Читать онлайн книгу «Призрак для Евы» автора Рут Ренделл

Минти сразу поняла, что на стуле сидит привидение, – потому что испугалась. Собственные фантазии не могут вызывать страх. Глупо бояться того, что возникло у тебя в голове.

Был ранний вечер, но уже стемнело – зимой темнеет рано. Минти только что вернулась с работы и успела лишь переступить порог и зажечь свет в холле. Дверь гостиной была открыта, а привидение сидело на стуле с высокой спинкой в центре комнаты спиной ко входу. Утром перед уходом Минти сама подвинула сюда стул, чтобы влезть на него и поменять лампочку, и забыла вернуть на место. Крепко прижав обе ладони ко рту, чтобы не закричать, она шагнула вперед. «Что я буду делать, если оно обернется?» В романах привидения обычно представляют серыми, как людей в черно-белом телевизоре, или полупрозрачными, но у этого были коротко подстриженные темно-каштановые волосы, загорелая шея и черная кожаная куртка. Видеть его лицо Минти было не обязательно – на стуле сидел ее бывший жених, Джок.

Может, призрак появился тут для того, чтобы помешать ей войти в комнату? Он не оставался абсолютно неподвижным. Сначала слегка шевельнулась голова, потом правая нога. Обе ступни чуть сдвинулись назад, как будто привидение собралось встать. Минти крепко зажмурилась. Тишина. Пронзительный крик ребенка из дома на противоположной стороне улицы заставил ее вздрогнуть и открыть глаза. Привидение исчезло. Минти включила свет и пощупала сиденье стула. К ее удивлению, сиденье было теплым. Она вернула стул на место – под стол. Не окажись стул посреди комнаты, Джок вряд ли вернулся бы.

Минти поднялась наверх, опасаясь, что призрак там. Джок мог проскользнуть мимо нее и подняться наверх, пока она стояла с закрытыми глазами. Привидения предпочитают темноту, и поэтому Минти включила весь свет, все эти стоваттные лампы, – но его нигде не обнаружилось. Она его любила, считала себя замужем за ним, хотя официально они не были женаты, но совсем не хотела, чтобы тут слонялся его призрак. Это ее нервировало.

Как бы то ни было, теперь он ушел, и пора хорошенько вымыться. Минти не сомневалась, что Джок любил ее в том числе и за безукоризненную чистоту. Разумеется, утром перед уходом в «Чистюлю» она приняла ванну и вымыла голову; выйти из дому грязной казалось ей немыслимым, но это было восемь часов назад, и она, вне всякого сомнения, подхватила всякую гадость на Харроу-роуд[1] и от людей в магазинах, не говоря уж об одежде, которую клиенты приносили в химчистку.

Так здорово иметь собственную ванную комнату!.. Входя сюда, Минти каждый раз произносила короткую благодарственную молитву Тетушке, словно та была святой (при жизни Тетушка редко удостаивалась такого эпитета). «Дорогая Тетушка, благодарю тебя за то, что ты умерла и оставила мне ванную комнату. Я так тебе благодарна, потому что это очень важно. Навечно твоя, любящая племянница Араминта». Она сняла одежду и бросила в корзину с крышкой. Принимать ванну больше одного раза в день было дорого. Минти решила, что обязательно установит душ, когда сможет себе это позволить. А пока она стояла на коврике в ванне и терла себя большой натуральной мочалкой, которую ей подарила на Рождество соседка Соновия.

Щеточка для ногтей, как и все остальные предметы в ванной комнате, принадлежала Тетушке. Бирюзовая, с удобной ручкой. Минти почистила ногти. Она довела эту гигиеническую процедуру до совершенства. Недостаточно просто провести по кончикам пальцев – нужно прижать щетку к краю ногтя, чтобы щетинки попали под него, а затем энергично поводить взад-вперед. В завершение процедуры Минти вымыла ступни, тщательно намыливая между пальцами, затем щеточкой обработала ногти на ногах. Именно Тетушка говорила о том, что мыло постепенно исчезает из магазинов. «Помяни мое слово, грядут времена, когда ты не найдешь приличного куска мыла. Сегодня остались одни лишь гели и эссенции во флаконах, всякие порошки и твердые кремы, не говоря о том, что мыло уже совсем не мыло, а какое-то пирожное, напичканное бутонами роз, семенами и кусочками травы». Минти тоже не любила эти новомодные изобретения. Она не изменяла дегтярному мылу «Райтс коул тар».

Здесь Минти чувствовала себя в безопасности. Невозможно представить себе привидение в ванной – такого просто не бывает. Но что делать с волосами? Может, вымыть еще раз? Они выглядели достаточно чистыми – блестящие, пушистые и, как всегда, торчащие в разные стороны. Надежнее все-таки сунуть голову под кран. Вечером Минти собиралась на прогулку с Соновией и Лафом и не хотела оскорблять их – нет ничего хуже, чем соседство с грязными волосами. В конечном итоге она тщательно вымыла голову; вреда от этого точно не будет.

Минти вытерлась и бросила влажное полотенце в корзину. Она никогда не использовала полотенце больше одного раза, не натиралась лосьоном для тела и не пользовалась духами. Только дезодорант – подошвы ног, ладони и подмышки. Лосьон для тела, как и макияж, лишь загрязняет кожу. Кроме того, Минти не могла себе позволить всю эту дрянь. Она чрезвычайно гордилась тем фактом, что губная помада ни разу не касалась ее губ, а тушь не оскверняла светлые ресницы. После смерти Тетушки Минти обычно шла голой через крошечную лестничную площадку к себе в спальню; точно так же она поступила бы, будь в доме живой Джок. Другое дело призрак – он мертвый и вряд ли захочет смотреть из могилы на обнаженную женщину. Минти взяла из шкафа чистое полотенце, завернулась в него и осторожно открыла дверь. Никого и ничего. Ни одно привидение не выдержит такого яркого света.

Она надела чистое белье, чистые хлопковые брюки и чистый джемпер. Ни аксессуаров, ни украшений. Неизвестно, какие микробы скапливаются на всей этой ерунде. Минти намеревалась постучать в дверь к соседям в половине восьмого. Они идут в кинотеатр «Одеон», что рядом с Мраморной аркой[2], а фильм начинается в восемь пятнадцать. Еще есть время, чтобы перекусить и, возможно, выпить чашку чая.

Почему Джок вернулся? Говорят, привидения возвращаются в тех случаях, когда у них осталось какое-то неоконченное дело. Ну да, конечно. Помолвка не считается завершенной, пока не сыграна свадьба. Минти даже не видела тела Джока, ее не пригласили на похороны, и у нее не было урны с прахом, вроде той, что ей отдали после кремации Тетушки. Только письмо о том, что он ехал в разбившемся поезде и сгорел дотла. Дело в том, что она уже понемногу начала примиряться с его смертью, перестала плакать и – как и положено – вернулась к обычной жизни, а теперь появился призрак Джока, и воспоминания вспыхнули с новой силой. А может, он пришел попрощаться? По крайней мере, Минти на это надеялась.

Кухня сверкала чистотой. Тут сильно пахло отбеливателем, запах которого Минти очень любила. Она бы даже снизошла до духов, будь у них такой же запах, как у отбеливателя. Несмотря на только что принятую ванну, она снова вымыла руки. Минти тщательно следила за тем, что ест. Пища тоже может быть грязной и запачкать тебя. Например, суп, паста или какая-нибудь подливка. Минти питалась в основном холодной курицей, ветчиной, салатом и хлебом – белым, а не черным, в котором могла содержаться какая-то грязь, что придавало ему такой цвет, – а также яйцами и свежим несоленым маслом. Еженедельные траты на носовые платки, бумажные салфетки и кухонные полотенца были просто разорительными, но тут ничего не поделаешь. Минти и так каждый день загружала полную стиральную машину – салфетки из ткани туда просто не поместились бы.

Поев, она вымыла и убрала все, чем пользовалась, потом сполоснула руки проточной водой. Может, не нужно выключать весь свет перед уходом? Тетушка назвала бы это непозволительным мотовством. Нет, наверху пусть все останется так, как есть. Не будет же она подниматься на второй этаж, выключать свет, а потом спускаться по лестнице, со всей этой темнотой позади нее. Выйдя в холл, Минти надела пальто, сняв его с крючка. С пальто всегда были проблемы, поскольку их невозможно сохранять по-настоящему чистыми. Минти сделала все, что могла, воспользовавшись швейной машинкой в «Чистюле», чтобы сшить две шелковые подкладки. Теперь она могла стирать их и каждый раз, надевая пальто, вставлять чистую. Лучший способ сохранить спокойствие – не думать о грязи на внешней поверхности пальто, хотя давалось это с трудом и выходило не всегда.

В гостиной горел яркий свет. Минти шагнула в комнату, потом попятилась и, стоя в холле, нащупала за дверным косяком выключатель, и погасила свет. При этом она непроизвольно зажмурилась. Открывать глаза было страшно, потому что призрак Джока мог воспользоваться ее временной слепотой и снова усесться на стул. Хотя у него может ничего не выйти, поскольку стул она задвинула под стол. Минти открыла глаза. Привидения не было. Нужно ли рассказывать о нем Соновии? Минти сомневалась.

Парадные двери домов на Сиринга-роуд выходили в крошечные прямоугольные палисадники. У Минти он весь вымощен плиткой – об этом позаботилась Тетушка, – а у соседей засыпан землей, из которой росли цветы; особенно много их было летом. Соновия увидела приближающуюся Минти и помахала ей рукой из окна. Соседка надела свой новый брючный костюм красного цвета и дымчато-синий длинный шарф, который она называла «пашмина». Губная помада была подобрана в тон костюму, а недавно сделанная прическа напоминала сверкающую крышку пивной кружки, которую Тетушка привезла из поездки в Саутенд[3].

– Мы подумали, что лучше поехать на автобусе, – сообщила Соновия. – Лаф говорит, что там негде поставить машину и можно нарваться на штраф. Он должен быть осторожен, работая в органах.

Соновия всегда говорила «в органах», а не «в полиции». Минти была разочарована этой новостью, но промолчала. Ей нравилось кататься в машине Джока, хоть та была старой и он сам называл ее драндулетом. Из гостиной вышел Лаф и поцеловал ее. Вообще-то его звали Лафкадио, но Соновия решила, что для постели это слишком, и теперь все называли ее мужа Лафом. Им с Соновией еще не исполнилось пятидесяти, но женаты они были с восемнадцати, а четверо их взрослых детей уже разъехались – жили самостоятельно или учились в университете. Тетушка любила повторять, что больше не знает людей, у которых сын – врач, дочь – адвокат, другая дочь учится в университете, а младший сын – в Гилдхолльской школе музыки и драмы[4] или что-то в этом роде; по крайней мере, так говорила Соновия. Минти считала, что тут есть чем гордиться, но в то же время по-настоящему не могла это осознать, не представляя, сколько труда, времени и сил требуется для достижения того, что достигли они.

– Я видела привидение, – сказала Минти. – Когда вернулась с работы. В гостиной, на стуле. Это был Джок.

Соседи никогда не видели Джока, но знали, кого она имеет в виду.

– Привидений не существует, моя дорогая. – Соновия всегда обращалась к ней «моя дорогая», словно ей нравилось подчеркивать, что она старше и мудрее. – Можешь не сомневаться.

Минти была знакома с Лафом и Соновией с тех пор, как они переехали в соседний дом; ей тогда исполнилось десять. Позже, став чуть старше, она приходила посидеть с их детьми.

– Это был призрак Джока, – настаивала Минти. – А когда он исчез, я пощупала сиденье стула, и оно оказалось теплым. Я знаю – это был Джок.

– Галлюцинации, да? Это из-за неприятностей, что на тебя свалились в последнее время.

– Прислушайся к мудрым словам сержанта Лафкадио Уилсона, моя дорогая. – Соновия посмотрела в зеркало и пригладила волосы. – Идем. Я не хочу пропустить начало фильма.

Они пошли к автобусной остановке напротив высокой стены кладбища. Когда Минти волновалась, она не наступала на стыки тротуарной плитки, а старалась перешагивать через них.

– Как маленький ребенок, – сказала Соновия. – Моя Коринна всегда так делала.

Минти не ответила. Она продолжала обходить стыки, и ничто не могло заставить ее наступить на них. По другую сторону стены были могилы, надгробные камни, большие темные деревья, газгольдер и канал. Минти хотела похоронить здесь Тетушку, но ей не позволили, потому что места на кладбище не осталось, и Тетушку кремировали. Из похоронного бюро пришло письмо с предложением забирать прах. Никто не поинтересовался, что она будет с ним делать. Минти принесла маленькую коробочку с пеплом и нашла самую красивую – по ее мнению – могилу, с ангелом, держащим в одной руке что-то вроде сломанной скрипки, а другой рукой прикрывающим глаза. Старой столовой ложкой она выкопала ямку в земле и положила туда прах. Насчет Тетушки Минти немного успокоилась, но для Джока она этого сделать не могла. Его прах, наверное, достался бывшей жене или старенькой матери.

Соновия рассказывала о Коринне, той дочери, которая была адвокатом, о том, что именно и по какому поводу говорил о ней глава адвокатской палаты. Разумеется, сплошные комплименты и похвалы. Никто не сказал ни одного плохого слова о детях Соновии, и с ними никогда не случалось неприятностей. Минти подумала о Джоке, умирающем в поезде, в огне пожара, – ужасная смерть, которая стала причиной его возвращения из загробного мира.

– …Неудачный мы выбрали фильм, – сказала Соновия. – С учетом обстоятельств.

Минти тоже так думала. Он назывался «Шестое чувство» и рассказывал о бедном маленьком мальчике, который видел призраки убитых людей. Соновия заявила, что фильм, может, и хороший, но ее беспокоит, как он мог повлиять на маленького актера, который играл главную роль. Ребенку вредно на все это смотреть, даже если это только игра.

В пабе на Харроу-роуд Лаф купил Минти бокал белого вина. Хорошо, что это оказался другой паб, а не тот, где они с Джоком познакомились, – там Минти бы ни за что не осталась, это было бы слишком. Но здесь она никого не знала.

Минти рассыпалась в благодарностях. Она прекрасно справится сама. И конечно, ей придется делать это завтра, послезавтра и потом тоже. Она должна здесь жить. В доме снова вспыхнул яркий свет. Соновия поцеловала ее, что случалось нечасто, и оставила в сияющей пустоте. Беда в том, что ей придется выключать свет за собой перед тем, как лечь спать. На кухне Минти вымыла руки и смыла помаду Соновии. Потом выключила свет и пошла по коридору, боясь почувствовать на шее ладонь Джока. У него была привычка класть руку ей на шею и приподнимать голову, прежде чем дарить один из своих головокружительных поцелуев. Минти дрожала от страха, но ничего не произошло. Она храбро выключила свет в гостиной, повернулась и пошла наверх, чувствуя спиной густую тьму. Потом взлетела по лестнице так быстро, как только могла, и вбежала в ванную, не закрыв за собой дверь, потому что знала: у нее не хватит духу снова открыть ее.

Минти почистила зубы, еще раз вымыла лицо и шею, под мышками, ноги и немного между ног; это место она принесла в жертву Джоку. Ни один мужчина больше не прикоснется к нему и не проникнет внутрь – такую клятву она дала сама себе. Перед тем как выйти из ванной, Минти дотронулась до трех деревянных предметов разного цвета: закрывавшей ванну белой панели, розовой рейки на стене и бледно-желтой рукоятки щеточки для спины. Она не была уверена, подойдут ли переносные вещи; наверное, это должно быть что-то неподвижное. Нужны три поверхности, а еще лучше семь, но в ванной не нашлось семи разных цветов.

Никого призрака за дверью не оказалось. Минти забыла взять стакан с водой, но тут уж ничего не поделаешь, и придется обойтись без него. Все равно она никогда не выпивала его до конца.

Сидя на кровати, Минти произнесла молитву Святой Тетушке. «Дорогая Тетушка, пожалуйста, не пускай сюда призрак Джока. Не позволь ему вернуться ночью. Я не сделала ничего такого, чтобы он меня преследовал. Во веки веков, аминь». Она выключила свет, затем снова включила. В темноте перед ней возникало лицо Джока, и хотя Минти знала, что это не призрак, а нечто вроде сна или видения, но все равно боялась. Со светом спать плохо, но без него вообще не заснуть. В конце концов она зарылась лицом в подушку и не видела особой разницы, светло в комнате или темно. Тетушка часто слышала голоса – она называла их «мои голоса», – а временами даже кого-то видела. Особенно когда общалась с одним из этих медиумов. Минти не могла понять, и никто ей не объяснил, почему слово «медиум» означает «нечто промежуточное», а не «лучшее» или «худшее». Эдна, сестра Тетушки, была одним из таких медиумов, причем, по мнению Минти, самым худшим, и когда Эдна приходила к ним в дом или они к ней, Минти все время боялась.

Потеря Джока стала для нее тяжелым ударом, особенно если учесть, что не прошло и года после смерти Тетушки. С тех пор Минти изменилась, хотя сама не могла точно сказать, в чем состояла эта перемена. Казалось, что-то сдвинулось у нее в голове. Как деликатно выразился Джок: «Ты никогда не была особенно уравновешенной, Поло[5]», – и возможно, он был прав.

Теперь она никогда не выйдет замуж. Правда, у нее оставались дом, работа и милые соседи. Вероятно, когда-нибудь она примирится с его уходом, как примирилась с уходом Тетушки. Минти спала хорошо – крепким сном без сновидений, как человек, который грезит наяву. Ванна наполнялась водой, такой горячей, какую Минти только могла выдержать. Тетушка советовала никогда не оставлять открытый кран в ванной. Ее сестра Эдна – та, что видела призраков, – однажды совершила подобную ошибку; она отлучилась, чтобы открыть дверь, а когда впустила почтальона и получила посылку, то обнаружила, что вода уже капает с потолка. У Тетушки был неистощимый запас историй о своих сестрах Эдне и Кэтлин, особенно из времен их молодости. Иногда голоса, которые она слышала, принадлежали им, а иногда Богу и герцогу Виндзорскому.

Вода была горячей и чистой, не оскверненной пеной для ванн. Минти вытянулась в ванне, погрузила голову в воду, потом вымыла шампунем волосы и энергично намылила тело. Джок говорил, что она слишком худая и ей не мешало бы нарастить немного мяса на костях, но такая уж она уродилась, и тут ничего не поделаешь. Теперь ее худоба не имела значения. Минти сполоснула волосы, став на колени и подставив голову под струю воды из крана. Высохнут они естественным путем. Она не любила фены, которые обдувают твою голову грязным воздухом, – даже тот, который ей подарил Джок, утверждавший, что фен снабжен фильтром. Тщательно почистив зубы, она прополоскала рот специальным средством: небо, под языком, вокруг коренных зубов. Потом дезодорант, чистое белье, чистые хлопковые брюки и футболка с длинными рукавами. В местном супермаркете «Асда» дезодорант называли средством от пота, что Минти совсем не нравилось; мысль о поте вызывала у нее дрожь.

На завтрак был тост с белковой пастой «Мармайт», сухой и чистый; потом чашка чая с большим количеством молока и сахара. Минти загрузила в стиральную машину два банных полотенца, два полотенца для рук, два комплекта нижнего белья, две пары брюк, две футболки и подкладку для пальто, установила нужный режим и включила машину. В обеденный перерыв она переложит белье в сушку и, возможно, навестит могилу Тетушки.

Утро было серым, туманным и тихим. На 18-й автобус собралась очередь, и Минти пошла в химчистку пешком, через Пятую и Шестую авеню, старательно переступая через стыки тротуарной плитки. Минти с детства привыкла к названиям этих улиц и не видела в них ничего смешного, но у Джока они вызывали улыбку. Он жил в этом районе всего лишь несколько месяцев и каждый раз при виде таблички закатывал глаза, смеялся своим беззвучным смехом и говорил: «Пятая авеню! Подумать только».

Следует признать, что район не самый красивый, но выражения «жалкий» и «настоящие трущобы», которые использовал Джок для его описания, казались ей преувеличением. Чересчур, по его собственному выражению. В глазах Минти район выглядел серым и унылым. Тут она прожила почти тридцать восемь лет – еще в младенчестве Агнес оставила ее с Тетушкой «максимум на час» и больше не вернулась. Вдоль Харроу-роуд от Второй до Первой авеню тянулись ряды магазинов. Два из них были закрыты и заколочены досками – иначе их разгромили бы. Дальше – ресторан готовых блюд «Балти», магазин сантехники, строительное общество, мужская и женская парикмахерские, а на углу химчистка «Чистюля». Хорошо, что Минти взяла ключ – Джозефин еще не пришла.

Она вошла в помещение, закрыла дверь экраном, сняла засовы с окна. Ночью по Харроу-роуд слоняются странные люди. Все нужно защищать. Минти замерла, вдыхая запах «Чистюли»: смесь мыла, детергента, чистого белья, химикатов для сухой чистки и пятновыводителя. Хорошо бы, чтобы дом номер 39 по Сиринга-роуд пах точно так же, но у нее не было на это денег. Такой запах образовался за многие годы существования химчистки в относительно небольшом помещении. Он помогал избавиться от ощущений, которые испытывала Минти, когда наступала ее очередь сортировать груду вещей, принесенных клиентами: когда их переносишь, поднимаешь и переворачиваешь, от них исходит противный запах несвежего пота и пятен от пищи.

Ровно девять тридцать. Она перевернула табличку на двери, чтобы надпись «Открыто» была обращена к улице, и вернулась в заднюю комнату, где ее ждал утюг. «Чистюля» предлагала услуги по стирке рубашек, и по рабочим дням, а также по субботам Минти должна была до обеда выгладить пятьдесят штук. Приносили и забирали их в основном женщины, и Минти иногда пыталась представить, кому эти рубашки принадлежат. В районе преобладала беднота: матери-одиночки, пенсионеры и безработные парни, ищущие неприятностей на свою голову. Тем не менее многие яппи, работавшие в центре, стали покупать здесь дома. Жилье считалось дешевым по современным меркам и находилось рядом с Ист-Эндом, хотя родители этих молодых людей даже не посмотрели бы в эту сторону. Наверное, именно они надевали на работу в офисы и банки эти белоснежные, а также в тонкую розовую или синюю полоску рубашки – две сотни безупречно чистых рубашек, запечатанных в целлофан, с аккуратным маленьким воротником из картона и целлулоидным галстуком-бабочкой.

