тебя не буду.

С этими словами Клер взяла его руку пониже локтя, подняла и согнула. Затем она положила свои пальцы на пальцы Эрни и сжала их в кулак.

– Держи под этим углом… Хорошо… Теперь слегка напряги. Потрясающе! Ты отличная модель! А это у тебя что? Талисман? – она показала глазами на его медальон – серебряный, геометрической формы.

«Похоже на пентаграмму», – подумала Клер и перевела взгляд на лицо парня.

– Что-то вроде этого, – он прикрыл медальон свободной рукой.

Клер испугалась, что смутила его, снова взяла альбом и стала рисовать. Она работала час, делая перерывы, чтобы Эрни мог отдохнуть. Раз или два Клер ловила на себе его изучающий взгляд, какой-то очень взрослый, но оставила это без внимания. Надо полагать, он слегка увлекся ею, что было, с одной стороны, странно, а с другой – польстило ее самолюбию.

– Отлично, Эрни! Правда. Я хочу начать работать с глиной, как только у тебя найдется еще пара свободных часов.

– О’кей.

– Я помню, что обещала оплатить твое время. Сейчас принесу деньги.

Клер вышла из мастерской. Оставшись один, он стал рассматривать, чем она тут занимается. Заметил скульптуру в углу, нагнулся, чтобы рассмотреть получше, и тут же резко разогнулся. Это была та самая фигура получеловека-полузверя из металла, которую Клер навеяли ее кошмары. И снова пальцы Эрни прикрыли перевернутую пентаграмму.

«Это знак», – подумал он, и у парня перехватило дыхание. Эрни протянул руку и благоговейно коснулся скульптуры. Его пальцы при этом слегка дрожали. Эта женщина дает ему знак. Ритуалы, которые он исполнил, и жертвы, которые принес, приняты благосклонно. Князь тьмы благословляет его. Теперь нужно дождаться последнего знака, когда ему укажут время и место, и взять ту, что ему предназначена.

– Что ты об этом думаешь?

Клер вернулась и теперь стояла за его спиной. Прежде чем повернуться к ней, Эрни натянул футболку. Она смотрела, как он только что, на свою работу. Баттс жадно вдохнул легкий запах пота, который исходил от молодой женщины.

– В этом есть что-то такое… Не знаю, как сказать… Наверное, мощь…

Она удивилась, услышав такой отзыв от семнадцатилетнего юноши, и посмотрела на него очень внимательно.

– Как ты смог это понять, Эрни?

– Не знаю. А почему ты сделала такую фигуру?

– Тоже не знаю… Просто так получилось.

– Хорошо получилось.

– Да, кажется, так, – Клер вытащила из кармана несколько купюр и протянула Эрни. – Я тебе очень благодарна за то, что ты нашел время, чтобы мне позировать.

– Мне это понравилось. И ты мне нравишься.

– Вот как? Ну что же, ты мне тоже нравишься. – В это время в доме послышался звонок, и Клер поспешила попрощаться: – У меня звонит телефон. Еще раз спасибо, Эрни. До скорого!

– До скорого, – он вытер влажные ладони о джинсы. – Мы увидимся очень скоро.

Клер взяла телефонную трубку и одновременно открыла холодильник.

– Алло.

Она доставала сосиски, горчицу, маринованные огурцы и пепси и слушала чье-то прерывистое дыхание. Клер растерялась всего на одну минуту, а потом усмехнулась и начала дышать в ответ, два раза воскликнув: «Да!» и «О, да!». Все это не помешало ей поставить сосиски в микроволновую печь, включить таймер и открыть бутылку пепси.

– Ради всего святого, не останавливайся! – воскликнула она, пытаясь не рассмеяться.

– Конечно, дорогая, – в трубке наконец послышался мужской голос. – Тебе ведь понравилось?

– Чудесно. Невероятно. Превосходно. – Клер сделала большой глоток пепси. – Ты просто великолепен, Жан-Поль. – Она достала сосиски, положила на тарелку и стала мазать горчицей. – Но если Анжи когда-нибудь узнает…

– Уже все знаю, – услышала Клер голос подруги, и обе рассмеялись. – У меня в руках вторая трубка.

