Б.К. Седов

Первый удар

Пролог

Есть в центре Великого Города, на самой главной его улице – Невском проспекте – знаменитое во все времена кафе.

В годы нэпа, застоя и перестройки славилось оно своими тортами и своим, фирменного приготовления, мороженым. Менялись власти, деньги, даже политическое устройство и название кафе – сейчас оно именуется «Сибарит», и не меняется только традиционно высокое качество «сибаритской» выпечки и популярность у горожан и приезжих.

У входа в «Сибарит», прямо на проезжей части, остановились одна за другой три машины – два черных, величиной с небольшой автобус, джипа, а между ними – битая и езженая «копейка», чей капитальный ремонт обошелся бы дешевле покупки нового колеса для одного из джипов. Дверцы джипов одновременно раскрылись, из машин вылезли четверо молодых, хорошо одетых мужчин, привычным движением расстегнувших пуговицы дорогих пиджаков так, что опытный наблюдатель мог заметить ремни наплечных кобур, и замерли, зорко осматривая текущую по Невскому толпу.

Убедившись, что прохожие не представляют опасности для их подопечного, двое подошли к «копейке» и открыли заднюю дверь. На неяркое весеннее солнце выбрался высокий худой старик, выглядевший так же затрапезно, как и машина, на которой он приехал. Черные, лоснящиеся на коленях брюки, клетчатая рубашка, из тех, что прежде назывались «ковбойками», поверх – вязаный, собачьей шерсти жилет, на ногах – короткие обрезанные валенки, из которых выступали длинные, почти до колен, шерстяные носки домашней вязки.

Старик тоже огляделся, но не так, как его спутники, а спокойно, по-хозяйски, как осматривает свой участок приехавший после зимнего перерыва владелец шести соток в дачмассиве Пупышево. Потом поднял глаза в блеклое, не набравшее еще летних красок, небо, посмотрел, не щурясь, на солнце, улыбнулся, словно довольный увиденным, и неспешно направился к входной двери кафе, тщательно обходя лужи и обильный городской мусор.

Гудевший разными голосами зал обернулся на вошедших и почему-то разом замолк, даже молодежь в дальнем углу перестала смеяться своим детским шуткам. А старик и два его спутника не торопясь прошли через весь зал почти до служебных помещений и, отдернув тяжелую с кистями портьеру, вошли в скрытую от посторонних глаз комнату, ту самую, которую знающие люди называли между собой «каморка папы Карлы».

Комната эта существовала столько же времени, сколько существовало кафе, не меняя при этом своего сказочного имени и своего непростого назначения, потому что собирались здесь самые важные в Городе люди, чтобы решать самые важные для Города вопросы. Троцкий встречался здесь с политическими оппонентами, Зиновьев – с нэпманской верхушкой Петрограда, в сентябре 41-го только что прибывший на Ленинградский фронт Жуков – с неизвестным в черном кожаном пальто, после чего наступление на Город было остановлено, и много еще известных и неизвестных Большой Истории личностей побывало в стенах «каморки папы Карло», решая свои важные для всех горожан дела.

А сегодня туда пришел Федор Иванович Жуков – Смотрящий По Городу и его окрестностям, как он называл свою неофициальную должность, хотя зона его влияния простиралась до Белого моря, и важные уголовные авторитеты Мурманска, Архангельска и Петрозаводска приезжали к нему советоваться по неотложным преступным делам. А про псковских и новгородских паханов и говорить нечего – те бывали у него на приеме чуть ли не каждую неделю.

Дядя Федя, как последние двадцать лет называли его знающие люди, уважительно позабыв его прежнее погоняло – Жук, сел за единственный в кабинете стол, поглядел на стенные часы работы самого Павла Буре, сверился со своими – «Победа» на тертом кожаном ремешке – и удовлетворенно хмыкнул – до прибытия остальных оставалось еще пятнадцать минут.

– Кофе, Федор Иванович? – спросил один из оставшихся у дверей мужчин.

– Чайку, будь ласка, и телевизор выключи...

* * *

Мужчина сказал что-то в приоткрывшуюся дверь и нажал кнопку телевизора. Многоцветный японский экран погас, а на столе, словно на скатерти-самобранке, появился стакан с крепким, до черноты, чаем, блюдечко с лимоном и еще одно – с домашними, черного хлеба сухариками.

Вкусы дорогих гостей в кафе соблюдались строго. Дядя Федя еще раз посмотрел на часы, и вместе с дрогнувшей ажурной стрелкой открылась дверь, и в зал вошел первый из ожидаемых на тайные посиделки гостей – мужчина в кожаной куртке, странно прижимавший голову к правому плечу. Старик поднялся ему навстречу, пожал крепкую руку.

– Здравствуй, Гена, как живешь-можешь?

– Спасибо, Дядя Федя, потихоньку.

– Кирей, я гляжу, опаздывает...

– Да нет, он у входа стоит, докуривает.

Старик с пониманием кивнул, сам он, по врачебному настоянию, курить бросил и в своем присутствии другим не позволял, но по табаку страдал, заменяя его сухариками и дешевыми леденцами...

* * *

Не успел Гена Есаул – глава борисовской группировки, недавней, но набравшей уже большую силу в городе, – устроиться за столом, как дверь вновь открылась и вошли двое. Лидер колдобинских Кирей, он же Всеволод Иванович Киреев – импозантный, дорого и со вкусом одетый мужчина возрастом уже за пятьдесят, – а следом за ним – его правая рука, «Визирь», как в шутку именовал его Кирей, круглолицый улыбчивый старичок в старом невзрачном плаще и шляпе из кожзаменителя – Петр Петрович Сергачев. Старик вновь поднялся навстречу гостям, пожал руки – крепкую киреевскую и пухлую Сергачева, – жестом пригласил к столу.

* * *

– Видели? – спросил Дядя Федя, указывая на темный телевизионный экран.

– Слышали, – за всех ответил Есаул. – В машине, пока ехал, по всем станциям передают. Это же беспредел какой-то!

Киреев и Сергачев согласно кивнули.

– Что думаете? – голос Смотрящего окреп, в бесцветных выгоревших глазах зажглись злые огоньки.

Те, кто знал Дядю Федю прежде, когда тот носил еще погоняло Жук, знали, что раньше, пока он в молодой силе был, в такие моменты его нужно было сторониться. Мог зашибить, изувечить, а то и смертный грех на душу взять – жизни лишить.

Но это – раньше...

* * *

– Что думаете? – повторил он уже тише.

Присутствующие молчали.

Не оттого, что ответить было нечего, а потому, что говорить сейчас должен Дядя Федя, он здесь главный, он Смотрящий, его слово в уголовном мире – закон. Они – тоже воры, и их речь имеет вес, но не теперь, а когда толковище начнется и каждый свое мнение высказать сможет. А пока их дело слушать, что Смотрящий скажет и как этому возразить, если такая нужда возникнет.

* * *

– Дерьмо дела, – сказал Дядя Федя. – Я большой сход в «Медведе» собираю. Всех позвал: и азеров, и чеченов, и чурок косоглазых, всех, а с вами хочу пока здесь потолковать, потому что накипело уже дальше некуда.

Он стукнул себя в костистую грудь и поднялся, принялся выхаживать по небольшому кабинету, шурша войлочными подошвами на наборном паркете. Как назло, опять разболелись помороженные в далеком 64-м ноги, когда он с двумя подельниками ушел с этапа и больше месяца скрывался в зимней голодной тайге. Вышли тогда из тайги только двое и никому не рассказали, что случилось с третьим. На вопросы отвечали коротко – помер он.

* * *

– Когда в стране бардак начался? – снова спросил Дядя Федя и сам же ответил: – Как Сталин помер, батюшка наш незабвенный. Зверь он, конечно, был, зверь, каких поискать, но порядок в стране блюл, потому что людишек в страхе держать надо, а страх – они уважение дает, и любовь всенародную. А помер Сталин – и страх народный вместе с ним помер. Уже Никитку-хохла не боялись, анекдоты про него рассказывали да передразнивали втихаря, а обо всех остальных и говорить нечего – смех один. Андроп, правда, мог в стране порядок навести, но не дал Господь ему жизни... Вот ты, Гена, скажи, ты ментов боишься?.. Лыбишься, и правильно делаешь, что лыбишься, потому что никто их не боится, кроме бабушек-пенсионерок, а в наше время ментов боялись. Боялись и оттого уважали... Вот вы думаете, небось, чего это Дядя Федя старину вспоминает да о прежних годах кручинится. А того, господа воры, что прежде закон был и порядок, закон, что на бумаге записан, и закон, что внутри каждого. У кого этот закон внутренний верой во Христа назывался, у кого совестью, а у кого и просто страхом, но он был – закон внутри каждого человека, а теперь нет этого ничего, пустое место, а не совесть и Вера, а на пустом месте, как известно, только сорняк и может вырасти... Вот думал я, думал и понял, что, кроме нас, воров, больше и нет никого, кто бы закон внутри себя сохранял и по этому закону жил...

* * *

Старик тяжело опустился на свое место за столом, положил на полированную крышку узловатые руки, посмотрел на них, пошевелил изуродованными болезнью пальцами и спросил:

– Гена, сколько, по-твоему, я этими руками сейфов вскрыл?

– Не знаю, – удивился Есаул, – много, наверное...

– Сто восемьдесят три, – тихо сказал старик, – сто восемьдесят три сейфа, о которых менты знают, что это точно я, да еще десятка три накинь, о которых только догадываются. И сидел я за это двадцать восемь лет, пять месяцев и двенадцать дней, от звонка до звонка – первую пятерку, еще на малолетке, и последний червонец, потому что сход так решил – не на кого зону оставить было, вот я и отмотал полностью, хотя мне седьмой десяток тогда шел. Это я к тому, господа воры, говорю, что как сход постановит, так и будет, а по мне – от всей этой нечисти избавляться надо...

И Дядя Федя снова показал на темный телевизионный экран.

* * *

Восьмиугольные часы в рамке из красного дерева, висевшие на стене, над головой генерала Пушкина, показывали половину первого.

Это значило, что срочное совещание, начавшееся в девять тридцать и представлявшее собой нелепое толковище, на котором каждый из присутствовавших врал, пытаясь выгородить себя за счет других, продолжалось уже три часа.

Глядя на своих подчиненных, которые косноязычно оправдывались перед ним, Пушкин начал раздражаться.

Вот уже целых три часа два десятка майоров и полковников, чьи загривки бугрились складками тугого сала, а лица имели багрово-серый оттенок залежалой говядины, запинаясь, говорили о повышении показателей борьбы, об улучшении криминогенной обстановки, причем неясно было, что для кого улучшается, о строительстве каких-то тюремных храмов, призванных сделать из убийц и насильников послушных и покорных Создателю овечек, а также о множестве не имевших никакого отношения к основной цели приезда генерала Пушкина вещей.

Старшие офицеры, сидевшие по обеим сторонам длинного стола, во главе которого положил перед собой сцепленные руки Пушкин, один за другим произносили удушливые доклады, так же похожие друг на друга, как их серые мундиры. Пушкин прекрасно понимал их нехитрую тактику – они привычно рассчитывали измотать и утомить его тупыми и скучными выступлениями и довести до состояния усталости и безразличия, когда он, желая только одного – чтобы эта невыносимая бодяга наконец закончилась, – сделает всем традиционный втык и пойдет пьянствовать с избранными.

Но на этот раз их ожидания не могли оправдаться.

Они не знали об этом, а Пушкин знал и с чувством злорадного предвкушения расправы над безответными рабами оглядывал сидевших перед ним подчиненных, придав прищуренным глазам выражение проницательности и многозначительности.

Раздражение поднималось в генерале медленно, но уверенно. Чувствуя это, Пушкин готовился к одному из приятнейших действий, которые не были предусмотрены Уставом и Законом, но существовали всегда, еще задолго до того, как сами слова «устав» и «закон» появились в лексиконе жителей этой несчастной планеты.

Он физически ощущал, что уже скоро, через несколько минут, зудящая злоба дойдет до ключиц, потом, колыхнувшись, коснется его кадыка, метнется в уши, и тогда...

– ... а в Адмиралтейском районе – сорок процентов, – гундосил по бумажке сытый полковник со свинячьими злыми глазками, – таким образом, общие показатели по организованной преступности в центральных районах города весьма оптимистичны, что говорит о тенденции к снижению роста влияния теневого рынка контрафактной продукции, как в области активизации уголовных элементов в возрасте до сорока лет, так и в региональном секторе ипотечного строительства...

Пушкин знал, что слушать эту ахинею нельзя ни в коем случае, потому что стоит только попытаться вникнуть в смысл произносимого, и ты окажешься в положении мухи, угодившей в паутину. А если еще и ввяжешься в полемику, пытаясь разобраться в бессмысленном нагромождении казенных фраз и политическо-административных оборотов, – пиши пропало. И тогда все сидящие напротив него селезенкой почуют, что генерал попался, что схватка выиграна, и будут посмеиваться про себя, незаметно и многозначительно переглядываясь.

Знаем, проходили.

Пушкин, не убирая с лица выражения проницательной внимательности, слегка повернулся к капитану Буркову, ординарцу, сидевшему слева, и сказал вполголоса:

– Сергеич, принеси чаю.

Бурков вежливо кивнул и, тихо встав из-за стола, вышел в приемную.

* * *

Там он, бросив быстрый взгляд на секретаря, сосредоточенно притворявшегося, что читает деловые бумаги, открыл толстый генеральский портфель, достал из него термос и стакан в подстаканнике из потемневшего мельхиора. Старый советский подстаканник украшали выпуклые изображения спутников и ракет, летящих в космос с территории Советского Союза. А еще на нем были уже известные шишечки, звезды и прочие элементы из того же набора тоталитарной геральдики, что и интерьер вагона «генералиссимус».

Секретарь, исподтишка наблюдавший за действиями Буркова, увидел, как тот, отвинтив крышку термоса и вынув почерневшую от времени пробковую затычку, налил полный стакан темного чаю и бросил в него кружок лимона, заранее нарезанного и завернутого в полиэтилен.

Поставив чай на стол, капитан Бурков закрыл термос, снова завернул лимон в полиэтилен и убрал все это в портфель. Следивший за ним проницательный и хитрый секретарь успел заметить, что над чаем нет пара, и усмехнулся.Заметив его усмешку, Бурков хмыкнул и, взяв подстаканник, направился к двери, за которой продолжалось совещание. У двери он повернулся к секретарю и подмигнул ему. Секретарь ответил тем же, и Бурков не замедлил тотчас придать лицу официальное выражение.

Слуги поняли друг друга без слов.

* * *

Подойдя к Пушкину, Бурков молча поставил перед ним чай и уселся на свое место. Генерал кивнул и, взяв подстаканник за примитивно вычурную ручку, поднес его к губам. Бурков тут же закурил, организовав дымовую завесу, и генерал сделал большой глоток отличного армянского коньяка.