К приходу Джозефин Минти уже погладила пять штук. Каждое утро Джозефин подходила к напарнице и целовала в щеку. Минти примирилась с этим приветствием и даже подставляла щеку, но ей не очень нравился поцелуй Джозефин, которая пользовалась густой жирной помадой темно-красного цвета, неизменно оставлявшей след на чистой, бледной коже. Когда Джозефин удалялась повесить пальто, Минти подходила к раковине и мыла сначала щеку, потом руки. К счастью, в «Чистюле» не было недостатка в моющих средствах, салфетках, губках и щетках.

Появились первые посетители, но ими занималась Джозефин. Минти не выйдет к ним, пока ее не позовет клиент или не окликнет напарница. Некоторые еще не знали, что случилось с Джоком, и спрашивали, как поживает ее жених и когда свадьба, и Минти приходилось отвечать: «Он погиб в железнодорожной катастрофе в Пэддингтоне». Ей не нравилось вызывать сочувствие; это смущало, особенно сегодня, после того, как накануне вечером она видела его призрак. Говорить, что Джок мертв, и выслушивать соболезнования было тяжело – все это почему-то казалось ей обманом.

В одиннадцать они сделали перерыв на кофе. Минти выпила свою порцию и вымыла руки.

– Как ты, милая? – спросила Джозефин. – Тебе не кажется, что ты начинаешь успокаиваться?

Минти хотела рассказать о привидении, но потом передумала. Одна клиентка рассказывала, что видела во сне мать, а утром позвонили и сообщили, что она умерла. Умерла именно в тот момент, когда женщина видела сон. В тот раз Джозефин довольно грубо сказала: «Вы, наверное, шутите» – и презрительно рассмеялась. Так что лучше ей ничего не говорить.

– Жизнь должна продолжаться, правда? – ответила она.

– Ты права, – согласилась Джозефин. – От грустных мыслей никакого толку.

У этой полногрудой женщины с длинными ногами были белокурые волосы, длинные, как у восемнадцатилетней девушки, ноги и доброе сердце. По крайней мере, так говорили. Минти жила в постоянном страхе, что кусочек темно-красного лака, которым Джозефин красила ногти, отслоится и упадет в кофе. У Джозефин был бойфренд китаец, который ни слова не знал по-английски и работал поваром в ресторане «Лотос и дракон» в Харлсдене[6]. Они оба видели Джока, когда тот заезжал за ней после работы.

– Он был милый парень, – сказала Джозефин. – Если подумать, жизнь поганая штука.

Минти предпочла бы это не обсуждать, особенно теперь.

Без десяти час она закончила гладить пятидесятую рубашку и отправилась домой на часовой перерыв. На ленч у нее был омлет из яиц от выращенных в естественных условиях кур и тост из белого хлеба. Она вымыла руки до еды и после – а также лицо – и переложила выстиранное белье в сушильный барабан. Цветочник установил свой киоск прямо у ворот кладбища. Настоящая весна еще не наступила – на дворе стоял февраль, – но, кроме хризантем и гвоздик, продававшихся всю зиму, цветочник уже предлагал нарциссы и тюльпаны. Минти набрала воды в пустую бутылку из-под отбеливателя и захватила с собой. Она купила шесть розовых тюльпанов и шесть белых нарциссов с оранжевой сердцевиной.

Минти подтвердила, прибавив, как приятно видеть весенние цветы.

– Ты права, – ответил цветочник. – И должен тебе сказать, у меня теплеет на душе, когда я вижу, что ребенок вроде тебя помнит о стариках. Сегодня в мире слишком много безразличия.

Тридцать семь – это вовсе не «ребенок», но многие люди думали, что Минти гораздо моложе, чем на самом деле. Они особенно не присматривались и не замечали тонкие лучики, отходящие от глаз, и маленькие морщинки вокруг рта. Как тот бармен в «Голове королевы», который не давал ей больше семнадцати. Все дело в ее белой коже, свежей и блестящей, пушистых белокурых волосах и стройной, как у модели, фигурке. Минти заплатила цветочнику и улыбнулась ему в благодарность за то, что он назвал ее ребенком, а потом вошла на кладбище с цветами в руке.

Если бы не могилы, можно подумать, что ты попал в деревню, – везде деревья, кусты и трава. Но Джок утверждал, что так нельзя говорить. Деревья здесь из-за могил. На кладбище покоились многие известные люди, но Минти не знала их имен, и ее это не интересовало. За кладбищем был канал и газораспределительная станция. Газгольдер нависал над кладбищем наподобие громадного древнего храма, увековечивающего память о мертвых. Больше всего здесь было плюща, который стелился по камням и надгробиям, карабкался на колонны, обвивал статуи и запускал ростки в трещины и щели памятников. Некоторые деревья имели остроконечные листья, черные и блестящие, словно вырезанные из кожи, но большинство зимой стояли голыми; на ветру их ветки дрожали и пели, но теперь безжизненно обвисли. Здесь всегда было тихо, как будто над стеной возвышался невидимый барьер, не пропускавший даже шум транспорта.

Могила Тетушки находилась в дальнем конце следующего прохода, на пересечении с одной из главных аллей. Разумеется, могила была чужой – просто место, где Минти похоронила прах тети. Могила принадлежала Мэйзи Джулии Чепстоу, любимой жене Джона Чепстоу, ушедшей из жизни 15 декабря 1897 г. в возрасте пятидесяти трех лет, покоящейся в объятиях Иисуса. Когда Минти привела сюда Джока, то сказала ему, что это могила Тетушкиной бабки, и ее слова произвели на него впечатление. Кстати, это вполне могло оказаться правдой. У Тетушки должно было быть две бабушки – как и у всех людей, как и у нее самой. Минти сказала, что собирается выбить на камне имя Тетушки. Джок нашел могилу красивой и трогательной, прибавив, что за каменного ангела, наверное, пришлось выложить кругленькую сумму, даже в те времена.

Минти убрала засохшие стебли из каменной вазы и завернула в бумагу, которой были обернуты тюльпаны и нарциссы. Потом перелила в вазу воду из бутылки из-под отбеливателя. Повернувшись, чтобы взять цветы, она увидела призрак Джока, который шел к ней по главной аллее. Одетый в джинсы, темно-синий джемпер и свою обычную кожаную куртку, он был не таким плотным, как вчера вечером. Минти могла видеть сквозь него.

– Что тебе нужно, Джок? – храбро спросила она, хотя язык отказывался ей повиноваться. – Зачем ты вернулся?

Он не ответил. Потом, всего в двух ярдах от нее, исчез. Просто растворился, как тень под лучами солнца. Минти захотелось дотронуться до чего-нибудь деревянного или даже перекреститься, но она не знала, с чего начать. По телу пробежала дрожь. Опустившись на колени на могилу Тетушки, она стала молиться: «Дорогая Тетушка, не подпускай его ко мне. Если встретишь его там, где ты пребываешь, скажи ему, что я не хочу, чтобы он приходил. Навеки твоя, любящая племянница Араминта».

По аллее шли двое; женщина несла маленький букет гвоздик.

– Добрый день, – поздоровались прохожие; на улице это никому бы и в голову не пришло.

Минти встала с колен и ответила на приветствие. Потом подобрала бумагу с сухими стеблями и бутылку из-под отбеливателя и опустила в одну из урн. Начался дождь. Джок обычно уговаривал ее не волноваться насчет дождя – обычная вода. Но так ли это? Неизвестно, сколько грязи она собирает по пути с неба на землю.

Глава 2

Вообще-то Тетушку звали Уинифред Нокс. У нее были две сестры и брат, и все они поначалу жили в доме номер 39 по Сиринга-роуд вместе с родителями. Первым уехал Артур. Он женился, и в доме остались только сестры. Они были гораздо старше Тетушки, позднего ребенка, любимицы всей семьи. Сначала замуж вышла Кэтлин, потом Эдна, потом умер отец. Тетушка осталась с матерью и зарабатывала на жизнь уборкой офисов. Ее помолвка с Бертом растянулась на много лет, но она не могла выйти замуж, пока на руках у нее больная мать, полностью зависимая от нее – в инвалидном кресле, абсолютно беспомощная.

Мать умерла за день до того, как Тетушке исполнилось сорок. Они с Бертом подождали положенное время, а потом поженились. Но ничего не вышло – это был настоящий кошмар.

– Я не знала, чего ждать, – объясняла Тетушка. – Меня отгораживали от жизни, и я ничего не знала о мужчинах. Это был настоящий кошмар.

– Такой невинной крошке не нужно этого знать. Через две недели все было кончено. Хорошо, что дом остался за мной. Если я о чем-то и жалела, так только о том, что у меня не было своих детей, но потом появилась ты, как гром среди ясного неба.

Минти была громом, а ее мать – небом. Мать звали Агнес, и она была лучшей школьной подругой Тетушки, хотя с тех пор они виделись редко. Никто не удивился, когда Агнес вдруг появилась с ребенком – она буквально напрашивалась на него, не отказывая никому. Об отце ребенка не упоминалось ни разу, и ходили слухи, что младенец появился на свет в результате непорочного зачатия. Это случилось в начале шестидесятых, когда нравы были не столь строги, как во времена молодости Тетушки, но люди все равно косо поглядывали на Агнес и говорили, что ребенок предполагает ответственность. Агнес иногда привозила девочку в дом на Сиринга-роуд, и подруги вдвоем гуляли с коляской по парку Куинз.

В тот майский день, когда Минти было шесть месяцев от роду, речь о прогулке в парке не шла. Агнес спросила, можно ли оставить Минти с Тетушкой, всего на часок, пока она сходит в больницу навестить мать. Агнес принесла с собой запас пеленок, бутылочку с молоком и баночку детского сливового пюре. Забавно, что, рассказывая Минти эту историю, Тетушка каждый раз не забывала упомянуть о пюре из слив.

Агнес пришла в начале третьего, и когда время стало приближаться к четырем, Тетушка забеспокоилась, не случилось ли с ней чего-нибудь. Разумеется, она прекрасно знала, что когда люди обещают вернуться через час, то обычно отсутствуют два или три часа; они так говорят, чтобы вас успокоить, и поэтому Тетушка не очень волновалась. Но когда часы показали шесть, а потом семь, ей стало не до шуток. К счастью, в районе имелось несколько круглосуточных магазинов, и Тетушка, попросив соседку – это было до появления тут Соновии и Лафа – проследить, не появится ли Агнес, положила Минти в коляску и отправилась туда, чтобы купить детскую кашу, еще немного молока и связку бананов. Собственных детей у Тетушки никогда не было, но она свято верила в питательную ценность бананов: их легче есть, чем все остальные фрукты, и их любят все.

– Лично я, – говорила она, – с глубочайшим подозрением отношусь к тем, кто воротит нос от бананов.

Агнес не вернулась ни в этот день, ни на следующий. Она вообще не вернулась. Тетушка предприняла слабую попытку найти ее. Отправилась к родителям Агнес и обнаружила, что ее мать никогда не лежала в больнице и пребывала в полном здравии. Нет, спасибо, ребенок им не нужен – они через все это прошли, когда их собственные дети были маленькими, и больше не хотят. Отец Агнес вспомнил, что дочь встречалась с кем-то, кто готов взять ее, но без ребенка, и она, наверное, таким способом разрешила эту проблему.

– Почему бы тебе не оставить малышку себе, Уинни? Своих детей у тебя нет. Она скрасит тебе жизнь.

И Тетушка согласилась. Они отдали ей свидетельство о рождении, и отец Агнес вложил вместе с ним в конверт две банкноты по десять фунтов. Порой Тетушка – после того, как полюбила Минти и уже считала ее своей, – начинала опасаться, что Агнес вернется за ребенком. Но когда Минти исполнилось двенадцать, мать Агнес – та, которая не была в больнице, – однажды пришла к ним и рассказала, что дочь вышла замуж, развелась, снова вышла замуж и уехала в Австралию со вторым мужем, своими тремя детьми и его четырьмя. Это было огромным облегчением.

Тетушка не удочерила Минти и ничего от нее не скрывала.

– У меня нет на тебя никаких законных прав, – часто повторяла она. – Трудно сказать, кому ты принадлежишь. Как бы то ни было, никто не выказывает ни малейших признаков желания тебя забрать, правда? Бедный, никому не нужный ребенок.

Минти бросила школу в шестнадцать лет и устроилась на текстильную фабрику в Крейвен-парк. Тетушка приучила ее к чистоте, и хотя вскоре Минти повысили до оператора, ей не нравились хлопковый пух и пыль, от которых нигде не скрыться. В те времена все курили, а Минти не любила ни дыма, ни пепла. Тетушка была знакома с владельцами химчистки. Тогда она называлась не «Чистюля», а «Химчистка на Харроу-роуд», и ею владел пожилой мужчина по имени мистер Леви. Минти задержалась тут на следующие шестнадцать лет: сначала работала у сына мистера Леви, к которому перешло заведение, затем в «Квиксилвер Клинерс», как впоследствии стала называться химчистка, а затем у Джозефин О’Салливан. Ее жизнь была очень простой и понятной. Утром она шла на работу, работала восемь часов – в основном гладила – и возвращалась домой, пешком или на 18-м автобусе. Вечера Минти проводила с Тетушкой: они смотрели телевизор, ужинали. Раз в неделю ходили в кино.

Тетушка была уже старой, когда появились голоса. К тому времени обе ее сестры умерли, но именно их голоса она слышала. Кэтлин говорила, что после кино Тетушка должна пойти в паб и взять с собой Минти; дескать, пора уже ей познакомиться с жизнью, и сделать это следует в «Голове королевы», единственном подходящем заведении в округе, достаточно чистом. Они ходили сюда с Джорджем, когда он за ней ухаживал. Тетушка немного сомневалась, но сестры настаивали, и как-то раз, посмотрев фильм «Небесные создания»[7], они вдвоем с Минти робко вошли в «Голову королевы», паб на Колледж-парк. Он был чистым – то есть настолько чистым, насколько возможно. Бармен всегда вытирал стойку свежей салфеткой, а не какой-то старой тряпкой.

Эдна не говорила о пабах и развлечениях. Она все время убеждала Тетушку, чтобы та сосредоточилась и увидела ее умершего мужа Уилфреда. Он умирал, чтобы «преодолеть» – неизвестно, что имела в виду Эдна, – но Тетушка не понимала, зачем ей это нужно, поскольку терпеть не могла Уилфреда Катса, когда тот был жив. Потом с Тетушкой начал разговаривать Бог, и сестры отошли на второй план. Молодой мистер Леви заметил: «Когда ты разговариваешь с Богом – это молитва, а когда Бог разговаривает с тобой – это шизофрения».

Минти не смеялась. Ей было страшно, что Бог приходит к ним в дом, и она часто говорила Тетушке, что Он готовит ее к тому, чтобы стать Ангелом Господним, и поэтому не нужно есть красное мясо. Тетушка обожала королевскую семью и помнила, как Эдуард VIII отказался от трона ради любви к женщине, и поэтому неудивительно, что его голос присоединился к голосу Бога. Он рассказал, что у него есть сын, тайно появившийся на свет в Париже, а у того тоже есть сын, и что Тетушка должна сообщить королеве, что она не имеет права пребывать там, где находится, и что корону должен носить Эдуард X. Тетушку арестовали при попытке проникнуть в Букингемский дворец, а потом хотели увезти, но Минти не позволила. Пока у нее есть здоровье и силы, Тетушка останется дома.

– Она была мне как мать, – сказала Минти молодому мистеру Леви, который назвал ее хорошей девочкой и посетовал, что теперь таких мало.

В конце концов Тетушку пришлось отдать в дом престарелых, но долго она там не прожила. Завещание она составила давным-давно, оставив Минти дом на Сиринга-роуд со всей мебелью, а также сбережения в сумме 1650 фунтов. Минти никому не сказала, сколько именно, но дала понять, что Тетушка завещала ей деньги. Это служило доказательством ее любви. Когда Минти добавила к сбережениям Тетушки свои, всего набралось 2500 фунтов. Любую сумму, превышавшую тысячу фунтов, Минти считала настоящими деньгами и гордилась накопленным богатством. Это было после того, как она забрала прах Тетушки из похоронного бюро и похоронила в могиле Мэйзи Чепстоу.

Прошло много времени, прежде чем она вернулась в паб. На следующей неделе Лаф и Соновия не захотели смотреть фильм, и ей пришлось пойти в кино одной; ее это не беспокоило, поскольку она ходила туда не затем, чтобы с кем-то разговаривать. Минти благоразумно выбрала сеанс на шесть десять, когда кинотеатр почти пуст. В зале было всего восемь человек, не считая ее. Ей нравилось сидеть одной, когда никто не шепчет ей на ухо и не передает шоколадку. На обратном пути она заглянула в «Голову королевы» и взяла себе апельсиновый сок. Почему бы и нет. Паб был наполовину пуст; помещение казалось не таким задымленным, как обычно, и она отыскала столик в углу.

Общение Минти с мужчинами всю жизнь ограничивалось чужими мужьями, работодателями, почтальонами и кондукторами в автобусе. Только ими. Она никогда серьезно не задумывалась о любовнике, не говоря уже о замужестве. Раньше Соновия обычно поддразнивала ее, спрашивая, когда у нее наконец появится мужчина, но Минти всегда отвечала, что не создана для брака. Загадочный и внушающий ужас рассказ Тетушки об опыте семейной жизни отбивал всякую охоту к браку. Кроме того, она не знала ни одного свободного мужчины, и никто не проявлял ни малейшего желания познакомиться с ней.

До Джока. Придя в паб во второй раз, она заметила, что на нее смотрят. Минти уселась одна за тот же угловой столик, одетая так же, как всегда, в чистые хлопковые брюки и футболку с длинными рукавами; волосы у нее были свежевымытыми, ногти почищенными. Мужчина, на которого она украдкой бросала взгляды, был высоким, хорошо сложенным, одетым в голубые джинсы, обтягивающие длинные ноги, и темно-синюю куртку с подложенными плечами. У него было красивое лицо и приятный загар; он выглядел чистым, а его короткие каштановые волосы были аккуратно подстрижены. Минти почти допила свой апельсиновый сок. Она не отрывала взгляда от золотых зернистых капелек, чтобы не смотреть на мужчину.

Минти была очень напугана и не поднимала взгляда.

Мужчина сел за ее столик, потом спросил, не возражает ли она. Минти покачала головой.

– Я бы хотел угостить вас настоящей выпивкой.

Тетушка иногда пила джин с тоником, и поэтому Минти назвала этот напиток. Пока он ходил за порцией для нее и двойной для себя, Минти овладело отчаяние. Ей хотелось вскочить и убежать, но по пути к двери разминуться с ним никак не получится. Что сказали бы Соновия и Джозефин? А Тетушка? Не имей с ним никаких дел. Не верь ему, милая девушка, несмотря на его низкий, приятный голос. Он вернулся с напитками, сел и сказал, что его зовут Джок, Джок Льюис, и спросил ее имя.

– Похоже на то, что подают с плечом барашка. – Он засмеялся, но по-доброму. – Я не могу тебя так называть.

– Минти, Минти, рики-тики-тинти, крошка-картошка, милашка Минти. – Джок рассмеялся, глядя в ее изумленное лицо. – Я буду называть тебя Поло.

Она поняла. Ему не было нужды ничего объяснять[8].

– Я Джок. Вообще-то Джон, но все называют меня Джоком. Живешь тут, рядом?

– Я ничего здесь не знаю, но скоро освоюсь. Снял квартиру в Куинз-Парк – в субботу переехал. – Он бросил взгляд на ее руки. – Ты не замужем, правда, Поло? Но у тебя есть приятель, я уверен. Мне, как всегда, не везет.

Минти подумала о Тетушке, которая мертва, и об Агнес, уехавшей в Австралию.

Джоку ее ответ не понравился. Минти не могла понять почему, но явно не понравился. Она была серьезна – иначе и быть не могло, потому что для нее это действительно серьезно. Пытаясь исправить положение, Минти улыбнулась. Джин ударил ей в голову, хотя она успела сделать лишь несколько глотков.

– Ладно, – сказал он. – Я тебя рассмешу. Адам, Ева и Ущипни Меня пошли купаться на реку. Адам и Ева утопли. Кто остался?

Минти подумала, что Джок попытается ее остановить, но ошиблась.

– На дорожку. – Оказалось, это не предложение выпить, а леденец «Поло». – Провожу тебя домой. Сегодня я без машины.

В машину Минти не поверила. Тогда. Кроме того, предложи Джок ее подвезти, она бы ни за что не согласилась. Всем известно, что нельзя садиться в машину к незнакомым мужчинам. Или брать конфеты – в них могут быть наркотики. Но так ли опасна прогулка пешком? Минти не смогла отказаться – она сама не знала почему. Джок открыл для нее дверь паба. Вечерами улицы тут были пустынными, если не считать компаний молодых людей, которые слонялись без дела, занимая весь тротуар – в основном молча, но иногда издавая животные крики. Или это мог быть всего один человек, скачущий под оглушительную музыку включенного на полную громкость плеера. Сама Минти не рискнула бы идти пешком, а подождала бы автобуса. Джок спросил, что находится за высокой стеной.

– Кладбище, – ответила она и неожиданно для себя прибавила: – Там похоронен прах моей Тетушки.

– Неужели? – Джок так удивился, как будто она сообщила ему о каком-нибудь чуде, вроде выигрыша в лотерею, и с этого момента он ей начал нравиться. – Ты очень любила тетушку, да?

– О, да. Она была мне как мать. Завещала свой дом.

– Ты его заслужила. Ты была предана ей и делала для нее все, что могла, правда? – Минти молча кивнула. – За верную службу полагается награда.

Сиринга-роуд отходила не прямо от Харроу-роуд, а от перпендикулярной улицы. Джок прочел название на табличке таким тоном, каким произносят «Букингемский дворец» или «Купол тысячелетия». У него был приятный голос, напоминавший нечто сладкое, темно-коричневое и тягучее, вроде шоколадного мусса. Но Минти боялась, что Джок захочет войти, а она не будет знать, как его остановить. А что, если он попытается ее поцеловать? Лафа и Соновии нет дома. Свет у соседей не горел. С другой стороны живет старый мистер Кроут, но ему восемьдесят пять, и толку от него никакого.

– Я подожду здесь и посмотрю, как ты войдешь.

Минти сделала три шага и обернулась. Еще пять, и она окажется у двери.

– За что? Я получил удовольствие. Ты есть в телефонной книге, Поло?