Молодая женщина положила рядом с сосисками пару огурчиков, украсила все это укропом и полюбовалась на свой обед.

– Ну вот, теперь у нас нет от тебя секретов. И что ты на это скажешь?

– Да что тут можно сказать? – делано удивилась Анжи. – Классика жанра: муж, жена и подруга жены… А вообще-то мы хотели узнать, как ты там.

– Я там хорошо, – Клер взяла первую сосиску и вонзила в нее зубы. – Правда, хорошо, – теперь она говорила с набитым ртом. – Знаешь, у меня появилась новая модель. Я только что закончила несколько рисунков. У мальчика отличные руки.

– У мальчика? Отличные руки?

Клер рассмешила интонация подруги, и она чуть не подавилась.

– Да нет же! Это вовсе те то, о чем ты подумала, дурочка. Это правда мальчик. Лет шестнадцати или семнадцати… А еще я сделала несколько набросков со своей школьной подруги, она сейчас официантка. У Элис очень выверенные и экономные движения. Такие выразительные руки… Но, честно говоря, на уме у меня совсем другая пара рук. – Она вспомнила о Кэме и улыбнулась. – Я буду их лепить. Может быть, и лицо тоже. А может быть, и все тело…

– Похоже, ты действительно очень занята, ma chérie[18].

– Так и есть. Анжи, тебе должно это понравиться: я работаю каждый день. По-настоящему работаю, – пояснила Клер и принялась за вторую сосиску. – Одну вещь уже закончила.

– И?.. – осторожно спросила Анжи.

– Ничего говорить не буду. Сами все увидите.

Жан-Поль слушал этот диалог, зажав трубку между ухом и плечом, и решил сказать свое слово:

– Как жизнь в захолустьи?

– В захолустье, – поправила его Клер. – Захолустье, оно и есть захолустье, и это отлично. Почему бы вам не приехать сюда и не посмотреть самим?

– Как насчет этого предложения, Анжи? – теперь Жан-Поль обратился к жене. – Хочешь провести несколько деньков в деревне? Мы сможем заниматься любовью на сене. Втроем.

– Почему не вчетвером? Впрочем, я подумаю.

– Для того чтобы говорить друг с другом, вам не нужно держать в руках по телефонной трубке, – Клер рассмеялась. – Нет, действительно, приезжайте. Правда, сена здесь нет.

– Je suis desolé[19], – удрученно сказал Жан-Поль. – Что скажешь, дорогая?

– Да что она скажет? – первой ответила Клер. – Вы обретете здесь покой и умиротворение. – Она вспомнила разговор с Эрни и усмехнулась: – Мы все вместе сможем сидеть на веранде, пить пиво и смотреть, как растет трава.

– Звучит возбуждающе, – усмехнулась в ответ Анжи.

– Мы постараемся выкроить несколько дней и приехать. – Жан-Поль, судя по всему, решился: – Я хочу побывать в захолусть-и.

– Отлично! – Клер подняла стакан и чокнулась с призрачным собеседником. – Вам понравится. Правда. Это классическое американское захолусть-е. В Эммитсборо никогда ничего не случается.


Тучи совсем скрыли луну. Звезд тоже не было видно. Мелкий дождь размывал грязь на земле в круге. В яме сегодня не было огня – только холодный пепел. Свечи заменили фонари.

Погода не благоприятствовала, но решение принято, и ждать они не собирались. Сегодня на поляне было только пять человек в черных плащах. Старая гвардия. Самые лучшие. Эту встречу и ритуал, который должен был последовать, избранные держали в тайне от всех.

– Боже, какая же мерзкая ночь! – сказал подошедший к ним Бифф Стоуки, прикрывая огромной ладонью сигарету от дождя.

Он был членом этого братства уже двадцать лет и полагал, что сие дает ему определенные права.

Сегодня не было ни пения, ни звуков колокола, ни женщин – жриц продажной любви или тех, кому суждено было стать жертвой. Вместо живого алтаря этой ночью на поляне была пустая доска, и, судя по всему, собрались они здесь не для оргии. Все служители сатаны выглядели настороженными и на замечание Билла никто не ответил.