Зная, что ему обязательно захочется принять на грудь, генерал Пушкин в самом начале заседания демократично объявил, что желающие могут курить. Бурков, естественно, знал, для чего это делается, и теперь старательно дымил, заглушая запах коньяка.

– ... в количестве двадцати двух стволов, и взрывчатые вещества в объеме, превышающем сорок килограммов в тротиловом эквиваленте, – говорил уже другой докладчик, плотный майор с густыми черными бровями и маленьким красным ртом, – обнаружены по адресу прописки гражданина Дасаева, приехавшего из Нальчика якобы на заработки.

Пушкин сделал еще один глоток, и уровень коньяка в стакане уменьшился наполовину. Поставив стакан на стол, он закурил и, чувствуя, как благородный огонь тридцатилетнего напитка разгорается в груди, выпустил струю дыма вдоль стола и, прищурившись, посмотрел на говорившего.

Сейчас. Еще немного, пусть только коньяк дойдет...

– ... устанавливаются связи Дасаева с организаторами последнего террористического акта на Правобережном рынке, в котором пострадало восемьдесят два человека, из которых двадцать девять были убиты на месте, одиннадцать скончались в больнице, и еще четверо находятся в критическом состоянии. Следствие считает, что этот взрыв находится в тесной связи с серией терактов, относящихся к реакции на антинаркотическую политику нового руководства города. Международный терроризм...

Все. Пора.

* * *

– Так, достаточно. Обо всем этом я могу прочитать в газетах, – громко сказал Пушкин и, стукнув ладонью по столу, презрительно посмотрел на заткнувшегося на середине фразы докладчика.

– Сядьте, господин майор, – сказал Пушкин, и майор быстро сел.

– Вы что себе думаете? – придушенным голосом спросил он и обвел взглядом повернутые к нему лица высшего милицейского руководства Города, – вы что, считаете, что я тащился сюда из Москвы для того, чтобы три с лишним часа выслушивать эту безответственную херню про взрывы на рынках и про каких-то Дасаевых с пистолетами и взрывчаткой?

* * *

Ответа не последовало, да он и не был нужен.

Пушкин чувствовал, как в нем открываются клапаны и запоры, удерживавшие злость и раздражение, и это доставило ему удовольствие.

– Вы, бля, что – решили притвориться идиотами и делать вид, что не знаете, зачем я вас собрал? Вы решили засратъ мне мозги высосанными из... из пальца цифрами и впечатляющими фактами из оперативных сводок? Не-ет... Так дело не пойдет.

* * *

Пушкин взял стакан, допил коньяк и снова закурил.

Над столом стояла мертвая тишина.

Попытка заморочить голову столичному начальнику позорно провалилась, и все поняли, что сейчас начнется разнос. Но не очень-то испугались.

У людей, вмонтированных в конструкцию, где один подчиняется другому, быстро вырабатывается иммунитет к начальственным оскорблениям, к унижению достоинства, к должностным угрозам и к прочим атрибутам последовательного подчинения. Во-первых, обычно все эти громы и молнии мало чего стоят, а во-вторых, изнасилованный всегда может отыграться на том, кто находился ниже него. Так что никто не задрожал, а капитан Синюхин даже зевнул, правда, прикрыл при этом рот кулаком.

– Тут только что один мужчина в форме сказал, что происходит сращивание криминала с властью. Совершенно верно – происходит.

Пушкин почувствовал, что коньяк дошел куда следует, и, облегченно вздохнув, продолжил, уже не так напористо, но с большим сарказмом:

– А еще происходит сращивание криминала с ментами.

За столом зашевелились, но он небрежно махнул рукой и сказал:

– Заткнитесь. Ваше слово – последнее.

Настала напряженная тишина.

– Ну что, уроды, допрыгались?

* * *

Если бы сидевший во главе стола генерал вдруг превратился в пятиметрового циклопа с рогами и костяным гребнем во всю спину, господа офицеры были бы изумлены меньше. Многое приходилось слышать сидевшему за столом высшему городскому менталитету но такое... Эти слова, прозвучавшие из уст большого московского начальника, произвели эффект ударной дозы аминазина, и все замерли в полной прострации.

А генерал, зная, что сейчас чувствуют его подчиненные, усмехнулся и сказал:

– Что, не нравится? А как еще с вами, козлами, разговаривать? Да вы, кроме того, что взятки брать, ничего не умеете. Вы, шняги конские, с ворами за ручку, а с проститутками за письку, что – не так? Вы что – забыли, кто вы есть? Так я вам напомню. Сергеич, принеси-ка еще чайку.

Пушкину стало в кайф, и он решил закрепить достигнутый успех.

Капитан Бурков вышел, а Пушкин, усевшись поудобнее, закурил «Парламент» и, выпустив дым в лицо сидевшему справа подполковнику, сказал:

– Вас, пидаров, давно купили и перекупили. Причем купили те, кто при вашем появлении должен вдоль плинтуса строиться. Они говорят – «мы – сила, мы – крыша, мы решаем вопросы, мы – реальная власть». А вы слушаете и только дрочите в кармане те мокрые денежки, которые они вам отслюнивают. Да вас всех нужно сталинской тройкой в расход пустить. Всех, бля! – выкрикнул Пушкин, брызнув на подполковника слюной.

Тот не посмел даже моргнуть. Дверь открылась, и вошедший Бурков поставил перед генералом стакан с «чаем».

– Спасибо, Сергеич, – сказал Пушкин и, отхлебнув ароматного, бодрящего и благотворно действующего на сосуды напитка, продолжил:

– Будь моя воля, я бы вас всех, без исключения, пострелял прямо в этом кабинете. И глазом бы не моргнул. Ладно... Вас и так загасят по очереди, когда вы им, – и Пушкин мотнул головой куда-то в пространство, – не нужны станете.

* * *

Он глотнул из стакана и, поставив его недалеко от левой руки, вдруг налился цветом красного революционного знамени и заорал:

– Вы что, не понимаете, что может быть только одна крыша – мы? Вы не знаете, что только мы можем решать все вопросы? Вы забыли, что этот долбаный народ имеет право бояться только нас? Вы не хотите быть властью, которая управляет этой страной, чтоб ей провалиться?

Неожиданно успокоившись, он допил коньяк, рыгнул и спокойно сказал:

– Деньги идут мимо вас – вы молчите. Вас убивают, и, между прочим, убивают за дело, потому что если продаешься, нужно выполнять обязательства перед покупателем. Вас обсирают в прессе, и опять же – правильно обсирают, вы утираетесь. Народ презирает вас, а вам все равно. А должно быть не все равно! При царе перед городовым шапку ломали, а вам говорят: чего тебе, мусор поганый, – и вы только глазки щурите. Тьфу, бля!

* * *

Пушкин смачно харкнул на церемониальный ковер, ради которого еще в двадцатые годы расстреляли какого-то буржуя, и горестно произнес:

– И вот теперь вы получаете письмо, в котором вас, не вас, а НАС ставят в известность, что мы – МЫ должны отстегнуть миллион баксов какому-то неизвестному Голове, и вы даже не чешетесь?

Он посмотрел на молчавших больших ментов и снова вздохнул.

– Что я спрашиваю? Конечно, не чешетесь. Вы думаете только о том, как бы не потерять наворованные и нахапанные бабки. А подумать о том, что можно потерять голову, у вас ума не хватает. Вы что, не понимаете, что требование отстегнуть лимон баксов, направленное к ментам, – Пушкин снова окинул взглядом собрание, – повторяю – К МЕНТАМ – очень плохой знак. Нет, вы не понимаете. Кому угодно можно направить такое. Банкиру, ларечнику, бургомистру, прокурору, наконец, но только не ментам. Не НАМ. Это – настоящий беспредел.

Он откинулся на спинку кресла и почти спокойно сказал:

– Я вас научу свободу любить. А то вы, как я вижу, забыли, кто есть кто. Я вас всех поставлю раком, и вы будете делать то, что должны, а не то, что хотите. А все ваши коттеджи, домики в Швейцарии и прочие ковры с хрусталями пойдут бедным детям. Чтобы вы ненавидели их еще больше. Вы еще не знаете, с чем я к вам приехал, а я, между прочим, привез вам из стольного города пренеприятнейшее известие. Вот так.

Пушкин довольно хмыкнул и добавил:

– Но об этом потом.

Он взял со стола пустой стакан, заглянул в него, поставил на место и спросил:

– Вы хоть выяснили, откуда взялись эти грузовики с транспарантами?

Часть первая

В тихом омуте

Глава первая

Странное новоселье

Алексей Михайлович Костюков сидел в одиночестве за праздничным столом. На столе стояла литровая бутылка водки с портретом румяного политикана, грозившего народу скорым и полным счастьем, пластиковая бутыль «пепси» и вскрытая банка великой китайской тушенки. Хлеб купить он забыл...

Это был первый большой праздник за последние годы его не такой уж и длинной жизни. Причем действительно праздник – новоселье.

У нормальных людей его принято встречать в окружении друзей, домочадцев, оравы детишек, с радостными криками носящихся по многочисленным комнатам, в беспорядке уставленным мебелью, тюками с одеждой и коробками с разнообразной домашней утварью, но так уж вышло, что Костюков был одинок как перст, со всеми вытекающими из этого результатами.

Сергей и Петька были званы на завтра, но он, не утерпев, решил начать один, а уж завтра, когда придут дорогие гости в количестве двух лучших друзей, дать как следует на троих.

Так что – гости завтра, а сегодня...

Ну, будь здоров, Кастет!

* * *

Кастетом Леху начали называть еще в детском саду, а в 12-й школе Василеостровского района, что на Тринадцатой линии, первым произнес это прозвище именно Петька Чистяков, который завтра будет сидеть вот за этим самым столом и произносить заковыристые и не всегда понятные, но зато всегда смешные тосты.

Когда-то они вместе с Петькой пошли записываться в боксерскую секцию. Леху взяли охотно – с детства хилый и болезненный, он годам к двенадцати стал вдруг длинноруким крепышом с отменной реакцией, и у пожилого тренера при виде Кастета сразу загорелись глаза – из пацана будет толк!

Чистякова же взяли нехотя, только потому, что был недобор мальчишек его возраста, и отчислили через месяц по причине слабости носа, о чем, впрочем, Петька и не жалел, сразу же записавшись в автомобильный кружок в том же Доме пионеров. Водителем он так и не стал, зато сделался классным автослесарем, способным сделать конфетку из любой помойки. С приходом перестройки, кооперации и прочих благ нарождающегося капитализма он превратился в знаменитого и капризного автослесаря, но для Кастета остался, как и был, – хорошим мужиком и верным другом Петькой Чистяковым.

С Сергеем Ладыгиным жизнь свела не за классной партой, а в другой школе, безжалостной и кровавой, имя которой – Афган. Были они ровесниками, в одном звании – старлеи – и встретились в Кабульском госпитале, куда старшего лейтенанта, комвзвода Алексея Костюкова привезли после безумного ночного налета на спящий, вроде бы тыловой, гарнизон. Старший лейтенант медицинской службы Сергей Ладыгин был дежурным врачом и, в отсутствие хирурга, сделал Кастету операцию, которая, как выяснилось позднее, спасла тому жизнь.

Рана в живот была не смертельной, да и по меркам военно-полевой хирургии не тяжелой, но внутреннее кровоизлияние в брюшную полость могло оказаться роковым, так что операция, сделанная одним старлеем другому, оказалась весьма своевременной и уместной. Позже, когда Кастет основательно пошел на поправку, а у него была к тому же серьезная контузия и множество мелких осколочных ранений, они близко сошлись со старлеем Ладыгиным, и тот за стаканчиком чистейшего медицинского признался, что это была его первая самостоятельная операция в жизни. Если бы имелся хоть малейший шанс разбудить пьяного вдрызг дежурного хирурга, он, Ладыгин, ни за что бы не взялся за скальпель.

Шли последние месяцы позорной войны, генералы и политики потеряли к ней всякий интерес, поэтому Кастета охотно комиссовали сразу по выходе из госпиталя, правда, почему-то не дав при этом очередного звания, но зато торжественно вручив какой-то афганский орден, который успешно потерялся в непростой Лехиной гражданской жизни.

С Ладыгиным они встретились через пару лет, когда тот, окончив адъюнктуру при Военно-медицинской академии, вышел в запас в звании майора медслужбы и успешно работал ведущим гастроэнтерологом в престижной частной клинике на Большом проспекте Васильевского острова.

Так что с друзьями у Кастета все было в порядке, друзьями он гордился, да и приятелей было, как говорится, немерено – записная книжка в кожаном переплете, которую ему подарила при выпуске из Петродворцового военно-спортивного училища одна из подруг (записав там на первой странице свой телефон), распухла от адресов, имен, телефонов парней, с которыми он учился в Петродворце, «служил» в сборной олимпийского резерва, воевал в Афгане...

В отличие от своих благополучных друзей у Кастета на гражданке было больше выходных. Не смог он, вернувшись из Афгана, найти себя в новой жизни. Сначала друзья-спортсмены устроили его в охранную фирму с громким названием «Скипетр», оказавшуюся на деле филиалом колдобинской группировки, не столько охранявшей, сколько грабившей ларечников и мелких торговцев.

Съездив пару раз на стрелки, где спорные вопросы разрешались количеством крепкотелых бойцов и числом стволов при них, Кастет ушел оттуда – другие были у него представления о разрешении споров. Отпустили его, правда, неохотно – особых секретов колдобинцев он узнать, конечно, не успел, но наличие в бандитской бригаде боевого офицера-афганца, к тому же мастера спорта по боксу, изрядно поднимало престиж бригады, выделяло ее среди прочих. Прочие состояли большей частью из качков с тупыми бычьими глазами и несуразно могучими шеями, а также каратистов, которых в массовом порядке пекли доморощенные сэнсеи в наскоро отремонтированных подвалах.

Каратисты были как на подбор сухощавы, вертки и решительно непригодны к рукопашной схватке, но часто говорили непонятные Кастету слова «маваси», «маягири» и «кавасаки», а также к месту и не к месту восклицали «Кья!»...

Каратистов охотно били все – не признающая никаких правил шпана, спортсмены, прошедшие школу изматывающих тренировок и настоящего Большого Спорта, уголовники, испытавшие на своей шкуре кровавое месиво лагерных разборок, а также случайные прохожие, если каратисты невзначай проходили мимо пьяной уличной драки...

Не били их только каратисты из соперничающих группировок, тут их схватки заканчивались вничью, бригадиры, с удовольствием понаблюдав за мельканием рук и ног и послушав звонкую японскую речь, растаскивали бойцов по машинам и оставались перетирать свои дела один на один, потому как на серьезные разборки каратистов не брали, от греха подальше отсылая их куда-нибудь за город, шашлыки готовить, например, что, впрочем, у тех получалось не очень здорово – не японская все ж таки пища...