Если бы Минти желала от него отделаться, то ответила бы, не погрешив против истины, что ее нет в телефонной книге. Наверное, ей хотелось, чтобы Джок позвонил. Он ушел, насвистывая. Это была песенка «Ты проходишь мимо», о том, что при первой встрече мы чужие друг другу.

Джок не терял времени даром. Он позвонил на следующий день. Был ранний вечер, и Минти только что вернулась из «Чистюли» и тщательно мылась. Глупо думать, что она пойдет к телефону мокрая, с каплями воды, стекающими с волос. Пусть звонит. Наверное, Соновия хочет рассказать ей об очередном успехе Коринны, о том, какой приз выиграла Джулианна, или как сдал экзамены Флориан.

Телефон зазвонил снова, когда Минти раскладывала на тарелке ломтики ветчины, холодный вареный картофель и нарезанный кубиками огурец; это был ее ужин, а на закуску она приготовила шоколадный мусс. Голос, похожий на мусс, сказал, что это Джок, и спросил, может ли она пойти с ним в кино.

– Могу, – ответила Минти, а затем добавила: – Ладно.

Джозефин сказала, что нужно выяснить, не женат ли Джок. Соновия заявила, что Минти ничего о нем не знает, и если она хочет, Лаф может выяснить прошлое Джока, что нетрудно сделать при помощи полицейского компьютера. Лаф в ответ рассмеялся и сказал, что жена, наверное, шутит. Парень по имени Джон Льюис? Таких тысячи. Не говоря уже об универсальном магазине[9]. Минти все это не очень понравилось. Какое их дело? Интересно, как бы они отреагировали, начни она проверять их друзей? Лаф и Соновия слишком много о себе думают – просто потому, что он первый черный полицейский в Великобритании, дослужившийся до сержанта. Вмешательство соседей лишь подогрело ее интерес к Джоку.

Они встретились в пабе и пошли в кино. Потом Джок приехал за ней прямо к дому номер 39 по Сиринга-роуд на своем драндулете. Машине было лет двадцать, но, по крайней мере, она оказалась чистой – по дороге Джок заскочил на мойку. Соновия несла вахту за кружевными занавесками, но ей пришлось уйти за две минуты до приезда Джока, потому что позвонила Джулианна. Однажды он забрал Минти из «Чистюли». Потом Джозефин без конца повторяла, какой он красавец, словно удивлялась, где Минти смогла найти такого. В следующий раз Джок застал Джозефин сидящей на конторке, где у нее была возможность демонстрировать свои ноги в глянцевых блестящих колготках «Вольфорд»[10]. Если на Джока ноги и произвели впечатление, то он не подал виду. Он возил Минти на собачьи бега в Уолтемстоу, водил в боулинг. В подобных местах ей еще не приходилось бывать.

Прошло много времени, прежде чем она набралась смелости и спросила его, не женат ли он. Джок как раз насвистывал ту песенку о парне, который проходит мимо и ждет на углу.

– Разведен, – ответил Джок. – Есть возражения?

Он работал на стройке. Выполняй Джок неквалифицированную работу, его руки были бы в ужасном состоянии, однако они выглядели ухоженными, и Минти подумала, что он, наверное, сантехник или даже электрик. Джок никогда не приглашал ее к себе в Куинз-Парк. Неизвестно, был ли это дом, квартира или просто комната – она знала лишь название улицы, Харвист-роуд, но не номер дома. У него не было ни братьев, ни сестер, никого, кроме престарелой матери, которая жила в Западных графствах и которую он ездил навещать каждые пару недель, добираясь туда на поезде. При разводе ему пришлось оставить дом бывшей жене. Жаль, но ничего не поделаешь.

Они встречались уже шесть недель, прежде чем Джок ее поцеловал. Положил ей ладонь на затылок и притянул к себе. Ей понравилось, чего она уж никак не ожидала. Минти начала мыться еще тщательнее, чтобы приготовить себя для Джока – особенно теперь, когда он начал целовать ее. Сам Джок тоже был чистым, хотя и не таким, как она, но это и невозможно. Чистота составляла предмет ее гордости.

В субботу вечером, после «Головы королевы», они купили ужин на вынос в «Балти». Вернее, Джок купил. Минти съела собственноручно приготовленный сандвич и банан. Джок сказал, что ненавидит бананы, потому что они напоминают ему сладкое мыло, и Минти невольно вспомнила слова Тетушки, которая с большим подозрением относилась к тем, кто не любит бананы. Однако дальнейшие события заставили ее напрочь забыть об этом. Джок сказал, что хочет остаться на ночь. Минти понимала, что это значит. Он не собирался устраиваться на диване в гостиной. Джок поцеловал ее, и она ответила на поцелуй, но, когда они поднялись наверх, оставила его в спальне, а сама отправилась принимать ванну. Жаль, что нельзя было вымыть голову, но не стоило ложиться в постель с мокрыми волосами. И простыни, застеленные в среду, Минти предпочла бы сменить, знай она заранее, что будет.

То, что произошло между ней и Джоком, никак не вязалось с устрашающими намеками Тетушки. Было больно, но Минти почему-то не сомневалась, что боль скоро пройдет. Джок очень удивился, что она делает это в первый раз, и отказывался ей верить – как и в то, что ей тридцать семь. Он был младше, но так и не признался, насколько.

– Теперь я твоя, – сказала Минти. – Я больше ни с кем не буду этим заниматься.

Утром Минти встала рано, потому что, уже засыпая, додумалась до блестящей идеи. Кроме того, так у нее появлялась возможность вымыться. Когда Джок проснулся, она – вымытая, с чистыми волосами, в чистых брюках и футболке – смиренно стояла у кровати и держала в руках кружку чая и вазочку с сахаром.

– Первый раз в жизни, – сказал он. – Ни одна женщина для меня этого не делала.

Вопреки его ожиданиям, Минти не обрадовалась. Кто были те женщины, которые не приносили ему чай? Может, всего лишь мать и бывшая жена?

Джок выпил чай, встал и отправился на работу, даже не вымывшись как следует, что шокировало Минти. Прошла целая неделя, прежде чем он позвонил. Этого она не понимала. Минти доехала на автобусе до Харвист-роуд и ходила по улице взад-вперед, читая прикрученные к дверям таблички с именами. Его имени не было. Она обошла все окрестные переулки в поисках драндулета, но не смогла его найти. На той неделе телефон звонил дважды. Прежде чем снять трубку, Минти дотрагивалась до дерева трех разных цветов и молилась. «Дорогая Тетушка, пусть это будет он. Пожалуйста». Но в первый раз это оказалась Коринна, просившая передать сообщение для Соновии, потому что у соседей сломался телефон, а во второй – рекламный агент, предлагавший вставить двойные стекла в доме. К тому времени, когда позвонил Джок, Минти уже распрощалась с надеждой.

– Я не знала, где ты. Думала, ты умер. – Ее голос дрожал от слез.

– Нет, не умер, – сказал он. – Я ездил в Западные графства, навестить старенькую маму.

Он возвращается. Будет у нее через тридцать минут. Минти приняла ванну, вымыла голову, надела чистую одежду – второй раз за три часа. Когда полчаса истекли, а Джок не пришел, она помолилась Тетушке и прикоснулась к дереву семи разных цветов: тонированной под дуб двери гостиной, кремовой входной двери, сосновому столу, выкрашенному зеленой краской стулу в кухне, а наверху также к белой панели, закрывавшей ванну, к розовой рейке на стене и бледно-желтой рукоятке щеточки для спины. Через десять минут появился Джок. Они прямиком отправились в постель, хотя был уже субботний полдень. Минти это понравилось еще больше, и она не могла взять в толк, с кем из них двоих что-то не так, с Тетушкой или с ней самой?

Джок повел ее на фильм «Осторожно! Двери закрываются», а потом в кафе «Уно» на Эдгвер-роуд. На следующий день – потому что это было воскресенье – Минти сказала, что хочет показать ему нечто важное, и они пошли на кладбище к могиле Тетушки.

– Кто такая Мэйзи Чепстоу? – спросил Джок. – Она давно умерла.

– Бабушка моей тети. – Ответ пришел как-то сам собой. Это даже могло быть правдой. Что она знала о предках Тетушки? – Я собираюсь заказать новую надгробную плиту с ее именем.

– Я могу себе это позволить, – беспечно сказала Минти. – Она оставила мне деньги. Довольно много денег и дом.

Джок не ездил к матери целый месяц, и за это время они обручились. Свадьбу отложили по его настоянию – пока он не найдет работу получше и не станет по-настоящему зарабатывать. Тем временем Джок занял у Минти 250 фунтов, чтобы купить кольцо. Это была ее идея. Он упорно отказывался, говорил, что не смеет даже и мечтать, но Минти настаивала, и Джок сдался. Измерил ей палец и принес кольцо прямо на следующий день – три бриллианта на золотом ободке.

– Поверим ему на слово, – сказала Соновия мужу, – но в наше время научились делать бриллианты в лаборатории, и они получаются не дороже стекла. Я читала об этом в «Мейл он Санди».

Джок остался на ночь 30 июня, а утром повернулся в постели, легонько ущипнул Минти за плечо, шлепнул по руке и произнес:

Еще одна шутка со щипком. Он сказал, что это приносит удачу. Но только нужно успеть первым. Вот в чем смысл «чур меня». А еще он говорил, что первого апреля День дурака продолжается только до двенадцати дня, а потом наступает День хвоста. Нужно ухитриться пристегнуть к кому-нибудь хвост, так чтобы он этого не заметил.

– Чтобы они разгуливали с хвостом, ничего не подозревая?

– В этот весь смысл, Поло. Ты выставляешь их в дурацком виде, понятно?

Выяснилось, что он строитель широкого профиля и мастер на все руки. Когда Минти спросила, может ли Джок сделать так, чтобы не дребезжало окно в ванной, он пообещал, но за все время починил лишь расшатанную ножку кухонного стола. Будь у него немного денег, говорил Джок, он открыл бы собственное дело, в успехе которого ничуть не сомневался. Нужно всего лишь пять тысяч.

– У меня нет пяти, – ответила Минти. – Только две с половиной.

– На кону наше счастье, Поло. Ты можешь получить закладную на дом.

Минти не знала, как. Она ничего не понимала в этих делах. За всем следила Тетушка, а после ее смерти Минти с трудом разобралась, как платить муниципальный налог и оплачивать счета за газ. Ей никогда не приходилось этого делать, и никто ее не учил.

– Предоставь все мне, – сказал Джок. – Тебе останется только подписать бланки.

Но сначала Минти отдала ему почти все свои деньги. Она собиралась выписать чек – точно так же, как при оплате муниципального налога, заменив строчку «административный район Брент» на «Дж. Льюис», но Джок сказал, что с наличными будет проще, потому что он как раз меняет банк. Деньги пойдут на покупку подержанного микроавтобуса взамен драндулета, и еще останется немного на рекламу. Минти никому не сказала – они бы не поняли.

В следующий раз он заговорил о закладной, когда сидел в ее постели в доме номер 39 по Сиринга-роуд и пил чай, который она ему принесла. Джок хотел, чтобы Минти вернулась в постель, но она не могла, поскольку только что приняла ванну. Обручальное кольцо тоже было чистым – всю ночь оно отмокало в джине. По его мнению, дом стоил тысяч восемьдесят. Лаф называл такую же сумму, так что убеждать ее не было нужды. Само собой напрашивалось взять закладную на десять тысяч фунтов, восьмую часть стоимости.

Минти нельзя было назвать практичным человеком, но Тетушка обучила ее кое-каким принципам бережливости, в том числе не занимать и не давать в долг. Сначала она дала в долг, а теперь собирается занять – может, это уже слишком?

– Посмотрим, – ответила Минти. – Я должна подумать.

Джок проводил с ней каждый вечер и почти каждую ночь. Когда он не появлялся и не звонил три дня подряд, Минти сама пыталась звонить ему по номеру на Харвист-роуд, который Джок наконец ей дал, но там никто никогда не снимал трубку. Наверное, просто опять поехал к матери. Если Джок не вернется, то из-за того, что она колеблется насчет закладной. Минти окружила себя ритуалами, молилась, носила цветы на могилу Тетушки, все время дотрагивалась до деревянных предметов в доме, двигаясь по комнате, как старуха, которой необходимо держаться за столы и стулья. Ритуалы – вместе с молитвами и цветами – вернули ей жениха. Минти решила дать ему десять тысяч.

Джок обрадовался меньше, чем она ожидала. У него был немного отсутствующий вид, словно мысли его витали где-то далеко. Он изменился, хотя Минти не могла точно сказать, в чем именно. Потом Джок объяснил, и она все поняла. Он сказал, что его мать больна. Очереди на госпитализацию придется ждать несколько месяцев. Конечно, лучше не надеяться на Государственную службу здравоохранения и заплатить за операцию в частной клинике, только Джок не может себе этого позволить. Он очень волнуется и должен на какое-то время поехать к матери. А пока будет там, заполнит бланки заявления на закладную в строительное общество.

Минти сказала, что на ее счету в банке осталось 250 фунтов, и он может взять их на операцию матери. Его банк еще не закончил перевод счета из другого отделения, и поэтому Минти сняла наличные, опустошив свой счет. Джок положил купюры в карман черной кожаной куртки и назвал Минти Ангелом. Жесткая, блестящая куртка выглядела новой, однако Джок сказал, что она у него уже несколько лет – просто Минти никогда его в ней не видела.

На следующий день он позвонил с мобильного – Минти не знала, что у Джока есть мобильный, – и сообщил, что едет в поезде в Западные графства. Благодаря Минти на следующей неделе матери заменят тазобедренный сустав.

Минти рассказала Соновии об операции, опустив собственное участие. Они были в кинотеатре, ждали начала сеанса и возвращения Лафа из туалета. Впервые после появления Джока Минти пошла с ними в кино.

– Его матери заменят тазобедренный сустав за 250 фунтов? Ты шутишь?

– В частных клиниках операции очень дорогие, – ответила Минти.

– Дорогие? Нет, моя милая, это, считай, бесплатно.

Минти это не понравилось. Она всегда подозревала, что Соновия ревнует, потому что у ее Коринны не было парня. Свет погас, и Минти взяла пакетик попкорна, который протянул ей Лаф. Ей нравился попкорн – сухой, чистый и не оставляет крошек, когда его ешь, – но в тот вечер он почему-то казался ей несвежим. Жаль, если Соновия и Лаф ополчатся на Джока – ведь совсем скоро он станет их соседом.

Как и вся страна, Минти узнала о крушении поезда на станции Пэддингтон из телевизионных новостей. Она не связала происшествие со своими знакомыми. Джок звонил накануне от матери, как и обещал, но ничего не говорил о скором возвращении. Потом он не звонил и не появлялся в течение трех дней, и Минти выглядела такой бледной и больной, что Джозефин спросила, не случилось ли чего.

– Джок пропал, – ответила Минти. – Я не знаю, где он.

Джозефин ничего не сказала Минти, но изложила свои соображения Кену. Тот не понимал ни слова, но это ее не остановило. Кену нравился звук ее голоса, и он слушал и улыбался с невозмутимостью буддиста, пребывающего в мире с самим собой и с окружающей действительностью.

– Может, мать Джока живет в Глостере, Кен, или где-то поблизости. Какова вероятность, что он был в том поезде, в который врезалась электричка? Имена всех жертв еще не выяснены – травмы слишком тяжелые. Минти будет в отчаянии; это разобьет ей сердце.

Так и случилось. Когда прошла неделя после исчезновения Джока, Минти получила письмо.

Глава 3

Привидение явилось в «Чистюлю». Минти гладила рубашки в задней комнате, одновременно следя за приемной, пока Джозефин отлучилась в «Уайтлиз»[11]. Услышав звон колокольчика, она вышла. Призрак Джока в джинсах и черной кожаной куртке читал объявление на прилавке, в котором перечислялись скидки для пенсионеров. Одна вещь бесплатно, если принести сразу три. Собравшись с духом, Минти обратилась к нему.

– Ты умер, – сказала она. – Оставайся там, откуда пришел.

Призрак поднял на нее глаза. Они изменили цвет, его глаза, превратившись из голубых в блекло-серые. Минти они показались угрожающими и жестокими.

– Я тебя не боюсь. – На самом деле она боялась, но была полна решимости не показывать свой страх. – Если ты вернешься, я найду способ от тебя избавиться.

Снова зазвенел колокольчик, и дверь открылась, впуская Джозефин. Она принесла два пакета: один с продуктами из «Маркс энд Спенсер», а другой – из магазина, торговавшего косметикой и парфюмерией по сниженным ценам.

Сквозь привидение Минти могла видеть Джозефин. Призрак исчезал, расплываясь по краям.

– Говорят, что это первый признак безумия – разговаривать с собой.

Минти ничего не сказала. Привидение исчезало, как возвращающийся в бутылку джинн из рождественского спектакля для детей, на который в детстве ее водила Тетушка.

– Я вот как думаю. Если у тебя поехала крыша, ты не осознаешь, что разговариваешь сама с собой. Считаешь, что говоришь с кем-то другим, потому что видишь вещи, которые нормальные люди не видят.

Минти этот разговор не понравился, и она вернулась к утюгу. Джока уже пять месяцев не было в живых. Тогда она с ума сходила от беспокойства, но – что довольно странно – ей и в голову не приходила мысль, что Джок мог попасть в ту железнодорожную катастрофу. До нее не дошло, что экспресс шел из Западных графств, хотя Минти все равно не представляла, где находится Глостер, и не знала, живет ли там мать Джока. Кроме того, по телефону он сказал, что вернется через день. В газетах напечатали список жертв, но Минти редко читала газеты. Когда все закончилось, Лаф принес «Ивнинг стандард», но по большей части она обходилась телевизором. Тетушка часто повторяла, что изображение помогает лучше понять смысл, и кроме того, там всегда есть диктор, который все объяснит.

Писем Минти тоже получала мало. Почта была для нее целым событием, хотя приносили в основном счета. Письмо, пришедшее через неделю после исчезновения Джока, имело надпись вверху крупными наклонными буквами: «Большая Западная железная дорога» и было напечатано на компьютере. По крайней мере, так сказал Лаф. К ней обращались «дорогая госпожа» и с прискорбием извещали, что ее жених Джон Льюис был в числе тех пассажиров Глостерского экспресса, которые получили смертельные травмы. Минти прочла письмо, стоя в гостиной в своем доме на Сиринга-роуд. Она вышла на улицу прямо в чем была, без пальто, позволив двери захлопнуться за ней, и постучалась к соседям. Сын Соновии Дэниел, врач – вчера он гулял допоздна и ночевал у родителей, – завтракал на кухне.

Минти сунула письмо в лицо Соновии и разрыдалась. Плакала она редко, и поэтому уж если плакала, то это был мощный всплеск долго сдерживаемого горя. Она оплакивала не только Джока, но также Тетушку, давно потерянную мать и свое одиночество. Соновия пробежала глазами письмо и передала его Дэниелу, который тоже его прочел. Потом встал, плеснул немного бренди в стакан и собственноручно влил в Минти.

– Что-то я сомневаюсь, – заявила Соновия. – Попрошу отца, пускай проверит.

– Не пускай ее на работу, мама, – сказал Дэниел. – Пусть полежит и отдохнет, а ты приготовь ей теплое питье. Мне нужно идти, а то я опоздаю на операцию.

Минти лежала до полудня, и Соновия несколько раз приносила ей разные напитки, сладкий чай и капучино. К счастью, у соседки был ключ от дома номер 39 – иначе Минти не смогла бы вернуться домой. Она так и не выяснила, проверял ли что-нибудь Лаф. Может, слова Соновии ей просто почудились. Конечно, Джок умер – в противном случае зачем железной дороге писать письмо.

Джозефин была очень мила и не возражала, если она возьмет отпуск. Сказала, что после стольких лет работы, когда Минти была точна, как часы, это меньшее, что она может для нее сделать. Все жалели Минти. Соновия лично договорилась с ней о встрече с психологом, а сосед с другой стороны, старый мистер Кроут, который уже много лет с ней не разговаривал, попросил уборщицу-поденщицу опустить в почтовый ящик Минти открытку с траурной рамкой. Джозефин прислала цветы, а Кен принес целое блюдо цыплят в лимонном соусе с жареным рисом. Он не мог знать, что Минти не ест еду, приготовленную на ресторанной кухне.

Пять дней она плакала без перерыва. Прикосновения к дереву или молитвы должны были остановить слезы, но ничего не помогало. Все это время она испытывала такую слабость, что принимала ванну всего один раз в день. Плакать Минти перестала только после того, как вспомнила о деньгах. С момента получения письма она о них не думала, но теперь вспомнила. Своих сбережений ей не было жалко, но пропали и те деньги, что оставила ей Тетушка; Минти считала их священным фондом, который нужно беречь и ценить. А она потратила все впустую. Почувствовав в себе силы выйти из дома, Минти приняла ванну, вымыла голову, надела чистую одежду и отнесла обручальное кольцо к ювелиру на Квинсуэй.

Тот взглянул на кольцо, потом внимательно рассмотрел в увеличительное стекло и пожал плечами. Может, оно и стоит двадцать пять фунтов, но больше десяти он за него не даст. Минти сказала: нет, спасибо, в таком случае она оставит кольцо себе. Потребовалось еще несколько недель, чтобы ее любовь к Джоку сменилась обидой.

Лаф сказал Соновии, что среди жертв железнодорожной катастрофы нет ни Джока, ни Джона Льюиса – ни одного человека с именем, даже отдаленно напоминающим это. Он связался с Большой Западной железной дорогой и выяснил, что у них не принято рассылать подобные письма, и в любом случае женщины, подпись которой стоит под соболезнованием, не существует. Лаф точно знал, что смерть при подобных обстоятельствах не может пройти мимо полиции. К Минти обязательно пришли бы два сотрудника. И скорее всего, одним из них был бы он. Если. конечно, полиция знала бы о ее существовании. И вообще, откуда кто-то мог о ней узнать? Минти с Джоком не состояли в браке и даже не жили вместе. Полиция в первую очередь связалась бы с другой женщиной, матерью Джока – если у него была мать и если хоть что-то из его рассказов Минти о себе – правда.

– От этого она совсем слетела с катушек, – сказала Соновия.