– В чем же дело? – удивился он. – Где все остальные? Что вообще происходит?

– Сейчас все узнаешь.

Верховный жрец вышел на середину круга. Глаза из прорезей маски глядели так мрачно, что его сподвижники содрогнулись. Он поднял ладонь и сказал:

– Мы были первыми. Нас немного. В наших руках сила. Наш господин даровал нам великое счастье: право привести к нему других, показать им его славу.

Он стоял, как статуя – жуткий прообраз скульптуры Клер Кимболл. Спина прямая, голова откинута назад, рука поднята вверх. Взгляд под маской горел осознанием власти, которую он имеет надо всеми – даже над своими братьями.

Они пришли по первому его слову. Так же они будут действовать.

– Князь тьмы недоволен. Один из его детей, один из его избранников предал нашего господина. Закон наш попран, и мы должны восстановить его силу. Предателя ждет смерть.

Когда верховный жрец опустил руки, один из стоявших поодаль достал из-под черного плаща бейсбольную биту. Бифф Стоуки открыл в удивлении рот, но тут бита обрушилась на его затылок.

Когда Бифф пришел в себя, он понял, что раздет и привязан к доске, символизировавшей алтарь. Его тело оказалось мокрым от дождя, и Стоуки почувствовал холод. Но это было ничто по сравнению с леденящим страхом, сковавшим его сердце.

Они стояли рядом с ним – один у ног, другой в изголовье и по брату с каждой стороны, а верховный жрец чуть в стороне. Пять человек, которых он знал всю свою жизнь. Их глаза были чужими. Стоуки уже знал – это глаза его смерти.

В яме разожгли огонь, но сырые дрова пока не разгорелись.

– Нет! – Бифф извивался, напрягая все мускулы, и корчился на гладко оструганной доске. – Нет, господи! Помилуй меня, Иисусе! – Стоуки в ужасе взывал к тому, чье имя осквернял двадцать лет. – Вы не можете это сделать, братья! Не можете! Я ведь давал клятву вместе с вами!

– Ты ее нарушил, – верховный жрец подошел ближе. – Ты попрал наш закон и перестал быть одним из нас.

– Нет! Я никогда не нарушал закон! – Бифф дернулся особенно сильно, и в его запястья впились веревки.

– Мы не показываем свои клыки в гневе тем, кто не должен их видеть. Это закон.

– Это закон, – хором подхватили остальные.

– Я был пьян! – уже рыдал Бифф, поворачиваясь то к одному, то к другому. Там, под капюшонами, были скрыты лица тех, кого он хорошо знал. Глаза Стоуки пытались поймать хоть чей-нибудь взгляд. – Черт возьми! Я был пьян!

– Ты попрал закон, – повторил верховный жрец. По его голосу обреченный понял, что пощады не будет. – Мы поняли, что ты не можешь его хранить. Ты оказался слабым, а слабых наказывают сильные.

Заглушая рыдания и проклятья Биффа, человек в маске козла начал то, что у них считалось молитвой:

– О, господин темного пламени, дай нам силу.

– Силу для твоей славы, – подхватили четверо остальных.

– О, властелин столетий, дай нам мощь.

– Мощь твоего закона.

– In nomine Dei nostri Santanas Luciferi excelsi[20]!

– Аве, сатана.

Верховному жрецу подали серебряную чашу, и он поднял ее над головой.

– Это вино печали. Я пью его в память о нашем потерянном брате.

Он припал к чаше и пил долго. Потом верховный жрец воззвал к своей пастве:

– Вы видели, что я пил, но напиться не смог. Жажда осталась со мной. Жажда крови. Ибо мы судили его и приняли решение. Прощения нет.

– Будьте вы прокляты! – страшно закричал Бифф, но ответом ему было только эхо. – Будьте вы прокляты! Боже, не допусти этого!

– Твоя судьба решена. Смирись. В сердце владыки ада нет жалости. Его именем я приказываю темным силам даровать мне их страшную мощь. Всеми богами преисподней я заклинаю: «Да произойдет то, чего я желаю».

И все остальные подхватили:

– Услышь имена.

– Абаддон!

– Фенриц, сын Локи!