Когда Кастет заявил о своем желании уволиться из «Скипетра», его вызвал к себе авторитет, как понял Леха, один тех людей, что стояли во главе колдобинцев. На роскошном джипе Леху отвезли в гостиницу «Пулковская», где обычно обедал авторитет, отвели в отдельный кабинет и оставили один на один с немолодым уже мужчиной в дорогом костюме. Мужчина в одиночестве сидел за столом, накрытом, судя по всему, на двоих.

* * *

– Садись, покушай, – сказал он Кастету. Леха замялся, он готовился к непростому разговору, может быть – даже к драке.

– Да я не голоден, – выдавил он из себя.

– Сразу видно, не из наших ты, – одними губами улыбнулся мужчина.

Грубое, словно плохо обработанное, лицо оставалось неподвижным, звериные глаза внимательно изучали Кастета.

– Знал бы, сколько людей мечтают даже не пообедать, а просто посидеть со мной за одним столом, а он – «не голоден»!

Мужчина еще раз улыбнулся, и от этой улыбки Кастету стало не по себе.

– Спасибо, – сказал Леха, сел на край стула и подвинул к себе тарелку с чем-то необычайно аппетитным на вид и пахнущим так, что не было слов, чтобы описать щекочущий ноздри аромат.

– Ты кушай, кушай, – сказал мужчина, – а я пока на тебя посмотрю, да и ты на меня. Может, когда еще доведется встретиться.

* * *

Мужчина откинулся на спинку стула и закурил дорогую, вкусно пахнущую сигарету.

– Не помешает? – вежливо спросил он.

– Нет, нет, что вы, – совсем смешался Кастет.

С каждой минутой он чувствовал себя все более неуютно – он не знал, как себя вести, что говорить, он не контролировал ситуацию, а такого быть не должно ни на ринге, ни в бою, ни в жизни – этот урок Кастет выучил твердо! Поэтому он с преувеличенным аппетитом принялся за неведомое блюдо, краем глаза изучая своего собеседника.

Мужчина был немолод и, что называется, терт жизнью, он был опытен каким-то ужасным, кровавым опытом жизни и излучал уверенность, от которой Кастету стало не по себе. Случалось ему несколько раз выходить на ринг против соперника, от которого исходила такая же непоколебимая уверенность в себе, и эти бои Кастет проигрывал, хотя был неплохим бойцом.

– Ну что, покушал, посмотрел, теперь – поговорим.

Кастет отложил вилку.

– Слышал – уходить ты от нас собрался.

Кастет кивнул.

– И чем же мы тебе не глянулись? Может, денег мало? Так ты скажи, знаю, жена молодая – ей цапки всякие нужны, баба, понятное дело, дите опять же растет малое, ему питание там детское надо, памперсы-ползунки всякие, все денег стоит, я понимаю, так что скажи – сколько получать хочешь?

Кастет пожал плечами:

– Не в деньгах дело.

– А в чем? Ты скажи, в чем? Мне это знать надо. – Мужчина подался вперед. – Я, понимаешь, хочу, чтобы меня хорошие люди окружали, чтобы не продали меня за бабки эти сраные. Ты вот, знаю, – не продашь, а все-таки уходишь. Почему?

Кастет опять пожал плечами.

– Не знаю, не могу сказать, не мастак я говорить и слов нужных не знаю. Плохо мне у вас, страшно.

– Тебе страшно!? Ты ж войну прошел, людей убивал, и тебя убить могли, ранен вот был – знаю, чего здесь-то бояться?! Опять же боксером, говорят, знатным был, чемпионом...

Кастет кивнул.

– Два раза чемпионом Вооруженных сил, пять раз – призером Союза, и так, по мелочи еще было – кубки там всякие, грамоты... – Своим спортивным прошлым Кастет гордился. – Там все не так было, честно. Я – сильнее, значит, я выигрываю...

– Так ведь и у нас все честно, – оживился собеседник. – Сегодня я сильнее, и я город держу, а что завтра будет – посмотрим.

– Нет, не так это все, – Леха стукнул себя кулаком по колену. – Ну не могу я объяснить!

– Ладно, понял я тебя. Иди, Леша Костюков. Живи своей жизнью. Как умеешь, так и живи. Если плохо будет – приходи, приму, помогу чем смогу. Только не придешь ты, вот чего жаль... Хотел я посмотреть, что ты за мужик, не продашь ли, не ссучишься. Вижу – не продашь, потому – иди. А если в гниль в тебе была, – мужчина улыбнулся мертвой улыбкой, показав два ряда золотых зубов, – тогда бы другая дорожка тебе корячилась, братва уже бушлат деревянный хотела заказывать, да я отговорил, поглядеть на тебя вздумал. Так что удачный у тебя сегодня день, а я вроде как крестный тебе – считай, жизнь сохранил. Все, Кастет, иди, а я кушать буду и о жизни правильной думать.

Мужчина наклонил голову, то ли прощаясь, то ли высматривая в тарелке кусок полакомей...

* * *

Кастет закурил сигарету, последнюю в пачке, встал, подошел к распахнутому настежь окну. Внизу по мокрому асфальту шелестели шинами блестящие от дождя и оттого особенно нарядные машины, большей частью – иномарки.

Кастет вздохнул – купить тачку, хоть плохонькую, да свою, было его давней мечтой.

После несложившейся карьеры бандита-охранника его армейские дружки-приятели пристроили Кастета в фирму «Суперавто», одну из множества мелких фирмочек, возникших на развалинах советского колосса – «Совтрансавто». Во времена, многими сейчас именуемые благословенными, попасть на работу в «Совтрансавто» было мечтой большинства ленинградских водил, но гэбэшный и партийный гребешок был слишком частым и удача улыбалась немногим.

Даже теперь, когда многие проблемы перестали быть проблемами, устроиться в фирму наподобие «Суперавто» можно было только по блату или при большом везении. В толстой записной книжке такой блат нашелся в лице капитана-афганца Башметьева, зампотранспорту полка, в котором служил Кастет.

Башметьев предупредил кого надо, Леха Кастет был устроен в «Суперавто» и стал обладателем донельзя разбитого российскими дорогами «Камаза», на восстановление которого ушли остатки бандитских денег, отложенных на покупку хоть какого-нибудь жилья. Потому что с хохлушкой Алесей, бывшей в то время его законной супругой, Кастет не жил уже около года, с того самого дня, когда заявил ей о своем намерении уйти из бандитского агентства «Скипетр».

* * *

– Ты – неудачник, – сказала Алеся, – неудачником был, неудачником и помрешь. Ты ж ничего не можешь, только морды бить. Куда теперь пойдешь, вышибалой в кабак какой-нибудь? Так там те же бандюги, только бабок пожиже будет и помыкать тобой будут все, кому не лень, начиная с последней шлюхи. А что, может, тебя к шлюхам и тянет, кобель драный?! Так вали отсюда, освобождай жилплощадь, я уж как-нибудь без тебя с дитем проживу, не помру с голоду.

* * *

По правде говоря, жилплощадь эта, а вернее квартира, была Лехина. А хохлушка Алеся приехала из карпатской деревеньки. Благодаря провинциальной настырности, смазливой мордахе, выдающемуся бюсту, крупным подвижным ягодинам, а главное, редкой даже для пэтэушницы сексуальной сговорчивости она умудрилась поступить в Петродворцовое реставрационное ПТУ.

ПТУ считалось престижным, попасть туда было нелегко, закончить еще труднее, потому что большая часть выпускников, отработав положенный после училища срок, поступали в знаменитую Муху, так что ПТУ это было чем-то вроде кузницы кадров для престижного вуза.

Хохлушка Алеся благополучно переходила с курса на курс, все свободное время посвящая поискам будущего мужа. Требование к потенциальному спутнику жизни было одно, но, как выяснилось, трудно выполнимое – чтобы он имел ленинградскую прописку и нормальную жилплощадь.

Леха познакомился с ней на танцах, или, говоря по-модному, на дискотеке, которую устраивали каждое воскресенье в клубе училища. Собственно, он каждое воскресенье знакомился на дискотеке с какой-нибудь девушкой, но одни оказывались слишком неуступчивыми, другие, наоборот, были откровенными потаскушками, охотно отправлявшимися в кусты после первого же танца.

Леха же в душе стремился к созданию крепкой семьи и, стало быть, ему была нужна жена, соответствующая положению будущего офицера. Но время шло, уже и выпуск был не за горами, а девушки, достойной его руки и сердца все не попадалось. Петродворец – городок небольшой, и на танцы приходили одни и те же кандидатки в офицерские жены, поэтому, когда появилась Алеся, общее внимание оказалось приковано к ней.

Братья-курсанты, зная Лехин нокаутирующий удар справа, остерегались вставать у него на пути, и новенькая сразу перешла в полную его собственность.

Хохлушка сразу покорила Кастета легким характером и огромным крепким бюстом.

– Почему ты лифчик не носишь? – спросил он ее как-то.

– А он мне нужен? – удивилась Алеся.

А еще она покорила его счастливым визгом, которым оглашала лесопосадки во время актов любви.

Сам же он покорил дивчину постоянной ленинградской пропиской и большой квартирой в центре города. Что же касается размеров члена, чему Алеся всегда придавала большое значение, так видала она и побольше и покрепче, но на привязи-то, так ей думалось, ее никто держать не будет и в питерской квартире закрывать на ключ не станет, а там, бог даст, отправят Лешеньку служить в какой-нибудь Клоподавск, а она останется одна, с квартирой и пропиской, и уж тогда...

Алеся давно решила, что никуда вслед за мужем не поедет, разве что в ГДР, в ГДРе можно и без члена потерпеть, некоторое время, конечно.

Когда до выпуска и лейтенантских погон оставались уже считанные дни, она объявила будущему офицеру Советской Армии, что беременна, естественно от него (как ты мог подумать другое?) и если он, Леша Костюков – порядочный человек и, главное, не хочет неприятностей перед самым выпуском, то должен немедля жениться на ней, Алесе Подопригора, и они вместе войдут в будущую его офицерскую жизнь крепкой советской семьей, к тому же с почти готовым ребенком, что будет, несомненно, учтено командованием училища при распределении выпускников.

Леша был порядочный человек, неприятностей не хотел и все плюсы семейной жизни хорошо себе представлял, а о минусах старался не думать. В тот же день они подали заявление в загс и сразу после выпуска сыграли свадьбу.

Дальше все пошло не так, как планировал Леха.

Беременность оказалось ложной (ну, бывает так, понимаешь?).

После необременительной службы в сборной олимпийского резерва, заключавшейся в усиленных тренировках и участии в соревнованиях не слишком крупного масштаба, Лешу из сборной отчислили. Причины, как в армии принято, не объяснили, но Кастет и сам все прекрасно понимал – средневесов его класса было много, годы шли, и шансов попасть в основу сборной у него уже не было, а подрастал перспективный молодняк, который требовалось обкатывать на международных рингах, поэтому «старичков» постепенно отчисляли. Так отчислили и Лешу Костюкова.

Обиды не было, была пустота и неопределенность, чего Леша не любил больше всего, он и в армию-то пошел только потому, что там все ясно и понятно, на все есть статья Устава или приказ вышестоящего начальника, которые надо только добросовестно исполнять, а Кастет был человеком добросовестным и исполнительным. К тому же возникли неожиданные проблемы с Алесей.

* * *

База сборной была под Москвой, в Крылатском, и Алеся охотно поехала с ним, справедливо считая Москву ничуть не хуже Ленинграда. Жили они в комфортном офицерском общежитии, Леха все время проводил на тренировках и соревнованиях, в лучшем случае приходя домой ночевать.

Предоставленная себе Алеся мгновенно оказалась окружена молодыми пловцами и гимнастами, отличающимися, по слухам, необыкновенными мужскими способностями, что Алеся и принялась выяснять с присущим ей в этих вопросах рвением, оглашая окрестности стонами и визгом.

Судя по этим звукам, беспощадные эксперименты над собой и юными атлетами производились целыми днями. Естественно, у несчастной девушки не оставалось ни сил, ни желания обустраивать скромный офицерский быт, всем этим в редкие свободные дни занимался Леха, не переставая удивляться тому, как Алеся, которая проводила, по ее словам, целые дни в Москве, повышая свой культурный уровень посещением Третьяковки, Мавзолея и Большого театра, ухитрялась учинить такой бардак в небольшой и, в общем-то, уютной квартире.

Еще большее изумление вызывали использованные презервативы, которые Кастет время от времени находил в самых неожиданных местах, хотя он ими со времен курсантства не пользовался, считая это недостойным для женатого мужчины.

Алеся объясняла, что презервативы остались от прежних хозяев квартиры, которых и выселили-то за беспутный образ жизни, при этих словах она морщилась и всем своим видом показывала, как она осуждает подобное поведение, и покрепче прижималась к мужу – мы-то ведь, Лешенька, не такие!

После чего они опрокидывались на ближайший предмет мебели или просто на пол и принимались самозабвенно изучать Камасутру, в коей науке, надо сказать, Алеся намного превзошла супруга, принимая подчас позиции, неведомые составителям древнего трактата. Вообще, супружество пошло Алесе на пользу – груди налились, бедра еще больше раздались вширь, а талия оказалась неожиданно тонкой и гибкой. К тому же она приобрела две привычки, поначалу смущавшие Кастета, – сбривать волосы по всему телу и дома ограниваться минимумом домашней одежды, то есть одними шлепанцами.

– А вдруг зайдет кто? – говорил ей Леша.

– Ты что, стесняешься меня, что ли? – отвечала она.

– Нет, но...

– Так я ж, дурачок, специально. Вдруг тебе захочется, а я вот она – готова...

На этом обсуждения прекращались, настолько рьяно Олеся демонстрировала готовность к немедленному ублажению любимого супруга.

Все это кончилось в одночасье, когда Леху отчислили из сборной.

Новое назначение еще не пришло, и Кастет был предоставлен самому себе. Он наконец-то навел порядок в квартире, выгреб из разных углов еще кучу презервативов, некоторые из них, судя по виду, были совсем свежими, съездил пару раз в Москву, один, без Алеси, которой надоели все эти театры-музеи. Ходил время от времени на тренировку, ходил по привычке, хотя никто от него этого не требовал, да и спрашивать было некому – его тренер занимался уже с перспективным новичком и только приветственно махал рукой Кастету, когда виделись в зале или на территории спортбазы.

Как-то, придя в очередной раз в зал, Леха увидел, что все ринги заняты и, судя по всему, надолго. Стучать по груше не было желания, хотелось поработать спарринг, но сегодня, похоже, не получалось, и он, расстроенный, вернулся домой. Там он неожиданно застал гостя – совершенно незнакомого ему парня, стоявшего в одних трусах посреди семейной спальни. Алеся же была, как обычно, голышом, даже без тапочек.