– Минти ведь всегда была странной, так? Послушай, Лаф, посмотри правде в глаза: нормальный человек не принимает ванну два раза в день и не моет руки каждые десять минут. А как насчет того, чтобы прыгать через стыки тротуарных плит, будто маленький ребенок? Ты видел, как она дотрагивается до дерева, когда чем-то напугана?

Лаф выглядел обеспокоенным. Когда его что-то расстраивало, лицо – такого же темно-каштанового цвета, как ботинки, и такое же сияющее – собиралось складками, нижняя губа выпячивалась.

– Джок ее одурачил и смылся, когда нашел что-то получше. Или испугался мысли о женитьбе. Одно можно сказать точно: он не погиб в железнодорожной катастрофе, но мы ей этого не скажем. Будем чаще брать ее с собой на прогулки. Пусть отвлечется от грустных мыслей.

Таким образом, Минти, которая узнала мир с помощью Джока, полюбила этого мужчину, уже в зрелом возрасте открыла для себя секс и собиралась выйти замуж, теперь была вынуждена ограничить светские развлечения еженедельным походом в кино с соседями. Она ни разу не упоминала при них о Джоке, пока не увидела его призрак, сидевший на стуле в гостиной. Услышав в ответ, что все это глупости и у нее просто галлюцинации, Минти решила больше ничего не рассказывать этим двоим. Ей очень хотелось видеть рядом с собой человека, с которым можно поговорить и который поверил бы ей и не стал убеждать, что привидений не существует. Не психолог – она совсем не его имела в виду. Минти пришла на прием к специалисту, с которым договорилась Соновия, но тот сказал лишь, что нужно не держать в себе свое горе, а выплеснуть наружу, поговорить с другими людьми, у которых эта катастрофа отняла близких. Но как это сделать? Она ведь с ними не знакома. И держать в себе горе ей не приходило в голову – слезы лились не переставая целую неделю. Интересно, как выглядит ее горе? Наверное, мутная серая жидкость без пены и пузырьков. В любом случае беседа не принесла обещанного облегчения. Минти по-прежнему ненавидела Джока, жалея, что встретила его и что он разрушил ее жизнь. Больше всего ей не хватало человека, который знает, как избавиться от привидений. На свете должны существовать люди – викарии или кто-то еще, – которые подскажут, что делать, или сами сделают это для нее. Беда в том, что в ее призрак никто не верил. Временами ей казалось, что придется избавляться от него самой.

После визита в «Чистюлю» Джок не появлялся целую неделю. Теперь вечерами было уже не так темно, и Минти приходила домой с работы засветло. Она следила за тем, чтобы не оставлять стул посередине комнаты, и сказала Джозефин, что не хочет оставаться в химчистке одна – это ее нервирует. С потерей Джока нервы ее совсем расшатались. Странное ощущение – ненавидеть кого-то и одновременно скучать по нему. Однажды она отправилась на Харвист-роуд, чтобы взглянуть на дом, где жил Джок, – в конце концов он показал ей свое жилище. Минти подумала, что женщина, у которой он снимал квартиру, могла повесить черный венок на одно из окон или хотя бы держать занавески задернутыми, но ничего такого не обнаружила. А вдруг призрак выйдет из парадной двери и начнет спускаться по ступенькам крыльца? Минти так испугалась, что бежала до самой автобусной остановки.

– Ей лучше думать, что он умер, – объясняла Соновия своей дочери Коринне. – Твой отец говорит, что у него чешутся руки, и если Джок осмелится появиться тут после того, что натворил, пусть пеняет на себя. Я хочу сказать, что от таких разговоров никакого проку. Пусть она просто переживет свое горе. А потом будет жить дальше.

– И что это будет за жизнь, мама? Она и не жила-то по-настоящему. Он выманил у нее деньги?

– Минти не говорила, но я подозреваю, что да. Винни оставила ей немного денег; не знаю сколько, но спрашивать не буду. Отец говорит, что примерно представляет, как все произошло. Этот Джок с кем-то разговорился в пабе – скорее всего, с Брендой, она никогда не умела держать язык за зубами, – и она указала ему на Минти и разболтала, что Винни Нокс оставила ей дом и немного денег, при этом умножив сумму на десять, и Джок сразу почувствовал выгодное дельце.

Коринна подошла к окну и выглянула на задний двор, который был отделен от соседского только забором из металлической сетки. По другую сторону на черном пластиковом мешке для мусора, расстеленном на траве, стояла Минти и развешивала белье.

– Я серьезно, мама. Откуда вы знаете, что он вообще существовал? Вы его когда-нибудь видели?

– Нет, никогда. Ты знаешь, что мы не суем нос в чужую жизнь. – Вид у ее дочери был такой, словно она понятия не имела, и это стало для нее новостью. – Нет, погоди. Мы видели его машину, древний хлам. А папа слышал голос через стену. Смех. У него был очень низкий, приятный смех.

– Отлично. Только люди склонны фантазировать. А теперь Минти видит привидение, да? Ты не знаешь, она никогда не лечилась у психиатра?

– Нет, мама. Кот мистера Кроута. Кто еще, если не Минти?

– Потому что нормальные люди не ведут себя так, как она. Видит призраки, до Джока не общалась с мужчинами и всегда носит одинаковую одежду, точь-в-точь. И все ее навязчивые идеи.

– Раз уж ты об этом завела речь – то же самое я говорила отцу.

– У меня была одна такая клиентка. Ее обвинили в нападении с причинением телесного повреждения, но она говорила, что больше всего телесных повреждений нанесла самой себе – резала себя, чтобы снять напряжение. Из-за многочисленных навязчивых идей ее уволили с работы, потому что она была слишком занята, расставляя все по местам, а затем возвращаясь десять или двадцать раз, чтобы проверить, все ли в порядке, и у нее не оставалось времени на выполнение служебных обязанностей.

– Нужно быть сумасшедшим, чтобы так себя вести.

Тетушка говорила, что Агнес собиралась назвать ее Арабеллой. Потом ее лучшая подруга – не Тетушка, а другая, которая была замужем, – родила дочку, которую назвала Арабеллой, и поэтому Агнес выбрала имя Араминта, что почти одно и то же. Они с Джоком однажды обсуждали имена, и он сказал, что его зовут Джон, но мать называла его Джоком, потому что сама родом из Шотландии. Это все, что Минти знала о матери Джока: она шотландка и, похоже, живет где-то в Глостере.

Джок не успел купить микроавтобус или открыть собственное дело, и поэтому после его смерти все ее деньги, наверное, остались в целости и сохранности. Кому они теперь достанутся? Минти спросила Джозефин. Разумеется, не называя имен. Просто поинтересовалась, что происходит с деньгами человека, если он умрет, не оставив завещания, как Тетушка. Минти знала, что у Джока не было завещания – он сам об этом говорил, прибавляя, что им обоим следует составить завещания после свадьбы.

– Наверное, перейдут к ближайшим родственникам, – ответила Джозефин.

Они не достанутся бывшей жене Джока, потому что она бывшая. Деньги отойдут к старой миссис Льюис. Она обязана вернуть деньги Минти. Она не имеет на них права, потому что Минти дала их Джоку – не миссис Льюис, а Джоку, причем не подарила, а одолжила. Не погрешив против истины, можно сказать, что миссис Льюис украла эти деньги. Минти часто думала о матери Джока. Живет в своем красивом доме в Глостере и тратит чужие деньги на бинго, дорогие вещи, бельгийский шоколад и вишневый ликер. На эти деньги Минти хотела установить душ. Под душем тратишь меньше воды, но становишься чище. Очень удобно принимать душ два раза в день и одновременно мыть голову. Причем это был бы не шланг от крана, а настоящая душевая кабина со стеклянной дверью и облицованными плиткой стенками. Теперь у нее никогда не будет душевой кабины – или, по крайней мере, много-много лет.

Когда Джок появился снова, на стуле в кухне, Минти уже не испугалась так, как в первый раз. Наверное, потому, что он был нечетким и расплывчатым, почти прозрачным. Сквозь его грудь просвечивали зеленые перекладины стула. Минти встала прямо перед ним и спросила, почему он позволил матери взять ее деньги. Джок не ответил – он никогда не отвечал – и вскоре ушел, проделав тот же трюк с исчезновением джина в бутылке, улетучившись, словно растаявший снег.

Однако ночью Джок заговорил с ней. Или просто заговорил. Не обязательно с ней или с кем-то еще. Голос Джока пробудил ее от глубокого сна, произнеся: «Она мертва, она мертва…» Этот нежный, сладкий, шоколадный голос. Кого он имел в виду? Явно не бывшую жену – она слишком молода. Минти лежала в кровати, размышляя. После того как фонари на улице погасли, а занавески были задернуты, темнота в комнате стала непроницаемой. Минти всматривалась в темные пустые углы, надеясь увидеть призрак, но тщетно.

Наверное, Джок имел в виду мать. И ему не следовало печалиться, потому что старая миссис Льюис воссоединялась с ним, где бы он ни находился. Минти снова закрыла глаза, но заснуть долго не могла.

Глава 4

Жизненный опыт подсказывал Зилле, что мужчины не делают предложений – такое встречается только в старинных романах. Они просто говорят, что «когда-нибудь» женятся на вас или даже «берут обязательство» жениться – нечто вроде неприятной обязанности, потому что вы беременны. Они никогда не произносят слов, которые только что произнес Джимс: «Ты выйдешь за меня замуж?» Она сомневалась, следует ли воспринимать услышанное серьезно. Кроме того, имелась еще одна причина, почему он никак не мог сделать ей предложение.

– Ты действительно это сказал или мне почудилось? – спросила Зилла.

– Да, я действительно это сказал, дорогая. Позволь мне объяснить. Я хочу жениться на тебе, хочу быть с тобой до конца наших дней. Ты мне нравишься. Я думаю, мы поладим.

Зилла, которую бедность довела до того, что неделю назад она бросила курить, взяла сигарету из пачки, которую он положил на стол. Джимс поднес зажигалку.

– Совершенно верно. А еще член парламента от консервативной партии от Южного Уэссекса, и – только между нами – мне кажется, что в течение следующих шести месяцев меня ждет публичное разоблачение, если я не предприму мер.

– Ага. Понятно. Но сегодня всех рано или поздно выводят на чистую воду, и тайное становится явным. То есть я знаю, что ты пока держишься, но это всегда было лишь вопросом времени.

– Нет, неправда. Почему ты так говоришь? Я тщательно заботился о том, чтобы меня видели с женщинами. Несколько недель таскал с собой эту страшную модель, Айкон. Подумай о моем избирательном округе. Ты здесь живешь, и ты знаешь, что это такое. Они никогда не избирали никого, кроме консерваторов, причем до меня – только женатых людей. Населения с такими правыми взглядами нет во всем Соединенном Королевстве. Они ненавидят тех, кто отличается от них. На прошлой неделе в своей речи на ежегодном обеде председатель ассоциации консерваторов Северного Уэссекса сравнил тех, кого он назвал «извращенцами», с некрофилами, приверженцами зоофилии, педофилами и сатанистами. До всеобщих выборов осталось меньше года. Я не хочу лишаться своего места. Кроме того… – Джимс придал своему лицу загадочное выражение, что он всегда делал, когда вел речь о коридорах власти. – Кроме того, одна маленькая птичка напела мне, что у меня есть крошечный шанс получить пост при следующей перестановке в правительстве, если я буду держать свои маленькие лапки в чистоте.

Зилла, которая знала Джеймса Изамбарда Мэлком-Смита уже двадцать пять лет, с тех пор как ее отец и мать поселились в поместье его родителей в качестве управляющего и экономки, откинулась на спинку стула и посмотрела на него совсем другими глазами. Он, вероятно, был самым красивым мужчиной из всех, кого ей приходилось встречать. Высокий, темноволосый, похожий на кинозвезду тех времен, когда красота в Голливуде считалась обязательным условием; стройный, элегантный, слишком красивый – иногда думала она – для гетеросексуала, и слишком красивый, чтобы сидеть в Палате общин. Ее удивляло, что такие люди, как председатель ассоциации и главный организатор парламентской фракции, не раскусили его еще много лет назад. Она и сама помечтала бы о нем, но уже в шестнадцать лет убедилась, что это бесполезно.

– Что я с этого буду иметь? – спросила она. – Уж точно не секс.

– Нет, конечно. Будем называть вещи своими именами, дорогая. У нас будет, если можно так выразиться, фиктивный брак – но также и гражданский брак, хотя эта часть останется нашим маленьким секретом. А получишь ты не так уж мало – с какой стороны ни посмотри. Как тебе известно, денег у меня хватает. Не говоря уже о жалких грошах, которые я получаю от родоначальника парламентов. Плюс мой очаровательный дом в Фредингтон-Крус и шикарная квартира в районе «парламентского звонка» – кстати, не далее как на прошлой неделе ее оценили в миллион баксов. Ты получаешь мою фамилию, освобождение от домашних обязанностей, кучу красивых тряпок, машину по своему выбору, заграничные путешествия, приличную школу для детей…

– Ты же знаешь, я люблю детей. Почему бы не полюбить и твоих? Своих у меня никогда не будет – разве что я создам семью на основе постоянных отношений с человеком моего пола и кого-нибудь усыновлю. А твои уже готовы – пара милых маленьких голубков с белокурыми кудрями и дорсетским акцентом.

– Есть, есть, дорогая. В любом случае мы скоро это поправим. Ну, что скажешь?

– Я должна все обдумать, Джимс, – сказала Зилла.

– Ладно, ладно, только не слишком долго. Завтра звякну.

– Не завтра, Джимс. В четверг. До четверга я определюсь.

– В мою пользу, правда, милая? Если хочешь, я скажу, что люблю тебя, – это почти правда. Да, и насчет гражданского брака. Ты же не станешь возражать, если я подведу черту под отношениями с этим твоим бывшим мужем? Уверен, ты понимаешь, о чем речь.

После того как Джимс уехал – в «Рейнджровере», а не «Феррари», – Зилла надела толстое шерстяное пальто, шарф, который достался ей от матери, и пару больших, не по размеру резиновых сапог, оставленных каким-то мужчиной, останавливавшимся в доме на одну ночь. Она шла по деревенской улице, размышляя о себе и своем положении, о Джерри и о будущем, о Джимсе и отношениях с родителями, но больше о себе. При крещении ее назвали Сарой, как и еще шестерых девочек в ее классе начальной школы, но в подростковом возрасте анализ крови выявил у нее довольно редкую группу B, встречающуюся в основном у цыган, и узнав, что самое распространенное цыганское имя – Зилла, она взяла его себе. Теперь проверяла, как это имя звучит с новой двойной фамилией. Зилла Мэлком-Смит – гораздо лучше, чем Зилла Лич. Хотя почти любая фамилия звучала бы лучше.

Красавчик Джимс знает о Джерри. То есть знает об их с Джерри устном договоре. Вернее, бывшем договоре. Разумеется, она не поверила в то письмо – так просто ее не проведешь. У него нет компьютера. Наверное, письмо написала его новая женщина. Джимс назвал Джерри «бывшим мужем». Это казалось естественным, и его все так называли, хотя официально они не разводились – как-то не собрались. А теперь если Джерри и не умер, то хотел, чтобы Зилла считала его мертвым, что, собственно, одно и то же. Значит, он не вернется; «договор» утратил силу, и дети лишились отца. Нельзя сказать, что Джерри был им настоящим отцом – то появлялся, то исчезал. Если принять предложение Джимса – как романтично и старомодно это звучит, – можно ли представляться вдовой или безопаснее называть себя одинокой женщиной? Если она примет предложение Джимса, то утрет нос матери и, возможно, избавится от ее удушающей опеки.

Деревня Лонг-Фредингтон получила такое название из-за главной улицы, протянувшейся на целые полмили от фермы Бартона на востоке до усадьбы Томаса Харди на западе. Это была самая большая из деревень с названием Фредингтон: Фредингтон-Сент-Майкл, Фредингтон-Эпископи, Фредингтон-Крус и Литл-Фредингтон. Все были живописными, как почтовые открытки; в них каждый дом, даже самый новый, каждый амбар, а также церковь, мельница, паб (теперь частный дом), школа и магазин (тоже частные дома) были сложены из одинакового золотисто-серого камня. Если вы богаты, и особенно если вы богатые пенсионеры, это очаровательное место для жизни. Если у вас есть машина или две, работа в Кастербридже или Марктоне, муж и няня, здесь тоже неплохо. Но для человека в положении Зиллы это был ад. Евгения ездила в школу на автобусе, и тут все в порядке, но в деревне не имелось ни яслей, ни детского сада для Джордана, и он целый день сидел с ней дома. У Зиллы не было машины – даже велосипеда. Раз в неделю, если им больше нечем было заняться, Энни из Олд-Милл-Хауса или Линн из Ла-Вьель-Эсколь отвозили ее за десять миль в «Теско» за покупками. Гораздо реже кто-нибудь из них приглашал ее посидеть в кафе, но такие развлечения случались нечасто. У них мужья, а она чрезвычайно привлекательная свободная женщина. В любом случае няня ей была не по карману.

У церкви Всех Святых, красивого здания четырнадцатого века, бесценная бронза из которой была украдена и сдана на переплавку, а уникальные средневековые росписи испорчены граффити, она повернула на Милл-лейн. За двумя красиво отреставрированными домами жилье заканчивалось. Было тихо, если не считать пения птиц. Дорога сузилась, и ветви буков сомкнулись над головой. Стояла поздняя осень, но день был солнечным и почти теплым. Если это глобальное потепление, подумала Зилла, пусть продолжается. Плевать на подъем уровня моря и исчезновение береговой линии – она живет далеко от побережья. Хотя, возможно, ей придется уехать отсюда, если она выйдет замуж за Джимса, своего приятеля, друга детства и самого красивого из всех известных ей мужчин.

Дойдя до брода, она осторожно зашагала по плоским камням, из которых был сложен переход через ручей. С берега на нее безучастно смотрели утки, а ниже по течению плавал лебедь. Нельзя не признать, что тут очень мило, но было бы гораздо приятнее приходить сюда из дома во Фредингтон-Крус в джинсах от Армани, дубленке и сапогах «Тимберленд», оставив у церкви «Рейнджровер». Но Джимс – гей, и эту сложность нельзя недооценивать. А как насчет Джерри? Он не стал бы просить кого-то отправить то письмо, если бы не хотел, чтобы она считала его мертвым. Однако он в любой момент мог передумать – тут ему нет равных. Главной отличительной чертой Джерри – за исключением любви к мятным леденцам и ненависти к бананам – была привычка часто менять свое мнение. Вдруг он передумает и захочет снова стать живым?

Большую часть палисадника – если его можно так назвать – Олд-Милл-Хауса занимал пруд. Несмотря на то, что в Лонг-Фредингтоне уже неделю не было дождя и ручей почти пересох, пруд представлял собой настоящее болото. По нему шлепала водоплавающая птица, его месил своими копытами скот, а теперь в нем сидели трое детей Энни и двое ее собственных; дочка Энни Розальба обучала сестренку Фабию, братика Тита и детей Зиллы искусству раскрашивания лица грязью. Когда на тропинке появилась Зилла, девочка невозмутимо закончила монохромный вариант государственного флага Великобритании, который начинался от подбородка Джордана, захватывал круглые щеки и заканчивался на высоком лбу.

– Мама, Джордан съел слизня, – сообщила Евгения. – Тит сказал, что один человек съел живую золотую рыбку, а защитники животных заставили его заплатить кучу денег.

– Джордан тоже хотел рыбку, – сказала Розальба, – потому что он плохой мальчик, но в нашем пруду нет золотых рыбок. Поэтому он съел слизня. А это тоже жестокое обращение, и ему придется заплатить сто фунтов.

– Я не плохой, – взвыл Джордан. Слезы хлынули у него из глаз, и он стал тереть их кулаками, размазав британский флаг. – Не хочу платить сто фунтов. Хочу к папе.

Эти слова, произносившиеся довольно часто, всегда расстраивали Зиллу. Она взяла сына на руки. Джордан был насквозь мокрый и весь перепачканный грязью. Уже довольно поздно, возмущенно подумала она. И о чем только думает Энни, оставляя пятерых детей, старшему из которых только восемь, одних у большого пруда, глубина которого посередине доходит до шести футов.

– Я отлучилась всего на пару минут! – крикнула Энни, выбегая из парадной двери. – Телефон звонил. Ой, ты только посмотри на них! Вы трое отправляетесь прямиком в ванну.

Ей не приходилось волноваться из-за стоимости горячей воды, но Энни не предложила выкупать Евгению и Джордана. И не пригласила Зиллу в дом. Джордан обнял мать за шею, вытирал руки о ее волосы и терся своими грязными щеками о ее щеки. Похоже, придется тащить его до самого дома. Она подождала, не предложит ли Энни отвезти ее за покупками, но та просто попрощалась, сказав, что ей еще нужно вымыть детей, а они с Чарльзом собираются поужинать в Лайме, и к семи она должна быть готова.

Зилла посадила Джордана к себе на правое бедро, обняв правой рукой. Он был тяжелым мальчиком, довольно крупным для своего возраста. Евгения заявила, что уже темнеет – это не соответствовало действительности – и, чтобы не бояться, ей нужно держаться за руку Зиллы.

– А почему я слишком большая, чтобы меня нести, мама?

– Потому что. Слишком большая, и все, – ответила Зилла. – Четыре года – это предел. Детей старше четырех лет не носят на ручках.

– Не хочу, чтобы мне было четыре года! Хочу на ручках!

– Замолчи, – сказала Зилла. – Я же тебя несу, дурачок.

– Не дурачок, не дурачок! Поставь меня. Джордан пойдет.

Он шел очень медленно, все время тащился сзади. Евгения взяла Зиллу за руку и, самодовольно улыбаясь, оглядывалась на брата. Заходящее солнце скрылось за плотной стеной деревьев, и вдруг сильно похолодало. Джордан, который все время шмыгал носом, хныкал и тер глаза грязными кулаками, сел на дорогу, а затем лег на спину. В такие минуты Зилла удивлялась, как вообще ее угораздило во все это влезть. О чем она думала в девятнадцать лет, связавшись с таким человеком, как Джерри? Что заставило ее влюбиться в него и захотеть от него детей?

Она взяла Джордана на руки и за отсутствием носового платка или салфетки вытерла ему лицо шерстяной перчаткой, которую обнаружила в кармане. Неизвестно откуда взялся колючий ветер. И она еще сомневалась насчет предложения Джимса? Внезапно ее охватил страх, что он не позвонит в четверг, чтобы услышать ее ответ. Может, Джимс нашел другую женщину, которая не заставляет его ждать? Например, Айкон или Кейт, сестру Айва Кэрью. Если бы не Джерри… После того как она уложит эту братию в постель, нужно сесть и серьезно поразмыслить над тем, что мог задумать Джерри и что означает это письмо.

С детьми обратный путь к дому, который носил название Уиллоу Коттедж, занял в три раза больше времени, чем Зилла потратила на дорогу до Олд-Милл-Хауса. Уже совсем стемнело. Парадная дверь открывалась прямо в гостиную с перегоревшей лампой в светильнике. Запасной у Зиллы не было. Само собой разумеется, в коттедже не было и центрального отопления. Он принадлежал местному землевладельцу и последние пятьдесят лет за небольшую плату сдавался небогатым людям. За это время дом ни разу не ремонтировался, если не считать неаккуратной покраски, которую делали сами жильцы и которая обычно оставалась незаконченной. Поэтому внутренняя сторона двери была розовой, дверца буфета – черной, а дверь в кухню могла похвастаться только тусклой серой грунтовкой. Электропроводка состояла в основном из полусгнивших кабелей с петлями и узлами, которые шли от десяти– и пятиамперных пробок, давно забытых в остальных странах Европейского Союза и изредка встречавшихся в Великобритании, к удлинителям, подключенным к лампе, тепловентилятору и очень старому проигрывателю на 45 оборотов. Мебель состояла из предметов, отслуживших свое в «большом доме», где жил землевладелец сэр Рональд Грасмер. Ее выбросили из комнаты экономки лет сорок назад, уже тогда старую.

Кухня была еще хуже. В ней стояли раковина, газовая плита, выпущенная в 50-х, и холодильник, который выглядел большим из-за стенок почти в фут толщиной, но обладал маленьким полезным объемом. Наверное, изначально он был очень хорошим, потому что продержался более шестидесяти лет. Естественно, никакой стиральной машины. Зилла раздела детей и положила джинсы, футболки, свитера и куртку Джордана отмокать в холодной воде прямо в раковине. Потом включила тепловентилятор и чиркнула спичкой, чтобы зажечь камин, дрова в который сложила заранее. Странно, что Джимс, казалось, не замечал убогости жилища, жуткого состояния проводки и, если уж на то пошло, холода. Во всяком случае, не упоминал о них. Хорошо это или плохо для спутника жизни? Конечно, Джимс приятельствовал с сэром Рональдом. Если она выйдет замуж за Джимса, то они, вне всякого сомнения, иногда будут приглашать сэра Рональда на ужин. Возможно, даже в обеденную залу для членов парламента…

Взбивая омлет для детей, Зилла решила, что если станет женой Джимса, то больше никогда не будет готовить. И никакой работы по дому – до самой смерти. Кто это сказал: «Я больше никогда не буду мерзнуть и голодать»? Ах да, Скарлетт О'Хара. Будь в этом проклятом доме видео и фильм «Унесенные ветром», она поставила бы его вечером, когда уложит детей спать. Если она выйдет за Джимса, то можно будет смотреть видео каждый вечер… Тоже мне, предмет мечтаний! Но она сможет пригласить сколько угодно нянек и ходить в кино, в театры и ночные клубы, весь день шляться по магазинам, делать прическу и макияж у Ники Кларка[12], ездить на курорты и войти в круг женщин, которые заскакивают на ленч в «Харви Николс»[13].

Значит, она собирается выйти за него? Уже решила?

Дети смогут играть в видеоигры, у них появятся компьютеры, и они уже не будут смотреть всякую чушь, что передают по телевизору: «Спасатели Малибу» или что-то в этом роде. Не особенно впечатляет в черно-белом изображении. Лучше их искупать. У Джордана грязные ноги и волосы. Но Джимс – гей. Кроме того, имелась еще одна серьезная причина, чтобы не выходить замуж, причем не только за него, а вообще за кого бы то ни было…

Письмо пришло в октябре прошлого года. Минут пять, не больше, Зилла верила в то, что в нем написано, и что оно пришло от тех людей, которые его якобы подписали. Наверное, ей просто очень хотелось верить. Хотя не совсем. В любом случае это не имело значения, поскольку Зилла быстро поняла, что письмо – полная чушь. Джерри не был в поезде Большой Западной железной дороги, который шел из Глостера в Лондон. Он покинул ее, детей и Уиллоу Коттедж за десять минут до того, как поезд столкнулся с электричкой, и куда-то поехал на своем потрепанном «Форде Англия», которому было не меньше двадцати лет.

Письмо якобы прислала Большая Западная железная дорога. На самом деле, поскольку на день железнодорожной катастрофы Зилла официально считалась его женой, ей сообщили бы о его смерти сразу же, а не десять дней спустя. И не поддельным письмом, которое буквально кричало: «Не верь мне!» – а официально, из полиции. Скорее всего, та попросила бы ее (или кого-то другого, на кого она укажет) опознать останки. Потом похороны. Поэтому по истечении пяти минут Зилла уже не верила письму. Но ей не давали покоя вопросы: кто его написал и что именно задумал Джерри? Кое-что было понятно сразу. Он устроил так, чтобы ей отправили это письмо, и значит, хотел сказать следующее: ей необязательно думать, что он мертв, но вести себя она должна так, словно его нет в живых. Джерри словно говорил: «Это чтобы показать тебе, что я ушел и больше не буду тебя беспокоить. Живи так, будто я мертв. Сойдись с кем-нибудь, выходи замуж, если хочешь. Я не буду тебе мешать или вставлять палки в колеса». Но так ли это на самом деле? Никакого другого объяснения ей в голову не приходило.

Конечно, Джерри всегда был шутником. Причем его шутки даже не назовешь умными или очень смешными. «Зилла, Зилла, рики-тики-стилла, крошка-картошка, милашка Зилла». «Щипок, шлепок, первое число, чур меня». Если он спал с ней в последний день месяца – что случалось нечасто, – то всегда будил ее этими словами и соответствующими жестами. «Чур меня» указывало на правила игры, не позволявшие ей щипать и шлепать его в ответ. Была еще одна шутка – о встрече в саду с огромной медведицей, которая говорила: «Как это, без мыла?» Остальное Зилла не помнила. Когда-то, давным-давно, Джерри казался ей забавным. Его песенки в стиле кантри и любовь к мятным леденцам.

Они по-настоящему не жили вместе после рождения Джордана, да и раньше совсем немного, и Зилла была не настолько глупа, чтобы считать себя единственной. Но думала, что предпочтение все же отдается ей. «Девушек может быть много, но первая навсегда останется в моем сердце», – однажды сказал он, и Зилла по молодости серьезно восприняла его слова. Наверное, это была строчка из Хэнка Уильямса или Бокскара Уилли[14]. Избавление от иллюзий пришло тогда, когда выяснилось, что Джерри вечно где-то пропадает, а кормилец из него никакой. Есть ли смысл подавать на алименты, если он ничего не зарабатывает?

Все считали, что они с Джерри разведены, и поэтому когда тот приезжает, то лишь затем, чтобы навестить детей, и что Джордана укладывают в одну кровать с Евгенией, а бывший муж спит в комнате Джордана или внизу на диване. На самом деле – и тут не возникало никаких вопросов – он делил ложе с Зиллой. Единственным, что ее по-прежнему привлекало в Джерри, был секс, и в тот его последний приезд в Уиллоу Коттедж они много времени провели в постели. Наливая детям ванну, Зилла вдруг вспомнила слова Джимса. О том, что его не волнует, как она разберется с сексом, однако он требует подвести черту под отношениями «с этим твоим бывшим мужем». Ее так ошарашило предложение Джимса, что она пропустила это мимо ушей. Выходит, Джимс не относится к числу тех, кто считает, что визиты Джерри вызваны только отцовскими чувствами? Наверное. Впрочем, неважно. Джимс не дурак – это ей отлично известно.

Зилла поняла еще кое-что. Джимс нисколько не сомневался, что они с Джерри разведены. А ее родители? Они больше не жили в поместье отца Джимса, а вышли на пенсию и поселились в собственном доме в Борнмуте. Отношения с ними оставались напряженными с тех самых пор, когда Зилла переехала к Джерри, забеременела и бросила учебу на факультете искусств Политехнического института в Лондоне. Как бы то ни было, до разрыва дело не дошло, и со временем трещина в отношениях немного затянулась. Именно родители уговорили сэра Рональда сдать ей этот дом. Тем не менее, когда она разговаривала с матерью по телефону, у нее складывалось впечатление, что родители считают ее разведенной женщиной, которая получила то, что хотела.

Детям придется принимать ванну вместе. Кипятильник обходится слишком дорого. Евгения внимательно разглядывала брата, пока он не возмутился:

– Хватит на меня смотреть. Твои глаза проделают дырки в моем животике.

– Мам, – сказала Евгения, – ты знаешь, что его пи-пи называется пенисом? Некоторые люди так его называют. Знаешь?

– Тит сказал мне, когда Джордан достал свой пи-пи, чтобы пописать. Они все называются пенисом или только его?

– Ты должна была мне сказать. Энни говорила, что неправильно держать детей в темноте. Я думала, что это она про темную ванную, но нет, Энни сказала, что имела в виду Темноту Невежества.

– Да. Он мой, и он называется пи-пи. – Джордан заплакал и стал бить руками по воде, так что брызги полетели по всей комнате и попали на Зиллу. Она вытерлась полотенцем. Каждое полотенце приходилось стирать руками и сушить на веревке, и напоминать себе об этом не было необходимости.

– Обязательно его дразнить, Евгения? Если Джордану нравится называть его пи-пи, пусть называет.

– Энни говорит, что неправильно приучать детей к детским названиям Частей Тела.

Зилла уложила их в постель. Когда она закончила читать «Гарри Поттера» – притом что Евгения уже два года как научилась читать и прекрасно справилась бы сама – и как раз целовала детей на ночь, то вдруг подумала, что они уже могут не увидеть отца. Эта мысль почему-то показалась ей невыносимо печальной. Если Джерри не намерен видеться с ней, это значит, что с ними он тоже решил расстаться навсегда. На румяном лице Джордана она видела нос Джерри и его изогнутую верхнюю губу, а Евгения получила от отца голубые глаза и красиво очерченные брови. Никто из них не был похож на Зиллу. Во время последнего визита Джерри в Уиллоу Коттедж, когда утром, перед отъездом он сидел в кухне за завтраком, Джордан взял руки родителей, положил на стол, накрыл ладонью Джерри ее ладонь и сказал: «Не уходи, папа. Оставайся с нами».

Евгения не проронила ни слова, а просто с упреком посмотрела на отца – холодным, пронизывающим взглядом. Зилла тогда возненавидела Джерри – хоть и не хотела, чтобы он остался. Возненавидела за то, что он плохой отец для своих детей. В Джимсе они найдут себе нового – и все, что может дать детям хороший отец.

Как бы то ни было, ей все равно не спрятаться от факта, что она уже замужем. Но Зилла понимала, что думать о разводе теперь бессмысленно. У них с Джерри есть дети, и развестись по почте не получится. Предстоят слушания в суде и назначение опекуна. Джимс не будет ждать. Он никогда не отличался терпением. Ему нужно жениться или, в крайнем случае, обручиться, прежде чем кто-то выведет его на чистую воду – а это может произойти в любой день. Если Зилла будет колебаться, Джимс обратится к Кейт Кэрью.

Ладно, допустим, она примет его предложение. Но кем тогда ей следует назваться, разведенной или вдовой? Если вдовой, не покажется ли Джимсу странным, что она ничего не сказала о гибели Джерри в железнодорожной катастрофе? Значит, разведенной. А еще лучше, одинокой женщиной. Тогда ей не придется показывать регистратору окончательное решение суда о разводе, или как там оно называется. Или викарию. Может, Джимс захочет, чтобы они венчались в церкви?

Зилла не вспоминала о религии лет с двенадцати, но старые верования и привычки сопровождали ее всю жизнь, и ей не хотелось лгать в церкви. Кроме того, их с Джерри венчали, и Зилла достаточно хорошо разбиралась в церемонии бракосочетания, чтобы знать: викарий обязательно спросит насчет препятствий для брака. Если тот факт, что Джерри жив, не считается, тогда она не понимает, что такое препятствие. Ее мучили сомнения, но от идеи венчания она все же не отказалась. Размышляя о препятствиях, Зилла поняла, что действительно хочет выйти за Джимса. Сомнений у нее не осталось. В четверг она согласится.

Необходимость вытаскивать мокрые и все еще грязные вещи из раковины окончательно убедила ее. Нужно избавиться от всего этого. От трещины в канализационной трубе в туалете, из которой сочится вода (или что похуже), от бельевой веревки, которая падает в грязь, если ее перегрузить, от опасной для жизни электропроводки. И от ситуации, когда Энни не предложила ее подвезти и пришлось идти две мили до Фредингтон-Эпископи, где был маленький деревенский магазин со скудным ассортиментом, а потом две мили назад, нагруженной суррогатными продуктами в пластиковых пакетах. Она согласится.

Но сначала предстоит разобраться со своим семейным положением – кажется, так это называется в анкетах. И не только для регистратора в бюро или викария, но и для Джимса. Он не дурак. Может, сказать, что они с Джерри никогда не были женаты?

Глава 5

В отделе овощей и фруктов универсама «Уэйтроуз» в Суисс-Коттедж[15] Мишель Джарви выбирала еду для мужа. Мэтью шел рядом, толкая тележку, потому что в его отсутствие попытка что-нибудь купить не имела смысла. Кроме того, они привыкли все делать вместе. Всегда. Мэтью сказал, что теперь, когда кокосы закончились, он попробует киви. Других фруктов его желудок не переваривал.

В глазах других покупателей мистер и миссис Джарви должны были выглядеть немного комично. Сами себя они считали серьезной и до некоторой степени трагической парой, хотя Мишель прекрасно знала, что весь остальной мир видит перед собой чрезвычайно толстую женщину средних лет и мужчину, такого худого, изможденного, высохшего и бледного, словно он только что освободился из концентрационного лагеря, где его пять лет держали впроголодь. Мэтью был слишком слаб для длительных прогулок и когда толкал тележку – на чем он всегда настаивал, – то сгибался, словно от боли. Гигантская грудь Мишель покоилась на животе, который вместе с бедрами формой напоминал нижнюю часть волчка, и колыхалась при ходьбе. Сегодня на ней было зеленое пальто с воротником из искусственного меха размером с палатку; из него, как будто из груды одежды, собранной для благотворительного магазина, торчало все еще миловидное лицо. Огромное тело балансировало на удивительно стройных ногах с такими тонкими лодыжками, что становилось страшно, что они могут сломаться под непомерным весом.

– Тогда я возьму две штуки киви, да? – спросила Мишель. – Слишком много не нужно. Может, они тебе не понравятся.

– Не знаю, дорогая. Я попробую. – Мэтью слегка передернуло, но не от киви, которые были похожи на кусочки дерева или на маленьких пушистых зверьков, а от лежавших рядом переспелых бананов с коричневыми пятнами и раздавленной верхушкой. Он отвел глаза, напомнив себе, что нужно смотреть в пол. – Похоже, сегодня мне не хочется клубники.

Мишель не сказала: потому что эти фрукты легко мнутся и быстро портятся. Она знала, что он знает, что она знает. Супруги прошли мимо молока, сметаны и сыра; она тайком накладывала в тележку продукты, а Мэтью отводил взгляд. Мишель не осмелилась купить мясо или рыбу – за ними она потом сама сходит в супермаркет на углу. Однажды его действительно стошнило. Это был единственный раз, когда они вместе отважились заглянуть в мясной отдел, и больше она так не рисковала. В кондитерском отделе Мишель набрала пирожных и печенья – она без них не могла обойтись, хоть это и вредно. Чтобы отвлечься, абстрагироваться, успокоиться.

Он никогда не скажет: «масляные слойки». Слово «масло», наряду с такими словами, как «сыр», «майонез» и «сметана», Мэтью не произносил уже много лет. Ему станет плохо. Мишель взяла два пакета сухого слоеного печенья. Лицо Мэтью сделалось еще бледнее, чем обычно. В приливе нежности Мишель подумала, какой пыткой должен быть для него поход в продуктовый магазин. Но Мэтью всегда настаивал, что пойдет с ней. Один из тестов на мужество, которым он себя постоянно подвергал. Очередной вызов. Еще одним испытанием считался просмотр журнала: следовало переворачивать страницы, заставляя себя не пропускать те, на которых красовались цветные снимки суфле, пасты и ростбифа. А еще беседовать с людьми, которые ничего о нем не знают, смотреть, как они едят, смотреть, как она ест.

Супруги Джарви подошли к фруктовым сокам. Мишель выбрала ананасовый и посмотрела на Мэтью, вопросительно вскинув брови. Он кивнул, выдавив из себя улыбку, похожую на оскал черепа – кости и зубы. Она положила руку ему на плечо.

– Тебе не нужно ничего без меня делать. Я всегда с тобой, и ты это знаешь.

В отделе они были одни, и никто не мог их услышать.

…Мишель влюбилась в него с первого взгляда. Такое с ней уже случалось, но каждый раз ее любовь не находила отклика, и она с горечью ожидала, что и теперь ее чувства останутся невостребованными. Но Мэтью оказался похожим на нее и полюбил с такой же страстью. Он был преподавателем и имел две ученые степени, а она – всего лишь нянечкой в яслях, но Мэтью любил ее, и Мишель не могла понять, за что, не могла этого объяснить. Оба были уже не так молоды – почти тридцать. В постели они оказались уже во время второго свидания, через неделю стали жить вместе, а поженились через несколько месяцев после первой встречи.

Мишель была… ну, не то чтобы худой, просто нормальной. «Отличная фигура», – сказал Мэтью. Если кто-то пытался выведать у нее секрет их любви и счастливого брака, Мишель отвечала, что они просто были добры друг к другу. Мэтью объяснял все тем, что, встретившись, они потеряли интерес к другим людям.

Даже тогда он питался странно (как обычно выражалась Мишель), но ей всегда казалось, что в отношении к еде мужчины совсем не похожи на женщин. То есть, подобно большинству мужчин, он много чего не любил. В список неприемлемого у него входили красное мясо, всякий ливер, моллюски и любая рыба, мясо которой не было белым – в те времена, когда Мишель еще могла подшучивать над этим, она называла его «рыбным расистом», – а также соусы, майонез, горчица и все «водянистое». Он был немного странным – не более. Постепенно болезнь Мэтью прогрессировала, хотя Мишель никогда так не говорила. Расстройства питания тогда только начинали рассматривать как настоящие болезни, но все считали, что им подвержены только юные девицы, желающие оставаться стройными. Супруги все обсуждали друг с другом и поэтому иногда серьезно говорили о его проблеме. Почему он не может есть продукты, похожие на что-то другое? Например, рис: Мэтью вбил себе в голову, что рис похож на личинки. Скоро он будет не в состоянии проглотить ничего, что было когда-то живым, хотя – слава богу, мысленно прибавляла она – это не относится к фруктам и овощам, а если точнее, к некоторым фруктам и овощам. Все макароны вызывали у него ассоциацию с червями, а любой соус… в общем, все жидкое было таким противным, что Мэтью не мог произнести слова, описывающие, на что они похожи.

Мишель пыталась осторожно выяснить причину болезни. Ведь он такой умный, рассудительный и практичный человек, интеллектуал, прекрасный преподаватель. Ей было страшно смотреть, как он все худеет и худеет, наблюдать его преждевременную старость.

– Не знаю, – ответил он. – Но хотел бы знать. Моя мать обычно поощряла меня есть то, что мне не нравилось, но ни в коем случае не принуждала. Меня не заставляли сидеть за столом, пока я что-нибудь не съем.

– Дорогой, – сказала она, – неужели ты никогда не чувствовал голода?

– Думаю, нет. По крайней мере, не могу вспомнить.

В то время ей приходилось делать над собой усилие, чтобы ему не завидовать. Никогда не испытывать голода! Какое счастье! Но Мишель знала, что это не так. Медленное усыхание, приближение к смерти. Только ей под силу остановить болезнь, думала Мишель, если посвятить свою жизнь одной цели – помочь Мэтью. Именно тогда она убедила его принимать витамины. Он покорно согласился, поскольку капсулы и таблетки не вызывали у него никаких ассоциаций. Плотные и твердые, они проглатывались без особого труда. Мэтью перестал пить молоко и есть мягкие сыры. Масло исчезло из меню много лет назад. Мишель заставила его обратиться к врачу и сама пошла с ним на прием.

Это было в конце восьмидесятых, и врач – пожилой человек – не проявил должного сочувствия. Потом Мэтью называл его «помешанным на голоде», потому что тот посоветовал взять себя в руки и подумать о миллионах голодающих в Африке. Он выписал тонизирующее средство, утверждая, что после него пациент гарантированно начнет есть. Первая и единственная попытка принять лекарство закончилась сильнейшей рвотой.

Мишель решила, что должна искать еду, к которой Мэтью не испытывает отвращения. Одним из таких продуктов была клубника – при условии, что у нее удалены все чашелистики и не осталось даже намека на зелень. Апельсины и грейпфруты тоже подошли. Обозвав себя дурой, Мишель попробовала предложить гранат, но, увидев сердцевину плода, Мэтью упал в обморок. Красные мясистые семена напоминали ему открытую рану. Он мог есть хлеб, сухой кекс без фруктов и почти любое печенье. Яйца, если сварить их вкрутую. Но все крошечными порциями.

Тем временем Мишель набирала вес. Мэтью знал, что она переедает, хоть и пытается не есть много в его присутствии. Во время еды он, покорный и грустный, сидел перед тарелкой с половиной листика салата, долькой крутого яйца и вареной молодой картофелиной размером со стеклянный шарик для детских игр, а она съедала то же самое, но в пять раз больше, плюс куриное крылышко и булочку. Но когда Мишель возвращалась на кухню, а Мэтью с облегчением вновь усаживался за компьютер, она набивала живот вкусной едой, которая успокаивала ее, давала силы смотреть на страдания мужа: чиабаттой с сыром бри, фруктовым пирогом, батончиками «Марс», мороженым крем-брюле и засахаренными ананасами.

Их чувство друг к другу не увядало. Мишель любила детей, но их не было. Иногда она думала, что это из-за того, что Мэтью недоедает, и количество сперматозоидов у него сильно понизилось. Идти к врачу не имело смысла, хотя в кабинете врача общей практики старого реакционера сменила энергичная молодая женщина, все время пытавшаяся посадить Мишель на диету. Никто по-настоящему не понимал Мэтью – только жена. Ей приходилось наблюдать, как усыхает и сгибается его тело, лицо становится морщинистым, словно у старика, суставы выпирают сквозь кожу – плотью это назвать было нельзя, – а сама кожа приобретает сероватый оттенок. В тридцать она была пухленькой, в тридцать пять имела явный излишек веса. Теперь, почти в сорок пять, стала уродливо толстой. Мишель часто заводила речь об отвращении Мэтью к еде, и супруги всегда обсуждали, что могло вызвать это отвращение и будет ли когда-нибудь найдено лекарство, однако Мэтью ни словом не обмолвился о ее ожирении. По всей видимости, для него она оставалась все той же двадцатисемилетней девушкой с осиной талией, в которую он когда-то влюбился.

У нее была сестра в Бедфорде, а у него – брат в Ирландии, а еще один в Гонконге, но друзей у них не осталось. Слишком сильна в обществе традиция есть и пить вместе, а поскольку им приходилось избегать публичного приема пищи, то они растеряли старых друзей и не приобрели новых. Знакомые постепенно отдалялись от них, каждый раз наталкиваясь на отказ прийти в гости и не получая приглашения сами. Больше всего на свете Мишель боялась, что их позовут на чай или на ужин, и Мэтью, увидев масло, кувшин с молоком или баночку с медом, вдруг побледнеет, и с ним снова случится этот ужасный приступ сухой рвоты. Лучше оттолкнуть людей, чем так рисковать.

Она могла довериться только одному человеку. И эта наперсница стала ее подругой. Однажды, находясь на грани отчаяния и охваченная ужасом от того, что может больше не выдержать, Мишель все рассказала Фионе; вдвоем с соседкой они сидели на кухне, а Мэтью медленно и вяло работал за компьютером. Фиона не стала смеяться над мужчиной средних лет, который не может ничего есть, и женщиной средних лет, которая ест без остановки, а прониклась симпатией и, похоже, поняла их и даже предложила средства от болезни. Сама она придерживалась чрезвычайно разнообразной диеты, знала новые и изощренные блюда, предлагала массу идей для страдающего анорексией человека, который хотел бы есть, но не мог. Год спустя, то есть в прошлом году, Мишель сказала ей, что Фиона спасла жизнь Мэтью, и они оба всю жизнь будут ей благодарны…

Вернувшись из «Уэйтроуз» в свой дом на Холмдейл-роуд в районе Вест-Хэмпстед, Мишель принялась готовить ленч для Мэтью. Он должен был включать несколько продуктов, которые предложила Фиона и которые подошли Мэтью.

– Арахис! – заявила Фиона. – Чрезвычайно питательно.

– Вовсе нет. Жареный без масла арахис. Очень вкусно. Мне нравится.

Было бы преувеличением сказать, что ему тоже понравилось. Мэтью ничего не любил, но мог есть жареный арахис, а также другие продукты, которые предложила Фиона: хрустящие хлебцы, детские галеты, бисквит «Мадера», сваренные вкрутую яйца, накрошенные с петрушкой, мелко потертый сыр «Пармезан». Листья молодого шпината и индау, японские рисовые крекеры и мюсли. За прошедший год здоровье Мэтью немного улучшилось, и он выглядел не таким изможденным. Однако с тех пор детские галеты, самые калорийные во всем списке, перестали его устраивать. Он ничего не мог поделать. Мэтью всем сердцем стремился полюбить их, но толку от этого не было. Фиона порекомендовала вместо них бисквитные палочки и песочное печенье.

Мишель положила на тарелку лист салата, обжаренный без масла арахис, ломтик сваренного вкрутую яйца, посыпанный пармезаном, и пластинку ржаных хлебцев «Райвита». Она также надеялась, что Мэтью выпьет небольшой бокал ананасового сока, но уверенности у нее не было. Украшая тарелку мужа этими жалкими крохами, она сама съела горсть арахиса, остатки яйца и кусок хлеба с маслом. Мэтью улыбался ей. Он придумал такой способ не смотреть в тарелку – с благодарной улыбкой поворачивался к жене.

– Я только что видел, как мимо проходил Джефф Лей, – сообщил Мэтью и взял один орешек. – Он так и не собирается устраиваться на работу?

– Мне очень хотелось бы думать, что он с ней не из-за денег, – сказала Мишель, – считать, что деньги его не интересуют. Но у меня не выходит. На самом деле, мне кажется, Джеффа устраивает, что она его содержит.

– Фионе льстит быть главной. Я ни в коем случае не критикую. Возможно, это даже комплимент. Может, она хочет, чтобы Джефф от нее зависел.

– Надеюсь, ты прав. Я желаю ей счастья. Они собираются пожениться в июне.

Мэтью съел еще один орешек и кусочек «Райвиты». Мишель уже давно научилась не смотреть на него. Он пригубил сок.

– Боюсь, Джефф не сможет завоевать уважение друзей Фионы, бездельничая и позволяя ей содержать себя. Хотя, похоже, кое-что он умеет. Сделал несколько полезных дел в доме – например, установил электрощит и, если ты помнишь, ловко справился с компьютером, когда приходил к нам печатать те письма или что-то там еще.

– Заявления о приеме на работу, – уточнил Мэтью. – Кажется, в октябре, почти пять месяцев назад. В меня больше не лезет этот салат, дорогая, и орехи тоже. Я съел «Райвиту».

– Ты отлично справился, – сказала Мишель, убрала тарелку и поставила перед ним киви, нарезанное, с удаленной сердцевиной, и половинку бисквитной палочки.

Мэтью съел два ломтика, потом третий – чтобы доставить удовольствие жене, хотя едва не подавился.

– Я вымою посуду, – сказал он. – А ты присядь. Подними ноги.

Мишель опустила свое грузное тело на один конец дивана, а на другой подняла стройные ноги с изящными ступнями, на которых проступали все тонкие косточки. Можно почитать «Дейли телеграф», а также «Спектейтор», который выписывал Мэтью, но ей хотелось просто отдохнуть и подумать. Полгода назад у Мэтью не было сил носить тарелки и стаканы, стоять у раковины и мыть их. Если он настаивал, что сам вымоет посуду, ему приходилось садиться на табуретку. За небольшую прибавку веса и улучшение здоровья следовало благодарить Фиону. Мишель полюбила соседку, которая стала для нее настоящей подругой, почти дочерью. Без зависти и почти без грусти – разве у нее нет ее дорогого Мэтью? – она смотрела на стройную фигурку Фионы, на ее белокурые волосы, длинные и прямые, на миловидное и даже классически красивое лицо, не испытывая ничего, кроме восхищения. Соседние дома имели общую стену, но их с Мэтью дом, хотя и относился к категории дорогого жилья – по большей части из-за расположения, а не благодаря планировке или удобству, – не шел ни в какое сравнение с домом Фионы, имевшим заднюю пристройку, большую оранжерею и полностью обновленный чердак. Этому Мишель тоже не завидовала. Им с Мэтью хватало места, а со времени покупки дома, семнадцать лет назад, его стоимость подскочила на немыслимые пятьсот процентов. Нет, ее беспокоило будущее Фионы.

Джефф Лей впервые появился на Холмдейл-роуд в минувшем августе или сентябре. Фиона представила его им как бойфренда, однако он не переезжал к ней до октября. Он был – с этим не поспоришь – красив, здоров, с правильными чертами лица, хотя на вкус Мишель немного плотноват. Эта мысль вызвала у нее смех. Было бы в высшей степени бестактно сказать, что ей нравятся только худые мужчины. У Джеффа было открытое и почти честное лицо. На первый взгляд казалось, будто он искренне интересуется и вами самими, и тем, что вы говорите; такие люди встречаются редко. Именно поэтому Мишель полагала, что ему на все плевать. А когда он предложил ей один из своих леденцов «Поло» и она не отказалась, Джефф насмешливо улыбнулся, словно хотел сказать: «Разве ты недостаточно толстая?» Мишель ненавидела его шутки. Он отсутствовал целыми днями, но не приносил в дом денег, тогда как Фиона сделала успешную карьеру в банковском деле и хорошо зарабатывала, а в прошлом году унаследовала приличную сумму от умершего отца.

Мишель считала, что Фионе и Джеффу хорошо бы немного подождать со свадьбой. В конце концов, они живут вместе, и, похоже, с сексом у них все в порядке – она с нежностью вспомнила, как они с Мэтью не могли выдержать и двадцати четырех часов друг без друга, – поэтому свадьба явно не была настоятельной необходимостью. Хватит ли у нее смелости или наглости мягко намекнуть Фионе, что торопиться не стоит?

Приятно сознавать, подумала Мишель, уже засыпая, что самые большие неприятности иногда оборачиваются удачей. Так, например, когда Мэтью два раза упал в обморок в классе, а в лаборатории ему приходилось все время сидеть и он с трудом преодолевал расстояние до учительской, стало ясно, что нужно увольняться с работы. Но на что они будут жить? Мэтью было всего тридцать восемь. Если не считать небольшого опыта в журналистике, единственное, что он умел делать, – это преподавать. Мишель давно уже бросила работу, чтобы ухаживать за ним, и посвятила себя бесконечному и почти безнадежному делу – заботе о его питании. Сможет ли она вернуться на работу? После девятилетнего перерыва? Кроме того, зарплата у нее всегда была невелика.

Мэтью кое-что писал для «Нью сайентист», иногда отсылал статьи в «Таймс». Теперь, поскольку болезнь заняла второе место в его жизни после Мишель, он сел описывать – в отчаянии, – что значит страдать от анорексии и ненавидеть еду. Болеть от того, на чем держится сама жизнь. В то время тема расстройств пищевого поведения стала очень модной. Его статья имела огромный успех. В результате к нему обратились с предложением вести колонку в престижном еженедельном издании, которая стала известна, как «Дневник анорексика». Будучи сторонником чистоты литературного языка, Мэтью поначалу отказался, заявив, что нужно писать «аноректик», но затем не устоял, поскольку деньги предлагали приличные. Мишель часто думала: как странно, что он даже не может произнести названия некоторых продуктов, но способен писать о них, живописуя приступы тошноты и ужас при виде определенных жиров и «жижи» и с научной точностью определяя, какие продукты он может есть и почему.

«Дневник анорексика» спас их от продажи дома и дал средства к существованию. Он был очень популярен и вызвал целый поток корреспонденции. Мэтью получал огромное количество писем от женщин среднего возраста, которые никак не могли сесть на диету, от голодающих подростков и тучных мужчин, неспособных отказаться от пристрастия к пиву и чипсам. Мэтью не стал знаменитым – ни ему, ни ей это не принесло бы радости, – но его имя однажды прозвучало в телевизионной викторине, а также появилось в кроссворде. Все это их только забавляло. Мишель очень не понравилось, когда Джефф Лей похлопал Мэтью по спине и со значением произнес: «В вашем положении не стоит набирать вес, да? Не увеличивайте порции, Мишель. Я уверен, вы можете есть за двоих».

Эти слова больно задели ее, потому что так обычно говорят беременным женщинам. Она подумала о ребенке, которого так и не родила, о сыне или дочери, которым теперь было бы шестнадцать или семнадцать. Засыпая или просто закрывая глаза, она часто видела детей. Когда Мэтью вернулся в комнату, она уже спала.

Глава 6

Нож не подходит. Он слишком большой, чтобы его можно было незаметно носить с собой. У Тетушки имелось много ножей – разного размера и формы, с зубчиками и без, – что довольно странно, потому что она не любила готовить. Может, это все свадебные подарки. Минти тщательно перебрала их и выбрала один, восьми дюймов длиной, с острым концом и с лезвием, расширявшимся к рукоятке почти до двух дюймов.

Она так и не избавилась от вещей Тетушки, если не считать нескольких предметов, которые отнесла в благотворительный магазин для слепых «Герань». Одежда оказалась не такой чистой, как могла быть, и после ее переноски, даже в пластиковом пакете, Минти ощущала себя перепачканной с головы до ног. Остальное она заперла в шкафу, в который с тех пор не заглядывала. Теперь она его открыла. Пахло ужасно. Сумочка на ремне, которую иногда – но только не Тетушка – называли поясным кошельком, была слишком вульгарной; она висела на вешалке вместе с пальто, пахнущим нафталином. Минти решила, что вечером устроит настоящую уборку, отнесет одежду на склад поношенной одежды административного района Брент и вымоет шкаф. Поясной кошелек она осторожно поднесла к носу. Этого было больше чем достаточно. Минти выстирала его в раковине, оставила сушиться на краю ванны, потом вымылась сама. Высохнув, сумочка прекрасно подойдет для ножа.

В результате Минти немного опоздала на работу, что с ней случалось крайне редко. Джозефин, расплывшись в улыбке, никак не отреагировала на опоздание, зато объявила, что они с Кеном решили пожениться. Он сделал ей предложение вчера, за ужином, состоявшим из клецек и тоста с креветками. Минти было любопытно, в какой форме делалось предложение, поскольку Кен ни слова не знал по-английски.

– На следующей неделе я иду на курсы китайского, – сказала Джозефин.

Минти приняла приглашение на свадьбу. Взяв в руки утюг, она спросила себя, встретится ли ей когда-нибудь мужчина, который захочет ее, как захотел Джок. Если это и случится, то лишь после того, как он перестанет ее преследовать. Не хватало еще, чтобы Джок появился, когда она сидит в пабе или в кино с мужчиной – втискивался бы между ними или просто следил. Кроме того, Минти обещала ему, что никогда не будет ни с кем другим. Она навек принадлежит ему, и это «навек» может тянуться еще пятьдесят лет. Что ему нужно? Почему Джок вернулся? Боится, что она встретит другого мужчину?

От рубашек исходил этот не поддающийся описанию запах чистоты, который она так любила, – запах свежевыстиранной ткани. Минти наслаждалась каждой рубашкой, поднося к самому носу, когда брала из кучи. Она гладила рубашки не так, как они лежали – сначала верхнюю, потом следующую, и так далее, – а отбирала по цвету. Белых всегда было больше, чем цветных, примерно в два раза, и поэтому Минти гладила сначала две белые, потом розовую, после нее еще две белые, потом в синюю полоску. Ее расстраивало, если последовательность нарушалась и к концу оставалось четыре или пять белых рубашек. Этим утром белых оказалось меньше, чем обычно, и Минти видела, что ей улыбнется удача, а последней останется рубашка в розовую и желтую полоску.

Прошло больше недели с тех пор, как она видела Джока, но стоило ей подумать, что он, наверное, удовлетворил свое любопытство, нашел то, что искал, или просто устал от поисков, призрак появился снова. Минти пошла в кино вместе с Соновией и Лафом, в один из кинотеатров универмага «Уайтлиз», на фильм «Сонная лощина», который считался страшным – о безголовом всаднике, естественно, призраке, который появлялся в этом американском городе и отрубал людям головы.

– Никогда в жизни не видела ничего более нелепого, – недовольно сказала Соновия, передавая Минти попкорн.

– Страшно, – прошептала Минти, скорее из вежливости, чем искренне. В кино все не настоящее.

Но когда дерево снова раскололось, а из-под корней выскочил призрачный всадник на лошади, в кинотеатр вошел призрак Джока и сел на последнее кресло в их ряду, по другую сторону от прохода. Со своего места – они сидели через два кресла от края, сначала Минти, потом Соновия, потом Лаф – Минти хорошо его видела. Джок сел, не посмотрев на нее, но теперь – в этом не было сомнений, потому что она чувствовала его взгляд, – повернул голову и уставился на нее пустыми, ничего не выражавшими глазами. Минти нащупала и крепко сжала в кулаке серебряный крест Тетушки, висевший у нее на шее. Этот жест, который, как утверждала Тетушка, должен отпугивать пришельцев из загробного мира, не возымел на Джока никакого действия. Он смотрел на экран. Минти тронула Соновию за локоть.

– Там никого нет, моя дорогая. Тебе почудилось.

Ее нисколько не удивило, что для остальных людей Джок остается невидимым. В прошлый раз, в химчистке, Джозефин его тоже не заметила. Из чего он состоит? Из плоти и крови – или из теней? Она поклялась, что принадлежит только ему и уже никогда не будет ни с кем другим. Может, Джок хочет, чтобы она сдержала клятву, и вернулся, чтобы забрать ее с собой? Минти задрожала.

– Должно быть, кошка прошла по твоей могиле.

– Не говорите так! – Минти произнесла эти слова так громко, что сидящая сзади женщина похлопала ее по плечу и попросила не шуметь.

Минти умолкла, но дрожать не перестала. Где-то в этом мире есть место, где будут похоронены ее кости или прах. Кошка, идущая по своим ночным делам, ступила на эту землю. Джок хочет отправить ее туда, в ту могилу, чтобы ее тень, или как это называется, воссоединилась с ним. Фильм смотреть она уже не могла. Реальность пугала ее гораздо сильнее. Джок пробыл в зале всего десять минут, потом встал и направился к выходу. Проходя мимо, он прошептал: «Поло» – и коснулся ее плеча.

Минти съежилась в кресле. Его прикосновение было похоже на тень или дуновение ветерка, но в то же время это была реальная, теплая рука, уверенная и властная.

– Уходи, – сказала она. – Оставь меня в покое.

Соновия повернулась и пристально посмотрела на нее. Минти оглянулась на выход из зала, но Джок уже исчез.

После сеанса Лаф и Соновия пригласили ее пропустить по стаканчику в «Редан».

– О чем это ты шептала в кино? – с улыбкой спросил Лаф. – Сидела с закрытыми глазами, что-то бормотала и строила гримасы.

– Да, моя дорогая. Какой смысл ходить в кино, если не открывать глаз?

Они запротестовали. Минти не могла обсуждать фильм: ни согласиться с Лафом, который делал вид, что ему понравилось, ни с Соновией, которая все время подшучивала над тем, как часто всадники лишались головы. Призрак Джока полностью завладел ее мыслями. Казалось, он ей угрожал. Только Минти не позволит ему забрать ее с собой, потому что не хочет умирать, переноситься в ужасное, вызывающее страх место, населенное призраками. Она знает, как себя защитить.

После первой встречи Минти сомневалась, подействует ли против него оружие, но прикосновение к плечу плотной и тяжелой руки убедило ее, что он хоть и призрак, но твердый и осязаемый. Поэтому ей необходим нож, причем носить его с собой нужно постоянно. Кто знает, когда Джок появится в следующий раз?

Минти закончила гладить последнюю рубашку, вложила ее в целлофановый пакет и вставила под воротник картонный галстук, белый в синюю крапинку. Джозефин отлучилась в фирму проката автомобилей, чтобы заказать машины на свадьбу, и когда зазвенел колокольчик на двери, Минти подумала, что это Джок. С него станется – прийти сегодня, в последний день, когда у нее нет ножа. Она взяла ножницы с полки, где, кроме них, стояли пятновыводитель и крахмал в бутылочке с распылителем. Но это был всего лишь Кен, который сделал вид, что испугался направленных на него лезвий, поднял руки и стал паясничать.

Вернулась Джозефин, и начались всякие нежности – они целовались с раскрытыми ртами и все такое. Странно, потому что до встречи с Кеном Джозефин говорила, что китайцы не целуются – не умеют. Наверное, это она его научила. Минти ничего против них не имела, но Кен с Джозефин продолжали обниматься, и у нее вдруг возникло желание ткнуть в них ножницами. Она чувствовала себя брошенной, одинокой, запертой в собственном мире, населенном только ею самой и призраком Джока. Словно сомнамбула, она побрела в заднюю комнату, села на табуретку и уперлась взглядом в стену, вертя в руках ножницы.

У Джока в кармане всегда лежал пакетик мятных леденцов «Поло». Вот почему он называл ее Поло. Протягивал ей пакетик во время сеанса в кино. Минти нравились эти конфеты – они были чистыми, не таяли в руках. «Щипок, шлепок, первое число, – вспоминала она. – Чур меня». «Пройди мимо, подожди на углу…»

Минти принесла ленч с собой: сандвичи с тертым сыром и салатом, маленькую коробочку натурального йогурта. Неизвестно, что добавляют в ароматизированный. Поев, она завернула мусор в газету, положила в пластиковый пакет и выкинула в мусорный бак, который Джозефин держала на заднем дворе. Прикосновение к нему вызвало необходимость тщательнее, чем обычно, вымыть руки. Минти потерла ногти щеткой, а потом дала рукам отмокнуть пять минут в чистой, без мыла, воде. Извлеченные из воды и вытертые пальцы были бледными и сморщенными – как у прачки, так обычно говорила Тетушка. Минти они нравились такими, потому что это означало, что руки действительно чистые.

Это был один из скучных дней, когда ничего не происходит. Пришел мужчина и принес семь рубашек. Он появлялся каждую неделю. Однажды Джозефин заметила, что у него, наверное, нет жены или подруги, которая относила бы рубашки в стирку, не говоря уже о том, чтобы стирать и гладить их. Конечно, она так прямо не заявила, но намекнула, и мужчине это не понравилось. Минти подумала, что он к ним больше не придет, а станет отдавать свои рубашки в химчистку на Вестерн-авеню. И действительно, клиент появился только через две недели. Джозефин, помня о своей бестактности, была с ним особенно мила.

Потом, уже перед самым закрытием, пришла девчонка-подросток и спросила, может ли она оплатить чистку платья в рассрочку. Это было короткое красное платье на тонких бретельках, похожих на шнурки от ботинок, и почти без юбки, и Минти подумала, что его нужно постирать. Она бы его постирала. Джозефин отказала наотрез, и бедный ребенок ретировался, забрав платье.

Минти пошла домой пешком. У нее возникло неприятное чувство, что Джок будет поджидать ее в автобусе. Призрак еще ни разу не появлялся на открытом воздухе. Старый мистер Кроут подметал дорожку в палисаднике. Он сделал вид, что ее не видит. Может быть, он вовсе не просил опустить открытку с соболезнованием в почтовый ящик, а уборщица сделала это сама. Минти почувствовала, что старик знает о ее присутствии. Он замер, а его морщинистые старые руки с выступающими венами, похожими на корни дерева, крепче сжали рукоятку метлы. Когда Минти была ребенком, мистер Кроут вел себя дружелюбно, но потом Тетушка поссорилась с его сестрой, которая в то время жила вместе с ним. По поводу бельевой веревки или забора между участками, а может, кота мистера Кроута, который гадил под кустами, – Минти точно не помнила. Мистер Кроут и сестра мистера Кроута с тех пор не разговаривали с Тетушкой, а Тетушка – с ними. И с Минти они тоже не разговаривали.

Теперь сестра уехала. Она жила где-то в другом месте, далеко от Лондона. Мистер Кроут остался один со своим котом, у которого не было имени. Он называл его просто Кот. Старик повернулся и посмотрел сквозь Минти, как будто она сама была призраком, вроде Джока. Затем вошел в дом, захватив с собой метлу, и захлопнул дверь, гораздо громче обычного. К двери тут же подошел кот, такой старый, что Минти с трудом вспоминала времена, когда его тут не было. Наверное, ему не меньше двадцати лет, а если умножить это число на семь – Тетушка говорила, что именно так нужно поступать, когда хочешь определить истинный возраст кошки, – то получится сто сорок.

Минти отперла парадную дверь и вошла в дом, а кот начал мяукать своим утробным старческим голосом, требуя, чтобы его впустили. Она опасалась, что в коридоре ее может ждать Джок, но там никого и ничего не было.

Подействует ли нож на привидение? И вообще, из чего они состоят? Минти много об этом думала. Пока она сама не увидела призрак, пока не почувствовала его прикосновение, ей казалось, что привидения состоят из теней и дыма, пара и какой-то похожей на облако неосязаемой субстанции. Призрак Джока был плотным, рука его имела вес, а сиденье стула, на котором он сидел, оказалось теплым на ощупь. Остался ли он таким же, как при жизни? Существом из плоти и крови – а не черно-белой фотографией и серым движущимся изображением – с каштановыми волосами, розовой кожей и темно-синими глазами? А кровь – у него будет течь кровь?

Нужно попробовать. Если не получится, она ничего не теряет. Ей просто необходимо что-то сделать. Принимая вторую ванну за день, Минти представляла, как нож входит в тело призрака и тот исчезает, оставляя за собой облачко дыма, или тает, превращаясь в лужицу чистой воды. Все произойдет беззвучно, без крика или вздоха – просто исчезновение, признание своего поражения, ее победы.

От этих мыслей ей почти захотелось увидеть Джока. Минти терла себя большой золотистой губкой, которая когда-то сама была живой и сидела на какой-нибудь скале в море. Закончив мыться, она прополоскала губку горячей водой, потом холодной. Однажды Джок предложил принять ванну вместе, влезть в одну воду. Минти отказалась, шокированная его предложением. Взрослые люди так не делают – только маленькие дети. Кроме того, если она будет сидеть с ним в одной воде, потом придется принимать ванну еще раз. Похоже, Джок об этом не задумывался.

На мгновение ей почти захотелось увидеть его. Не одеваясь, Минти открыла дверь ванной, вышла в коридор, потом заглянула в спальню. Джока нигде не было. В чистой одежде, предназначенной для вечера – гигиеническая пища, час перед телевизором, два часа уборки, – она спустилась вниз в темный холл. Призрак являлся и в темноте, и при свете; похоже, ему было все равно. Минти чувствовала его присутствие, как будто могла видеть. Когда она чистила две картофелины и резала холодного цыпленка, которого приготовила сама, Джок запел; его голос доносился словно издалека: «Сегодня я опять влюбился в тебя…»

Глава 7

Зилла думала, что, приняв предложение, она вместе с детьми переедет к Джимсу, после чего начнутся приготовления к свадьбе, которую они сыграют, скажем, через полгода. Но у Джимса на этот счет было другое мнение. Следует соблюдать приличия. Не далее как на прошлой неделе председатель Ассоциации консерваторов Северного Уэссекса заявил – имея в виду местного поп-певца, его подружку и ребенка, – что парам, живущим вместе вне брака, должно быть запрещено владеть собственностью и у них следует отобрать паспорта и водительские удостоверения. Джимс считал, что самый верный способ лишиться места во время следующих выборов – позволить Зилле переехать к нему. Кроме того, он решил воспользоваться услугами рекламной фирмы, и сотрудница, которая на него работает, постарается, чтобы фотографии его самого и Зиллы попали в общенациональные газеты. Хибара в Лонг-Фредингтоне будет неподобающим фоном, а его двухэтажная квартира на Грейт-Колледж-стрит – неуместным. Поэтому он на три месяца снял квартиру в Баттерси, в специально построенном для этих целей жилом комплексе, откуда из окон открывается вид на реку и на здание парламента. Джимс, разбиравшийся в таких вещах, сказал, что именно это им и нужно. Серьезнее, чем Найтсбридж, и не так вульгарно, как Челси, – безвкусно, но солидно и, кроме того, с подходящей политической окраской. Что касается ее вещей и собственности в Уиллоу Коттедж, он сначала посоветовал их сжечь, но потом передумал, вспомнив о владельце дома, своем старинном приятеле сэре Рональде Грасмере.

Зилле очень хотелось сказать Джимсу, что она стала вдовой, только она никак не могла собраться с духом. Первым делом Джимс захотел бы узнать, когда ей стало известно о смерти Джерри и почему она не сказала ему раньше. Набравшись храбрости, Зилла решила солгать; это ему тоже не понравится, но вызовет меньше вопросов, чем правда:

– Вообще-то мы с Джерри не были по-настоящему женаты.

– Что ты имеешь в виду под словом «по-настоящему», дорогая? Одну из этих забавных церемоний на пляже в Бали, как у Мика Джаггера?

– Я имею в виду, что мы вообще не были женаты.

Он поверил. Скорее всего, председатель ассоциации консерваторов Южного Уэссекса никогда не узнает правду. Зилла пережила несколько приступов паники, вспоминая венчание с Джерри в церкви Св. Августина в Килбурн-парк, но приступы эти были немногочисленными и продолжались недолго. Сотруднице рекламного агентства Мелине Даз сообщили, что Зилла одинока, но жила несколько лет в «постоянных отношениях» с отцом детей. Та приняла мудрое решение не писать в газетах о семейном положении Зиллы и не упоминать о детях, рассчитывая, что Джимс относительно мало известен и вопросов возникнуть не должно. Она также рассчитывала, что красота Зиллы затмит все остальное. Когда прибыл фотограф, Зилла выглядела просто восхитительно в новом брючном костюме кремового цвета от Аманды Уэйкли[16] и шарфом от Джорджины фон Эцдорф[17], завязанным на шее. Красавец Джимс небрежно опирался на спинку стула; его рука с безупречным маникюром гладила ее длинные черные волосы.

Затем Мелина пересмотрела свое отношение к популярности Джимса и предложила представить Евгению и Джордана племянницей и племянником, детьми сестры, трагически погибшей в автомобильной катастрофе, но Зилла наотрез отказалась. И Джимс тоже, что несколько удивило ее. Мелина должна помнить, что он не просто известный человек, а знаменитость.

– Если я получу должность, – сказал Джимс, понижая голос, – разница станет очевидна.

– Полагаю, было бы разумно, – сказала Мелина, – в течение года не давать интервью печатным средствам массовой информации. Мы можем сообщить, что ваш первый муж трагически погиб в автомобильной катастрофе? – Подумав, она с неохотой рассталась со своим любимым сценарием. – Нет, наверное, нет. А к тому времени на подходе, возможно, будет еще один малыш.

Зилла подумала, что шансы на еще одного малыша чрезвычайно малы. Она ничего не знала ни об интервью, ни о журналистах, но уже боялась их. Однако Зилла уже давно овладела искусством избавляться от неприятных мыслей. Поэтому каждый раз, когда воображение рисовало ей репортера на пороге их дома после того, как Джимс станет заместителем министра внутренних дел или министра здравоохранения в теневом кабинете, она гнала от себя эту картину. А если вкрадчивый голос у нее в голове шептал: «Расскажите мне о вашем предыдущем браке, миссис Мэлком-Смит», – Зилла заставляла его заткнуться. В конце концов, она знала, что Джерри больше не появится. Самый верный способ заявить о намерении исчезнуть – это объявить о своей смерти.

Джимс купил ей обручальное кольцо с тремя крупными изумрудами на квадратной подушке из бриллиантов. Он уже вручил Зилле карту «Виза» на имя З. Г. Лич, а теперь выдал платиновую «Американ экспресс» на имя миссис Дж. Ай. Мэлком-Смит и сказал, чтобы она купила себе любую одежду, которая ей понравится. В новом зеленом костюме от Кэролин Чарльз[18] с украшенным бисером лифом Зилла обедала с Джимсом в зале Черчилля в Вестминстерском дворце и была представлена лидеру консервативной партии в Палате общин. Семь лет назад она описала бы свои убеждения как коммунистические и теперь сомневалась, может ли называться консерватором.

После обеда он повел ее в Вестминстер-холл, а потом в подземную часовню Св. Девы Марии. Даже Зилла, которая почти не замечала таких вещей, была вынуждена признать, что каменная кладка сэра Чарльза Барри производит впечатление, а роскошные светильники великолепны. Она послушно разглядывала фрески с изображением св. Екатерины, которую пытали на колесе, и св. Иоанна Евангелиста в кипящем масле, хотя они вызывали у нее легкую тошноту, а от поджариваемого св. Лаврентия ей едва не стало плохо. Зилла подумала, что во время церемонии венчания не стоит смотреть вверх. На фоне этих ярких, насыщенных цветов лучше всего будет смотреться свадебное платье цвета слоновой кости. Выбрав статус одинокой женщины, она была полна решимости избавиться от воспоминаний о своем браке и почти примирилась с венчанием в церкви.

Жаль только, что детей нельзя взять с собой. Зилла уже представляла Евгению как подружку невесты и Джордана в качестве пажа. У них был бы шикарный вид в нарядах из черного бархата, с белыми кружевными воротниками. Если не считать этих легкомысленных фантазий, она серьезно беспокоилась из-за детей. Их существование было одним из тех не то чтобы неприятных, но тревожных фактов, от которых никак не избавиться, сколько ни пытайся. Разумеется, Зилла пыталась думать о них просто как о самых близких ей людях, возможно, единственных, кого она любит, потому что ее чувство к Джимсу вряд ли относилось к этой категории. Но неловкое положение, в котором она оказалась, не позволяло забыть о неприятных аспектах. Прежде всего они постоянно спрашивали, когда снова увидят Джерри. У Джордана появилась привычка громко задавать этот вопрос на улице, что приводило ее в замешательство, а когда Джимс пригласил к ним знакомого члена парламента, мальчик заявил: «Я хочу к папе!»

Евгения, будучи менее эмоциональной, всегда выражалась конкретнее. «Папа не приезжал к нам уже несколько месяцев, – заявляла она или цитировала няньку, которую Зилла теперь приглашала почти ежедневно: – Миссис Пикок говорит, что мой папа – «отсутствующий отец».

Последний его адрес, известный Зилле, был Харвист-роуд, 10. Иногда она доставала клочок бумаги, на котором Джерри его записал, и просто смотрела, размышляя. Номера телефона не было. Наконец она позвонила в справочную службу. Без фамилии ей не могли или не хотели помочь. Однажды после обеда, оставив детей на миссис Пикок, Зилла отправилась на Харвист-роуд, доехав на линии метро Бейкерлу до станции «Куинз-Парк». Это место напомнило ей о студенческих днях, когда они с Джерри снимали комнату недалеко от метро. Какое-то время они были счастливы. Потом Зилла забеременела и они поженились, но все уже изменилось.

– Иголки и булавки, иголки и булавки, – цитировал Джерри свою старую бабушку. – Как только мужчина женится, у него начинаются неприятности. – Они были в двухдневном свадебном путешествии в Брайтоне. – Потом он сказал: – Мне нравится быть женатым. Наверное, я проделаю это еще несколько раз.

Зилла дала ему пощечину, но он лишь рассмеялся в ответ. Теперь она разыскивала его, чтобы выяснить, намерен ли Джерри оставаться мертвым. На двери дома с номером из записки не было таблички с его именем, которую обычно прикрепляют рядом со звонком. Когда Зилла дернула за дверное кольцо в виде львиной головы, дверь открыла пожилая женщина, и, не дав ей произнести ни слова, сказала:

– Я не продаю стекла. Я ищу Джерри Лича. Он жил здесь.

– Он называл себя Джонни, а не Джерри и больше тут не живет. С прошлого года. Уже несколько месяцев. Ответ на ваш следующий вопрос – нет. Я не знаю, куда он уехал.

Дверь захлопнулась перед ее носом. Зилла перешла через дорогу, села на скамейку в Куинз-парке и принялась разглядывать зеленую лужайку. Чернокожая и белая девочки, проходившие мимо, с любопытством посмотрели на ее льняной костюм с короткой юбкой и высокие каблуки, склонились друг к другу и захихикали. Зилла их проигнорировала. Совершенно очевидно, Джерри скрывает свое местонахождение. Нужно убедить себя, что он больше не вернется. Что он подумает, увидев в газете ее фотографии вместе с Джимсом? Может, Джерри не читает газет. Но рано или поздно он все равно узнает. Особенно если та штука, которую Джимс называл перестановкой, случится до свадьбы. Потому что к тому времени Джимс может стать министром, а с учетом его молодости и красоты, а также ее молодости и красоты, к ним будет приковано внимание средств массовой информации. Джерри был никаким кормильцем, безнадежным в отношении денег, неверным и грубым, но не совсем уж подонком. Он не станет лишать ее шанса. Увидев, что Зилла удачно вышла замуж и неплохо устроилась, скорее всего, рассмеется и скажет: «Удачи, девочка. Я не собираюсь тебе мешать». Кроме того, Джерри обрадуется, что она больше не будет ему досаждать, требуя денег на детей. Правда, он ей никогда ничего не давал – его не разжалобишь.

Эта его глупая шутка не выходила у нее из головы. Зилла много лет не вспоминала о ней, пока вчера не услышала ее от Евгении: «Адам, Ева и Ущипни Меня пошли купаться на реку. Адам и Ева утопли. Кто остался?» Может быть, Джерри действительно умер. Она напомнила себе: сколько ни притворяйся и ни лги Джимсу, а Джерри ее законный муж. Ей бы первой официально сообщили о его смерти. Они обвенчаны. Почему-то вспомнилось, что по непонятной и теперь забытой причине Джерри потребовал старинную церемонию бракосочетания, вычитанную в Книге общей молитвы[19]. Там говорилось, что человек не разлучит тех, кого соединил Бог и что она должна принадлежать ему до конца жизни. Более того, она собирается еще раз пройти через это в церкви Св. Девы Марии – точно она не знала, но догадывалась, что это будет тот же самый старинный обряд. И викарий (или кто-то другой, может, священник?) произнесет эти ужасные слова о том, что ей придется отвечать в день Страшного суда, если она скроет причины, препятствующие их браку. Зилла не верила в Страшный суд, но все равно испытывала суеверный ужас. Джерри, где бы он ни находился, был непреодолимым препятствием для брака. Почему ей каждый раз попадаются мужчины, которые хотят венчаться в церкви?

Посидев немного, она встала и побрела к станции метро. Выбрасывать неприятные мысли из головы, конечно, можно, но беда в том, что не удается прогнать их навсегда. И каждый раз, когда они возвращаются, опасность удваивается. Еще одна причина для беспокойства – ее родители. Зилла еще не рассказала им о смерти Джерри. И не сообщила, что по официальной версии они с Джерри не были официально женаты. По всей видимости, свадебного торжества не избежать. Разумеется, за все заплатит Джимс. Интересно, подумала она, как устроить, чтобы мать не рассказывала лидеру оппозиции в парламенте, не говоря уже о лорде Стратклайде, как она брала с собой маленькую Зиллу, когда отправлялась стелить постели или мыть посуду в большом доме, и как пятилетней девочке иногда позволяли поиграть с семилетним Джеймсом.

Пришел поезд. Вагон был заполнен уроженцами Ямайки из Харлсдена[20]; они пили пиво из жестяных банок и напоминали ей о мире, который она скоро навсегда покинет. На станции «Килбурн-Парк» Зилла пересела на другую ветку и поехала на Оксфордскую площадь. Лучшее из известных ей лекарств от нервов и депрессии – прогулка по магазинам, которой до недавнего времени она не могла себя побаловать. Просто удивительно, как быстро привыкаешь к этому занятию и какое удовольствие от него можно получить. Прошло лишь несколько недель, а Зилла уже знала имена всех дизайнеров, начала понимать, как выглядят сшитые ими вещи и чем отличаются друг от друга. Если бы научные дисциплины давались ей так же легко, то она уже получила бы ученую степень. Хотя для брака с Джимсом ученая степень не нужна.

Полтора часа спустя Зилла вынырнула из «Браунс»[21], нагруженная пакетами, необыкновенно счастливая и беззаботная; она удивлялась, почему раньше ходила как в воду опущенная. До Баттерси она взяла такси. Дети пили чай вместе с няней.

– Миссис Пикок говорит, что ты собираешься выйти замуж за Джимса, – сообщила Евгения. – Но я сказала, что ты не можешь, потому что ты замужем за папой.

– Это моя оплошность, миссис Лич. Я думала, дети знают.

– Мама выходит замуж за папу, – сказал Джордан, – завтра. – Он взял тарелку и стукнул ею по столу, опрокинув кружку с апельсиновым соком, и закричал. – Джордан хочет к папе! Сейчас!

Зилла схватила тряпку и стала вытирать стол, а миссис Пикок сидела неподвижно, переводя взгляд с Зиллы на фирменные пакеты «Браунс» и «Либерти» и обратно.

Глава 8

Минти еще ни разу не присутствовала на свадьбе. Обычные женские страхи были ей чужды, и поэтому она совсем не беспокоилась по поводу того, что надеть и нужно ли покупать шляпку. Не укради Джок ее сбережения, Минти преподнесла бы Джозефин и Кену подарок, но теперь у нее осталась только зарплата и она не могла себе позволить никакой роскоши, в том числе подарков. Интересно, вернул бы Джок деньги, будь он жив? Может, возвращаясь в виде призрака, он не собирался забирать ее с собой, а просто хотел отдать долг?

Минти не видела его с того вечера в кинотеатре, но размышляла над словами Соновии и Лафа. Кошка, идущая по ее могиле. Она не могла отделаться от мыслей о том, что ее могила может оказаться на том огромном, ужасном кладбище на севере Лондона, куда Тетушка однажды брала ее на похороны ее сестры Эдны. Это не будет похоже на место упокоения Тетушки, красивое и уютное, под большими темными деревьями, рядом с домом, только по другую сторону высокой стены – одна из голых каменных плит в длинном ряду, неотличимая от других, открытая дождю и ветру. Будет ли на ней надпись? Кто ее закажет? Теперь, когда ушли Тетушка и Джок, у нее никого не осталось.

Минти снилась могила. Она лежала в ней под землей, но не в гробу. Гроб – непозволительная роскошь. Она лежала в холодной, мокрой земле – хуже места невозможно представить, – и грязь покрывала ее всю – кожу, волосы, ногти. Старый кот мистера Кроута пришел на могилу и стал разгребать землю лапами, как обычно делают кошки. Минти видела его над собой сквозь прокопанную дыру: серую морду, оскаленные зубы, злобно сверкающие глаза, дрожащие усы. Потом кот вновь зарыл яму, земля набилась Минти в нос и в рот, и она проснулась, жадно ловя ртом воздух. После этого сна ей пришлось встать и принять ванну – посреди ночи.

Слова Лафа о том, что она бормотала с закрытыми глазами, а также фраза Соновии, что разговаривать с собой – первый признак безумия, ей тоже не понравились. Ничего она не бормотала, а закрыла глаза потому, что испугалась. В пабе Соновия с Лафом все время смеялись над ней. Минти решила, что когда в следующий раз захочет посмотреть фильм, то пойдет в кино одна. Почему бы и нет? Раньше она ходила одна – и теперь может. Купит себе пакетик леденцов «Поло». Или банан, потому что он их не любил, – хотя нет, ведь ей нужно будет куда-то выбросить кожуру.

Домой она поехала на автобусе, и на соседнее место сел какой-то мужчина. Минти не собиралась смотреть на него, поскольку была уверена, что это Джок, и даже слышала его голос, шептавший: «Поло, Поло». Но когда она очень осторожно и медленно повернула голову вправо, то увидела совсем другого мужчину, пожилого, с седыми волосами. Должно быть, Джок улизнул, воспользовавшись тем, что она не смотрит, и заставил старика сесть сюда.

Люди редко ходят на сеанс в три тридцать. Многозальный кинотеатр в это время почти пуст. По субботам «Чистюля» закрывалась в час дня, и после обеда Минти решила посмотреть фильм «Талантливый мистер Рипли». Она купила билет, и ей сказали, в какой зал идти. Там сидели всего два зрителя, и в ее распоряжении оказался целый ряд. Джок не появился. Минти не видела его уже неделю – та встреча в автобусе не считается. Она радовалась одиночеству, когда не нужно благодарить за то, что тебе передали попкорн или шоколад, а сидящие сзади люди не просят тебя заткнуться.

Вечера становились светлее. Минти уже могла при свете солнца купить цветы для Тетушки в киоске у ворот кладбища и пройти к могиле. Вокруг никого не было. В последнее время так часто шел дождь, что ваза переполнилась водой, хотя цветы в ней увяли. Минти выбросила их под куст падуба и поставила в воду желтые нарциссы. Затем вытащила из сумочки две салфетки, расстелила на могильной плите и опустилась на колени, зажав между указательным и средним пальцем серебряный крестик. Крепко зажмурившись, она молилась Тетушке, прося навсегда избавить ее от Джока.

Соновия стояла у ворот, прощаясь с Дэниелом, который забегал на чашку чая. Минти не видела его несколько месяцев, с того дня, как получила письмо о смерти Джока.

– Как дела, Минти? – спросил он голосом, каким обычно говорят врачи, легкомысленным и фамильярным. – Полегчало?

– Видела что-нибудь интересное? – Тон Соновии словно намекал, что жизнь Минти обычно скучна, и в нем пряталась насмешка. Минти не ответила. Она чувствовала, что поясной кошелек с ножом внутри сдвинулся под одеждой. – Хочешь надеть на свадьбу Джозефин мое синее платье с жакетом?

Минти растерялась. Не в состоянии придумать предлог для отказа, она смутилась и молча кивнула. Дэниел пошел к машине, которую мог парковать где угодно, потому что на стекле у него была наклейка с надписью, что он врач. Минти хотелось убежать домой, хорошенько вымыться, убедиться, что Джока нет, и закрыть все двери. Вместо этого пришлось пойти к Соновии, заглянуть в ее платяной шкаф и взять синее платье с жакетом – независимо от желания, потому что это единственная вещь, которая ей подходила.

– Я уже не влезаю в него с тех пор, как стала набирать вес, – сказала Соновия.

Минти пришлось примерить платье. Выбора не было. Ей не нравилось, что Соновия видит ее обнаженную кожу, такую бледную и пахнущую мылом, глазеет на поясной кошелек на ее тонкой талии. Платье оказалось немного великовато, но подошло. Минти так дрожала, натягивая его через голову, – неизвестно, сколько раз его надевали и стиралось ли оно, – что Соновия задала свой обычный вопрос: ей не холодно?

– Очень мило. Тебе так идет. Ты должна чаще носить синее.

Минти пристально разглядывала свое отражение в зеркале, пытаясь забыть о том, что платье грязное. Это было зеркало во весь рост, которое Соновия называла «трюмо». За своей спиной она увидела призрак Джока, который открыл дверь и вошел в комнату. Он положил ладонь ей на шею, склонил голову и зарылся лицом в ее волосы. Минти отмахнулась от привидения:

– Почему бы и нет? Иногда мне нравится быть одной. – Минти сняла платье. Джок исчез. Она протянула платье Соновии, как женщина, покупающая одежду в магазине.

– Я положу его в пакет. – Соновия сказала это бесстрастным, терпеливым тоном, словно разговаривала с капризным ребенком, но Минти было все равно.

Спустившись вниз, она отказалась от чашки чая, а также от джина с тоником, предложенного в качестве альтернативы.

Мистер Кроут был в палисаднике, а вместе с ним его сестра. В руке она держала чемодан и, похоже, только что приехала. Фамилия у нее была не Кроут, а какая-то другая, потому что она вышла замуж – лет сто назад. Минти не смотрела на них, просто вошла в дом. Платье и жакет чем-то пахли. В основном затхлостью. На поле жакета обнаружилось пятно – наверное, брызги жира. Минти задрожала, радуясь, что рядом нет Соновии и некому спрашивать, не замерзла ли она. Удовольствие от фильма забылось, вытесненное последующими событиями. Минти чувствовала себя беззащитной перед надвигающейся опасностью. Поднимаясь по лестнице, она все время дотрагивалась до дерева: кремовых балясин, покрашенных коричневой краской перил и розового плинтуса наверху. Тетушке нравилось разнообразие в отделке дома, и Минти была ей за это благодарна. Что бы с ней стало, будь все деревянные предметы в доме белыми, как у Соновии?

Минти набрала ванну и залезла в воду с ножом в руке – сама не зная зачем. Здесь она чувствовала себя в большей безопасности, чем где-либо еще. Призрак Джока никогда не приходил в ванную и теперь тоже не придет. Минти вымыла голову и лежала в ванне, пока вода не начала остывать. Одним полотенцем она обернула тело, другим голову, вытерла нож. Теперь для мытья требовались три полотенца, а не два, но Минти смирилась – все средства хороши, чтобы оставаться безупречно чистой. Потом настал черед чистых хлопковых брюк и чистой футболки. Прежде чем заняться содержимым пакета Соновии, Минти надела черные хлопковые перчатки Тетушки, но все равно держала платье и жакет на расстоянии вытянутой руки. В понедельник она отнесет вещи в «Чистюлю» и сама подвергнет их сухой чистке, а затем как следует отгладит. Оставив платье в неиспользуемой комнате, подальше от мест, где она могла оказаться, Минти сняла перчатки и вымыла руки.

Соновия зашла в «Чистюлю» по чистой случайности. Свои вещи и вещи Лафа, нуждавшиеся в чистке, она обычно относила в химчистку на Вестерн-авеню, но в последний раз муж остался не очень доволен качеством работы, а ей самой не понравилась шутка приемщика насчет развлечений полицейских.

В этот раз Соновия хотела почистить фланелевые брюки Лафа и клетчатый спортивный пиджак.

– Почему бы тебе не отнести их в заведение Минти? Попробуй.

В «Чистюле» готовые вещи висели на вешалке, которая располагалась слева от конторки и тянулась до задней стены. Когда Соновия вошла, в помещении никого не было, и она немного подождала, разглядывая объявления, предлагающие разнообразные услуги химчистки; потом ее взгляд скользнул по стопке рубашек на прилавке и переместился на вешалку слева. Она уже собралась деликатно кашлянуть, когда заметила вещь, висевшую с самого края. Несмотря на плечики с пенопластовым воротником и прозрачный пластиковый мешок, Соновия без труда узнала свое синее платье с жакетом. Она сердито хлопнула рукой по звонку на конторке.

– Простите, что заставила ждать, – сказала она. – Чем я могу вам помочь?

– Позвать мисс Нокс. Мне нужно с ней кое-что обсудить.

Пожав плечами, Джозефин подошла к двери и крикнула:

Соновия все больше злилась. Когда из задней комнаты вышла Минти, она стояла, отдуваясь и скрестив руки на груди.

– Хотелось бы мне знать, что ты о себе воображаешь, мисс Араминта Нокс, проявляя подобную брезгливость. Берешь у человека одежду, а потом решаешь, что она для тебя недостаточно чистая? Полагаю, ты принимала свою знаменитую ванну после того, как примеряла платье. Я удивляюсь, что ты вообще держала мои вещи в доме – или вывешивала на воскресенье в сад?

Минти ничего не ответила. Ей не пришло в голову, что можно вывесить платье Соновии в саду. Хорошая была бы идея. Она подошла к вешалке и пристально посмотрела на вещи сквозь пластиковый мешок.

– Я называю это оскорблением – учитывая, сколько лет мы знакомы. И сколько раз ты пользовалась нашим гостеприимством! Но ты считаешь, что я держу в шкафу грязные вещи, – и это уж слишком. Лаф говорит, что на чистку одежды я трачу больше, чем на еду.

– Я попросила бы вас не вмешиваться, мисс О’Салливан. А что касается тебя, Минти, мы с Лафом завтра вечером собирались пригласить тебя на «Красоту по-американски», а потом угостить в пабе, но теперь передумали и пойдем одни. Боюсь, мы недостаточно чистые, чтобы сидеть рядом с тобой.

Соновия выскочила на улицу, забыв взять платье и жакет. Джозефин посмотрела на Минти, Минти на нее, а затем Джозефин расхохоталась. Минти не могла последовать ее примеру. Но была рада, что платье осталось у нее. Наверное, теперь Соновия уже не захочет забирать его, и это значит, у Минти всегда будет что надеть, если ее еще раз пригласят на свадьбу. Она вновь принялась гладить рубашки.

Однажды кто-то подарил Тетушке комплект долгоиграющих пластинок с названием «Порги и Бесс». Минти не могла вспомнить, по какому поводу, наверное, на день рождения, но у Тетушки не на чем было их слушать, даже если бы она захотела, и поэтому пластинки выглядели как новые. Не поссорься Минти с Соновией и Лафом, она спросила бы их совета, потому что у них имелась штука, которая проигрывала компакт-диски, но теперь это исключалось. В конце концов Минти купила в соседнем с «Чистюлей» магазине оберточную бумагу с изображением свадебных тортов и серебряных колокольчиков, завернула в нее пластинки и отправилась на свадьбу к Джозефин.

В то субботнее утро химчистка не работала. Они повесили на дверь объявление: «Закрыто по случаю бракосочетания владельца». Церемония венчания проходила в Экуменической церкви на Харлсден-хай-стрит, а свадебное торжество в ресторане «Лотос и дракон», где работал Кен. В церкви было очень весело – с танцами, игрой на тамбуринах и рок-группой из четырех женщин, а во время ленча появился улыбающийся зеленый дракон, сделанный точно так же, как лошади на рождественском спектакле для детей, и произнес речь по-китайски. Минти было весело – по крайней мере, поначалу. Она рассчитывала спрятать поясной кошелек с ножом под синим платьем Соновии, однако он все равно выпирал и выглядел нелепо. По какой-то причине ей казалось, что на свадьбе должен появиться призрак Джока. А когда она увидела пустой стул рядом с собой, то все сомнения исчезли.

– Почему здесь никто не сидит? – спросила Минти у лучшей подруги Джозефин, жившей в Уилсдене[22].

Та ответила, что из Коннемара[23] должна была приехать мать Джозефин, но вчера она упала и сломала лодыжку.

– Не нужно было оставлять здесь стул, – сказала Минти, но никто не отреагировал.

Джозефин заявила, что пустой стул напоминает ей об отсутствующих друзьях. Она была очень мила – хотя, возможно, чересчур экстравагантна – в своей алой шифоновой тунике и черной широкополой шляпе со страусовыми перьями. Кен красовался в серой визитке и цилиндре. На столе стояли красные лилии, а салфетки были украшены зелеными драконами.

Гостей угощали тостами с креветками и фаршированными блинчиками, а потом подали утку по-пекински. Ее ела даже Минти – не могла отказаться. Во время длинной дискуссии по поводу правильного названия блюда между лучшей подругой из Уилсдена и братом Кена, который хорошо говорил по-английски, в зал вошел призрак Джока и уселся на стул рядом с Минти. Таким она его ни разу не видела, хотя ей иногда хотелось, чтобы он так оделся: темный костюм, белая рубашка и синий галстук в белую крапинку.

Он ей не ответил. Просто засмеялся, словно настоящий, живой человек. Минти не поднимала на него глаз, но слышала его шепот: «Я вошел в сад и увидел огромную медведицу…»

Кто-то на другом конце стола начал фотографировать. Пока все были ослеплены вспышкой, Минти схватила со стола нож, предназначенный для гостей, которые не умели есть палочками. Опустив руку с ножом, она ударила снизу вверх в обтянутое брюками бедро Джока. Минти ждала, что потечет кровь – та, что течет в жилах призрака, красная, как у живых людей, или какая-нибудь другая, – но крови не было. Фигура Джока не исчезла сразу, а покрылась рябью, словно отражение на потревоженной поверхности воды, затем постепенно растаяла и исчезла совсем. Стул рядом с Минти снова опустел.

Значит, помогло. Даже тупой нож избавил ее от призрака. Но навсегда ли? Нож остался чистым, словно прошел сквозь воздух. Люди как-то странно смотрели на нее. Минти заставила себя широко улыбаться в объективы фотоаппаратов; казалось, несколько десятков камер щелкают и вспыхивают одновременно. Интересно, проявится ли призрак на фотографиях? Если он будет виден на пустом стуле, то снимки обязательно попадут в воскресные газеты.

Брат Кена произнес речь, затем сестра Джозефин. Приносили все больше спиртного. Минти подумала, что пора уходить, хотя все еще сидели за столом. Заметив указатель с надписью «Женский туалет», она удалилась в ту сторону, куда указывала стрелка, прошла комнату, где были сложены подарки, хотя своего она там не увидела, и вышла через черный ход на грязный двор. Минти довольно долго плутала среди переулков, а когда наконец вышла на Харроу-роуд, то дрожала от страха, боясь натолкнуться на призрак Джока.

На протяжении многих лет Лаф и Соновия, прочитав «Мейл», опускали газету в почтовый ящик Минти. Точно так же Лаф поступал со своими «Ивнинг стандард», «Мейл он санди» и «Санди миррор». Однако последние две недели он этого не делал, и Минти уже перестала ждать воскресные газеты.

У ее соседей Уилсонов по этому поводу разгорелся жаркий спор. Супруги, оба в ночных рубашках, сидели за затянувшимся завтраком, состоявшим из рогаликов, плюшек с начинкой и кофе, и никак не могли прийти к согласию: продолжать ссориться с Минти или, по выражению Соновии, «послать ее куда подальше».

– Я не хочу, чтобы ты сегодня отдавал эти газеты, мой дорогой, и всего лишь. Пусть достанутся Коринне. Она перестала выписывать воскресную газету, и я уверена, что твоя дочь имеет на нее больше прав, чем соседка.

– Не только, – ответил Лаф. – Ты не хочешь прекращать возникшую бог знает из-за чего ссору с этой бедной девочкой, которая глупа, как пробка, и у которой совсем съехала крыша.

– Мне не нравится, когда ты называешь ее «девочкой». Минти Нокс всего на девять лет младше меня, и это тебе прекрасно известно. А что касается «глупости», то у нее хватает ума брать у человека одежду и одновременно обвинять в неряшливости. Скажу тебе еще кое-что: у нее достаточно здравого смысла, чтобы носить под одеждой кошелек с деньгами. Я видела его, когда она примеряла мое платье, – сумочка на ремне, застегнутом на талии.

– Очень хорошо. Жаль, что в нашем районе мало таких женщин. Было бы меньше выхваченных сумочек, грабежей и всего прочего. Когда я прочту газету, то вытащу из нее страницу, которую ты хочешь отдать Коринне, а остальное положу в ящик Минти. Пора зарыть топор войны, вот что я тебе скажу.

– В таком случае, сержант Лафкадио Уилсон, можешь искать кого-нибудь другого, кто поджарит тебе свинину для воскресного ленча. А я поеду к Дэниелу, Лорен и моей любимой маленькой внучке. Я тебя предупредила.

Чем больше Минти размышляла об этом, тем сильнее ей хотелось увидеть «Мейл» и «Миррор». Незачем было фотографировать, если не собираешься отправить снимки в газеты, а на одном из них может – должен – быть Джок, хотя бы полупрозрачный или в виде тени. Минти подумала, что это станет доказательством, которое можно предъявить людям, таким как Уилсоны и, возможно, Джозефин. Когда она втыкала нож в Джока, то видела, что Джозефин смотрит на нее из-под своей большой черной шляпы, словно на сумасшедшую, – этот ужасный взгляд и поджатая губа.

Когда в половине первого Лаф не пришел, Минти вымыла руки, надела пальто и отправилась к газетному киоску, тому, что напротив кладбища, и купила три воскресные газеты. По дороге домой она прошла мимо ворот Лафа и Соновии, откуда тянуло густым, аппетитным ароматом жареной свинины, соблазнительным для других, но вызвавшим у Минти дрожь. Усилием воли она заставила себя не думать о пузырящемся, шипящем и брызгающем жире, о покрывающихся коричневой коркой картофелинах – сковородку ведь невозможно отскрести дочиста – и, вернувшись домой, вымыла руки. Возможно, ей следует еще раз принять ванну.

Тот факт, что в газетах не оказалось фотографий свадьбы Джозефин – не только с Джоком, сидящим на пустом стуле, но вообще никаких, – принес горькое разочарование. Минти пришлось удовлетвориться фотографиями с первой страницы (и внутренних тоже), на которых были запечатлены некто Джеймс Мэлком-Смит, член парламента, и миссис Зилла Лич. Короткий абзац внизу сообщал:

Джеймс Мэлком-Смит (30), член парламента от консервативной партии от Южного Уэссекса, сочетается браком с подругой детства Зиллой Лич (27) в капелле Св. Девы Марии в Вестминстерском дворце. Мистер Мэлком-Смит, вероятный кандидат на один из постов в теневом кабинете после перестановок, намеченных лидером партии, и его супруга отложат свадебное путешествие на Мальдивы до 20 апреля, когда Палата общин уйдет на пасхальные каникулы.

Минти все это было не очень интересно, но невеста вызвала у нее восхищение – в струящемся шелковом платье, с кремовыми и малиновыми орхидеями, она выглядела гораздо красивее и изящнее, чем Джозефин в своем ярко-красном наряде. Вспомнив взгляд Джозефин и ее поджатую губу, Минти почувствовала обиду. Она перевернула страницу и заглянула внутрь, но обнаружила лишь Мэлком-Смита, прогуливающегося по сельской местности с ружьем, и невесту в грязном старом свитере, с растрепанными волосами и безумной улыбкой, а над всем этим абсолютно непонятный заголовок: ПУБЛИЧНОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ? КТО БУДЕТ СМЕЯТЬСЯ ПОСЛЕДНИМ?

Недостаток газет заключается в том, что некоторые из них оставляют краску на руках. Минти поднялась наверх и приняла ванну. Призрак Джока вернется. Если не сегодня, то завтра, если не завтра, то на следующей неделе. Потому что она его не убила. Тот обеденный нож оказался неподходящим оружием. Просто заставил призрак спрятаться на какое-то время – так поступил бы и живой человек, если бы ему угрожали оружием. В следующий раз она должна приготовить один из длинных, острых ножей, если хочет избавиться от призрака навсегда.

Глава 9

Компания-поставщик телепрограмм пригласила Мэтью на передачу, которую они снимали для канала BBC-2. Программу предполагалось назвать «Питающиеся воздухом», или что-то в этом роде, а его пригласили – совершенно серьезно – в качестве звезды. То есть Мэтью должен беседовать с людьми, страдающими от таких же проблем, как у него, расспрашивать их и указывать на различия в отношении к еде. Они сделают пилотную программу, а в случае успеха запустят серию. Мишель обрадовалась. Мэтью стал гораздо лучше выглядеть после того, как перешел на диету Фионы, и у него был чудесный голос.

– Вы всегда напоминали мне того диктора, – сказала Фиона. – Как его звали? Питер Сиссонс.

– Вероятно, Мэтью выбрали именно из-за приятного голоса.

Фиона сомневалась. Вне всякого сомнения, его выбрали из-за колонки в журнале, а также потому, что он похож на фотографии людей, которые во время войны были в японских лагерях для военнопленных. Но вслух она этого не сказала. Женщины сидели в оранжерее Фионы и пили охлажденное «Шардонне», а Мэтью за компьютером писал свой еженедельный «Дневник анорексика». Это была красивейшая из оранжерей – причудливый хрустальный дворец с белой тростниковой мебелью, синими подушками, столиком из тростника и стекла, многочисленными карликовыми деревьями, высокими папоротниками и паучником в синих керамических горшках. Через стекло был виден маленький, обнесенный стеной сад Фионы, в котором росли весенние цветы и журчал фонтан.

– Джефф будет через минуту, – сказала Фиона, словно ее бойфренд не бездельничал, а ездил на работу, как другие соседи. Затем как ни в чем не бывало продолжила, приведя Мишель в замешательство: – Вам он не нравится, правда?

– Я его совсем не знаю, Фиона. – Мишель смутилась, но на прямой вопрос пришлось отвечать. – Признаюсь, я думала – и Мэтью тоже, – что ты немного… спешишь, выходя замуж за человека, с которым знакома лишь несколько месяцев.

– Я твердо знаю, что хотела бы провести с этим человеком всю оставшуюся жизнь. Пожалуйста, постарайтесь его полюбить.

«Он живет за твой счет, он груб, лицемерен и жесток, – подумала Мишель. – Он лгун». Вероятно, эти чувства отразились на ее лице, хоть она не произнесла ни слова, потому что Фиона вдруг забеспокоилась.

– Я не сомневаюсь, вы перемените свое мнение, когда лучше узнаете Джеффа.

– Хорошо, моя дорогая, признаюсь, что я его недолюбливаю. Конечно, в этом есть и моя вина, а не только его. Но поскольку он будет твоим мужем, я постараюсь с ним поладить.

– Вы всегда такая рассудительная и искренняя. Хотите еще вина?

Мишель позволила Фионе плеснуть еще немного «Шардонне» в свой бокал. Говорят, от вина полнеешь, но она заметила, что большинство людей, предпочитавших этот напиток, оставались худыми. Мишель проявила твердость и не съела ни одного орешка из тарелки соленого миндаля, стоявшей на столе.

– Вы уже назначили дату свадьбы? – смирившись, спросила она.

– Вы не поверите, но мы не можем найти зала для торжественного приема. Похоже, все хотят сыграть свадьбу в год миллениума. Собирались пожениться в июне, но придется перенести на август. Именно этим Джефф сейчас занят – пытается найти зал.

Это можно сделать и по телефону, подумала Мишель. Как бы то ни было, она обрадовалась, что свадьба откладывается. А что касается попыток полюбить Джеффа, то каждая прошедшая неделя – по крайней мере, они с Мэтью надеялись – поможет раскрыться глазам Фионы, и она увидит Джеффа в истинном свете.

– Теперь не обязательно и то и другое, правда? Джефф уже был женат, и поэтому церковь исключается, но мы подумали, что можно организовать церемонию в каком-нибудь отеле и там же устроить торжество… – Фиона умолкла, прислушиваясь к звуку открывающейся и закрывающейся парадной двери. – А вот и Джефф.

Он прошел через гостиную и спустился по ступенькам. С неизменной улыбкой на губах. Открытое лицо, как у одного из американских политиков, подумала Мишель. Превосходные зубы, серьезные морщинки на лбу и темно-синие глаза, которые смотрят прямо на тебя. Джефф склонился к Фионе и поцеловал ее, словно герой фильма, вернувшийся домой, к жене. Мишель, вовсе не желавшая этого, тоже получила поцелуй – легкое прикосновение к щеке.

Примечания

1

Улица на северо-западе Лондона.

2

Триумфальная арка возле Ораторского уголка в Гайд-парке, на западном конце Оксфорд-стрит в Лондоне.

3

Морской курорт на юго-востоке Англии.

4

Частное лондонское музыкальное училище с преподаванием музыки, сценической речи и драматического искусства.

5

Фирменное название мятных и фруктовых конфет.

6

Район на северо-западе Лондона.

7

Фильм новозеландского режиссёра Питера Джексона, острая психологическая драма на стыке с жанром фильма ужасов.

8

Поло – фирменное название мятных конфет. Имя Минти (Minty) в переводе с английского означает «мятный».

9

«Джон Льюис» – крупная торговая компания, владеющая несколькими большими универсальными магазинами в разных городах Великобритании.

10

Известная австрийская фирма.

11

Большой универмаг в лондонском Уэст-Энде.

12

Известный британский стилист.

13

Роскошный лондонский магазин.

14

Американские исполнители музыки кантри.

15

Район Лондона.

16

Известный британский дизайнер.

17

Известный британский дизайнер.

18

Известный британский дизайнер.

19

Книга англиканской церкви, по которой совершаются основные богослужения и таинства.

20

Пригород Лондона.

21

Магазин, в котором продаются лучшие вещи из коллекций авангардных брендов.

22

Пригород Лондона.

23

Прибрежный район на западе Ирландии.

«Призрак для Евы» » Рут Ренделл » Детектив

Рут Ренделл
Призрак для Евы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

«Призрак для Евы» » Рут Ренделл » Детектив

Рут Ренделл Призрак для Евы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Рут Ренделл
Призрак для Евы