– Хаборим!

– Мы твои дети.

Бифф Стоуки в ужасе стонал, проклинал их всех, умолял, угрожал. Сердце обреченного готово было разорваться, но жрец продолжал:

– Мы приняли решение. Оно суть мщение. Да свершится адская справедливость. Я призываю господина тьмы поразить мрачным восторгом нашего оступившегося брата. Он предал, и пусть его предсмертные крики послужат предупреждением тем, кто посмеет нарушить закон. – Верховный жрец сделал паузу и улыбнулся под маской Мендеса. – Начинайте.

Теперь бита была в руках у каждого. Нанесший удар первым раздробил Биффу коленную чашечку, и еще один страшный вопль прорезал ночь. Дальше удары посыпались один за другим.

Человек в маске козла опять стоял чуть поодаль, воздев руки к небу, и наблюдал за происходящим. Он уже дважды обрекал на смерть членов братства, и оба раза его решение было выполнено быстро и безжалостно.

Верховный жрец наслаждался этим зрелищем. Он в упоении смотрел, как его паства переступает черту, которая отделяет человека, созданного по образу и подобию Творца, от того, кто стал плотью сатаны.

Крики Биффа были душераздирающими. Да, пусть их души разорвутся, а душа предателя, того, кто посмел поставить под удар их братство, сама замолчит под ударами.

Смерть его должна была стать мучительной. С каждым тошнотворным хрустом костей верховный жрец чувствовал, как его собственные кости становятся крепче. Это было ни с чем не сравнимое ощущение.

Смерть Стоуки послужит предупреждением другим, покажет, как страшна ярость. Его ярость. Здесь правит бал сатана, а он дирижирует оркестром, играющим на этом балу. И сейчас он возьмет в руки дирижерскую палочку.

Когда крики стали затихать, верховный жрец взял биту и подошел к Биффу. Он увидел, что за пеленой страшной боли в глазах Стоуки все еще был страх. Даже лучше, чем страх. В них оставалась надежда.

– Пожалуйста… Прошу тебя, – прохрипел Бифф. Он был весь в крови и попытался поднять руку, но пальцы оказались переломаны, и ни одного движения Стоуки сделать не удалось. – Пожалуйста, не убивайте меня…

Верховный жрец смотрел на того, которого столько лет называл братом. Агония подходила к концу, но Бифф должен был еще раз услышать то, что много раз говорил сам:

– Он судья. Он господин. Все, что мы делаем, мы делаем во имя его.

Бесстрастный взгляд из-под маски скользнул по лицу Биффа. Стоуки доживал последние мгновения, и на пороге смерти услышал:

– Сейчас ты умрешь, но и дальше будешь обречен на муки, вечные муки, вечную пытку. Ты недостоин того, чтобы спуститься в преисподнюю. Твоя душа останется в пустоте.

Сознание Биффа уплывало и возвращалось, уплывало и возвращалось. Он уже не мог даже хрипеть. Стоуки понимал, что переступает порог смерти, и в его цепенеющем мозгу молитвы смешивались с заклинаниями, обращение к Христу – с просьбами о прощении к Люциферу.

Он вздохнул, и в перебитой грудной клетке что-то в последний раз хрустнуло.

– Уви-дим-ся в а-ду, – удалось ему прохрипеть.

– И не надейся. Мы больше нигде не увидимся.

Огонь между тем подбирался к измученной плоти Биффа, а его кровь стекала на землю и смешивалась с грязью.

8

Кэм стоял у ограды на краю поля Мэттью Доппера.

Сам Доппер, сидевший в кабине трактора, решил наконец выключить мотор. Сейчас вся техника у него на ферме была отлично отлажена благодаря старшему сыну, который предпочитал работать с механизмами, а не гнуться на пашне. Доппер-старший не мог похвастаться такими талантами, о чем напоминала его левая рука. На двух пальцах не хватало первых фаланг – они достались комбайну. Эта старая травма никак не отражалось на его сельскохозяйственных занятиях, как и на игре в боулинг по средам, но стала причиной того, что Мэттью на всю жизнь затаил отвращение к механике.