Спарринг у Кастета не получился и дома – гость после первого же удара вылетел в окно. Жили они на первом этаже, так что незнакомец не пострадал, зато пострадал Кастет. Инцидент замять не удалось, да никто, в том числе и он сам, не стремился его замять.

* * *

В результате через два дня пришло Кастету назначение – лейтенанту Костюкову А. М. предписывается отправиться в Рязанское высшее воздушно-десантное училище на краткосрочные офицерские курсы по переподготовке командного состава по учетно-воинской специальности код N....

Что обозначал номер кода, Кастет не знал и пошел в кадровый отдел. Воинская специальность называлась «диверсант-разведчик», и, как объяснили ему девочки из кадров, ждала его после окончания краткосрочных офицерских курсов отправка в дружественную Республику Афганистан, где ограниченный контингент советских войск испытывал острую и хроническую потребность именно в специалистах подобного профиля.

«Голому одеться – только подпоясаться».

Так и Лехе Кастету собраться – хватило получаса, и разъехались они с разлюбезной супругою своей Алесей Костюковой-Подопригора в разные стороны – Кастет в Рязань диверсантом становиться, а Алеся – в Питер, в его квартиру, жить там бок о бок с его родителями, еще живыми в ту пору. Становиться никем она не хотела, потому как давно нашла свое призвание и изменять ему не собиралась.

* * *

По прибытии в Афганистан Кастету повезло – он получил назначение в офицерскую спецроту. Солдат-срочников там не было совсем, даже вспомогательные должности, которые в СА занимали обычно рядовые первого года службы, здесь отправлялись прапорщиками, и все давали строжайшую подписку о неразглашении не только подробностей боевых операций роты, но и самого факта существования подобного воинского подразделения в Советской Армии.

За три месяца службы в спецроте Кастет узнал намного больше, чем за всю свою предыдущую военную жизнь. Старики, а в роте были в основном капитаны и майоры, большинству – за тридцать, охотно делились с новичком секретами выживания в бою и в мирном, казалось бы, тылу сопредельных государств, навыкам убийства не только голыми руками, но и с помощью самых невинных подручных средств, таких как книга, тарелка или подобранная с земли палочка.

Узнал он также, как получать необходимые сведения в обычном разговоре, используя приемы психотехники и отчасти гипноза, как допрашивать с помощью достижений мировой фармакологии, не только знаменитой «сыворотки правды», которая далеко не всегда оказывается под рукой в нужный момент, но и создавая нечто подобное из всем доступных и продающихся без рецепта лекарств.

Массу полезных знаний получил Кастет за эти три месяца службы в спецроте. Он побывал в Пакистане – в местах дислокации учебных лагерей моджахедов, в Иране, куда с боями отошел большой отряд мятежников, захвативших пленных и какой-то очень важный груз, а также в Таджикистане, вернее, тогда еще – Таджикской Советской Социалистической Республике, входившей в нерушимый союз братских народов, плечом к плечу идущих в светлое коммунистическое будущее.

Все поездки были связаны со стрельбой, взрывами и пролитием крови, в том числе и в Советском Таджикистане, через который, как с удивлением узнал Кастет, проходил важный канал переброски афганских наркотиков в Европу – в Союзе наркота в ту пору была практически неизвестна. Все поездки совершались без виз и загранпаспортов и преимущественно ночью. Они занимали несколько часов, в течение которых Кастет и его товарищи были очень заняты, так что никаких достопримечательностей и памятников культуры посмотреть не удалось, поэтому впоследствии с чистой совестью он писал в анкетах, что за границей не бывал и, соответственно, ничего не видел.

Глава вторая

Рожденный пить тоже любит девушек

Опять захотелось курить. Кастет слез с подоконника, размял затекшие от долгого сидения ноги и подошел к столу. Налил, залпом выпил полстакана водки, поковырялся пластмассовой одноразовой вилкой в тушенке и полез в стоявшую на стуле спортивную сумку, в которой привез всякое нужное для жизни барахло. Точно, на самом дне сумки лежал блок «Явы».

С удовольствием закурил.

«Пойти прогуляться, что ли, хлеба заодно купить», – подумал Кастет.

Он подошел к окну, выглянул наружу – не идет ли дождь – и увидел стоявшую на набережной девчонку. Прямо напротив его дома. Вдруг нестерпимо захотелось секса, нормального человеческого секса – не поспешных физиологических отправлений с «плечевыми», чем ограничивался он последние месяцы, когда, оставив квартиру Алесе, перебрался жить в гараж. Просто добротного неспешного акта любви, после которого можно полежать, покурить, пуская дым тонкой струйкой в потолок, поговорить о чем-нибудь необязательном с пусть даже случайной подругой.

Он еще раз выглянул в окно: девушка стояла на том же месте, опершись о парапет набережной и глядя в темную ночную воду. Он не видел ее лица, только белый силуэт на фоне черной реки, но представлялась она ему непременно молодой, привлекательной (не красивой – красивые все стервы, суки и бляди), с хорошей фигурой, такой, чтобы ее хотелось тут же раздеть, сперва прижать к себе, сильно, крепко, чтобы почувствовать все впадинки и выпуклости молодого тела, а потом посадить на этот вот подоконник и...

Кастет начал поспешно одеваться.

Блин, а если это пенсионерка какая, пуделька своего выгуливает, вот облом-то будет! Он почти выбежал из парадной. Девушки на месте не было. Кастет оглянулся. Вот она, медленно идет в сторону Кировского. Он бросился вдогонку.

– Девушка! Девушка!

Девушка оглянулась, мордашка – ничего, отметил он сразу, не красавица, но и не урод какой-нибудь отвратительный, ну не любил он трахаться с уродинами, и все тут, даже по пьяни. Фигуру под плащом не прочитать, но высокая, стройная.

Она остановилась, ждала, пока Кастет подойдет.

Чего это она, вдруг смутился Леха, ночь вроде, часа два, а то и три уже, должна бы испугаться, а она стоит, дожидается спокойненько. А если я маньяк сексульный, Чикатило какой-нибудь?!

И вот стоят они лицом к лицу. Девушка смотрит на него вопросительно, а Кастет чего сказать – не знает, заробел как-то.

– Вам не страшно, девушка?

– Нет, – пожала она плечами.

– Вы выпить хотите?

Козел. Козел и мудак, сказал Кастет самому себе. Лучший способ познакомиться с девушкой – предложить ей водки. Особенно в три часа ночи!

Девушка опять пожала плечами.

– Можно и выпить.

– Только у меня хлеба нет.

– А за углом круглосуточный, там хлеба можно купить и вина.

– Вы только вино пьете?

– Вообще – да. Но сегодня можно и водки.

– У вас что-то случилось?

– Случилось, – спокойно сказала она, – но свои проблемы я сама решаю. Где пить будем?

– Может, ко мне? У меня праздник сегодня, новоселье, а я вот один. Увидел вас из окна, решил пригласить. Странно, правда? Не знакомятся так парень с девушкой.

– Ну вы, предположим, не парень, вышли из этого возраста. А познакомиться пора – меня Света зовут, Светлана Михайловна.

– А меня – Алексей Михайлович. А почему по имени-отчеству?

– А я учительница, училка, значит, а училок всегда по имени-отчеству зовут. И мы же знакомимся не как парень с девушкой, чтобы дружить потом вплоть до рождения ребенка, а чтобы выпить. Выпить и разойтись. Так ведь?

– Так точно.

* * *

Она оглядела пустую комнату.

– Я только что переехал, – объяснил Кастет, – ничем еще не обзавелся, стол вот, стулья, да раскладушка.

Упоминание о раскладушке показалось ему неприличным, хотя более неудобного предмета для сексуальных кувырканий и придумать, наверно, нельзя. Девушка Света кивнула, повесила плащ на спинку стула, сама села на другой и вопросительно посмотрела на Кастета.

– Вроде водку пить собирались. Или ты меня все-таки с другими целями заманил? А хлеб тогда зачем?

– Сейчас!

Кастет нашарил в сумке упаковку пластиковых стаканчиков, вскрыл, поставил один перед собой, Светлане подвинул свой – стеклянный, из которого пил весь вечер. Выпили, закусили, отломив по куску хлеба от буханки – нож был неизвестно где.

– Так что у тебя случилось?

– Ничего. У меня случилась жизнь, вот и все.

Кастет налил еще по одной. Так же молча выпили. Кастету стало покойно так, уютно, словно вернулся он из дальнего рейса домой и встретила его жена, Светлана Михайловна, сидят они за столом и пьют не водку, а чай, на полезных травах настоянный, сейчас она расскажет, как дети, как дома, кто приходил или звонил, пока он катался по стране...

– О чем задумался? – Светлана смотрела на него с улыбкой. – У тебя лицо было такое...

– Какое?

– Не знаю. На меня никто так не смотрел. Странный ты...

Она нагнулась через стол, провела рукой по его волосам. Леха невольно заглянул в вырез блузки, увидел маленькие острые груди, и в нем опять проснулся самец.

Девушка почувствовала это, но не отстранилась, а взяла его голову обеими руками и поцеловала в лоб. Леха неловко, через стол, обнял ее, встал, притянул к себе и жадно впился в губы.

Она не отвечала на поцелуи, только слегка приоткрыла рот и, прикрыв глаза, запрокинула голову, отдаваясь его ласкам.

Кастет скользнул ладонями вниз, по спине, крепко сжал маленькие упругие ягодицы. Девушка застонала, не от боли, от удовольствия, и еще крепче прижалась к нему всем телом. Он жадно, сильно мял ее, понимая, что такая боль возбуждает девушку, дает наслаждение. Потом она внезапно отстранилась от него, села опять за стол, тяжело дыша и глядя на него странным, помутневшим взглядом.

– Не надо, ладно? – сказала наконец она. – Не хочется так вот...

– Как? – спросил Леха, хотя и сам все понял. Стало стыдно домашнего бардака и своего неуместного желания.

– Извини, Света, – сказал он, – прости, дурак я, давай выпьем.

– Давай, – согласилась она и подставила стакан.

* * *

Молча, не глядя друг на друга, выпили, разом потянулись к хлебу, встретились руками, отдернули, опять встретились.

* * *

– Бери, – сказала Светлана, – ты первый бери, а то мы так от голода помрем...

Он протянул руку к буханке, накрыл ее ладонь и почувствовал, как по телу пробежали мурашки, которые бывают только от нежности к другому человеку, а не от животной страсти или похоти.

* * *

– Прости меня, – повторил Леха, – живу я как... – он силился подобрать слова, будто говорил на незнакомом себе языке, – одним днем живу, словно помереть завтра собираюсь. Если есть водка на столе, ее сегодня выпить надо, всю выпить, другого случая не будет, есть рядом девушка, значит, немедля в койку ее, только бы не упустить, когда еще случай представится, чтобы с девушкой переспать. Я ж не старый еще, жениться могу, квартира теперь есть, жить будет где, и ребеночка хочу, очень, сына...

* * *

– А у меня сын есть, – сказала вдруг Светлана и, прочитав в его глазах вопрос, добавила: – Он в деревне живет, у бабушки. Недоношенный родился, семь месяцев, ему воздух свежий нужен, молоко парное, а где тут, в городе, парное молоко возьмешь. А я, видишь, осталась, на хлеб себе и ему зарабатываю...

Помолчали. Ее ладонь нагрелась под его ладонью, словно стала частью его руки и сама она – словно его продолжением, с одинаково бьющимся сердцем, таким же ровным, спокойным дыханием. Леху снова окатила волна нежности, и он осторожно убрал свою руку, потому что знал, что сейчас будет, страшился и не хотел этой близкой радости, боясь, что она все испортит и сделает только хуже, потому что лучше быть уже не могло...

Проснулись они уже днем.

Солнце светило вовсю, на набережной было полно людей и машин, в общем – день. Часы у Кастета остановились, у Светланы их просто не было, но точное время их не интересовало – день, значит, день...

Бутылка на столе была пуста, но Кастет – мужик хозяйственный – достал все из той же сумки непочатую поллитровку.

– Будешь? – спросил он у проснувшейся Светланы.

– Не-а, – она лежала на раскладушке, неловко опершись локтем о металлический каркас.

Кастет провел ночь на полу, постелив что-то, наугад вытащенное из коробки с разными постельными тряпками. Тело неприятно ныло от неудобного сна, и было немного стыдно смотреть на Светлану.

– Ты в школу не опоздаешь? – спросил он, просто чтобы не молчать.

– В школу? – удивилась она. – Я тыщу лет назад школу кончила.

– Так долго не живут, – машинально отметил он. – Ты же училка вроде как.

– А! У меня диплом училки, а работаю я в другом месте.

– Где?

– Давай я тебе потом расскажу. Не хочу сейчас об этом, потом, как-нибудь...

* * *

Светлана тоже, видно, стыдилась вчерашней близости, внезапной откровенности со случайным человеком и того, что промелькнуло между ними, вызывая холодный огонь в животе и горячие волны крови, бьющиеся в висках, того, что она уже несколько лет решительно не пускала в себя.

– Ванная у тебя где? – спросила она.

– Там, – неопределенно махнул рукой Леха. – Полотенце возьми.

* * *

Он посмотрел вслед выходящей Светлане и подумал, что неплохо бы оприходовать девчонку по-простому, по-шоферски, так как считал себя уже не офицером или диверсантом, а простым шоферюгой-дальнобойщиком, хотя офицерский или диверсионный секс от шоферского ничем не отличался – то же самое тырканье одной частью тела в другую... Подумал и испугался этой, чужой теперь для него, мысли.

Открыл бутылку, налил, понюхал и отставил стакан в сторону.

– Чума какая-то! Водки не хочется, а ведь надо – полегчает...

Вернулась Светлана, оделась, не садясь, взяла налитый стакан, тоже понюхала и, морщась, выпила.

– Пойду я, проводи...

– Дай мне телефон, – неожиданно попросил Леха.

– Зачем? – спросила она, но тут же испугалась, что может не дать и они больше никогда не увидятся. – Карандаш есть? Пиши.

И она продиктовала номер телефона и домашний адрес.

Кастет проводил ее до дверей, на прощанье она чмокнула его в щеку, помахала рукой и ушла в пахнущий кошачьей мочой полумрак лестницы. Скорее всего, навсегда.

* * *

Днем Кастет прибрал квартиру, допил между делом водку, вздремнул немного на все еще пахнущей Светланой раскладушке, потом притащил из магазина, в котором ночью покупал хлеб, всякой еды и две литрухи водки, потратив на это почти все деньги. По пути позвонил из автомата друзьям, напомнил о вечернем торжестве.

* * *

Вечер и правда получился знатным.

Серега-доктор заехал по пути за Чистяковым, и они загрузили в багажник его старенького, но исправного «мерина» свертки, банки, узелки и даже салатники со вкусной, домашнего приготовления, едой, которую сердобольные супруги друзей совместными усилиями приготовили для «Лешенькиного новоселья», как сказала Марина – жена Петьки Чистякова, некрасивая и оттого, наверное, особенно заботливая бабенка. Впрочем, и докторша Наташа с сочувствием относилась к семейным перипетиям Кастета и искренне порадовалась, когда тот обзавелся наконец собственным жильем.

Поэтому обе спутницы жизни без разговоров отпустили своих мужей на все выходные, изобильно снабдив их едой и справедливо полагая, что у одинокого Кастета с закуской дело обстоит по-холостяцки просто – в лучшем случае хлеб, луковица да соль. Кроме того, праздник без закуски легко мог превратиться в заурядную пьянку, от которой, как известно, один шаг до общения с падшими женщинами и разнузданных оргий, каковые неминуемо приводят к распаду здоровых семей, моральной деградации и, как следствие, стремительному падению на самое дно общества...

Стол получился вкусным и располагающим к неторопливому сидению, дружеским беседам, воспоминаниям и планам на будущее.

Внезапно обнаружилось, что закуски еще полно, у мужиков – ни в одном глазу, а водка непостижимым образом кончилась. Петька быстренько снарядился в магазин.

– За бутылкой! – объяснил он уже из прихожей.

И Кастет с Доктором остались вдвоем.

– Пошли дурака за бутылкой, так он одну и принесет!

– Ну, Петька – не дурак, считай весь вечер еще впереди, да ночь, да два выходных! – Доктор мечтательно улыбнулся. – А там, глядишь, девочек по вызову организуем...

* * *

Доктор Ладыгин, в отличие от своих друзей, был «ходоком», любителем молодого мясца, чему удивляться особо не следовало – на работе за ним вереницей ходили студентки-практикантки сестринского училища и стажерки-терапевты Первого Медицинского.

Практикантки с восторгом слушали молодого респектабельного доктора, восхищенно открывая рот не только в палатах и аудиториях, но и в его приватном кабинете, снабженном, ради удобства посетительниц, не казенной смотровой кушеткой, а добротным, иностранного производства, диванчиком, накрытым, для создания непринужденной обстановки, настоящим восточным ковром, вывезенным капитаном Ладыгиным из непокоренного Афганистана.

Кастет понял, что разговор о телефонных красавицах был затеян не ради красного словца, но Доктор внезапно сменил пластинку.

* * *

– Мы с тобой после Афгана так толком и не поговорили...

– Сам знаешь, то у тебя времени нет, то у меня. Потом все эти заморочки с Алесей, с разменом, знаешь – я ж почти год в гараже жил, пока эта сука размен подходящий искала. Мне-то что было надо – чтобы квартирка моя на Петроградской была, и все. Метраж там, вид из окна, другая ботва – все это по фигу! Но только чтоб отдельная, и чтоб на Петроградской! Ты в моей квартире, на Пушкарской, не был?

– Был один раз.

– Роскошная хата! Деду моему еще до войны дали, он каким-то профессором важным был, я толком не знаю, и он, и бабка еще до моего рождения померли. Старенькие уже были и блокаду всю здесь, в Ленинграде, провели. Деду паек какой-то усиленный положен был, да вещи продавали. Мне батя говорил, что много было старины всякой, мебель, картины по стенам, библиотека хорошая была, золото какое-то.

– Слушай, а почему твои родители умерли, они ж не старые были еще?

– Да я толком не знаю, я ж в Афгане тогда был, это у Алеси спрашивать надо, она с ними жила. А с Алесей после Афгана мы, считай, и не разговаривали, только ругались, ей все денег мало было, визжала – денег давай! Денег давай! Карбованцев, ети ее мать! Она ведь дите родила, пока я интернациональный долг выполнял. От кого – и сама, похоже, не знает. Ребеночек – что, если в мы с Алесей жили нормально, я бы пацана усыновил, и своего бы завели, очень я пацана своего хочу. Годы идут, скоро и стоять не будет, а сына нет. Да и бабы подходящей на примете нет, чтобы с ней о семье да о детях думать. В книжке в какой-то прочитал, в госпитале, – «мне не то чтобы не с кем лечь в постель, мне проснуться не с кем»...

Затянувшуюся паузу прервал дверной звонок.

– Слесарь Чистяков по вашему приказанию явился!

Петька в армии не служил (вовремя отремонтировал военкомовскую «Волгу» и достал дефицитные в ту пору запчасти зятю какой-то шишки из штаба округа), но любил ввернуть в разговор военные словечки, а в гараже щегольнуть дружбой с героями-афганцами.

В одной руке слесаря Чистякова была подозрительно тяжелая сумка, а за другую его руку держалась молоденькая, слегка навеселе, девчонка.

– Вот, это – водка, а это – Наташа! Ее подлые друзья ушли на футбол. Для тех, кто не знает, – сегодня «Зенит» на Петровском играет, они, понимаешь, фанаты, им, понимаешь, футбол важнее этой прелестницы! Мы, может, тоже фанаты, но совсем другого спорта.

* * *

И он потряс сумкой, чтобы все насладились звуками фасованной в стеклотару водки, а потом подергал за руку Наташу, чтобы друзья оценили также и достоинства прелестницы. Наташа потупилась, улыбнулась и едва не упала от Серегиного рывка к столу.

Быстро расселись, выпили по первой, потом еще быстрее – по второй. Водка растворила начальную неловкость, мужики заговорили громко, наперебой, как петухи красуясь перед единственной дамой. Наташа уже открыто разглядывала собутыльников, потом пересела поближе к Кастету, то ли найдя его самым сексуально привлекательным, то ли, наоборот, посчитав импотентом, не способным покуситься на девичью честь, сорвать, так сказать, цветок невинности.

Друзья восприняли ее маневры совершенно спокойно, справедливо решив, что рожденный пить на бабу не полезет. Впереди были целая сумка водки, ночь и два полных выходных.

* * *

Сутки прошли в пьяном угаре. Кастет слабо помнил, как мужики выходили по очереди курить на кухню, наспех выпивали, не закусывая, по стакану водки и снова возвращались в комнату, где их ждала Наташка, все еще не терявшая надежду, что вот сейчас ее будут трахать сразу трое.

Петька еще дважды бегал за спиртным, и ночь оглашалась горячими разговорами на тему взаимного уважения и мужественными хоровыми песнями, в которые вплетался сиплый девичий голосок.

Как и когда они уснули, Кастет не помнил. Очнулся он, сидя на колченогом кухонном стуле, который вчера или позавчера хозяйственно притащил с помойки. За окном клубилась мгла, едва различимая сквозь немытые стекла.

– Вечер, должно быть, – с трудом подумал он и побрел в пугающую тишиной комнату.

Мужики спали на полу, постелив себе что нашли из тряпья, у каждого в изголовье стоял налитый стакан водки.

– Ух ты! – восхитился их предусмотрительностью Кастет.

Наташка сидела за столом, ковыряя вилкой в салате. Стакан она явно уже приняла, и, вообще, вид у нее был очень довольный, сытый.

– Ну, как ты? – спросила она, наливая себе еще с полстакана. – Будешь?

Кастет кивнул и с трудом опустился на стул.

* * *

Только теперь он заметил, что сидит она перед ним голая, и начал ее внимательно рассматривать, пытаясь понять, что же в ней могло привлечь одного из его друзей, а может быть, и обоих сразу. Без одежды она выглядела весьма непрезентабельно, и Кастет мысленно укорил двух почтенных глав семейств и отцов, каковыми являлись Серега и Петька.

Наташка поняла его по-своему и начала озираться, подыскивая место, на которое можно было бы наконец-то завалиться. К счастью, в это время мужики на полу заворочались, сели и разом выпили свои стаканы.

– Как сработались! – опять восхитился ими Кастет.

Наташка снова заворочалась на стуле, явно замышляя что-то похотливое, но ее опередил суровый голос Доктора:

– Девушка, а тебя дома родители не ждут?

– Не-а, – ответила Наташка и добавила по-виннипуховски: – До понедельника я совершенно свободна.

Мужики переглянулись.

– Нам... ну, это... поговорить надо! Дела обсудить!

– Вам водки просто жалко, – она сморщилась, как готовый заплакать ребенок, у которого отнимают любимую игрушку. – Так я могу и не пить водку вашу, очень надо!

Доктор поднялся.

– Нет, дитя мое, давай одевайся, я же тебе, между прочим, говорил, что мы люди серьезные, женатые... Я тебя отвезу куда скажешь, а у нас действительно дела, о которых знать тебе совсем не положено.

Наташка, разочарованно шмыгая носом, принялась одеваться, и через несколько минут они с Доктором вышли, оставив друзей наедине с едва початой бутылью. Кастет и Петька выпили, покурили, а потом еще раз выпили и покурили, время от времени бросая друг на друга довольные взгляды.

Доктор вернулся с бутылкой хорошего, дорогого коньяка и без Наташки.

– Ну, мужики, слава богу, отвязался. Ты-то, Кастет, вчера первый вырубился, а мы еще полночи от этой ссыкухи отбивались. Все ей оргии хотелось... Ладно, хрен с ней. Я вот тут конину купил...

– Надеюсь, ты ее никуда не отвозил, пьяный-то? – озаботился Кастет.

– Нет, ты чего, до метро – и все, сразу к вам. Честно говоря, и пить-то уже неохота, завтра воскресенье. Похмелиться чем-нибудь слабеньким, здоровью полезным, выходиться и – на работу... У тебя-то, Кастет, какие планы?

– На завтра или вообще?

– И так и сяк.

За разговорами допили водку, открыли коньяк, неспешно его смаковали и обменивались вкусовыми впечатлениями.

– Завтрашнюю программу ты очень грамотно изложил, грамотно и доступно, – сказал Кастет, – а в дальнейшем, чувствую я, мужики, новая жизнь у меня начинается, совсем другая! Квартира своя теперь есть, с Алеськой на развод мы подали, через пару месяцев «Камаз» свой выкуплю, я ж с каждой поездки деньги за него вношу, немного уже осталось, и будет у меня своя машина – «Камаз» – не «мерин» какой-нибудь старый!

Кастет хитро посмотрел на Доктора. Тот ухмыльнулся, но промолчал.

– А с машиной, – продолжал воодушевившийся Кастет, – может быть, в «Суперавто» останусь, а то – на вольные хлеба, не решил еще. В общем, по-другому все теперь будет! А у меня к вам, мужики, просьба есть. Завтра мы по докторской программе оттянемся, а в понедельник я с утра – в гараж, тачку готовить, тормоза там, то, се. Во вторник, в ночь, выехать хочу, недалеко, под Москву, и попутный груз будет, диспетчерша сказала, так что за неделю максимум обернусь, а вам я ключи оставлю от квартиры. Первое, чтобы ключи у вас были, мало ли что, от жены, например, заныкаться, а второе, задумка у меня есть, хочу в эту вот стену швеллер вмазать, а на него – телик поставить, я у пацана одного видел, когда в «Скипетре» служил. У него сексодром устроен, а из стены железяка торчит, и на ней телик – кайф! Железяка у него, правда, фирменная какая-то, хромированная, с причиндалами всякими, но мы – люди не гордые, и швеллером обойдемся, главное – надежно. Швеллер я притащил, на кухне лежит, стенку проверил – капитальная, несущая, толщины не знаю, но кирпича два точно будет. Оттого, слесарь Чистяков, будет у меня к тебе просьба – время будет, сделай для меня эту штуку со швеллером. У тебя наверняка инструмент нужный есть – перфоратор, болгарка, чего там еще понадобиться может...

– Это – будь спок! – кивнул Петька. – Инструментом укомплектован – выше головы! Сделаем, и Доктора припашу, чтобы мне не скучать тут. За полдня легко управимся, правда, Док?

– Точно. Сделаем, Кастет, пока ты катаешься. Вернешься – готовь литруху надежным и верным товарищам.

– Да я для товарищей и пять литрух приготовить могу, – надулся Кастет. – Что я – жаба, что ли?

И они принялись обсуждать, кто, кому и когда позвонит, какой инструмент понадобится, на какой высоте лучше поместить швеллер и другие детали, слушать которые Кастету было совсем не нужно.

Поэтому он потихоньку оделся и пошел в магазин за очередной бутылкой...

Глава третья

Ментовские сокровища

Свободный день у обоих друзей выдался аккурат посреди недели, в среду.

Кастет, как и обещал, ушел в рейс во вторник вечером, квартира была свободна, и Петька Чистяков приехал с самого утра, предупредив жену, что будет работать у Кастета. Адреса, однако, он предусмотрительно не оставил, держа в уме возможность пользоваться при необходимости этой хатой.

«А чего, – думал Чистяков, раскладывая инструмент, водку и закусь, – работы – раз плюнуть. Штробу пробить, швеллер вмазать да телевизор подвесить, и все – весь день свободен, а там, глядишь, и до утра остаться можно...»

Петька сел за стол, достал бутылку пива, открыл ее и принялся медленно, с наслаждением, пить, похрустывая чипсами. Хороший впереди день, спокойный, без всей этой ненужной для дела суеты, что царила обычно в автомастерской.

Богатые клиенты, приезжавшие на иномарках, требовали быстрого и немедленного обслуживания и при этом в технике ничего не понимали. Ну как объяснить такому кадру, что за десять минут заменить прокладку головки блока практически невозможно? Еще тяжелее было с пенсионерами, которые в машинах разбирались, даже по Петькиному мнению, слишком хорошо, лезли с советами, сравнивали цены на ремонт и запчасти с советскими временами, устраивая скандал из-за каждого рубля, хотя, по приказу шефа, пенсионерам и инвалидам делались значительные скидки, при дорогостоящем ремонте они иногда даже не оплачивали работу, только запчасти. Все равно после ухода очередного старичка-ветерана Петька чувствовал себя оплеванным и непонятно в чем виноватым.

Чистяков глянул на часы – скоро и Доктор подъедет, надо хоть что-то до него сделать. Разметил место под штробу, отошел подальше, прикинул, перенес разметку левее и выше, снова отошел – нормалек!

Между делом он хлопнул полстакана водки и решительно отставил бутылку подальше от себя – работа еще впереди. Поколупал ногтем стену, хмыкнул – кирпич старый, царской еще выделки, раствор, говорят, чуть ли не на яйце замешивали, но и Петька не лыком шит.

Инструмент у него был «бошевский», профессиональной серии, не для новичков деланный, которым раз в год дощечку какую просверлить надо, а для мастеров, кому с разным материалом работать доводится. Потому в успехе Петька не сомневался, разве что немного дольше выйдет, но спешить особо некуда...