Его клетчатая рубашка уже насквозь пропиталась потом, хотя до полудня было еще далеко. Доппер умел работать.

Он родился на ферме и стал ее хозяином, когда отец переселился в лучший из миров. Его брат Дон еще до этого события не вышел из того самого леса, что назван именем их семьи, и Мэтт унаследовал все. Он жил здесь, работал здесь и собирался умереть здесь. А до этого он не потерпит ничьих нравоучений. И уж точно не будет слушать Кэмерона Рафферти, решившего объяснять ему, как нужно себя вести и что делать.

– Мэтт, это третья жалоба за месяц.

Доппер сплюнул:

– Приперлись тут вшивые равнинники, понаставили свои домишки на земле Хобейкера, а теперь пытаются спихнуть меня. С места не двинусь. Эта земля моя.

Кэм пнул ограду, потом поставил ногу на ее нижнюю перекладину и взмолился, чтобы Всевышний послал ему терпения.

– Никто ниоткуда не пытается тебя спихнуть, Мэтт. Просто не выпускай собак за ограду или посади на цепь.

– Собаки на ферме сто лет, – Доппер снова сплюнул, выражая так свое презрение и к вшивым равнинникам, и к тому, кто явился от их имени. – Они никогда не сидели и не будут сидеть на цепи.

– Все меняется.

Рафферти поглядел за поле, за которым виднелись маленькие коробочки-домики. Когда-то здесь были только поля, луга и лес. Если прийти в чащу на рассвете или на закате, там можно было увидеть пасущихся оленей. А теперь люди запускают спутники в космос, и, чтобы посмотреть на оленей, нужно идти не в лес – ехать в большой город, в зоопарк.

«Неужели этому старому дураку не ясно, что я ему симпатизирую?» – думал Кэм.

Впрочем, симпатии побоку. Мэтт делает свою работу, а ему надо делать свою.

– Твои собаки не сидят только на ферме, Мэтт. Вот в чем проблема.

Доппер ухмыльнулся:

– Да, они всегда любили наложить кучу на земле Хобейкера.

Кэм не смог с собой совладать и улыбнулся в ответ. Ну кто же в Эммитсборо не знает, что три поколения Допперов и Хобейкеров вели междоусобную войну!



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Около 3 метров. – Здесь и далее примеч. ред., если другое не указано особо.

2

Шабаш (от евр. sabbat – седьмой день недели) – сбор для поклонения дьяволу. Устраивается обычно по субботам (реже по средам и пятницам) в уединенных диких местах. Главные шабаши проходят два раза в год: в канун 1 мая (Вальпургиева ночь, Белтан, Рудмас) и накануне 1 ноября (Хэллоуин). Считается, что в эти ночи открываются границы между мирами.

3

Название демона – козла, которому, по утверждению Римско-католической церкви, поклонялись тамплиеры, а потом масоны.

4

Древнеегипетский бог Солнца, затем царь богов и покровитель власти фараонов.

5

В греческой мифологии божество лесов и полей, сын вестника богов Гермеса и нимфы Дриопы. Изображался козлоногим и рогатым.

6

Около 100 гектаров.

7

Организация ветеранов войны в США, созданная в 1919 году.

8

Около 20 килограммов.

9

Разрушитель. Шумерский дьявол.

10

Греческое название дьявола. Обычно изображался в виде волка.

11

Название сатаны на иврите.

12

Пентаграмма считается символом черной магии, а будучи перевернутой – знаком сатаны.

13

Известная американская исполнительница песен в стиле кантри.

14

Авторы книг о сатанизме.

15

Название вымышленного произведения («Книга мертвых»), придуманного Говардом Лавкрафтом и часто упоминаемого в литературе, основанной на мифах. Лавкрафт, американский прозаик и поэт, писал в жанре ужасов и мистики, совмещая их в оригинальном стиле.

16

Звезда американского кино 30-х годов прошлого столетия. Невероятная популярность Харлоу заставила половину американок осветлить волосы.

17

Приблизительно 20 гектаров.

18

Моя дорогая (фр.). – Примеч. перев.

19

Я в унынии (фр.). – Примеч. перев.

20

Именем нашего бога, величайшего сатаны Люцифера! (лат.).