Протянул удлинитель, снарядил перфоратор нужным буром, проверил на холостом ходу – все путем! – и за дело. А дело простое – долби и долби себе, только перфоратор-долбилку держи ровно, да не упади от перепития.

Рассуждения эти очень Петьку обрадовали, поднажал он на перфоратор и вдруг ткнулся лицом в стену – бур провалился в какую-то полость.

Е-мое, неужто стену насквозь прохерачил!?

Петька вытащил бур, прикинул его длину. Нет, не может быть, кладка не советская, этого бура насквозь не хватит. Заглянул одним глазом в дырку – темно. Тайник там какой, что ли?

А чего, дело возможное, жил какой-нибудь генерал, поживал да добра наживал, а тут – трах-бах! – революция! Бежит солдат, бежит матрос, стреляя на ходу, а золотопогонник приссал и золотишко свое да брюлики в стенку заныкал.

* * *

Чего дальше с генералом было, Петька не придумал, может, за границу убежал, может, геройски погиб на фронтах Гражданской войны... Факт, что тайник нетронутым остался, Петькиного перфоратора дожидаючись. Сел Петька за стол, газетку откинул, еще полстакана принял, но не для пьянки, а от волнения. Закурил, глядя на таинственную дырку в стене, руки дрожали, пепел сыпался на пол...

Не жадность в нем взыграла – человек он обеспеченный, хороший автомеханик буквально на вес золота, квартира, тачка неслабая, все есть, даже пресловутый счет в банке, не жадность это – романтизм детский в нем аукнулся.

Пираты Карибского моря, Остров сокровищ, скелет в шкафу, хотя это уже, кажется, из другой оперы, в общем – пиастры, черепа и говорящие попугаи...

* * *

Воткнув окурок в пустую консервную банку, Петька схватил «боша» и, как Стаханов, устремился на рекорд. Быстро расковырял дыру нужных габаритов, выгреб кирпичную крошку, даже пыль выдул, поглядел в темноту – не видно, а рукой пошарил – что-то гладкое, металлическое.

Петька сел прямо на пол.

– Во, бля!

Буквально до последней минуты он надеялся, что нет тут никакой тайны, нет никаких пиастров и черепов, все давно нашли во время капремонта, ранних или поздних перепланировок. Может, конечно, щиток электрический с той стороны вмонтирован, но и на это надежды было мало, Петька уже прикинул, что там квартира, а не площадка лестничная.

Из прихожей послышался звук ключа, ворочающегося в дверном замке, и Петька, выскочив в прихожую, быстро втащил в квартиру задержавшегося на пороге Доктора, в одной руке которого была сумка с водкой, а в другой – небольшой телевизор «Самсунг» в фирменной упаковке.

Доктор, удивленно уставившись на Петьку, осторожно высунувшегося на лестницу, спросил:

– Ты это чего?

Петька тихо затворил дверь, навесил цепочку, задвинул амбарный засов, оставшийся еще с беспокойных революционных времен, и, не говоря ни слова, поманил Доктора в комнату.

Подведя ничего не понимающего приятеля к дыре, Петька сказал:

– Сунь руку.

Доктор с подозрением посмотрел на Петьку, но тот, аж сморщившись от такой тупости старого товарища, повторил:

– Сунь, не бойся. Там кое-что есть.

Доктор, не отводя взгляда от Петьки, подтянул рукав и осторожно, чтобы не испачкаться в кирпичной пыли, засунул руку в корявую дыру.

Когда он нащупал там гладкую сталь, на его лице отразилось недоумение, а потом он, прищурившись, спросил:

– И что это такое?

– Это ты у меня спрашиваешь? – с достоинством ответил Петька.

Налив по полстакана водки, он взял посуду в обе руки и, повернувшись к Доктору, сказал:

– Вот ты у нас интеллигент, ты и думай. У меня, конечно, тоже есть свое мнение, но нужно же и тебя послушать, может, чего умного скажешь.

Доктор задумчиво отряхнул с ладоней кирпичную пыль, затем так же задумчиво принял из Петькиной руки стакан, потом посмотрел на приятеля и сказал:

– Недостаточно информации. Надо расширить отверстие.

Потом он качнул стаканом и произнес, глядя на таинственную дыру:

– Ну, будь здоров.

– Будь здоров, – ответил Петька, и они выпили.

Закурив, они долго смотрели на дырку в стене, с умным видом выпуская дым в разные стороны, потом Петька решительно заявил:

– Если мы будем ждать, дырка сама не увеличится.

Произнеся это, он схватил бур и за десять минут раздолбал стену так, что теперь в дыру можно было бы пролезть целиком, но... Когда улеглась пыль, приятели увидели перед собой гладкую стальную поверхность, так что пролезть было просто некуда.

Посмотрев на сталь, поцарапанную кое-где буром, Петька спросил:

– Ну и что теперь думает интеллигенция? Мы, простые автослесари, считаем, что по такому случаю необходимо выпить.

* * *

Против такого заявления Доктору возразить было нечем, и они выпили.

Когда алкоголь начал действовать в мозгу представителя интеллигенции, которую Ленин почему-то считал дерьмом, Доктор закурил и сказал:

– А интеллигенция думает вот что. У тебя есть сверло восемь миллиметров?

– В Греции все есть, – гордо ответил Петька. – А зачем?

– А затем, что нужно просверлить вот здесь, – и Доктор ткнул в нужную точку пальцем, – небольшое и аккуратное отверстие.

– Легко! – сказал Петька и полез в темно-зеленый пластиковый футляр от дрели-перфоратора, где в специальном зажиме имелась коробочка со сверлами.

А Доктор в это время открыл свой антикварный докторский саквояж, по случаю купленный в комиссионке, и достал из него небольшую коробку с заграничными надписями на ней.

* * *

Петька, зажав в патроне перфоратора сверло, с интересом следил за манипуляциями Доктора, который вынул из заграничной коробки странное устройство, представлявшее собой длинную гибкую трубку с окуляром на одном конце и какими-то проводочками, уходившими в глубину коробки.

– А это что? – спросил Петька, заинтригованный действиями приятеля.

– Эх ты, темнота! – усмехнулся Доктор. – Я кто?

– Ну, доктор, – ответил ничего не понимающий Петька.

– Правильно, – кивнул Доктор. – А какой доктор?

– Ну, желудочный, – ответил Петька.

– Сам ты желудочный! – возмутился Доктор. – Я, чтоб тебе было известно, – гастроэнтеролог, а это – гастроэнтероскоп!

И он потряс перед носом Петьки трубкой с окуляром.

– Ну и что дальше?

Возмущенный такой вопиющей безграмотностью лучшего друга, Доктор сунул гастроэнтероскоп в саквояж и сказал:

– Надо выпить. А то я сильно расстроюсь от твоей дремучести.

– Выпить? Давай, – Петька радостно поддержал такое хорошее начинание, – но ты мне все-таки объясни, что это за хреновина.

И он ловко разлил водку по стаканам.

– Это, брат автослесарь, – председательским тоном начал Доктор, – не фунт, понимаешь, изюма.

Он выпил водку и, морщась, схватил соленый огурец.

– Это, – продолжил он уже нормальным голосом, – стекловолоконная оптика. То есть – световод, который вставляется больному в пасть и просовывается в его желудок. И доктор наблюдает, что у этого больного в желудке делается. А поскольку там, в желудке, темно, то на конце этого гибкого зонда имеется еще и микроскопическая лампочка. И мы сейчас просунем гастроэнтероскоп в отверстие, которое ты так еще и не просверлил, и посмотрим, что там есть. Понял?

– Понял, – ответил восхищенный такими научными чудесами Петька и, схватив дрель, в мгновение ока проделал в стальной пластине отверстие.

* * *

Дунув на сверло, как в ствол кольта, он сказал:

– Пожалте бриться. Сувай туда свой хреноскоп.

– Хреноскоп иначе называется, – с достоинством ответил Доктор и, осторожно введя кончик гибкой трубки в отверстие, приник глазом к окуляру.

Затаив дыхание, Петька следил за его действиями, а Доктор, поворачивая прибор под разными углами, просовывал его все глубже и глубже. Наконец, насмотревшись на то, что было за стальной пластиной, он оторвался от окуляра и посмотрел на Петьку совершенно ошалевшими глазами.

– Ну, что там? – нетерпеливо спросил Петька, переминаясь с ноги на ногу, будто ему приспичило в туалет.

– Бля... – совсем неинтеллигентно промычал Доктор. – Еп та...

– Ну?!!

– Налей-ка водочки, – очнулся наконец Доктор.

Петька схватил бутылку и, разливая водку по стаканам, спросил:

– Труп, да?

Доктор посмотрел на него, как на идиота, и усмехнулся:

– Да нет, Петька, не труп. Хуже.

Петька быстро выпил водку, поставил на стол стакан и решительно заявил:

– А ну, дай-ка я сам посмотрю!

– Пожалуйста! – И Доктор отошел в сторонку. – Только не упади в обморок.

– Не ссы, – ответил Петька и, пригнувшись, приложил глаз к окуляру.

То, что он там увидел, было, конечно же, вовсе не трупом.

* * *

Гастроэнтероскоп не мог взять сразу все изображение, но, ворочая им из стороны в сторону, Петька сложил в голове разрозненные фрагменты и наконец охватил всю картину целиком.

На металлических полочках вмонтированного в толстую кирпичную стену сейфа в идеальном порядке были разложены пачки американских долларов, перетянутые банковскими бандеролями, такие же банковские упаковки валюты «евро», виденной Петькой только по телевизору, полотняные мешочки, в которых могли быть и драгоценные камушки, и приисковый песок, какие-то бумаги в пластиковых папках, две стопки паспортов – российских, нового образца, и для загранпоездок, два пистолета, один из которых был с глушителем, и еще что-то в коробочках и бумажных, перетянутых тонкими цветными резинками пакетах.

Небольшой сейф был забит полностью.

Петька оторвался от окуляра, выпрямился и, посмотрев на Доктора, сказал:

– Ну, бля...

Доктор невесело засмеялся и ответил:

– Вот и я говорю...

Вытащив гастроэнтероскоп из отверстия, Петька осторожно протянул его Доктору, тот убрал его в футляр, а потом оба снова уставились друг на друга. Водка, выпитая ими на протяжении этого вечера, не действовала, потому что после увиденного нервы у обоих были на пределе, а это, как известно, мешает нормальному усвоению ценного напитка. Однако дело можно было поправить ударной дозой, и Петька, покосившись на развороченную стену, сказал:

– Давай-ка еще по одной, а то меня что-то не берет.

– Давай, – согласился Доктор.

Выпив и закурив он сказал:

– Я пошел.

– Куда?

– К соседям. Это же квартира, там кто-то живет. Пойду и объясню все. Мы же не можем подставить Кастета! Да ты не ссы, все нормально будет, – успокоил он Петьку, но особой уверенности в его голосе не было.

* * *

В чью бы тайну они ни проникли, это может и даже обязано выйти им боком. И очень повезет, если удастся просто откупиться. Чем больше думал об этом доктор Ладыгин, тем страшнее ему становилось.

Он вышел на улицу, долго соображал, в каком подъезде вход в сопредельную квартиру, зашел в одну парадную, в другую, наконец оказался во дворе, там нужный подъезд определился сразу – добротная, чуть ли не красного дерева, дверь, над ней две камеры слежения на шарнирных головках, приступок перед дверью – гранитный, окруженный нарядной плиткой.

К тому же во дворе обнаружилась небольшая автостоянка, замкнутая кованой, явно ручной работы, решеткой, которую охраняли аж два камуфляжника – один в элегантной будочке у въезда, другой гулял по периметру, положив руки-лопаты на короткоствольный автомат явно не отечественного производства. Для полного счастья в уголке паркинга примостилась немаленькая, весело раскрашенная будка, откуда торчала голова и лапы здоровенного черного пса, при взгляде на которого из памяти напрочь улетучивалась фраза «собака – друг человека».

Все это вышибло из Доктора остатки оптимизма.

* * *

На негнущихся ногах он подошел к роскошной двери, камеры повернулись в его сторону, вежливый металлический голос сказал:

– Я вас слушаю.

Ладыгин поискал взглядом, куда можно отвечать, не нашел. Голос повторил:

– Говорите, я вас слушаю!

– Понимаете, мы – строители, работаем в квартире одиннадцать этого дома, на третьем этаже. Нам надо проложить проводку в стене, примыкающей к одной из квартир вашего подъезда, и хотелось бы знать, не побеспокоим ли хозяев этой квартиры.

Невидимый собеседник помолчал, похоже, сверялся с поквартирным планом дома, наконец сказал:

– Не побеспокоите. Виктор Палыч – на службе, возвращается поздно.

– А жена там, дети? – непонятно зачем спросил Ладыгин.

– Сейчас никого нет, так что работайте спокойно, только стену насквозь не пробейте, – напоследок позволил себе пошутить невидимый охранник, и его шутка показалась Доктору весьма неуместной.

* * *

Отойдя от богатого подъезда, Доктор остановился и задумался.

Что делать дальше – мрак.

Ждать неведомого Виктора Палыча? Так мужик одинокий, не бедный, может и вообще не прийти ночевать, а ну как придет пьяный. Да с быками, которые голову оторвут сразу, без объяснений. В общем, пребывал сейчас Сергей Ладыгин в состоянии сильнейшей озабоченности, и лучшее, что смогло прийти ему в голову, это идея пойти и взять в ближайшем ларьке пивка для себя и для Петьки.

Хватит водку трескать.

Кивнув сам себе, Доктор вышел из двора и направился в сторону ярко светившегося ларька. Подойдя к амбразуре, из которой доносилась трескучая музычка, сопровождавшая нытье какой-то очередной сопливой звездочки, он полез в карман за деньгами, и в это время кто-то бесцеремонно отпихнул его в сторону.

Чуть не упав от неожиданности, Доктор восстановил равновесие и увидел перед собой спины двух молодых парней, которые, не обращая на него никакого внимания, прилипли к окошку и, пошло любезничая с продавщицей, заказывали напитки.

* * *

Чувствуя, что нервы вот-вот откажут ему, Доктор неприятным голосом поинтересовался:

– Не терпится, что ли?

Один из парней небрежно оглянулся и, окинув Доктора презрительным взглядом, сказал:

– Что, мужик, проблемы ищешь? Сейчас найдешь.

Кровь ударила в интеллигентную голову Сергея Ладыгина, и он, чувствуя себя готовым сорваться с собачки курком, ответил:

– Похоже, что это вы, щенки, нашли себе проблемы.

И уже приготовился, как в давние школьные времена, без затей дать молодому бычку прямо в нос. Этот простой прием был безотказным.

Но все получилось совсем не так.

Парень резко схватил Доктора за куртку и, лишив его возможности действовать, потащил за ларек.

Его приятель, оглянувшись, бросил продавщице: «Щас, Галчонок, обожди минутку» – и присоединился к происходящему, больно двинув Доктора тяжелым кулаком в бок.

Дело запахло керосином.

Поняв это, Доктор попытался вырваться из крепких рук, но не тут-то было. Держали его надежно и сноровисто, и в глазах двух молодых подонков плескалась радость скорой расправы над слабым. А уж то, что Доктор в это ситуации оказался явно слабейшей стороной, не требовало никаких доказательств.

И быть бы Доктору избитым да и наверняка ограбленным, но Фортуна неожиданно повернулась к нему лицом. Это выразилось в том, что около ларька неожиданно остановился обшарпанный милицейский «уазик», и из распахнувшейся двери лениво вылезли два мента в бронежилетах и с короткими автоматами.

Нападавшие тут же попытались изменить ситуацию, изобразив, что двое приятелей по-товарищески обнимают третьего, но наметанный глаз сержанта с автоматом мигом разобрался в происходящем. Шагнув к застывшей скульптурной группе, мент поинтересовался:

– В чем дело?

– Все путем, начальник, – бодро ответил первый парень.

Второй, радостно посмотрев на Доктора, спросил у него:

– Правда, все в порядке, брат?

При этом в его глазах была недвусмысленная угроза, а кроме того, он незаметно ткнул Доктора кулаком в спину, что означало – только вякни, падаль, мы тебя потом порвем на части.

Но Доктор на такие штуки не покупался, поэтому, вырвавшись из дружеских объятий, поправил куртку и сказал, глядя в глаза второму:

– Я тебе не брат, гнида.

Возможно, в обычных обстоятельствах он обошелся бы без «гниды», но самообладание уже почти отказало ему, и он мечтал, чтобы в его руках сейчас оказался один из тех пистолетов, что лежали в сейфе, вмурованном в стену.

Взяв себя в руки и глубоко вздохнув, он повернулся к менту и сказал:

– Они напали на меня, и я не знаю, что было бы, если бы вы не приехали так вовремя.

Мент внимательно посмотрел на него, кивнул, пошевелил автоматом и ответил:

– Зато мы знаем.

Он повернулся к молчавшим парням и сказал:

– Оба в машину, уроды!

Второй мент в это время зашел сбоку.

Уроды, бросая на Доктора злобные взгляды, полезли в тесный собачий ящик, который располагался в задней части «уазика», а Доктора пригласили в кабину, где он устроился на кочковатом сиденье рядом с водителем.

– Куда мы едем? – поинтересовался Доктор, когда «уазик» затрясся по неровному асфальту.

– Да вы не беспокойтесь, – ответил мент и закурил, – мы едем в отдел, это недалеко. Оформим все, как надо, и через полчасика отпустим.

– Кого?

– Вас отпустим.

– А этих?

– Этих? Этих мы уже не в первый раз берем. Вам повезло, что мы вовремя подъехали. А нам не повезло. Вот если бы мы взяли их, когда они из вас уже инвалида делали – другое дело. По ним давно тюрьма плачет. А так – придется их тоже отпустить. Но не сразу.

– Пристрелить бы их, – с неожиданной для себя злобой выпалил Доктор и сам испугался своих экстремистских речей.

Сержант грустно вздохнул и сказал:

– Нельзя. К сожалению.

* * *

Милицейские формальности заняли минут двадцать.

Пока составлялся протокол, оба уличных хулигана сверлили Доктора многообещающими взглядами, но он, успокоившись и прикинув собственные связи, а также ранг этих двух бакланов, сказал:

– Ты на меня не пялься, гнида. Это только я сам такой слабый, что не мог вас урыть на месте. Но я – доктор, и хороший доктор. И у меня лечатся люди, которым сильно не понравится то, что вы на меня поперли. И эти люди просто раздавят вас, как тараканов. И еще вы друг у друга сосать будете.

Составлявший протокол мент посмотрел на Доктора и спросил:

– Вы это серьезно?

– Серьезно, – кивнул Доктор.

Мент взглянул на притихших подонков и сказал:

– Да-а-а... Не повезло вам, пацаны. Не на того прыгнули. Мы-то вас отпустим, а вот он...

И мент кивнул на Доктора.

Доктор, до которого только сейчас дошло, что он и на самом деле имеет связи, которые могут пригодиться в такой ситуации, пожал плечами и сказал:

– Вы мне их паспортные данные оставьте...

– Не имеешь права, начальник! – моментально отреагировал один из хулиганов.

– Правильно, не имею, – согласился мент, – не имею, а все-таки сделаю. А вот что ты будешь делать? Жаловаться? Давай жалуйся, я тебе потом жалейку оторву.

Хулиган сник, а лейтенант подвинул к Доктору протокол и сказал:

– Вот, распишитесь – и свободны.

Доктор бегло просмотрел бумагу и расписался внизу.

Посмотрев на его роспись, лейтенант протянул Доктору его паспорт и сказал:

– Все, можете идти. А с этими, – и он многозначительно посмотрел на неудачливых бандитов, – мы еще поговорим маленько.

Заглянув в паспорт, Доктор увидел в нем вложенную бумажку с адресами и фамилиями нападавших.

Кивнув лейтенанту, он встал и сказал:

– Всего доброго.

После этого он направился к двери и, остановившись на пороге, пообещал:

– А с вами, уроды, мы скоро увидимся.

Ответа не последовало, и Доктор вышел на улицу.

Остановившись под фонарем, он закурил, потом достал из кармана паспорт, вынул из него бумажку с адресами и пустил ее по ветру. Ему совершенно не нужны были эти два отморозка, и он вовсе не собирался ввязываться в их поиски и наказание.

Сейчас у Сергея Ладыгина были другие, более важные заботы.

Первая – пиво для себя и для Петьки, который наверняка уже беспокоится по поводу столь долгого отсутствия товарища, вышедшего на минутку, а вторая, конечно же, была намного важнее первой и касалась злосчастного сейфа в стене.

Доктор вздохнул и направился к тому самому ларьку, от которого полчаса назад его увезли менты, впервые в его жизни оказавшиеся для него полезными.

* * *

Позвонив во второй раз и не дождавшись никакой жизни за дверью, Доктор пожал плечами и, переложив пластиковый мешок с пивом в другую руку, полез во внутренний карман за ключами. Войдя в квартиру, он громко позвал:

– Петька, мать твою, ты что – вырубился, что ли? Тогда пива не получишь!

Но, войдя в комнату, он вдруг почувствовал, что ноги неожиданно ослабли.

Так же неожиданно ослабли и руки, и следствием этого явилось то, что мешок с пивом выскользнул из безвольно разогнувшихся пальцев и с громким стуком ударился об пол. Вздрогнув от лязга полных бутылок, Доктор беспомощно огляделся, а потом его взор возвратился к тому, что так сильно подействовало на него.

Дыра в стене выглядела как и раньше, но теперь в ее глубине не было видно стальной плиты, скрывавшей деньги, пистолеты и бумаги. Кусок стали толщиной около сантиметра был выпилен болгаркой, валявшейся тут же, и стоял, прислоненный к стене. Внутренность открывшегося взору Доктора сейфа была пуста.

Доктор огляделся, ожидая увидеть Петьку, спрятавшегося под столом или в сталинском трехстворчатом шкафу, и тут мозг его отключился, будто от перегрузки выбило неведомые предохранители. Тело Ладыгина двигалось по комнате, перекладывало оставленный слесарем инструмент, наливало и пило водку, безвкусно заедая колбасой, делало какие-то другие движения руками и ногами, не имевшие никакой цели и смысла, а мозг в это время помалкивал, забившись в дальний закуток черепа и дрожа от страха.

Из ступора его вывел дверной звонок.

Петька вернулся!

* * *

Доктор вскочил со стула, на котором, оказывается, сидел, метнулся было к двери, замер на пороге. А если это ОНИ нашли вскрытый сейф и теперь идут разбираться? Доктор заметался по комнате. Снова раздался звонок, как-то зловеще, угрожающе.

Ладыгин замер.

Не пущу!

Хотя, что ИМ эта дверь, вышибут в момент, надо открыть, попытаться объяснить, оправдаться... Я же не скрылся, не убежал, жду, чтобы все рассказать! Надо открыть!

Он бросился к дверям, снова зазвенело, и он крикнул:

– Сейчас! Сейчас!

Распахнув дверь, Доктор замер, ожидая чего угодно – ножа, пули, удара...

Но за дверью стояла всего лишь та самая уличная шлюшка Наташка, которую они так и не трахнули в прошлый раз.

– Проходи, – машинально сказал Доктор и посторонился, пропуская ее в квартиру.

К нему вдруг вернулось привычное ощущение жизни – мозг принялся за работу.

– Давай выпьем! – Он налил по полному стакану себе и Наташке, залпом выпил, словно кусок хлеба отломил колбасы, поудобнее устроился на стуле и только тогда увидел листок бумаги с корявыми карандашными буквами:

«Серега, я забрал все. Спрячу в надежном месте. Если что – вали все на меня. Встретимся. П. Ч.»

* * *

В конце послания карандаш сломался, буквы были просто процарапаны, подпись едва угадывалась. Ладыгин еще раз перечитал записку.

Так, думал за него мозг, Петька жив, «сокровища» целы. Теперь – во-первых, самому остаться в живых, во-вторых, найти этого долбаного Чистякова; в-третьих, вернуть все владельцу. Дальше будет видно. Будущее, как пишут в романах, покажет.

Ладыгин еще больше повеселел. Наташка сидела напротив, одной рукой теребя верхнюю пуговицу какой-то своей девичьей одежды, в другой – держа полный стакан водки.

– Что-то интересное? – спросила она, показывая глазами на записку.

– Интересное? Да, пожалуй... А скажи-ка мне, Наталья, где ты живешь?

– Здесь, рядом, на Каменноостровском.

– А с кем живешь? С родителями?

– Ну! Только их сейчас нету, они в командировке. Геологи они, нефть ищут, вернутся месяца через два. А то и три.

– Так ты что – одна, что ли?

– Не, не одна. Бабушка еще есть, папина мама. Только она отдельно живет, тоже рядом, на Вяземском, я к ней обедать хожу, пирожки делает – обалдеть!

– А в квартире ты одна сейчас?

– Не, не одна. Кот еще рыжий. Большой такой, зараза, корми его, рыбу покупай, «Китикет» всякий, кашу овсяную вари. Делать мне больше нечего!

Ладыгин уже знал, что делать, и спросил:

– А можно я у тебя пару дней поживу? Я заплачу, ты не думай...

– Деньги у меня есть, мне шнурки оставили, чтобы я кота кормила, и так, ну жила чтобы. И мужчина мне один деньги дает, когда я к нему в гости прихожу, подарки всякие дарит. Нет, ты не думай, он – хороший, только старый уже, ему лет сорок, наверное, и с причудами – музыку всякую слушает, типа Чайковского, просит, чтобы я голой ходила, а мне холодно, может быть!

Наташка сидела, опершись подбородком на тощий кулачок и глядя в потолок.

Дяденьку вспоминала, наверное.

– Так можно, поживу я у тебя?

– А чего, поживи, и мне веселее будет...

Ладыгин задумался, но думал недолго и наконец сказал:

– Ладно, все. Пошли к тебе.

Глава четвертая

Когда пахнет жареным

По пути они купили водки, пива, еды всякой, включая пельмени, яйца, хлеб и масло бутербродное «Славянское», «Вискаса» купили коту-заразе и еще много всяких продуктов, что именно – Ладыгин не помнил, потому что думал только о том, как бы поскорее уйти от страшного дома с вооруженными охранниками, черными собаками и Виктором Павловичем, который обычно поздно возвращается домой.

Наташку же охватил бабский покупательский зуд, она переходила из отдела в отдел, возвращалась туда, где уже дважды что-то покупали, и находила там нечто необычайно нужное именно этим вечером, без чего все предыдущие покупки были просто напрасной тратой денег, заглядывая при этом в глаза Доктору и ожидая, что он оценит ее хозяйственность и практическую сметку.

Ладыгин соглашался на все, в нетерпении, как конь, переступая ногами.

Наконец, когда все, что только возможно, было куплено, включая два килограмма мяса, пакет «гороха лущеного колотого» и здоровенную упаковку прокладок «Олвейс», они вышли из магазина, дошли до Каменноостровского проспекта, и только тогда Ладыгин вздохнул спокойно.

Почему-то именно этот поворот, когда злосчастный дом скрылся из вида, был для него границей, перейдя которую он почувствовал себя в безопасности.

* * *

Наташка по пути рассказала много интересного о преимуществах в эксплуатации прокладок «Олвейс» перед прочими аналогичными изделиями, о некоторых отзываясь с использованием очень грубых идиоматических выражений.

Несмотря на то что Ладыгин успешно окончил Военно-медицинскую академию имени С. М. Кирова, прошел постдипломную адъюнктуру и имел довольно обширную практику, из Наташкиного рассказа он узнал массу любопытных подробностей об особенностях анатомического строения женских половых органов. Также он узнал о совместимости или несовместимости этих органов с разными типами прокладок, а еще услышал массу конкретных рекомендаций в адрес производителей наименее удачных, по мнению Натахи, образцов – вроде совета «засунуть себе в задницу».

Вообще, все это излагалось простыми девичьими словами, которых, правда, было немного, но употреблялись они с необычайной изобретательностью, особенно в разделе, посвященном установке и изъятию прокладки из мест, для нее предназначенных...

* * *

Увлеченные такой на редкость познавательной для Доктора беседой, они быстро добрались до Наташкиного дома и вошли в квартиру, по сравнению с которой костюковское жилище представлялось образцом чистоты, комфорта и домашнего уюта. Под ноги тотчас с душераздирающим мяуканьем бросился здоровенный рыжий кот, принялся рвать когтями пакет с двумя килограммами мяса.

– Это он голодный, – объяснила поведение животного Наташа.

С трудом удалось вырвать один килограмм из лап хищника, второй же последовал вместе с заразой-котом под диван, откуда сразу же послышалось громкое, с завыванием, чавканье, вообще-то не свойственное представителям семейства кошачьих.

* * *

– Жрет, – сказала Наташа, – голодный, вот и жрет.

* * *

С котом все было понятно, оставалось уточнить всякие мелочи вроде того, как вернуть ценности владельцу и, по возможности, остаться при этом в живых.

– Телефон у тебя есть? – спросил Ладыгин.

– Ну! – невнятно ответила Наташка.

Она, раздеваясь, запуталась в одежде, хитро обмотавшейся вокруг головы, поэтому голос напоминал саундтрек фильма ужасов.

– Где?

– В коридоре, – понял сквозь одежду Ладыгин и пошел в коридор.

Его обогнала раздевшаяся Наташка, изящно оттопыривавшая при ходьбе костлявый тазобедренный сустав. Проследив за тем, как она скрылась в ванной, Доктор набрал номер Петьки Чистякова.

Трубку сняла Марина.

* * *

– Ой, Сергей Павлович, а вы разве не с Петенькой?! Он мне сказал...

– Я знаю, Мариночка. Дело в том, что он отлучился и не сказал куда, может быть домой...

– Нет, Сергей Павлович, он мне сказал...

– Я знаю, Мариночка. Он не звонил?

– Нет, Сергей Павлович! Он мне...

– Спасибо, Мариночка! Я перезвоню вечером. Передай Петру, когда придет, чтобы ждал моего звонка.

– Конечно, Сергей Павлович! Он...

– Всего хорошего, Мариночка!

Мимо опять прошествовала Наташа, пришлось возвращаться в комнату. До вечера было еще далеко...

* * *

Наташка сидела на краю стола, между поломанным на куски хлебом и пустыми скорлупками куриных яиц, которыми доктор запивал водку. Ладыгин только что выпил очередные полстакана и прислушивался к событиям, происходящим внутри организма.

Пора завязывать со всем этим, медленно думал он, не мальчик уже...

Водка, секс, секс, водка... В таких количествах и такого качества... Это уже не приключение, это уже работа. За это деньги надо платить.

* * *

Наташка болтала не очень чистыми ногами со следами застарелого педикюра и бросала на Ладыгина влюбленные взгляды.

– Наташка, а тебе сколько лет?

– Тебе по правде, или как?

– Давай – или как.

– Семнадцать.

– Да?! – удивился Ладыгин.

– Ну. Почти...

– А по правде?

– Пятнадцать... Скоро исполнится... Через полгода... Да ты не бойся, я уже давно трахаюсь, год, наверное, или два. У меня даже аборт один был. Почти...

– Что значит «почти аборт»?

– Ну, я думала, что беременна, а оказалось – нет, а я уже аборт делать хотела.

Ладыгин вздохнул и пошел опять звонить Чистякову.

Ответила опять Марина.

– Сергей Павлович, это вы? Я уж вся извелась, Петеньки все нет и нет. Я и на работу ему звонила... Они сказали, что он позвонил днем и предупредил, что завтра не выйдет. Представляете, на работу позвонил, а домой – нет! Я весь день от телефона не отхожу, что делать – не представляю...

Марина явно приготовилась заплакать.

– Мариночка, а он не мог поехать к кому-нибудь? К родственникам, друзьям, к теще, наконец?

– Я всех обзвонила, Сергей Павлович! Всех! – Марина заплакала.

– Ну, ну, Марина! Что ты! Ничего же не случилось! Погуляет мужик и вернется.

– Что вы, Сергей Павлович! – Марина сквозь слезы возмутилась. – Петенька – он не такой, он за двенадцать лет ни на кого не посмотрел даже, а вы – загулял!

– А на дачу он уехать не мог? У вас же дача есть...

– На дачу? В апреле? Что ему там делать? Без меня? – Это предположение окончательно подкосило Марину, она уронила трубку и зарыдала.

* * *

Ладыгин аккуратно положил трубку на рычаги старенького аппарата и задумался. Поведение Петьки понятно – лечь на дно, выждать... Ну а потом?.. Нужно позвонить жене, как-то объяснить свое отсутствие, узнать – не звонил ли Петька.

– Наташенька, родная, это я. Мы туг загуляли маленько на квартире у Леши Кастета, выпили, конечно, так что я здесь переночую, утром подъеду. Как с кем? С Петькой Чистяковым. Что значит вру?! Ах, он звонил! Когда? Днем, на трубку?

Ладыгин специально свою трубку оставил дома, чтобы быть вне досягаемости жены.

– Он что-нибудь просил передать? Я объясню, приеду и все объясню... Что сказал Петька? Все в порядке, чтобы я не беспокоился, он сам все сделает? Извини, я из автомата, плохо слышно, поэтому переспрашиваю. Нет, я не специально оставил трубку, забыл просто. Все, родная. Утром я буду...

* * *

С поездкой Кастету поначалу не повезло.

В Москву ехал полупустым, склады фирмы-грузополучателя перевели в Тулу, крюк вроде небольшой, но на самом деле ненужный, могли бы сообщить. Факс отправить, или как там у них это делается, – минутное дело, а у него, считай, полдня ушло на поездки из Москву в Тулу и обратно.

В Питер почти до Бологого гнал порожняком, только в Вышнем Волочке – спасибо диспетчерше Насте, связалась по рации, дала наколку – взял груз, но не в Питер, а в Удомлю, есть такой городишко в Тверской области, зато оттуда – полную шаланду. Даже с перегрузом.

Грузин, владелец груза, сунул пачку денег:

– Спасыбо, брат! Нэдэлю не могу вывэзти, тавар гибнет!

Товар был обычный, кавказский – овощи, фрукты.

Как они оказались в Удомле? Пути бизнеса неисповедимы.

* * *

Отъехав подальше, Кастет остановился и еще раз внимательно осмотрел груз. Все нормально, открытые ящики с фруктами, помидорами, никаких подозрительных мешков, странных коробок, Кастет набрал огурцов с помидорами, чтобы пожевать в пути, и, повеселевший, двинул к дому.

В Питер въезжал уже в самом добром настроении, правда, пачка денег, которую дал грузин, состояла в основном из десяток, но десяток этих было много и на нынешнем костюковском безденежьи они представляли собой целое состояние.

Остаток пути он думал о диспетчерше Леночке, девушке, по его представлениям, молодой, ей не было тридцати, и, что было весьма кстати, незамужней. С ней у него начал было завязываться роман, но тогда Кастет сам остановил себя – спит в гаражной подсобке, из вещей – смена белья да рваные простыни с пододеяльниками, которые Алеся, чтобы не выкидывать, отдала ему при разделе имущества. Да и раздела никакого не было, он, Кастет, не унизился бы до того, чтобы делить домашний скарб, Алеся просто выставила в прихожую коробки с его барахлом – и все! Большую часть содержимого этих коробок он выкинул за полной непригодностью к какому-либо использованию, что-то пустил на ветошь...

Теперь – другое дело: жилье есть, машина бегает, деньги он зарабатывает, можно попробовать возобновить отношения с Леночкой...

* * *

Отвезя груз на рынок на Звездной – по пути, удобно, – Леха в самом добром настроении возвращался в гараж. В диспетчерской сидела Леночка, и настроение его стало еще лучше.

– Здравствуйте, Алексей Михайлович! Как съездилось?

– Спасибо, Леночка! Ты за два дня похорошела еще больше! Какие новости?

Леночка покраснела, пожала плечами, мол, какие могут быть новости за два-то дня, потом спохватилась:

– Ой, Алексей Михайлович, вам вчера друг звонил. Мне сменщица, Варя, вы ее знаете, записку оставила.

Она полистала рабочий журнал, нашла какой-то листок.

– Вот. Петр Чистяков просил напомнить вам про тайник, который был у вас в школьные годы, и сказал, что обязательно постарается с вами связаться.

* * *

Теперь пришла очередь Кастету пожать плечами – какой тайник? При чем тут школьные годы, почему он сам не может связаться с Петькой? Забыв сказать Леночке спасибо, он подошел к стоящему в диспетчерской городскому телефону и, полистав записную книжку, набрал номер чистяковской квартиры. К телефону никто не подходил. Правильно, день, рабочее время, Петька – в мастерской. Набрал номер мастерской, трубку сняли сразу:

– Петр Васильевич вчера предупредил, что сегодня не выйдет.

Так, что-то тут не то.

Кастет позвонил Ладыгину, его жена отозвалась сразу:

– Леша? Кастет? Ты разве в городе? Мне Сергей сказал, что ты уехал...

– А я уже вернулся.

– Мужики, если вы врете, так хотя бы договаривайтесь! – И ладыгинская жена бросила трубку.

* * *

Ситуация нисколько не прояснилась. Кастет машинально нашарил сигареты, закурил.

– Алексей Михайлович, здесь нельзя курить! Начальство ругаться будет.

– Прости, Леночка, – ответил Кастет, вышел на улицу и сел на скамеечку в «месте для курения».

Не успел он докурить сигарету, как в дверях диспетчерской появилась Леночка.

– Алексей Михайлович, вас к телефону!

– Кто? – оживился Кастет.

– Девушка какая-то...

Девушкой оказалась снова Наташа Ладыгина.

– Извини, Леша, я тебе нагрубила, мой звонил вчера вечером, ночью уже почти, сказал, что утром все объяснит. Утром он не позвонил, на работе его нет. Там, откуда он звонил, трубку никто не берет...

– Подожди, Наташа, откуда ты знаешь мой номер телефона?

– У нас же АОН.

– Конечно, я не подумал. Дай мне на всякий случай этот телефон.

– Пиши, – и она продиктовала номер.

– А он ничего не говорил, может быть они с Петькой куда-нибудь собирались? На рыбалку там, например, в лес за грибами...

– Ага! За грибами в апреле, ну-ну! Мне-то он сказал, что они с Чистяковым едут к тебе на квартиру дырку какую-то долбить, работы, сказал, много, могут остаться ночевать. Вечером позвонил, сказал, что утром все объяснит. Сижу у телефона, жду его объяснений. А ты, похоже, и не знаешь, что они у тебя дома?! Теперь я понимаю, какую дырку они пошли долбить. В общем так, Леша: если найдешь своего друга Ладыгина, передай ему, чтобы ехал домой, но по пути чтоб зашел в КВД, взял там справочку, потому что без этой справочки я его на порог не пущу! Привет друзьям!

И Наталья бросила трубку.

* * *

На сердце у Кастета отлегло. Черт, как же он забыл! Сам ведь просил мужиков швеллер этот гребаный в стенку вмазать. Мужики, видно, его просьбу выполняя, крепко вмазали, опохмеляются небось где-нибудь. А то, что про тайник школьный Петька звонил – так по пьянке чего не наболтаешь!

– Невеста ваша звонила? – спросила Леночка.

– Что ты, Леночка, нет у меня никакой невесты! А звонок очень важный был, спасибо, с меня – чуть было не сказал «бутылка» – ужин в ресторане!

– Что вы, Алексей... – Леночка поколебалась, но добавила: – Михайлович.

* * *

Кастет доехал до «Петроградской» и уже на Кировском вспомнил, что ключей от собственной квартиры у него нет. Ерунда, мужики наверняка там, квасят потихонечку. Если не отрубились еще – откроют...

Перешел мостик через Карповку, повернул направо и услышал за спиной девчоночий голос:

– Леша!

Обернулся, – к нему бежала, некрасиво взбрыкивая кривоватыми ногами, нечаянная субботняя знакомая – Наташка.

– Леша, беда!

– Что у тебя стряслось?

– Сережу убили! Наверное.

– Какого Сережу? Что значит – наверное, убили?

– Ну, мы вместе тогда пили, в субботу...

– Ладыгина? – Хотя откуда ей знать Серегину фамилию. – Давай все по порядку!

– Он у меня ночевал, я – недалеко здесь, на Каменноостровском, а утром пошел, сказал – на стоянку, он машину на платной стоянке оставил, вон там, за домами. Ну, его нет и нет, он же хотел только заплатить, чтобы машина еще день там простояла, и сразу обратно, ему даже в магазин не надо было заходить, мы вчера всего много купили, еще осталось, и водка, и еда всякая...

– Дальше, Наташа, дальше!

– Ну, я подождала, подождала, его все нет и нет... – Наташа зашмыгала носом, явно намереваясь заплакать.

– Дальше!

– Я пошла на стоянку, а там... – Наташка все-таки заплакала.

* * *

Была бы на ее месте взрослая баба, Кастет охотно применил бы лучшее средство от истерики – дал бы по морде. Однако бить по морде пацанку, тем более ему, мастеру спорта по боксу, было неловко, и он просто погладил ее по голове. Наташа подняла на него зареванные глаза.

– Успокоилась? Молодчина!.. Что случилось на стоянке?

– Я пришла, а там дядьсережина машина открыта, то есть совсем, двери открыты, багажник. А вокруг люди в форме, вроде чего-то ищут...

– А Серега?

– Не-а, его там не было.

– В какой форме они были, в милицейской?

– Не-а, в пятнистой такой, ну все сейчас в такой ходят, камуфляжка, что ли, называется...

– Так... Пойдем, сядем куда-нибудь. Выпить хочешь? – сказал он по привычке, следуя народной мудрости – «без поллитра не разобраться».

Наташа по-собачьи посмотрела на него снизу вверх, подумала немного и кивнула головой. Потом взяла его за руку и повела в ближнюю подворотню. Они вошли во двор с чахлой зеленью и двумя загаженными скамейками в окружении луж, окурков и пустых пластиковых бутылок.

– Могу домой сбегать или здесь купить.

– Что купить? – не понял сначала Кастет.

О собственном предложении выпить он уже успел забыть, думая о веренице странных событий, в которые окунулся, едва вернувшись в Питер. А не было-то его всего два дня.

Уедешь на неделю – вообще в непонятках захлебнешься.

Наташка стояла рядом, выжидательно глядела на него, выставив перед собой грязноватую ладошку. Идти домой за бутылкой она не собиралась. Кастет вытащил полученную от грузина в Удомле пачку грязных десяток.

– Сколько?

– Сто, – быстро ответила Наташка, подумала и добавила: – Пятьдесят.

Кастет отсчитал двести.

– Я на скамеечке тут подожду.

– Ну! – ответила Наташка и моментально исчезла.

* * *

Кастет подошел к скамейкам. Обе были одинаково затоптаны, заплеваны и вообще грязны той уличной грязью, которая рождается не от слякоти и непогоды, а от нелюбви к себе, другим людям и неуважения мира. Пришлось поступить как все, то есть сесть на спинку, а ноги поставить на сиденье. Сидеть было жестко и неудобно, но Кастет рассчитывал, что ждать придется недолго, когда Наташка вернется, и тогда удастся вытащить из нее еще что-нибудь, проливающее свет на таинственные события вокруг его квартиры и его друзей.

Он поерзал, пытаясь устроиться поудобнее, потом бросил это занятие как бесперспективное и задумался. Он никогда не любил решать логические загадки, публикуемые в развлекательной прессе, даже кроссвордов не решал, скучно ему было вникать в хитросплетения слов, большей частью ему неизвестных. Но сейчас перед ним была задача, которую, как он чувствовал, кроме него, решить не мог, пожалуй, никто.

Пока он мучительно вспоминал, кто же из его знакомых мог помочь ему в этом деле, и жалел, что его записная книжка осталась вместе с сумкой в гараже, появилась Наташка. В одной руке она гордо несла литровую бутылку, в другой – пластиковый пакет, видимо, со жратвой.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания