Владимир Торин

О носах и замках. История о чудаке, невероятном преступлении и изготовлении счастья

Книга не пропагандирует употребление табака.

Употребление табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Торин В., 2025

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2025

⁂

https://www.mann-ivanov-ferber.ru/assets/media/content-pages/polnaia-versiia-karty/Karta-polnaya-9_4-cmyk_kontrast.pdf

Часть первая. Носатый

Глава 1. Загадочная находка

Мадам Бриджитта Леру жила в Саквояжном районе, сколько себя помнила. И жила она не у какой-то чопорной площади Неми-Дре или у важных Чемоданников – ее домик стоял под Хриплым мостом у самого канала Брилли-Моу.

О таких говорят, что они соседствуют с блохами, поскольку даже в хмурую погоду в тех местах можно частенько увидеть здоровенных блох, прыгающих по крышам трущобного района Фли, который простирается на другом берегу. Мадам Леру многое могла рассказать об этих блохах. Как, впрочем, и о чем угодно другом: ей не был нужен лишний повод поговорить.

Бриджитта Леру, несколько широкая как в кости, так и во всем прочем, обычно одевалась скромно и чинно – как, по ее мнению, и подобало порядочной женщине. Бордовое, расшитое цветочным узором платье досталось ей от матери, а пальто она однажды выловила в канале. Хоть мадам и не была богата, но в модных веяньях считала себя сведущей – вон какая у нее шляпка! Ну и что, что потертая, ну и что, что перья пообтрепались! Можно подумать, если бы у старьевщика мистера Бо была шляпка получше, она бы ее не купила! И вообще, отстаньте от ее шляпки – у нее и так настроение хуже некуда.

Во многом из-за боа, которое было на ней сейчас вместо привычного шарфа. «И зачем я только его надела?!» – корила себя мадам.

Выходя этим утром из дома, Бриджитта Леру едва ли не парила от предвкушения – еще бы, ведь подобная экстравагантная деталь гардероба точно должна была кое-кого впечатлить, вот только прохожие то и дело как-то странно на нее косились, и постепенно ей стало казаться, что выглядит она глупо. Это было чрезвычайно досадно, ведь она так расстаралась, чтобы сделать боа: сама наловила голубей, лично их общипала, следила за тем, чтобы перья были сугубо кофейных оттенков…

Эх, жизнь полна разочарований…

Был уже вечер, смеркалось, у мадам Леру устали ноги, а плетеная корзина, которую она повсюду с собой таскала, с каждым шагом будто бы становилась все тяжелее.

– Не стоило так много набирать… эх, не стоило, – ворчала мадам.

Корзина полнилась дырявыми и рваными вещами, а все потому, что Бриджитта Леру была заплатницей: чинила одежду за небольшую плату, пришивала пуговицы, штопала дыры, ставила латки – ночи напролет сидела с иглой в руках у коптящей керосиновой лампы, а днями бродила по Тремпл-Толл в поисках заказчиков.

Сегодняшний день выдался крайне долгим и невероятно утомительным. Сперва мадам доставила мисс Уотерс и ее компаньонке мисс Чикк миленькие заштопанные платьица. После был литейщик мистер Реббин с его старым бушлатом, затем – грубиян-кебмен мистер Боури с протертыми штанами, ну а последним она посетила простуженного почтальона мистера Уигли (пришить пуговицы на жилетку и подправить лацкан на шинели). Раздав починенные вещи, мадам Леру обошла окрестности Рынка-в-сером-колодце, узнавая у жильцов, не нужны ли кому ее услуги. В итоге корзина заплатницы оказалась заполнена работой на новую бессонную ночь, но, прежде чем отправиться домой, мадам нужно было заглянуть еще кое-куда. Она уже буквально слышала ворчание целый день голодавшего мистера Леру, ее старого отца, но ему придется подождать ее еще немного…

– Простите, мэм! – воскликнул кто-то.

Бриджитта Леру так глубоко задумалась, что едва не столкнулась с… темно-красным дымным облаком. Хотя правильнее будет сказать, что именно облако чуть на нее не налетело.

– Это еще что за новости? – возмутилась заплатница.

В облаке показалась девушка в коричневом пальто; на ее ногах сидела пара шумных паровых роликов – как раз они дым и выпускали.

– Вы не подскажете, где здесь тупик Кривотолков? – спросила девушка и, вместо того чтобы, как нормальный человек, остановиться, принялась колесить вокруг заплатницы, задымляя ее и вызывая у нее морскую болезнь.

– Что еще за кривотолки? – раздраженно спросила мадам Леру.

– Ну, кривотолки, – отвечала колесунья. – Вроде сплетен!

– Не припомню я что-то никаких кривотолков. Здесь ничего такого нет!

– Ум… благодарю, – огорченно сказала девушка и унеслась прочь, вверх по улице Фили.

Мадам Леру недовольно поглядела ей вслед. То ли разносчица, то ли посыльная из лавки, решила она. Вот в ее молодости девушки подобным не занимались – у них были уважаемые профессии вроде чесальщиц одеял, безжалостно изгонявших блох и клопов, или тех же заплатниц – что может быть важнее и благороднее, чем противостоять сквознякам, заделывать прорехи, штопать дыры? Да если бы не гордые заплатницы и штопальщицы, весь город походил бы на жуткое-прежуткое решето!

Мадам Леру перехватила корзину поудобнее и продолжила путь. Очередной повод для раздражения не заставил себя ждать.

Навстречу мадам шел пухлый джентльмен, бубнящий себе под нос что-то о бабочках и улыбнувшийся ей так, словно они с ней старые знакомые. Заплатница прекрасно знала, что значат эти улыбочки. Ее старый отец частенько говорил: «Не верь этим улыбочкам, Бриджи. До добра они не доведут. Сперва такой тип завлекает тебя улыбочками, а потом глядишь – и ты уже оказываешься чьей-то миссис с выводком голодных мальков». Пухлый джентльмен лучился с головы до пят – он выглядел таким радостным, как будто впереди его ждало нечто прекрасное и изумительное, и это вызвало у заплатницы справедливую досаду.

В итоге настроение у мадам Леру испортилось окончательно. Оставалось надеяться, что его улучшит человек, к которому она направлялась. И это невзирая на то, что человек этот днями напролет нес всем и каждому дурные вести, словно сидящий на башенных часах ворон, который все никак не накаркается. Если задуматься, с вороном у него было и правда много сходства: вечно хмурый, да еще и постоянно носит черное…

Мадам Леру свернула с улицы Фили на улицу Худых Ставен, после чего направилась в переулок Трокар.

В отличие от задворок Рынка-в-сером-колодце, прохожих здесь не было, да и вообще местечко казалось сонным и едва ли не покинутым. Судя по ковру из опавших листьев под ногами, дворник сюда давненько не заглядывал. А учитывая наполненные зеленоватой дождевой водой бутылки из-под молока, стоявшие у некоторых дверей, и молочник тоже.

Двухэтажные домишки, обвитые то и дело вздрагивающими и пропускающими пар старыми трубами, стояли тесно и благодаря круглым чердачным окнам походили на странных одноглазых существ.

Переулок Трокар отличался от других мест Саквояжного района тем, что на крышах его домов было свалено множество различного хлама: мебели, одежных вешалок, деталей от экипажей. На одной крыше и вовсе ржавело древнее летательное устройство, в иллюминаторах которого проглядывали сонные кошачьи морды…

Человек, похожий на мрачного ворона, жил где-то здесь…

Мадам нужен был дом с потертой вишневой дверью и цифрой «7» на бронзовой табличке, и вскоре она его нашла.

У дома № 7 раскинулся розарий – ночной кошмар любого хорошего садовника: неухоженные заросли занимали все пространство по обе стороны от входа. Среди путаных стеблей с длинными, в палец, шипами и бурыми листьями проглядывали прекрасные и в то же время жутковатые багровые цветки, похожие на пятна крови.

Мадам Леру подошла к двери и, поудобнее перехватив корзину, постучала в дверной молоток. Ожидая, когда ей откроют, заплатница успела состроить на лице сперва одну приветливую мину, затем отвергла ее как чрезмерно фривольную и легкомысленную, после чего заменила ее на другую, которая, по правде, выглядела еще легкомысленнее.

Наконец раздались шаги, дверь открылась, и на пороге появился высокий джентльмен с бледным лицом, одетый безукоризненно, пахнущий – мадам Леру едва сдержалась, чтобы не ахнуть в голос, – так же великолепно. Идеально симметричные воротнички, скупые движения и запах кофе – Натаниэль Френсис Доу собственной персоной.

Доктор Доу будто бы сошел со страниц какой-то книжки – так разительно он отличался от прочих мужчин в Саквояжне. И тут заплатница могла бы сделать исключение – она была бы нисколько не против его улыбки. Беда в том, что – и все это знали – доктор Доу никогда не улыбался. Мадам Леру полагала, это как-то связано с его грустными серьезными мыслями.

– Добрый вечер, мэм, – поздоровался доктор, бросив пытливый взгляд на посетительницу и удостоив отдельным вниманием ее голубиное боа. – Я так понимаю, вас привело ко мне что-то срочное.

Мадам Леру спорить не стала, несмотря на то что дело ее особой срочности не имело.

Пригласив заплатницу в дом, доктор провел ее по узкой лестнице на второй этаж, в свой кабинет, прикрыл за посетительницей дверь и сел за стол.

– Итак. Что вас беспокоит, мэм?

– О, доктор! Я ничем не больна! У меня прекрасное, прекрасное самочувствие! Вы только поглядите на этот здоровый нежный румянец.

«Нежный» румянец мадам Леру походил скорее на багрянец, какой бывает у кочегаров подле раскаленной топки, и наличие его, в понимании доктора, ничем здоровым не являлось.

– Если вы ни на что не жалуетесь, мэм, – недоуменно проговорил Натаниэль Доу, – могу я узнать цель вашего визита?

– Конечно-конечно! – Мадам Леру взгромоздила на стол свою корзину и подняла крышку. – Полюбуйтесь-ка, господин доктор!

В корзине аккуратной стопочкой была сложена разномастная одежда: дамское платье, мужской картуз, костюмная жилетка и что-то, что, видимо, являлось – доктор не был уверен – чулками…

– Если вы намеревались меня смутить, мэм, то…

– Ой, что ж это я! – всполошилась мадам Леру. – Вы же так ничего не увидите!

Она поспешно достала из глубины корзины весьма увесистый с виду сверток – судя по запаху, внутри была протухшая рыба, – развернула его и выжидающе улыбнулась.

– Что скажете, доктор?

Доктору Доу предстало нечто странное и с некоторой стороны даже тошнотворное. Перед ним лежало дохлое существо, и, признаться, ему никогда прежде не доводилось видеть ничего подобного. Худощавое тельце, хрупкие ручки и ножки, голова сидит на тонкой, с большой палец самого доктора, шее. При этом существо являлось обладателем длинного горбатого носа; в крупных, размером с пуговичный пенни, ноздрях виднелись застывшие желтые сопли. Глаза у существа были выпучены, зрачки уставились в одну точку.

Судя по запаху, это нечто было мертво уже больше двенадцати часов. Вывалившийся на тонкую впалую грудь раздувшийся черный язык намекал на то, что оно стало жертвой либо отравления, либо удушья.

– Что это такое, как думаете? – спросила мадам Леру. – Какая-то странная кошка?

– Но ведь у существа совсем нет шерсти, – заметил доктор Доу.

– Не знаю, какая-то больная кошка?.. Вот я и подумала, что вам, господин доктор, стоит на это взглянуть – вдруг оно заразное?

– Расскажите, при каких обстоятельствах вы его обнаружили?

Мадам Леру тут же погрустнела.

– Я нашла его утром. В таком вот неподобающем виде! Должно быть, эта кош… это, как вы выразились, существо забралось в дом через открытую форточку. А потом спрыгнуло вниз и разбило стоявшую на подоконнике милую куколку, которую я купила в подарок Эбби, дочери моей кузины.

Доктор отметил влипшие в кожу мертвого существа пылинки и крошечные осколки, которые при ближайшем рассмотрении оказались крашеным фарфором – части куклы, понял он.

– Я очень обеспокоена, господин доктор! – продолжала мадам Леру. – Сперва лысые кошки, потом эти… черви из… – Она испуганно прикрыла рот ладонью. – Вы и сами знаете откуда. Это вызывает тревогу! Простым добрым женщинам вроде меня в этом городе с каждым днем становится все страшнее жить… А кукла… прекрасная кукла, которую я купила у мистера Бо! Она была такой миленькой и совсем новой! И Эбби будет так горевать, когда я ей расскажу, какой красивой была эта фарфоровая малышка! Вы бы видели ее чудесные локоны, а что уж говорить о платьице или румяных щечках! Остались одни осколки…

Доктор Доу не слушал причитания женщины. Не отрывая взгляда от странного существа на столе, он взял тонкий шпатель для языка, при помощи которого осматривал гортани пациентов, и, аккуратно просунув его под губу крошечного мертвеца, приподнял черный язык, заглянул под него. Мадам Леру едва не стошнило.

– Мистер Бо, который продал вам куклу, – задумчиво проговорил доктор, – это старьевщик из Слякотного прохода?

– Он самый. Мистера Бо все знают.

– Откуда у него новая кукла?

Мадам Леру поджала губы – ей показалось, что доктор усомнился в ее словах.

– Я не понимаю…

Доктор Доу поднял голову и поглядел на нее так, словно впервые увидел, – странная находка заняла все его мысли.

– Простите, мэм, – сказал он. – Размышления вслух.

– Ничего-ничего, господин доктор, – махнула пухлой рукой мадам Леру. – Так как вы думаете, оно заразное?

– Боюсь, я смогу это определить лишь после вскрытия, мэм. Если хотите, можете поприсутствовать.

Встав из-за стола, доктор взял с хирургического столика на колесиках скальпель и выразительно поглядел на женщину. Та вздрогнула.

– Ой, что вы, что вы, господин доктор! Я не хочу вас… э-э-э… обременять.

Поспешно закрыв корзину, мадам Леру подхватила ее и двинулась к двери. Разговоры о вскрытии мгновенно придушили все ее романтические настроения.

– Я провожу вас, – сказал доктор.

– Вы ведь сообщите мне, если этот коротышка заразный?

– Конечно, мэм.

Доктор бросил еще один любопытный взгляд на мертвое существо и покинул кабинет следом за мадам Леру.

Джаспер Доу сидел у себя в комнате на кровати и читал свежий выпуск журнала «Роман-с-продолжением», главный герой которого, ловкий авантюрист, путешественник, археолог и пилот биплана мистер Суон, попал в очередную неприятность. В эти мгновения он как раз завис над пропастью, а его альпеншток, воткнутый в щель в отвесной скале, был единственным, что соединяло его с твердой поверхностью. Рука в кожаной перчатке начала соскальзывать с рукоятки альпенштока, и мистера Суона постигло запоздалое осознание: коварная мадам де Норре смазала ее маслом. При этом, даже вися над пропастью, он не мог не восхититься злокозненной изобретательностью и находчивостью этой прекрасной во всех смыслах женщины…

Рука мистера Суона сползала все ниже и ниже, до края рукоятки оставалось уже меньше дюйма, мышцы на руке мистера Суона напряглись, как корабельные канаты, пот стекал по его летным очкам. Известный путешественник уже почти сорвался…

Джаспер поднял голову и устремил взгляд в окно. Он часто так делал: прерывал чтение на самом пугающем моменте – давал герою небольшую передышку, а себе – возможность придумать, каким образом выкрутился бы он сам, попади он в подобные обстоятельства. Что ж, сейчас ему на ум приходил только гарпунный пистолет на поясе, но он помнил, что в прошлой главе коварная мадам де Норре перерезала заправленный в катушку пистолета трос. Джаспер попытался вспомнить, надел ли мистер Суон свой любимый кожаный рюкзак с парашютным куполом, который не раз его спасал.

«Нет, парашют остался в лагере. Это было в главе про золотого идола племени Чучи…»

Джаспер собрался с духом и вернулся к чтению.

«Рука мистера Суона уже почти-почти соскользнула…

Из крон растущих в некотором отдалении деревьев выпутался не предвещающий ничего хорошего порыв ветра. Он понесся к висящему на скале мистеру Суону, и в его вое нашему герою послышался злодейский смех мадам де Норре. Этот роковой ветер должен был оборвать очередное приключение и саму жизнь славного путешественника, но тут…»

– Джаспер! – раздалось вдруг из-за стены. – Джаспер! Зайди ко мне в кабинет!

Джаспер тяжко вздохнул и подумал: «А что будет, если я не отвечу? Может, дядюшка решит, что меня тут нет, что я куда-то исчез, и оставит меня в покое хотя бы до конца странички?»

Ответом на его мысли было очередное: «Джаспер!» – и мальчик понял, что никто его в покое оставлять не собирается.

Он нехотя отложил журнал, спрыгнул с кровати и потопал в кабинет дядюшки.

Дядюшка Натаниэль сидел за своим столом. Над его макушкой на длинных гнутых шеях сгрудилось несколько ламп. Они были похожи на любопытных зевак, заглядывающих ему через плечо.

Когда Джаспер вошел, дядюшка, не поднимая головы, сказал:

– Думаю, тебе будет любопытно на это взглянуть.

Мальчик приблизился и буквально застыл, уставившись на странное нечто на дядюшкином столе. Крошечное голенькое существо глядело прямо на него своим неживым взглядом, словно ожидая чего-то. Джаспер и думать забыл об оставленном в спальне журнале.

– Предвосхищая твое недоумение и последующие за ним очевидные вопросы, – начал дядюшка, – скажу, что это отнюдь не странная больная кошка и что это создание принесла сюда мадам Леру, которая живет возле канала. У тебя есть какие-нибудь предположения, что это?

– Я не знаю, – сконфуженно ответил мальчик. – Какой-то человечек?

Дядюшка едва не нарушил свою извечную маску холодной строгости непозволительной для себя улыбкой.

– Человечек? – Он поднял бровь. – Не слишком-то достойное настоящего исследователя определение. Человечек… кхм…

– А что же это тогда? – раздраженно спросил Джаспер. Он терпеть не мог, когда дядюшка принимался снисходительно занудничать, словно какой-то трехсотлетний профессор, – за доктором Доу водилась такая вредная, по мнению племянника, привычка.

– Ну конечно же, это гремлин, – сказал дядюшка. – Самый что ни на есть настоящий гремлин.

Племянник округлил глаза и, зажав пальцами нос, склонился над изрядно воняющим существом.

– Из тех, которые «Ты ведешь себя как непослушный гремлин»? – Джаспер припомнил одну из любимых фраз мамы – она говорила ему ее всякий раз, как он отказывался убирать в своей комнате.

– Полагаю, к послушанию или непослушанию гремлины не имеют никакого отношения, – продолжил занудничать дядюшка. – Думаю, так говорят потому, что это как-то связано с тем кавардаком, который оставляют после себя гремлины-вредители. Ну, или дети, разбрасывающие повсюду свои… эм-м… как это называется?

– Игрушки, – с утомленным вздохом подсказал Джаспер. В мире Натаниэля Френсиса Доу такого понятия, как игрушки, в принципе не существовало. Племянника частенько посещала мысль, что дядюшка и вовсе родился на свет уже взрослым, со строго поджатыми губами, в одном из своих кромешно-черных костюмов.

Джаспер проворчал:

– Я и так знаю, почему детей сравнивают с гремлинами. Просто не знал, что вот это, – он ткнул пальцем в маленького мертвеца, – гремлин. Ого, какие у него зубы! Такими, наверное, несложно грызть часы.

– Не только часы.

Прежде Джаспер гремлинов не видел. Слышал лишь, что они в изобилии водятся в окрестностях железных свалок и возле фабрик в Гари. Гремлины считаются настоящей напастью, ведь питаются они едва ли не всем, что под руку подвернется: обожают гвозди, канцелярские кнопки и шестеренки, пьют машинное масло и керосин, а закусывают мылом и парафином. В Старом центре есть даже специальная служба по отлову гремлинов, но где Старый центр, а где Тремпл-Толл! Если верить тому, что говорят, живут гремлины глубоко под землей, а когда все же выбираются из своих нор, то людям на глаза по очевидным причинам стараются не попадаться.

Признаться, представлял Джаспер этих вредительских коротышек по-другому: крошечное существо на столе, что бы ни говорил дядюшка, очень походило на человека, в то время как мальчик до сего момента полагал, будто гремлины выглядят как белки с железными зубами.

– Что ты будешь с ним делать? – спросил Джаспер и только сейчас заметил, что на руках у дядюшки его белые рабочие перчатки.

Доктор Доу закрепил над гремлином увеличительное стекло с выпуклой линзой.

– Я собираюсь установить причину смерти.

– Причину сме-е-ерти? – вдохновенно протянул Джаспер. – Так и знал, что здесь кроется какая-то тайна! Думаешь, его убили? И это как-то связано с коварными выходками злодеев, желающих остаться неизвестными?

Натаниэль Доу неодобрительно поглядел на племянника – тот с малых лет обладал тем, что доктор крайне не приветствовал: богатой фантазией и особой впечатлительностью.

– Вряд ли здесь кроется какая-то тайна, Джаспер, – сказал дядюшка. – Мадам Леру опасается, что гремлин умер от болезни, и желает удостовериться, что эта болезнь, если она имеет место, не заразна. Между тем нет никаких свидетельств того, что гремлинские болезни (о которых науке практически ничего не известно) передаются человеку. Впрочем, сам он теоретически мог умереть от какого-то недуга. Я собираюсь это выяснить. Выскажу предположение, что ты не откажешься мне ассистировать.

Джаспер бросил испытующий взгляд на маленького мертвеца: в этом существе ощущалось что-то таинственное, ведь не зря же оно оказалось на дядюшкином столе – в том смысле, что не каждый день сюда попадают гремлины. Джаспер ни за что бы себе не простил, если бы упустил возможность поучаствовать в разгадке тайны его загадочной смерти. Он не верил, что дело в простой скучной болезни. Это ведь не какая-то миссис Гринуэй с улицы Слив с ее странным кашлем или мистер Брюквинс из мясной лавки с чесоткой – это самый настоящий гремлин!

– Конечно, дядюшка, – сказал Джаспер, – я помогу тебе.

В предвкушении он выбрал из лежащей на столе стопки рабочих тетрадей доктора Доу «Дневник вскрытий», взял карандаш и приготовился записывать…

Вскрытие доктор Доу проводил по принципу самой обычной аутопсии: сперва разрезал грудную и брюшную полости, после чего принялся изымать из маленького мертвеца крошечные, будто бы игрушечные, внутренности. Каждый орган он тщательно осматривал, взвешивал на небольших весах, а Джаспер тем временем под монотонную дядюшкину диктовку заносил в тетрадь их подробное описание:

– Печень – пять дюймов в длину. Вес… две целых четыре десятых унции. Судя по надрезу, она совершенно здорова.

– Кажется, он не был завсегдатаем керосинного паба для гремлинов, – усмехнулся Джаспер.

– Ну, не будем делать поспешных выводов, – как всегда, не понял шутку дядюшка. – Сперва изучим содержимое его желудка. Но перед этим… что тут у нас? Сердце… Что ж, оно весьма похоже на человеческое, только меньше – два дюйма в длину. Сердце также выглядит здоровым. Вес… ноль целых восемь десятых унции…

И так далее и тому подобное… Под хлюпанье капающей ярко-алой крови гремлина доктор комментировал все, что находил, а Джаспер дотошно делал записи своим идеальным почерком в тетрадь и прерывался лишь на то, чтобы обновить карандашный грифель.

Ни вид крови, ни само вскрытие мальчика не пугали – он присутствовал на многих хирургических операциях, еще когда дядюшка служил заместителем главного хирурга в Больнице Странных Болезней (родители хотели, чтобы Джаспер стал доктором). Его больше огорчало то, что они с дядюшкой пока не нашли ничего действительно любопытного, непонятного или хотя бы неоднозначного.

На очереди был желудок мертвого гремлина, на который Джаспер возлагал особые надежды. Но и тут все обстояло предельно скучно. Доктор лишь отметил крайне плотные ткани, а еще желудочный сок, обладающий повышенной едкостью, – тот даже разъел перчатку, и Натаниэль Доу едва успел сорвать ее с руки…

Вскрытие было завершено примерно через час. Все изъятые органы переместились в баночки с притертыми крышками, а инструменты, как следует промытые и вычищенные, снова заняли свои места на столике.

Доктор Доу уселся в кресло и принялся наблюдать за тем, как Джаспер, закусив губу, сосредоточенно зашивает гремлина: племянник не мог поверить, что ему доверили такое важное и ответственное дело.

– Никакой патологии я не обнаружил, – сказал доктор Доу задумчиво. – Разумеется, я имею в виду патологию, присущую человеку, – кто знает, какие у гремлинов могут быть болезни.

– Тогда что же его убило, дядюшка? – спросил мальчик, делая очередной стежок. – Его же что-то убило, так?

– Пятна на коже, синюшность лица, цвет языка, цвет крови… Я придерживаюсь своего изначального вывода: это асфиксия.

Джаспер попытался вспомнить, что это значит. Вроде бы один из дядюшкиных коллег-докторов из больницы частенько ворчал, что галстук, который заставляет его носить супруга, вызывает у него эту асфиксию…

– Он задохнулся? – спросил мальчик.

Доктор Доу кивнул.

– Но я убежден в том, что асфиксия лишь следствие. Следствие отравления.

– Отравления?! У гремлина?! Но они ведь едят всякую гадость вроде гуталина, пьют чернила…

– Верно, но отравиться можно еще и ядом. Что-то он точно сожрал. – Доктор Доу кивнул на оцинкованный судок, полный битой фарфоровой крошки, извлеченной из желудка гремлина. – Я еще проведу дополнительные исследования для подтверждения, но, вероятно, фарфор был смазан гремлинской отравой. Судя по всему, наш пациент решил угоститься куклой, которую разбил, забравшись в дом мадам Леру.

– Вот и вся тайна, – грустно сказал Джаспер.

Он так надеялся, что смерть гремлина стала следствием каких-нибудь загадочных причин. Что его либо отравили заговорщики, либо заманила в свои сети и обвела вокруг пальца коварная незнакомка – и вот он лежит на столе, а убийца передал через него кому-то какое-то мрачное послание, и только они, Джаспер и его дядюшка Натаниэль, могут обнаружить и прочесть это послание… Но на деле все оказалось куда как более прозаично: гремлин-вредитель просто съел отраву и теперь лежал белый и холодный, а на его груди и животе багровел аккуратненько сшитый надрез в форме буквы Y.

Разочарование легко читалось на лице племянника, и доктор поспешил его утешить, но, как и всегда, сделал это в своей неловкой манере:

– Ну, Джаспер, не огорчайся, – с ноткой коронного высокомерия и целой симфонией обычного занудства сказал он. – Должен заметить, не каждый труп таит в себе загадку. Чаще всего люди умирают так же скучно, как и жили. Кругом обитают сотни бессмысленных существ, которые однажды так же бессмысленно поскользнутся, подавятся, задохнутся, утонут, разобьются, угорят от газа, попадут под колеса кеба, в конце концов.

– Да-да, – проворчал Джаспер. – Я понимаю. Но как было бы здорово, если бы этот гремлин оказался частью чего-то большего – какого-нибудь заговора в стиле Клуба заговорщиков мистера Блохха.

– Ну, полагаю, мистер Блохх не стал бы размениваться на такие мелочи, как убийство какого-то гремлина.

– Наверное, ты прав, дядюшка, – вынужденно признал Джаспер. – Что с ним будет дальше?

– Я еще не думал. Скорее всего, он отправится в мусорный мешок.

– Нет! – воскликнул мальчик. – Нужно его похоронить!

Реакция племянника удивила доктора.

– Это же просто гремлин, – сказал он.

– Как ты не понимаешь! У него же есть глаза… и нос, и все остальное. Он жил какую-то свою жизнь, может быть, его даже как-то звали – он не должен быть выброшен на свалку.

Доктор Доу поморщился. Его племянник обладал очень чувствительной, в чем-то даже ранимой натурой. И пусть Джасперу была присуща необычайно развитая для детей его возраста способность к логическому мышлению, порой он тем не менее действовал и мыслил как самый настоящий ребенок. Но сейчас Натаниэль Доу не мог не признать правоту племянника: гремлин все же не какая-то крыса, как утверждают рекламные объявления ядовитого раствора марки «Мот. Гремлинская смерть», – доктор убедился в этом лично, проведя вскрытие. Внутри тот имел идентичный человеку набор органов, расположенных в тех же местах, выполняющих ту же функцию. Спорить с тем, что существу на столе весьма подходило прозвище «человечек», было глупо.

Поймав себя на излишней сентиментальности, доктор Доу тут же спохватился, отбросил ее, словно фантик от конфеты, и строго поглядел на племянника.

– Джаспер, ты ведь помнишь, что мы говорили о смертельно больных и умирающих пациентах, когда ты приходил ко мне в больницу?

– Я помню, дядюшка, – угрюмо ответил племянник. – Мы не должны принимать все близко к сердцу.

– Верно. – Доктор Доу кивнул. – А что касается гремлина… Ладно, я пока положу его в холодильную камеру, а утром мы похороним его на заднем дворе.

Джаспер поглядел на дядюшку с благодарностью и, посмотрев на гремлина, с горечью подумал: «Эх, и никакой тайны… Вот ведь жалость…»

Что ж, мог ли он в тот момент знать, что тайна здесь все же скрывалась? Это была тайна, которая вскоре встряхнет, перебудоражит и перевернет кверху дном весь город. И они с дядюшкой уже встряли в нее.

Часы пробили девять вечера.

Доктор и его племянник сидели в гостиной, дядюшка пил свой любимый кофе с корицей, а Джаспер – сиреневый чай. Чай этот не отличался приятным вкусом, от него становился терпким язык, а во рту все пересыхало, но дядюшка настоятельно рекомендовал («Без возражений!») его пить. Тут Джаспер спорить не стал и пообещал себе ослушаться дядюшку в чем-нибудь другом как-нибудь потом, когда в этом будет особая нужда. К тому же любимое Джасперово печенье «Твитти» заметно компенсировало неказистость чая.

Джаспер уплетал уже… он сбился со счету, какое печенье, а дядюшка отдавал предпочтение чудесным коврижкам миссис Трикк. Экономка особо расстаралась: коврижки вышли пышными и как следует просахаренными – просто объедение.

За чаем обсуждали различные странные вещи вроде Черных Мотыльков, коварных интриганов (в том числе и таинственного мистера Блохха) и, разумеется, гремлинов в корзинах заплатниц.

Словно внося свою лепту в беседу, негромко жужжала любимица мальчика, пчела Клара. Размером с весьма упитанного котенка, эта мадам, медленно перебирая лапками и вальяжно шевеля усиками, бродила по столу между чашками и блюдами с десертом.

По мнению доктора Доу, Клара была слишком толстой – Джаспер и миссис Трикк ее постоянно подкармливали, – и все равно пчела то и дело бросала на него бесцеремонные взгляды, требуя коврижку: вот ведь наглая сладкоежка!

Натаниэль Доу заставил себя игнорировать полосатую попрошайку, но плохо воспитанная пчела принялась намеренно ступать по ложечкам, звеня ими и многозначительно привлекая внимание к своей персоне. Кажется, она решила вывести доктора из себя.

Джаспер с улыбкой наблюдал за происходящим и мысленно ставил на победу Клары в этом противостоянии. Все испортила миссис Трикк – появившись с очередным подносом, прежде чем вернуться на кухню, она забрала пчелу с собой.

Вечер должен был закончиться довольно обыденно – доктор уже планировал перебраться в кресло у камина, Джаспер собирался вновь погрузиться в свой «Роман-с-продолжением» и даже нашел в журнале место, на котором остановился, но тут…

Во входную дверь раздался стук.

– Кто бы это мог быть? – удивился мальчик, а доктор Доу лишь пожал плечами и пошел открывать, искренне надеясь, что это не пациент, – сейчас ему меньше всего хотелось избавлять кого-то от кома в горле, зуда в пятках или ножа в груди.

Поздний промозглый вечер принес с собой весьма неприятного джентльмена. Пальто с высоко поднятым воротником, черный костюм в тонкую белую полоску, монокль в глазу и пронзительный взгляд, выныривающий из глубокой тени от полей цилиндра, как из темноты закоулка.

– О, доктор Доу, – сказал гость вкрадчивым голосом. – Как я рад, что застал вас дома!

Натаниэль Доу едва сдержал себя, чтобы не поморщиться.

– Доктор Горрин, – холодно проговорил он. – Разумеется, я дома в этот час. А где мне еще быть?

– Ну, я не знаю. В последнее время у вас столько… – гость на мгновение замолчал и прищурился, – важных дел.

Доктор Горрин служил при Больнице Странных Болезней патологоанатомом, занимал должность полицейского коронера и отвечал за все, что было связано с официальным вскрытием человеческих тел в Тремпл-Толл. А еще он будто бы постоянно таскал за собой смерть и разложение. И временами действительно таскал: его не раз и не два просили удалиться из какого-нибудь кафе, когда он доставал из своего саквояжа банку с плавающим в ней органом, – доктор Горрин не понимал, отчего на него гневаются, ведь он просто хотел изучить «кое-что занятное» между утренним кофе и свежим номером «Сплетни».

Впрочем, доктора Горрина и без того все избегали, стараясь заводить с ним разговор лишь в случае крайней нужды. От него пахло формалином, и иногда он забывал мыть руки после очередного вскрытия. А вишенкой на торте была его скверная привычка «вскрывать собеседника». Временами, говоря с вами, он мог словно бы выключиться, уставившись на вашу грудь, и тогда вы чувствовали оцепенение и неловкость, а еще вам начинало казаться, будто чьи-то невидимые пальцы отворачивают вашу кожу в стороны, как уголки конверта.

Если же вы все-таки выстаивали перед всем вышесказанным, то вас настигал странный черный юмор главного аутопсиста Саквояжного района. Нечто вроде:

– Я, как крошечный, но упорный могильный червячок, все пытаюсь прорыть норку к вашему сердцу, доктор Доу, – с широкой улыбкой сказал доктор Горрин.

При этих словах Натаниэль Доу изобразил на лице глубочайшую досаду. Лично его в докторе Горрине сильнее всего раздражало то, что отчего-то этот человек считал, будто он, Натаниэль Френсис Доу, его близкий друг, притом что все знали: у доктора Доу нет друзей. Навязчивость доктора Горрина вызывала у доктора Доу ноющую боль в висках.

– Я боюсь, сейчас не лучшее время для визита, – сказал он.

– Вы говорите так в последнее время очень часто, доктор, – ответил гость. – А между тем нам нужно кое-что обсудить, и вы прекрасно знаете что. Вы ведь не прогоните вашего доброго друга? Может быть, предложите войти?

Доктор Доу не понимал особой расположенности доктора Горрина к своей персоне, ведь он никогда не давал ему поводов считать, что нуждается в собеседнике. Наоборот, он не раз отвергал притязания коронера – будто наглую собачонку, отгонял его как мог от своего с таким трудом выпестованного затворничества. Но доктор Горрин был явно не из тех, кто понимает намеки. Еще он был не из тех, кто умеет обижаться, а уж от таких людей отделаться наиболее сложно.

– О, какой дивный запах! – заметил доктор Горрин и втянул носом воздух. – Кажется, пахнет коврижками миссис Трикк! Какое чудесное совпадение, а я ведь еще не пил вечерний чай!

Доктор Горрин и прежде частенько напрашивался на чай и к отказам относился снисходительно: «Вы ведь не серьезно! В Тремпл-Толл все знают, что доктор Доу из переулка Трокар – сама душевность и гостеприимность!» Доктор Доу очень надеялся, что никто так не думает, потому что это было злостное вранье, не имеющее к реальному положению вещей никакого отношения.

Глядя, как навязчивый гость вытягивает шею и заглядывает ему через плечо, пытаясь увидеть, что же там еще такого на столе стоит, помимо коврижек, доктор Доу пришел в ужас. Только не это! Чай в компании доктора Горрина?! Что может быть утомительнее?

– К сожалению, мы сейчас очень заняты и… – начал было доктор Доу, но гость его перебил:

– Вы что, хотите от меня избавиться, как будто я пытаюсь всучить вам шестеренки, или спички, или… что там еще продают приставалы-торгаши, стучащие во все двери? Не выйдет!

Натаниэль Доу пристально поглядел на доктора Горрина.

– Что вы сказали? – спросил он.

– У меня действительно к вам очень важное дело, – твердо проговорил гость. – Вы получали мои письма?

– Нет, вы что-то сказали о торговце шестеренками…

Доктор Доу кое-что вспомнил и задумался, при этом топчущийся на пороге доктор Горрин для него будто растворился в темноте позднего вечера.

– Ну и что? При чем здесь вообще шестеренки? – проворчал гость, и Натаниэль Доу очнулся от раздумий:

– К сожалению, у нас совершенно нет времени, доктор Горрин! – решительно заявил он. – Как я и сказал, мы сейчас заняты очень срочным и важным делом. Вы буквально застали нас на пороге… – Доктор Доу повернулся в сторону гостиной. – Джаспер, ты уже готов?! Собирайся скорее, мы выезжаем! Поторопись: ты всегда так долго копаешься!

Изумленный Джаспер показался из гостиной с надкушенным печеньем в руке.

– Мы выезжаем?

Доктор Горрин улыбнулся еще шире и поприветствовал мальчика:

– Здравствуйте, мастер Джаспер.

– Добрый вечер, доктор Горрин.

Натаниэль Доу отметил странный блеск в глазах гостя, когда тот поглядел на его племянника, и он ему совсем не понравился.

– Давай поживее, Джаспер! – велел дядюшка. – Дело не ждет!

– Дело?

– Наш пациент наверху. – Доктор Доу наделил племянника таким выразительным взглядом, на какой только был способен.

– А! – Мальчик засунул печенье в рот целиком и принялся торопливо надевать башмаки.

Он догадался, что задумал дядюшка, хоть и не поддерживал его затею. Сбежать из дома, только бы не разговаривать с доктором Горрином? Джаспер считал, что это глупо и как-то уж чересчур по-детски. А еще он этого совершенно не понимал: лично ему доктор Горрин нравился – он был забавным и истории рассказывал чудны́е. Дядюшка был к нему несправедлив. Мальчик догадывался, что хмурый и пасмурный, как прогнозы Погодного ведомства, Натаниэль Доу просто боится, что кто-то сможет заглянуть под его раковину, боится хотя бы на мгновение почувствовать себя тем, кого он презирал сильнее всего, – человеческим существом.

Доктор Доу тем временем уже надел пальто, взял со столика в прихожей саквояж, без которого никогда не покидал дом, и потянулся за цилиндром.

– Как обычно, сбегаете, – прокомментировал доктор Горрин.

– Доктор Горрин, – проронил Натаниэль Доу, застегивая пальто. – Давайте вы мне обо всем напишете, мы встретимся и поговорим. Я только разберусь с этим делом…

– Да. Ваш пациент наверху, – сказал доктор Горрин со слегка подтаявшей улыбкой. – Что ж, мне снова ничего не остается, кроме как ждать нашей встречи. Было бы неплохо, если бы вы заглянули ко мне в морг. Конечно же, на своих двоих, – уточнил он в своей мрачной шутливой манере. – Как только у вас появится первая свободная минутка.

– Непременно, непременно.

– Дайте слово, что заглянете, – сказал доктор Горрин. – Я знаю, что вы не сможете его нарушить.

– Да-да, даю слово. Джаспер, ты готов?

Джаспер кивнул, и они вышли за порог. Натаниэль Доу запер дверь.

– Мы отправляемся, дохтор? – раздался хриплый голос.

Возле дома стоял черный фургон, на боку которого, словно на каком-нибудь омнибусе, значился маршрут: «Ваш дом – станция Морг». Чернильная крыша-гармошка фургона была сложена, а на передке сидел Броуди, служащий больницы.

– Вы что, прибыли сюда на мертвецком экипаже? – угрюмо спросил доктор Доу.

– Ну да, – как ни в чем не бывало ответил доктор Горрин. – Старушка с улицы Норринс… вроде бы падение с лестницы. Нас вызвали забрать тело. Это же тут, за углом, вот я и подумал заглянуть к вам по дороге – попить чаю, возможно.

Доктор Доу скрипнул зубами – Горрин был неисправим.

– Хорошего вечера, – сказал он и быстрым широким шагом направился туда, где переулок Трокар пересекала улица Фили, – в противоположную сторону от Норринс, чтобы доктору Горрину не пришла в голову идея предложить подвезти их с племянником. Джаспер попрощался с коронером и побежал следом.

Мальчик полагал, что они дойдут до угла, выждут, когда мертвецкий экипаж уедет, и вернутся, но дядюшка не собирался останавливаться.

– Куда мы идем? – спросил Джаспер.

– Я ведь сказал: у нас дело, – ответил доктор Доу. – Неужели ты подумал, что я шучу?

Джаспер покачал головой – его дядюшка никогда не шутил.

Глава 2. Странные Окна, или Кое-что о кошках

Квартал Странные Окна представлял собой беспорядочное скопление весьма неказистых домишек. Кто-то называл его и не кварталом вовсе, а огромным проходным двором – что ж, отчасти так оно и было. Странные Окна – это сущий лабиринт: узкие лестницы, тесные ходы и дощатые мостки.

Если вы не из местных, то заблудиться здесь даже днем ничего не стоит, а что уж говорить о темном времени суток, когда по всем Странным Окнам загораются рыжие огни. И вот вы бредете на один из них, как вдруг упираетесь в треснутое зеркало миссис Брэм, висящее на стене. Подходите к следующему – и натыкаетесь на старого полковника Сэдвиша, храпящего у закопченной керосиновой лампы на ржавой лестнице…

На номера домов здесь также можно не обращать внимания, поскольку они способны запутать лишь сильнее. Вот вы глядите на бронзовую табличку «№ 14», а рядом с ней, у соседнего водостока, пристроился «№ 4». И куда, спрашивается, подевались все номера между ними? Даже опытному сыщику пришлось бы сильно попотеть, чтобы разыскать пропавшие таблички: одна обнаружилась бы на вершине узенькой, поросшей плющом лесенки, другая – на двери чердака дома напротив, еще одна и вовсе притаилась бы у неприметной дверки мистера Хлюппина, которая ведет – куда бы вы думали? – вглубь гигантской, достигающей второго этажа кучи всевозможного хлама.

Мебельные кучи Странных Окон – отдельная прелесть… Огромные гардеробы без дверец, стулья без ножек, худые диваны с мятыми перинами и гнутыми пружинами. Это настолько рухлядь, что на нее не позарился бы даже слепой старьевщик.

Помимо прочего, отыскать дорогу в квартальчике мешают бельевые веревки, натянутые между домами и упомянутыми кучами хлама: на них всегда что-то сушится, включая клетчатые панталоны Мегги Уитни, которые непонятно каким чудом всякий раз там оказываются, учитывая, что Мегги умерла пять лет назад…

Вот и человек, как раз хлюпающий по грязи подошвами потертых остроносых туфель, по привычке подивился тайне навязчивых панталон, прежде чем нырнуть в самую глубь Странных Окон.

Ему не нужны были фонари, его не могли сбить с толку бельевые веревки и бронзовые таблички с номерами домов – он здесь жил, сколько себя помнил. Из открытых окон и дверей раздавались знакомые голоса, детский смех, плач, неумелая игра на расстроенном скриппенхарме, а миссис Боури, супруга кебмена, как всегда, кричала на своих неугомонных чад – было удивительно, что на эти крики еще не летит пожарный дирижабль.

Туда-сюда шныряли коты и дети, а трехногая псина Карл угрюмо выглядывала из своего домика под лестницей. Порой кто-то обращал внимание на человека, бредущего через Странные Окна, и здоровался с ним, он в ответ желал доброго вечера.

Из дверей кухни дома № 19 полз и клубился пар, пропахший крысиными бифштексами, желудевой настойкой и местным «деликатесом» – «Серым супом». На гвоздиках, вбитых прямо в оконную раму, вялились мыши и крысы на ниточках, и при этом ни один из здешних котов не смел протянуть к ним свою лапку – все они как огня боялись грозную мадам По и не хотели лишиться ужина.

Кухня мадам По была сердцем Странных Окон, а хозяйка – огромная, в пышных юбках и непомерной шали, с висящими на переднике ножами и поварешками – была их душой.

Мадам По являлась очень страстной натурой – или, вернее, натурой, страстно переживающей все и вся. Ее могли глубоко задеть и вывести из себя даже скучные рутинные новости вроде сообщения о подорожании воздушных шариков, а уж если случалось что-то действительно тревожное, она была способна перебаламутить весь квартал. И это притом что мадам зачастую обсуждала упомянутые новости лишь со своим племянником Джорджем – просто выходило это крайне громко и исключительно чувственно. Джордж хоть и не жил в Странных Окнах, но считался здесь своим: он каждый день навещал тетушку и читал ей свежий номер «Сплетни», пока та готовила бесконечные супы, каши и рагу.

Новость, которую они обсуждали сейчас, уже пару дней не сходила с передовиц газет. Кто-то даже называл ее новостью века, несмотря на то что прошло всего ничего.

Разумеется, дело было в ограблении «Ригсберг-банка». Грабителей пока так и не поймали, с каждым днем сумма похищенного росла и этим утром уже превратилась (на страницах газет) в целый миллион фунтов. Если бы печатные заголовки могли кричать, то многие в Саквояжне непременно оглохли бы от того количества восклицательных знаков, которыми их снабжали щедрые на экспрессию репортеры «Сплетни» во главе с ушлым пройдохой Бенни Трилби.

«Кто это сделал?!!!!»

«Сколько на самом деле украдено?!!!!»

«Как ответят Ригсберги?!!!!»

«Куда исчезла дверь банковского хранилища?!!!!»

«Почему полиция молчит?!!!!»

«“Ригсберг-банк” стал всего лишь еще одним банком в череде ограблений банков в Льотомне!!!! Так ли это?!!!»

«На что бы вы потратили миллион?!!!! (мечтательные размышления)»

«Приживутся ли новые “Прыгающие туфли Карро”? Или это очередной пшик?!!!!»

Последнее к ограблению банка не имело никакого отношения, просто вопрос прыгающих туфель, которые поступили в продажу в некоторых обувных лавках, интересовал многих не меньше дерзкого преступления. Но приземленную (во всех смыслах – зачем ей эти туфли?) кухарку не волновали прыжки по городу в новомодной обуви. Ее волновала главная новость.

– Как славно, что у кого-то хватило смелости показать этим Ригсбергам! – пыхтела у своих казанков мадам По.

– Тише, тетушка, ты что? – испуганно одернул ее Джордж: с этими банкирами не стоило связываться, да и вообще лишний раз произносить вслух их фамилию было рискованно.

– А что такое?! – воскликнула бесстрашная тетушка. – Что хочу, то и говорю! Это мой дом и мой квартал!

– Ну хотя бы не так громко…

– Я их не боюсь!

– А стоило бы!

– Эти банковские мне ничего не сделают, Джордж! – упрямо заявила мадам По. – Я тебе еще раз говорю: я их не боюсь! И милые ребята, укравшие у них миллион и прихватившие стальную дверь от хранилища, судя по всему, тоже! Они доказали, что Ригсберги не такие всесильные, как многие думают! Лично я каждого из этих грабителей угостила бы тарелкой своего коронного супа!

– Тетушка! – возмутился Джордж. – О чем ты говоришь? Они же злодеи!

– Те, в банке, настоящие злодеи! Или кто-то в Саквояжне с этим поспорит?

– Тетушка!

– Не смотри так на меня, Джордж! Уж не думаешь же ты, что они явятся за какой-то Элинор По в какие-то Странные Окна? Они опасны только для тех, кто заходит в их банк и берет у них ссуду!

Племянник лишь покачал головой. Он знал, что это не так…

Человек в остроносых туфлях, шедший через Странные Окна, услышал их спор еще издалека. У него не было времени читать газеты, но, разумеется, он не мог не знать, о чем именно говорят мадам По и Джордж. Его приятель, воришка-неудачник Бикни, ему уже все уши прожужжал об этом ограблении: последние дни тот ходил слегка пришибленный, а утром так и вовсе принялся мечтательно рассуждать, на что бы он потратил миллион. При этом Бикни совершенно не представлял, сколько же это именно. Мало кто представлял…

– А ты, Артур, – спрашивал приятель, – на что бы ты его потратил?

На это человек в остроносых туфлях неизменно пожимал плечами и отвечал:

– Нет времени мечтать, Бикни. – Или: – Кто будет продавать шестеренки, если я буду думать о несбыточном? У деловых людей, знаешь ли, совсем нет времени на грезы.

У Артура Клокворка и правда не было ни минутки свободной помечтать – все его время отнимало дело, которое называлось «Клокворк и К°».

Компания мистера Клокворка пока что была очень маленькой конторой, и сам он в ней являлся одновременно и управляющим, и простым клерком. По сути, он продавал вразнос шестеренки, которые добывал на механических свалках или на задворках мастерских, бродил со своим крошечным чемоданчиком по Тремпл-Толл, мерз и стаптывал туфли, терпел оскорбления и подчас спасался бегством, но неизменно подходил к делу с широким полумесяцем улыбки и оптимизмом.

Улыбка и оптимизм действовали не всегда – почтенные горожане шарахались от долговязого и худого, как жердь, скалящегося типа, тычущего им под нос нутро своего слегка тронутого плесенью чемоданчика. Ношеный кривобокий цилиндр, узкое коричневое пальтишко и клетчатые штаны, которые доходили Артуру Клокворку лишь до щиколоток, также не играли в его пользу – беда в том, что у него не было другого костюма.

И все же многие в Тремпл-Толл относились к мистеру Клокворку если не с уважением, то со снисхождением так точно. В родном квартале его любили за доброту и милую наивность. Он не побирался, не крал, а честно работал: просыпался затемно, собирался и выходил из дома, а возвращался в Странные Окна лишь поздним вечером – и так каждый день, без выходных и праздников. И хоть мистер Клокворк зарабатывал сущие гроши, он искренне верил в то, что однажды шестереночное дело приведет его к лучшей жизни.

– Добрый вечер, мадам По. – Артур Клокворк приподнял цилиндр. – Как ваши дела? Добрый вечер, Джордж.

– О, Артур! – приветливо улыбнулась кухарка, вынырнув из тучи пара, что толчками извергался из ее старенького громыхающего варителя.

– Как успехи, Артур? – спросил Джордж, пытаясь отвлечь тетушку от опасной банковской темы. – Удачный день? Сколько продали шестеренок?

– Довольно удачный, благодарю, – кивнул мистер Клокворк. – Продал дюжину, выручил целых полтора фунта!

Джордж обменялся с тетушкой преисполненным жалости к продавцу шестеренок взглядом, но тем не менее похвалил:

– Неплохо-неплохо. Главное, чтобы не заявился Бикни с очередной жалобной историей и маячащими за его спиной громилами, которым он задолжал.

Это была правда: мистеру Клокворку частенько приходилось решать затруднения своего закадычного друга, в которые тот раз за разом попадал. Порой бедный продавец шестеренок был вынужден отдавать все, что он заработал за неделю, только чтобы воришку-неудачника не избили до полусмерти. Он никак не мог накопить себе даже на новые штаны.

– Джордж! – укоризненно воскликнула мадам По, посчитавшая, что слова племянника могли оскорбить мистера Клокворка.

– Но ведь это правда! – возмутился Джордж. – Из-за Бикни Артур так никогда и не осуществит свою мечту: «Клокворк и К°. Почтовая рассылка шестеренок»!

Как бы ни хотелось с этим спорить, Джордж и тут был прав. Всякий раз, как Артур только-только начинал копить на новенькую пневмопочтовую капсулу, которая требовалась ему, чтобы организовать рассылку, являлся Бикни и опустошал его карманы. А ведь в какой-то момент ему почти даже удалось накопить нужную сумму. Однажды Бикни, убегая по крышам от разгневанных хозяев того, что он там пытался безуспешно украсть, провалился на какой-то чердак и сломал себе обе ноги. Целых два месяца к мистеру Клокворку не являлись никакие злобные здоровяки, держащие за шкирку болтающегося, как мешок с тряпьем, Бикни. Что ж, кости имеют свойство срастаться, а за Бикни водится привычка танцевать степ на граблях.

– Уверен, все скоро наладится! – невозмутимо улыбнулся Артур Клокворк. – Кажется, я понял, что мне делать…

– И что же?

– Мне нужно где-то раздобыть денег на капсулу, так? – спросил продавец шестеренок. Кухарка и ее племянник кивнули. – И идея с почтовой рассылкой шестеренок хорошая, верно? – Мадам По с Джорджем и сейчас ответили утвердительно. – А учитывая, что дело, скорее всего, выгорит, то и риск минимален! Я просто пойду в «Ригсберг-банк» и возьму у них ссуду!

– Нет! – в одних голос воскликнули мадам По и Джордж.

– Почему? – удивленно спросил мистер Клокворк.

– Банк Ригсбергов – это дурное место, – хмуро сказала кухарка.

– Да, мышеловка, – подтвердил Джордж.

– Они отлавливают отчаявшихся и обвивают их своими щупальцами, – продолжила мадам По. – Ходят слухи, что у всех служащих черного здания на площади Неми-Дре вырезали сердца. Полковник Сэдвиш рассказывал, что там в подвалах стоят жуткие машины, на которых к каждому, кто берет ссуду, пришивают чернильную банковскую тень – и она всегда сопровождает этих горемычных. А еще поговаривают, что «Ригсберг-банк» связан с… – Она понизила голос до шепота: – Ворбургом.

– Ну, это просто страшилки, – покачал головой Джордж. – Швейных машин с тенями бояться не стоит. Стоит бояться угодить в трясину бюрократии и паутину займов. У них там все продумано – отделаться от Ригсбергов невозможно.

– Но я ведь открою свое дело… – огорченно проговорил мистер Клокворк. – Оно станет успешным, и я все возмещу! Что может пойти не так?

– С этого вопроса все беды обычно и начинаются, Артур, – авторитетно заявила кухарка. – Ты разве забыл, что произошло с семьей Беррике?

Мистер Клокворк поджал губы – он не забыл. Семейство Беррике, которое жило в доме № 11, однажды связалось с банком, и в итоге их квартиру конфисковали, а сами они переселились в долговую тюрьму Браммл – туда забрали даже их песика Быдля. Из всех Беррике в Странных Окнах осталась лишь маленькая Тилли, которая была вынуждена жить при башмачной мастерской мистера Тумнуса.

Мадам По вздохнула.

– Бедные-бедные Беррике. Но говорят, что далеко не все должники банка отсиживаются в Браммл – я слышала, их судьба куда менее… приятна.

– И какая же у них судьба?

– Этого никто не знает, – зловещим шепотом проговорила мадам По и, спохватившись, вернулась к своим казанкам – она и не заметила, как заболталась, и суп вовсю выкипал.

– Никогда и ни за что не берите в этом банке ссуду, Артур, – заключил Джордж.

– Ладно-ладно, не буду я брать никакую ссуду, – печально сказал мистер Клокворк и, почувствовав, что его начинает поглощать опасная тоска, попытался сменить тему: – А какие новости в Окнах? Что здесь было сегодня?

Мадам По пропыхтела из облака пара:

– Ой, да много чего! Миссис Торн вернула миссис Гейл клок ее волос, вырванный в памятной драке, и они помирились. Приходил дворник мистер Тоббс. Он сказал, что ему удалось увидеть краешком глаза внука, пока его дочь Мэри не задернула занавески. Что еще было? Ах да, Рыжий нашелся! Представляешь, Артур?!

– И где он был? – поразился продавец шестеренок. Любимый кот мадам По потерялся три дня назад, из-за чего она сильно горевала, опасаясь, что кто-то (вероятно, мистер Криперт: уже были подобные случаи) его изловил и съел.

– Он был здесь! Все это время! Негодник извозился в угольном сарае и ходил сплошь черный – ничего удивительного, что я его не узнала. Что еще было? Ну конечно! Малышка Молли подняла целую бурю слез и топанья ножками. Кто-то разбил ее новую фарфоровую куклу – залез к ним, швырнул куклу об пол и скрылся. Малышке никто не поверил, потому что дверь была заперта, а окна у них заколочены. Ее мама считает, что она сама разбила куклу и боится признаться. И в самом деле: ведь не через кошачью же дверку кто-то к ним проник. Но Молли твердит, что она не разбивала куклу и еще – что слышала чей-то злобный смех. Бедняжка так разнервничалась, что господину доктору пришлось дать ей успокоительные капли и… Ой! – Мадам По вдруг встрепенулась и поглядела на племянника.

– Да-да. – Джордж кивнул. – Из-за всех этих разговоров о банке мы совсем забыли! Артур, доктор Доу из переулка Трокар приходил именно к вам. Он сказал, что подождет вас возле вашего дома. Наверное, он и до сих пор там. А ведь уже прошел целый час!

Мистер Клокворк перепугался не на шутку.

– Доктор Доу?! – воскликнул он. – Именно ко мне?! Только не это! Что-то стряслось! Стряслось с Бикни!

И он ринулся в сторону дома. Джордж воскликнул ему вслед:

– Сообщите нам все, как узнаете! Непременно сообщите!

Но мистер Клокворк не слышал – он несся по лужам, ловко проскальзывая между висящими на веревках полосатыми простынями и перепрыгивая через гнилые дощатые крышки люков канализационных колодцев.

Вскоре мистер Клокворк уже был у своего дома – небольшого горбатого строения, прислонившегося к двухэтажному сараю-птичнику. В темноте у дверей он различил две фигуры: высокую неподвижную и низкую непоседливую. От одного взгляда на них сердце продавца шестеренок дрогнуло…

Доктор Доу. Таинственный и мрачный джентльмен, о котором мало что на самом деле известно. Его приход предвосхищают слухи и сплетни шепотом, он никогда не улыбается, мысли выражает лаконично, словно заведенный автоматон, всегда появляется в угольно-черном костюме и с черным саквояжем. Говорят, доктор Доу из переулка Трокар способен излечить все что угодно – никто, по крайней мере, не жаловался. И то верно: жертвы неудачных операций, должно быть, и двух слов связать не могут – по причине окоченения языка в ротовой полости.

На деле Натаниэль Френсис Доу действительно был способен излечить многое, но только не больную фантазию жителей Саквояжного района. Слухи о нем ходили один чуднее другого: «И как это он так быстро добирается к пациентам? Как будто у него есть секретная, специально предназначенная для переправки людей труба пневмопочты!», «Почему он живет в Тремпл-Толл, ведь всем очевидно, что это отвратное место ему подходит так же, как железная стружка в качестве приправы к супу! Как будто он здесь скрывается от кого-то!», «Правда ли то, что доктор частенько пользует различных жутких и зловещих личностей вроде Бэккера Души-душителя Брина или шута Талли Брекенбока?», «Что именно находится в его саквояже? Уж не живые ли щупальца из Ворбурга? Ведь как иначе объяснить то, что доктор Доу словно бы оплел весь восток Саквояжного района, появляясь тут и там и предоставляя всем свои медицинские услуги?!»

Большинство сплетен не имели под собой никакого основания и произрастали исключительно из невежества местных жителей, с детства боящихся докторов, ведь доктора, мало того что носили с собой множество жутких острых штуковин и кошмарных ядов, еще и приносили сугубо плохие вести. Ни один доктор не заявится к вам и не постучит в дверь, чтобы сообщить с улыбкой: «Вы совершенно здоровы! Поздравляю вас!»

Доктор Доу к слухам о своей персоне относился с легким раздражением, что выражалось в его поджатых губах и утомленности во взгляде. Он искренне не понимал, чем заслужил подобное внимание, – и это неудивительно, ведь он не видел себя со стороны – блуждающую по Тремпл-Толл черную тень с бледным лицом, которая прописывает людям горечь, шипение, жжение, резню и, разумеется, постельный режим.

Артур Клокворк, хоть и знал о печальной славе доктора Доу, все же был одним из тех немногих, кто не считал его каким-то маньяком с потаенным и неукротимым желанием вскрывать людей, как консервные банки. Да если бы не доктор, Бикни уже несколько раз отправился бы на тот свет. Но, несмотря на это, во время нечастых встреч продавец шестеренок, как и все, ощущал скальпельную холодность докторского взгляда и очень боялся услышать совет избегать соленых сладостей, нервного отдыха, честных полицейских, безутешного веселья и прочих пугающе-абсурдных вещей…

И вот сейчас, подбежав к своей двери, он уже намеревался засыпать доктора и мальчика, стоявшего рядом с ним, целым ворохом вопросов, но так запыхался, что выдавил лишь:

– До-о-октор?

– Отдышитесь, мистер Клокворк, – сказал Натаниэль Доу. – И я бы советовал вам не бегать в потемках – здесь, как вам, должно быть, известно, множество старых люков с трухлявыми крышками. Вы знакомы с моим племянником?

– Добрый вечер, мистер Клокворк, – сказал мальчик. – Меня зовут Джаспер.

На вид Джасперу было около двенадцати лет, и он обладал настолько миловидными чертами лица, что его можно было принять за девчонку, зачем-то вырядившуюся в мальчишеский костюм. Подслушай сейчас докторский племянник мысли продавца шестеренок, он бы пришел в неописуемый ужас.

Но читать мысли парнишка не умел и поэтому доброжелательно улыбался, что сильно контрастировало с эмоционально никаким выражением лица его дядюшки.

– Да-да, добрый вечер, – наконец выдавил мистер Клокворк и с тревогой поглядел на доктора. – Что с ним? Что с Бикни, доктор?

– Прошу прощения, но при чем здесь Бикни? – удивился Натаниэль Доу.

– Вы ведь пришли ко мне, чтобы сообщить… – испуганно начал мистер Клокворк, но доктор его прервал:

– О нет! Что вы! Мы пришли вовсе не из-за Бикни – нас привело к вам дело, мистер Клокворк. Мы с племянником надеялись получить у вас кое-какие сведения.

У Артура слегка отлегло от сердца, но он тут же нахмурился: что еще за сведения он может предоставить доктору Доу, который явился в такое время, да еще и в Странные Окна?

Отметив недоумение продавца шестеренок, Натаниэль Доу спросил:

– Вы помните день туманного шквала? Мы с вами виделись незадолго перед его началом. Паб «В чемодане». Вы пришли туда вместе с Бикни…

– Если он что-то украл у вас…

– Нет-нет. Меня интересует то, о чем вы с ним говорили, когда зашли в паб. Я понимаю, что прошло довольно много времени, поэтому напомню вам. Вы убеждали Бикни, что видели в Тремпл-Толл гремлина. Говорящего.

Мистер Клокворк решил было, что его разыгрывают, и усмехнулся, но под пристальным, немигающим взглядом доктора продавцу шестеренок стало не по себе. Натаниэль Френсис Доу превратился в одно сплошное ожидание, Джаспер даже затаил дыхание.

– Вас и правда это интересует? – растерянно проговорил Артур. – На самом деле я прекрасно все помню. И разговор – Бикни мне так, к слову, и не поверил, – и того гремлина.

– Значит, мы пришли сюда не напрасно, – подытожил доктор Доу. – Прошу вас, мистер Клокворк, расскажите нам все о том гремлине – это очень важно.

Артур на мгновение задумался, собираясь с мыслями.

– Да, гремлин… что ж… Я видел его в тот же день, когда мы с вами встретились в пабе, – накануне туманного шквала. Часы только что отзвонили полдень. Я хорошо помню, потому что именно в это время обычно и собираю свои шестеренки. Туман уже сгустился, и вообще было довольно промозгло, но я все равно решил прошвырнуться по Шестереночной балке. Там, среди лома, можно отыскать что угодно. Однажды, к слову, я нашел в одной из куч восьмизубое колесико Богвина, а мой знакомый паромеханик, мистер Мунк, откопал там одну из самых первых моделей часового шумописца, и внутри оказалась… нипочем не отгадаете!.. двухголовая зубчатка Гирра! Редкость редкостная. В общем, я не упускаю ни одного случая порыться на железных свалках – есть у меня мечта как-нибудь отыскать легендарную шестеренку «Звезда Ззанрад», о которой грезят все неравнодушные к зубчатым колесам. Кто знает, может, она тоже там лежит, погребенная, в одной из куч…

– Гремлин, мистер Клокворк, – напомнил доктор Доу отклонившемуся от темы продавцу шестеренок.

– Да-да. В общем, я отправился в балку и только-только взобрался на кучу ржавого лома, углядев почти нетронутый корпус весьма многообещающего автоматона, когда мои планы были жестоко нарушены. Кое-кто бросил в меня латунной дредноутовой заклепкой, а вы знаете, доктор, какие они тяжеленные. Увернулся от заклепки я лишь чудом, но от оскорблений и незаслуженных насмешек увернуться уже не смог. У кучи стояли сыновья господина Когвилла, лавочника с Железного рынка и, так сказать, главного конкурента конторы «Клокворк и К°». Эти нисколько не уважаемые личности, видите ли, считают, что шестереночное дело в Саквояжне позволено вести только господину Когвиллу в его лавке «Когвилл и сыновья»! Господин Когвилл заявляет, что я краду у него покупателей. А я просто честно продаю шестеренки, никого я не краду, понимаете?!

– Да, это крайне возмутительно, мистер Клокворк, – безэмоционально сказал доктор. – Что было после того, как эти невоспитанные господа швырнули в вас дредноутовой заклепкой?

– Не прекращая осыпать меня унизительными фразочками, они полезли на кучу, собираясь как следует проучить «оборванца Клокворка», – продолжил продавец шестеренок. – Но я же не дурак, чтобы стоять и ждать их, – столкнул им навстречу экипажное колесо, сбежал с противоположной стороны кучи и бросился прочь, а потом спрятался в трубных рядах. Притаился. Братья Когвиллы, не заметив меня, пробежали мимо. Немного выждав, я уже хотел было выбраться, когда неожиданно услышал рядом голоса. Те, кому они принадлежали, стояли за рядом печных труб, спорили. Один – носатый джентльмен в цилиндре и полосатом черно-сером пальто, его звали… м-м-м… – Мистер Клокворк сморщил лоб, припоминая. – Фиш, кажется… Да! Точно Фиш! Ну а второй… совсем крошечный, чуть выше колена самого Фиша. Я понял, кто это такой, сразу же, как его увидел. Это был гремлин.

– Как вы поняли, что это именно гремлин? Вы их видели прежде?

– Я видел их на картинках в старом справочнике «Вредители шестереночного дела».

– А у вас еще есть этот справочник? – спросил Джаспер.

– К сожалению, нет, – потупился мистер Клокворк, – было очень голодное время, никто не покупал шестеренки, и я обменял его на пару луковиц у мистера Бо, старьевщика с канала. Но я долго разглядывал иллюстрации и приложенные фотографии в этом справочнике – коротышка, вне всяких сомнений, был гремлином. И он совершенно не показался мне каким-то неразумным, грызущим все подряд существом! Говорил гремлин превосходно, лишь немного картавил. Его голос чем-то напоминал птичье карканье, и имя у него было подходящее – то ли Каркин, то ли Кларкин… точно не помню. Но это и не важно! У гремлина было имя! Имя, представляете?! Я еще тогда подумал: «Есть имя – значит, разумное существо».

Доктор Доу с этим бы поспорил: он знал многих обладателей имен и даже фамилий, которые не заслуживали права считаться разумными существами.

– А еще он был одет в костюм, словно какой-то маленький джентльмен, – добавил Артур. – Брючки, сюртук, туфельки и небольшой сигарный цилиндр, не хватало только перчаток.

– Занимательно, – сказал доктор Доу. – О чем же говорил наш картавый друг?

– Он злился. Говорил Фишу, что тот сглупил. Я так и не понял, о чем он толкует. Гремлин утверждал, что все пошло не по плану с самого начала, что все дело под угрозой. Фиш с этим соглашался и как мог пытался успокоить маленького собеседника – говорил, что «когда все идет не по плану – это всего лишь издержки их профессии». На что маленький джентльмен сначала разозлился, но почти сразу взял себя в руки и нехотя признал, что Фиш прав. В итоге они сошлись на том, что нельзя бросать дело на полпути, ведь не зря же они сюда приехали. Гремлин сказал, что он сам позаботится о том, чтобы по следу, который оставил Фиш, на них не вышли, и потребовал какой-то адрес. Фиш пообещал ему, что все выяснит.

Джаспер даже сжал в карманах кулаки от волнения. Племянник доктора Доу не верил своим ушам – неужели он был прав с самого начала? Неужели их мертвый гремлин как-то связан с этим гремлином-джентльменом и человеком по имени Фиш, которые задумали какое-то таинственное и рискованное дело?!

– Что было дальше? – спросил тем временем более хладнокровный доктор. – Еще что-то они обсуждали?

Мистер Клокворк задумался.

– Кажется, нет… Ах да! – он вспомнил. – Они собирались идти в лавку «Жидкие металлы Фердинга», она тоже находится на Железном рынке. Фиш еще предупредил гремлина, чтобы тот держал себя в руках, когда они там окажутся. Больше я ничего не слышал. Они ушли, а я выбрался из своего укрытия. Вот, собственно, и все. То же самое я рассказал и Бикни, но он мне не поверил! Какой мне смысл такое выдумывать? Обидно, что он не верит.

– Зато мы вам верим, – сказал доктор. – Ваши сведения оказались весьма полезными. Благодарю, мистер Клокворк. – Он достал из кармана два фунта и протянул их продавцу шестеренок.

Тот отстранился так резко, словно ему предъявили оплаченную квитанцию на бесплатный плевок в него: Артур Клокворк никогда не брал денег, которых не заработал.

Доктор вздохнул и сказал:

– Мы хотели бы купить у вас несколько шестеренок.

Лицо мистера Клокворка озарилось. Он выхватил из подмышки свой чемоданчик и с широкой улыбкой распахнул его.

Доктор кивнул Джасперу, и мальчик принялся с интересом выбирать шестеренки по принципу красивеньких и блестящих. Натаниэль Доу погрузился в свои мысли.

Карандашик, поскрипывая, полз по желтоватой страничке блокнота. Над блокнотом раздавалось хмурое, недовольное сопение.

Констебль Бэнкс записывал какие-то совершеннейшие глупости. Он тратил время зря, и оттого его настроение было отвратительнее некуда.

– Их у меня было ровно тридцать пять! – сообщили ему. – А теперь только тридцать четыре! Тридцать четыре, вы представляете?!

Констебль записал в блокнот: «34 (было 35)».

В какой-то момент он словно выключился и, уставившись на страничку блокнота, ушел в глубокие раздумья.

Последние дни выдались крайне гадостными, даже в сравнении с обычной, не сильно-то веселой, рутиной. И хуже всего было то, что он должен был обращаться с этой несносной старушонкой почтительно и вежливо, иначе она, чего доброго, пожалуется господину сержанту, и тот накажет бедного Бэнкса еще сильнее. Хотя, казалось бы, куда уж сильнее?

Прошлое дело для них с напарником закончилось катастрофой. Нет, убийцу и заговорщика они привели в Дом-с-синей-крышей в кандалах, имелись в наличии даже доказательства его вины, включая чистосердечное признание, но все обернулось весьма непредсказуемым образом. Наивные констебли уже даже отметили в пабе свое долгожданное повышение и новехонькие самокаты на паровом ходу, вот только они не учли злокозненности старшего сержанта Гоббина.

Прямому начальнику Бэнкса и Хоппера, господину крайне неприятному и отталкивающему, не понравились как само завершение дела, так и работа его подчиненных, ведь это не они вычислили преступника, а постороннее гражданское лицо, возомнившее себя вправе совать нос в дела полиции. И когда Бэнкс с Хоппером заикнулись было о справедливом вознаграждении и поощрении от начальства за раскрытие сложного дела, сержант так побагровел, что Бэнкс даже испугался, как бы он не лопнул от ярости.

Гоббин так на них орал, что все служащие Дома-с-синей-крышей, включая механического констебля Шарки, предпочли благоразумно забиться по углам. Какими только обидными словами не называл он Бэнкса и Хоппера – казалось, в тот момент старший сержант даже изобрел парочку новых ругательств. Закончилось все угрозами: Гоббин обещал, что Бэнкс и Хоппер никогда не получат повышения до старших констеблей и что не видать им паровых самокатов как своих коленок (он этим намекал, что они с Хоппером якобы толстые, но это было совсем уж несправедливо: Хоппер не был толстым, а Бэнкса колени совершенно не интересовали). Сержант кричал, что они до скончания века будут торчать у своей тумбы на вокзале, отлавливая станционных воришек и гоняясь за крысами в зале ожидания. Мол, отныне их ждут задания лишь плохие и унизительные.

И вот он воплотил свою последнюю угрозу в жизнь. Прошлым вечером сержант Гоббин велел констеблю Бэнксу с утра пораньше явиться на улицу Слепых Сирот и выслушать жалобу, поступившую от живущей там старухи. Она была какой-то подругой дальней родственницы сержанта, но констебль склонялся к мысли, что Гоббин нарочно все это выдумал, чтобы ухудшить бедному Бэнксу жизнь еще больше. В любом случае ради старухиной жалобы ему пришлось вставать ни свет ни заря, взбираться на свой скрипучий старенький самокат на ножном ходу и волочиться по указанному адресу.

Его напарник Хоппер между тем легко отделался: он получил пулю в ногу несколько дней назад, и пусть благодаря новым лекарствам нога почти зажила, у него имелось прекрасное оправдание, чтобы никуда не ходить и практически ничего не делать. За это Бэнкс был на Хоппера невероятно зол и пообещал себе как-нибудь отомстить этому лентяю.

Старуха с улицы Слепых Сирот оказалась не только не вымышленной, но и полоумной кошатницей к тому же. В ее крошечной квартирке на третьем этаже (пришлось подниматься пешком, а Бэнкс просто ненавидел ступени) жило около двух дюжин кошек. Кошек, к слову, Бэнкс тоже ненавидел: они линяли, путались под ногами, коварно зыркали, это еще если забыть о куче всяких примет, с ними связанных. В обычное время наглого кота можно было пнуть башмаком или схватить за хвост, как следует раскрутить и швырнуть подальше, через заборы, но сейчас констебль был вынужден терпеть их навязчивое присутствие.

Старухины питомцы явно испытывали к Бэнксу схожие чувства: рассредоточившись по креслам, диванчикам, оккупировав даже журнальный столик, подоконник и кресло-качалку у окна, они глядели на него исподлобья, шипели, рассерженно дергали хвостами.

– Часы только-только отбили пять вечера, и я собиралась пить чай, – сообщила старуха.

Констебль Бэнкс машинально записал в блокнот: «5 вечера, чай».

Морщась от стоявшей в квартирке вони кошачьей мочи, он мыслями был далеко-далеко отсюда, сидел за стойкой паба «Колокол и Шар» и попивал свой любимый синий эль. Старуху он практически не слушал. Ее беды казались ему неинтересными и надуманными. Бэнкс всегда с предубеждением относился к сумасшедшим старухам, склонным впадать в детство, ведь как иначе назвать женщину, которой лет под пятьсот, но при этом она до сих пор играет в куклы. Как будто одних котов ей мало.

К слову, это и стало причиной того, почему констебль сейчас здесь находился. Старуха утверждала, будто одну из ее кукол похитили и что это жуткое злодеяние (или смехотворную бессмысленность, по мнению Бэнкса) совершило какое-то зловредное существо. Мол, кто-то проник к ней в дом, стащил «ее новую любимицу» и был таков. Разумеется, Бэнкс списал все это на старухин маразм, на ее слепоту и переизбыток фантазии вперемешку с паранойей – ну кому в здравом уме могут понадобиться ее дурацкие куклы? Что это еще за существа, их ворующие? Что за бред!

– Я надеюсь, вы поймаете его, – прошамкала старуха. – И вернете мне мою Миранду. Хотя, может, если бы поисками занимался менее толстый констебль…

Бэнкс поморщился – как жаль, что он не может ответить кошатнице в присущей ему манере, то есть пожелать ей сломать себе ногу, споткнувшись о кого-то из ее питомцев. Сейчас он мог лишь кивнуть и глухо пробурчать себе под нос:

– Да, мэм. Конечно, мэм. Разберемся, мэм.

Старуха что-то запричитала, взволнованно заламывая руки.

Почувствовав шевеление внизу, констебль опустил взгляд.

У его ноги стоял худющий черный кот. Вел себя кот очень странно: его будто парализовало, но при этом он мелко-мелко трясся. Шерсть поднялась дыбом, хвост торчал кверху. Бэнкс испугался, что коту вздумалось потереться о его штанину – потом никак не отчистишься от шерсти, – но, когда он понял, что́ эта мерзкая тварь делает, его охватил ледяной ужас. Коротенькие брызги с едва слышным шуршанием впились в штанину констебля, и он не выдержал.

Булькнув что-то нечленораздельное, Бэнкс размахнулся ногой и как следует пнул кота башмаком. Тот с визгом взмыл в воздух и понесся в сторону кухни, оставляя за собой след из линялой шерсти и зловонных капель. Приземлился кот с диким грохотом и звоном бьющегося стекла.

Повезло, что старуха ничего не увидела и не услышала – она как раз отчитывала полосатого пройдоху, сидящего на столике с радиофором, за то, что он, мол, шипит неверно – якобы фальшивит на полтона. Она была определенно, совершенно, исключительно рехнувшейся.

Закончив выговор коту, старуха продолжила причитать о своей потере:

– Украли, бессердечные! А я ведь ее только-только купила! Моя тридцать пятая малышка! Ну как же так!

– Вы видели, что это было за… гхм… существо? – Констебль попытался отряхнуть штанину, но это не особо помогло. – Может, во всем виновата одна из ваших этих, – он с ненавистью прорычал, – кошек?

– Что? Нет! – возмутилась женщина. – Как бы кошка смогла унести куклу?! Вы что, спятили?! Там, в Доме-с-синей-крышей, все такие болваны? Неужели констебли в Габене не знают, что куклы кошек не интересуют?!

Констебль Бэнкс почувствовал, как ярость переполняет его до краев и что он вот-вот не выдержит и поставит эту наглую, непочтительную старуху и ее дурацких котов на место. Но тут ему представилось багровеющее лицо сержанта Гоббина, и он с трудом заставил себя сдержаться.

«Мне просто нужно поскорее отсюда убраться! Нужно все записать, наобещать ей всякого, чтобы она похвалила меня перед сержантом, и забыть все это как дурной сон».

– Мэм, вы уверены, что кукла вообще пропадала? – процедил констебль Бэнкс. – Может быть, она по-прежнему где-то здесь?

Это имело смысл, учитывая, какой бардак стоял в квартирке.

– Конечно, я уверена! Миранда – самая новая, самая пригожая из моих кукол! Я даже не успела ею как следует налюбоваться!

– Опишите, пожалуйста, приметы этой куклы.

– Кудрявые волосы цвета крема, как в заварных пирожных. Прекрасный белый фарфор, легкий румянец на щечках, длинные ресницы, алые губки и яркие глаза цвета сирени. На ней было пурпурное платье с кружевами и золочеными пуговками. Ее звали Миранда! Моя жизнь без нее не будет прежней. Это ужасно! Это так ужасно!

– Ну-ну, мэм, – с плохо прикрытым злорадством в голосе утешил всплакнувшую старуху констебль. – Полиция обязательно отыщет вашу Миранду. А что насчет похитителя? Вы его рассмотрели?

– Это была какая-то… тень. Небольшая тень, шмыгнувшая под стеной. Сперва я подумала, что это куколка ожила, но тот, кто волочил ее, зацепился за порог и громко выругался. Моя Миранда – хорошо воспитанная кукла! Если бы она вдруг ожила, ее манеры не позволили бы ей произнести такие грязные непотребные слова!

– Значит, ругающаяся тень? Хм.

Старуха гневно поглядела на полицейского и затрясла головой.

– Я вижу, вы мне не верите! Полагаете, что я все выдумала! Но я видела то, что видела! Спросите у мистера Брури! Это точильщик ножей, он сидит со своим колесом у входа в наш подъезд. Слышите скрежет? Он должен был видеть, как этот коварный похититель утащил мою бедную Миранду!

Бэнкс прислушался: с улицы и правда доносился отдаленный скрежет.

– Мистер Брури, мэм. Все записал.

Констебль захлопнул блокнот, пообещал хозяйке отыскать злоумышленника, вернуть куклу в целости и под мерзкое кошачье шипение покинул квартиру.

Внизу, у подъезда, на крохотном стульчике сидел точильщик, лицо которого было таким жеваным и щетинистым, что его самого было бы неплохо подточить. Точильный круг, установленный на трехколесной тележке, работал вовсю: паровой котел бурлил, дым поднимался из труб столбами, во все стороны из-под затачиваемых ножниц колючими снопами летели искры. Рвущий уши скрежет расходился по утреннему кварталу, но никто даже не думал высовываться из окон и ругаться: видимо, все уже привыкли.

– Мистер Брури! – Бэнкс встал перед точильщиком, отбросив на него свою властную грушевидную тень, но тот, казалось, намеренно его игнорировал.

– Брури! – пророкотал служитель закона. – Отставить точить ножницы, когда полиция обращается!

Точильщик убрал с круга ножницы и, прищурившись, поглядел на толстого констебля из-под козырька засаленной твидовой кепки.

– Э-э-э… вам чегось заточить надобно, господин констебль? – спросил мистер Брури.

– Ничего мне точить не требуется, – важно сказал Бэнкс с видом человека, у которого никогда ничего не тупится. – Вчера в пять часов вечера вы ведь были здесь, так?

– Ну… э-э-э… я… – замялся точильщик, опасаясь что-либо признавать, но и не решаясь при этом все отрицать.

– В одной из квартир наверху было совершено преступление.

– Я… я ничего не делал! Это был не я! Да я вообще…

Бэнкс поднял руку, прерывая его:

– Полиции известно, что это были не вы, Брури, поскольку во время имевшего место происшествия вы сидели за своей этой скрежеталкой-тарахтелкой. Злоумышленник, по всей вероятности, скрылся через подъезд. Он должен был проскочить мимо вас. Поэтому дважды подумайте, прежде чем солгать мне, будто вы ничего не видели.

– Я ничего не видел, – промямлил мистер Брури – очевидно, думать дважды он попросту не умел.

– Ну разумеется.

– Нет, сэр, правда! Пять часов, говорите? Я тогда был сильно занят. Точил ножи. Да тут и не особо отвлечься можно – поднимешь глаза от круга и… хвать!

Мистер Брури продемонстрировал два сточенных почти до самого основания пальца на левой руке. Зрелище констеблю показалось отвратительным, и он поморщился.

– Так что, как я уже сказал, я ничего не видел, – продолжил точильщик, но тут же, отметив растущее негодование служителя закона, поспешно добавил: – Может, мистер Перабо что-то видел? Я ведь ему ножи и точил, а он тем временем стоял вот прям там, где вы сейчас стоите. Ну, может, не прямо там, а чуть левее…

– Мистер Перабо? – Констебль записал имя в свой блокнот.

– Да, бывший моряк. Живет в Клетчатом переулке – это тут, за углом…

Не теряя времени даром, констебль Бэнкс встал на подножку самоката и покатил к мистеру Перабо. Он быстро нашел указанный точильщиком адрес и, прислонив к ржавому гидранту свое служебное средство передвижения, постучал в дверь. Толстяк бесцеремонно заглянул в окно, но не увидел ничего, кроме клетчатых занавесок.

– Кого это там прибило приливом, а? – раздался хриплый возглас, и дверь распахнулась.

На пороге стоял широкоплечий бородатый мужчина в рубахе с закатанными рукавами и в черных штанах на подтяжках; под левой подтяжкой была зажата свернутая трубочкой газета, под правой – кисет. Лицо мистера Перабо было сильно обветрено и растрескалось, как старый пень. Кустистые брови бывшего моряка, казалось, просто не умели не хмуриться, а стоило ему увидеть полицейского, как к весу его и без того тяжелого, как якорь, взгляда будто добавился еще и вес якорной цепи.

В Тремпл-Толл к представителям полиции обычно относились с почтением – констебли себя в этом убеждали, но на деле их попросту боялись. Впрочем, изредка попадались и такие вот типы, закаленные морем, штормами и боцманскими «кошками», которые не испытывали никакого трепета перед безжалостными синемундирными блюстителями закона.

– Чего надобно? – спросил мистер Перабо.

Констебль Бэнкс поджал губы и перешел сразу к делу:

– Мистер Перабо? – Бывший моряк промолчал, и толстый полицейский продолжил: – Вчера в пять часов вечера в квартале отсюда было совершено преступление. Вы были замечены поблизости от того места.

– Эй-эй-эй! – Мистер Перабо упер волосатые кулаки в бока. – Давай только без качки, флик.

– Качка еще не началась, – угрюмо проговорил констебль, ненавидевший, когда его называли фликом. – Есть свидетели, утверждающие, что вы точили свои ножи у подъезда дома номер двенадцать. В это время в одной из квартир на этажах была совершена кража.

Как и все отличающиеся крайней грубостью натуры люди, бывший моряк плохо умел скрывать свои эмоции. И у него на лице тут же появилось весьма красноречивое признание: он прекрасно понимал, о чем речь.

– Не понимаю, о чем речь, – тем не менее заявил он. – Меня вам за это не причалить.

– Мистер Перабо, я бы не советовал вам юлить и изворачиваться.

– Хех! Думаешь, боюсь каталажки, флик? Я, было дело, пять лет отсидел на гауптвахте – что мне ваши уютные фликовские апартаменты!

Констебль Бэнкс уже понял, что грубой силой от этого нахального Перабо ничего не добьется, и решил даже не пытаться пролезть в игольное ушко. Зачем, когда при помощи хитрости можно добиться нужного гораздо быстрее?

– Нет, мистер Перабо, – угрожающе сказал Бэнкс. – Я не буду вас «причаливать», а просто сообщу вашей дражайшей супруге, что вы ходили в паб. Вряд ли она так уж этому обрадуется.

Взгляд бывшего моряка тут же переменился – из него ушла былая уверенность. Было видно, что констебль попал в самую точку.

Бэнкс сперва даже не поверил, что его блеф сработал. Он сделал ставку на то, что раз мистер Перабо моряк (пусть и бывший, сути это не меняет), то он частенько проводит время в пабе. При этом он отметил, что занавески в окне как следует выглажены и накрахмалены, из чего напрашивался вывод, что это – работа женщины, которая привыкла держать дом в чистоте и порядке. Еще он предположил, что жена у мистера Перабо, как и жены у большинства моряков, злобная и склочная и что вряд ли она поощряет его посещения паба. Что ж, он был весьма близок к истине.

– Ну да, – хмуро процедил мистер Перабо. – Я видел кое-что. Чудны́м мне это показалось – знал, что не поверит никто, вот и не болтал особо.

– Что именно вы видели? Вора?

– Можно и так выразиться. Это был шустрый коротышка, совсем крошечный. Такой примерно.

Мистер Перабо нешироко развел руки, и констебль Бэнкс тут же записал в свой блокнот: «Рост подозреваемого: примерно 1,5 фута».

Бывший моряк продолжал:

– Коротышка вырядился как джентльмен: раздобыл где-то костюм и маленький цилиндр… н-да… Вообще, это была какая-то уродливая тварь с длинным носом, мелкими цепкими глазками и острыми треугольными зубами. Оно как зыркнуло на меня, так у меня все внутри похолодело. После чего уродец проворно рванул вдоль дома, несмотря на то что кукла, которую он волочил, была больше него самого. Коротышка направился в сторону Сиротского моста. У моста его поджидал тот тип.

– Что еще за тип? – оживился Бэнкс.

– Не знаю, обычный тип. В пальто и котелке. Держал зонт под мышкой.

– Действительно, самый обычный тип, – проворчал констебль. – Тогда почему вы сказали «тот тип»?

– Я его заприметил, еще как только отдал ножи мистеру Брури. Он стоял там и все глазел на меня. Ну, я думал, что на меня. Это потом я понял, что он своего этого мелкого высматривал.

– Что было дальше?

– Коротышка подбежал к нему, отдал куклу и взял что-то взамен. Какую-то бумажку.

– Что еще за бумажка?

– Да мне откуда ж знать? Может, заплатил ему тот тип, может, еще что… В общем, коротышка схватил бумажку и ринулся прочь. А человек с зонтом сунул куклу в бумажный пакет, в какие бакалейщики складывают покупки, и двинул в сторону Неми-Дре. Вот и все, что я видел. Подивился и забыл. Эй… – Мистер Перабо вдруг вспомнил: – Зонт у того типа мне тоже чудны́м показался!

– Чудной зонтик?

– Да, как будто газетой обтянутый.

Констебль Бэнкс встрепенулся. Это было уже любопытно. Дело, которое еще полчаса назад казалось ему глупостью и тратой времени, обрастало все более интересными подробностями. Кажется, он знал, кому принадлежит описанный мистером Перабо зонтик. И если он прав, то это не просто кража у сумасшедшей старухи какой-то ее дурацкой куклы – нет, здесь кроется что-то большее.

– Жене только не говорите про паб, господин констебль, – вымученно проговорил мистер Перабо.

Бэнкс усмехнулся – куда только подевалось это дерзкое «флик»?

Толстяк взобрался на самокат и, насмешливо поклаксонировав пристыженному бывшему моряку на прощание, покатил прочь.

Настроение констебля заметно улучшилось. Его ждало дело, которое, если чутье ему не изменяло, должно было все исправить.

Ну кто бы мог подумать, что к долгожданному повышению, о котором Бэнкс так мечтал, сама того не зная, его приведет какая-то нафталиновая старуха-кошатница… И хоть до упомянутого повышения было еще ой как далеко, шестереночки в голове констебля уже принялись вовсю вращаться. Его нос учуял запах подвернувшегося под руку шанса, и упустить его Бэнкс позволить себе не мог.

Кажется, жизнь налаживалась…

Тоскливых мыслей совсем не осталось. Ну а уже почти подкравшейся беспросветности было строго велено отвалить и заткнуться, и она была вынуждена послушаться – еще бы: вряд ли даже беспросветность хотела огрести полицейской дубинкой и отправиться в застенок.

Глава 3. Балерина с Железного рынка

Железный рынок грохотал.

Он не только раскинулся в глубине Шестереночной балки, но и занимал также довольно обширное пространство по обе ее стороны. Здесь можно было купить все что угодно: как простые детали вроде шестеренок, цепей и колес, так и разнообразные сложные механизмы. Парочка последних, к слову, как раз расхаживала меж кучами лома, громыхая огромными ножищами, скрежеща сочленениями и выдыхая из многочисленных выхлопов зловонный дым. Грузовые шагатели достигали высоты двухэтажного дома – их было видно издалека: темные фигуры, ворочающиеся в буром мареве.

Из-за дыма и пыли в балке было темно, и, если во всем Габене сейчас как раз подавали утренний чай, внизу, казалось, вовсю властвовал вечер. Тут и там горели фонари – они гирляндами были растянуты над узкими проходами, висели над прилавками и у дверей лавок, передвигались во мгле вместе с тачками, рельсовыми вагонетками и пародрезинами. Без фонарей дорогу на рынке найти ни за что бы не удалось, хотя и они не то чтобы особо помогали.

Натаниэль Доу и Джаспер вот уже двадцать минут безуспешно пробирались через настоящую чащу из гигантских пружин, но доктор все отказывался признавать, что они заблудились. Он был слегка дезориентирован мглой и шумом, бьющими в воздух снопами красных искр и множеством бормочущих людей. Доктору не нравилось это место – его вдруг посетило полузабытое дурное воспоминание: тучи дыма, заваленные железом холмы, потерянные люди… не хватало только воронок, оставленных в земле снарядами.

С момента, как они спустились в балку, доктор тут же пожалел о том, что дело привело их сюда, а не в какой-нибудь джентльменский клуб или, на худой конец, в какое-нибудь официальное ведомство, где он хотя бы мог видеть, на что наступает, где есть клерки и управляющие, где, в конце концов, есть что-то похожее на воздух! Ему было душно из-за шарфа, который он натянул на нос, под защитными очками, похожими на большие консервные банки, все взмокло, к тому же эти очки натирали переносицу. Натаниэлю Доу казалось, что он насквозь пропитался маслом, провонял дымом и с ног до головы покрылся рыжей пылью, но хуже всего были грубые неотесанные типы, которые вечно толкались и при этом не просили прощения, а один и вовсе – в это было сложно поверить! – велел ему убираться с дороги. Если бы не дело, он бы уже давно выбрался из этой тучи, снял шарф с очками и как можно скорее забыл о том, что вообще сюда приходил. Мечтал доктор Доу сейчас лишь о том, чтобы сделать хоть один вдох чистого воздуха и поймать порыв свежего ветра.

Джаспер же, напротив, был взбудоражен и являл миру свое раздражающее прекрасное настроение – он представлял, что выпил уменьшительный раствор и, оказавшись в глубине часового механизма, искал путь наружу, пробираясь меж шестеренок, маятников, храповиков и анкеров. Мальчику это место нравилось – жаль только, дядюшка не позволял ему забраться на одну из здешних куч лома и покопаться в ней.

Когда они подошли к фонарю, который вроде бы был неплохим ориентиром, и тот качнулся, оказавшись глазом-лампой автоматона, терпение доктора лопнуло, и он все же решил узнать дорогу.

За ближайшим прилавком сидел торговец в кожаном фартуке и клетчатой кепке. Он крутил рычаг громыхающей машины, сжимая тугие пружины.

– Прошу простить, сэр! – воскликнул доктор Доу, подойдя к торговцу и пытаясь перекричать рокот механизма. – Вы не подскажете, где здесь лавка шестеренок «Когвилл и сыновья»?

– Там! Все там! – махнул рукой продавец пружин, не поднимая головы от машины.

Доктор поморщился, и им с Джаспером не осталось ничего иного, кроме как пойти в указанную сторону, надеясь, что вскоре они наконец найдут то, что ищут…

Натаниэль Френсис Доу хотел бы сказать, что день не задался с самого утра, но беда в том, что упомянутый день, будь он неладен, начался вполне обычно.

Вышли из дома они с Джаспером довольно рано и даже не успели позавтракать, зато успели вызвать негодование миссис Трикк: экономка посулила им множество абсурдных и антинаучных, но весьма красочных бедствий, которые им якобы гарантированы, если они и дальше станут пропускать завтраки. А когда доктор сообщил ей, что, вероятно, они пропустят еще и ланч и, скорее всего, обед, экономка заявила, что они могут не ждать ее на своих похоронах, поскольку она на них сильно обижена.

Первым делом доктор и его племянник отправились на вокзал. Им нужно было посадить на поезд некоего господина с монстром в кофре, удостовериться, что все пройдет гладко, и поставить тем самым своеобразную точку в безумии последних дней.

И только после этого, завершив дела на вокзале, они взяли кеб на Чемоданной площади и поехали на север Тремпл-Толл, где в глубине ржавой тучи, словно толстяк под одеялом, скрывался Железный рынок. Решив выяснить, к чему приведут сведения, полученные от Артура Клокворка, доктор Доу и его племянник первым делом отправились в лавку жидких металлов.

Мистер Фердинг, владелец лавки, оказался апатичным и сонливым человеком, при этом весьма болезненным с виду: его лицо было бледным и слегка синеватым, он то и дело надрывно кашлял в грязную тряпку. Доктор посоветовал ему как можно скорее обратиться в Больницу Странных Болезней, на что мистер Фердинг лишь раздраженно покашлял.

Долго доктор и его племянник в лавке не пробыли. Мистер Фердинг сразу же вспомнил чудака в полосатом пальто.

– А, тот джентльмен, который спорил сам с собой, – справившись с очередным приступом кашля, сказал он. – С таким длинным носом! Разумеется, я его помню, ведь только благодаря ему я не зря открывал лавку в день туманного шквала.

Когда доктор поинтересовался, что это значит, мистер Фердинг пояснил:

– Джентльмен, о котором вы спрашиваете, скупил все запасы ртути, что у меня были. Пять баллонов ртути – это очень-очень много! Так что я в накладе не остался.

«Зачем ему понадобилось столько ртути? – подумал доктор. – Для амальгам? Может, он зеркальщик? Или она ему для изготовления шляп?»

Натаниэля Доу посетило недоброе предчувствие. Что бы здесь ни происходило, дело было явно не в шляпах. Доктор скорее поставил бы на то, что этот человек и его гремлин собираются отравить массу народа. Случаи злонамеренного вызова у людей отравления ртутью уже имели место – вспомнить только печально известную миссис Кренли Фло, годы травившую постояльцев своего пансиона в Сонн. Так что же, они имеют дело с отравителем?

– Как он забрал эти баллоны? – спросил доктор. – Или вы доставили их по какому-то адресу?

Продавец жидких металлов кивнул на двух выключенных автоматонов-помощников:

– Дьюи и Крюи под моим присмотром погрузили баллоны в экипаж, на котором носатый господин прибыл в балку. Эта штуковина стояла под Беззубым мостом и была такой же полосатой, как и пальто носатого господина. Да и вообще, экипаж этот выглядел весьма необычно – совсем не похож на наши аэрокебы… Что? Да, это, несомненно, был воздушный экипаж: оболочка и пропеллеры имелись в наличии. Нет-нет, того, кто управлял этой штуковиной, я не видел – был лишь носатый мистер.

– Вы не знаете, куда он отправился?

– Не имею ни малейшего понятия, – прокашлявшись, сказал продавец жидких металлов. – Но полагаю, у него еще были какие-то дела на Железяке, поскольку он поинтересовался у меня, где здесь продаются шестеренки. Конечно же, я посоветовал ему господина Когвилла и его лавку в Пружинном ряду…

Вот так и вышло, что доктор Доу и его племянник отправились на поиски главного конкурента Артура Клокворка…

Что ж, спустя примерно пять минут после того, как торговец пружинами указал им направление, они действительно обнаружили приземистое здание из бурого кирпича, сплошь обклеенное плакатами, рекламирующими всевозможные шестеренки: «Только здесь!», «Только у нас!», «Все виды шестеренок!», «Самые качественные! Самые надежные!», «Не верьте шарлатанам!». Доктор сразу же догадался, на кого намекал последний слоган.

Толкнув дверь под кованой вывеской «Когвилл и сыновья», Натаниэль Доу вошел в помещение, племянник шагнул следом.

Внутренним убранством лавка, освещенная несколькими газовыми рожками, отдаленно походила на какой-нибудь салон. Здесь не было ни дыма, ни пыли, а место прилавка занимала дубовая стойка. На обитых бордовым бархатом стенах на специальных штырьках висели шестеренки. Все зубчатые колеса в лавке были дотошно распределены по размерам, видам, металлам и маркам. Ну и, разумеется, по ценам. У входа стояли ящики с самыми дешевыми шестеренками, в то время как по мере удаления вглубь лавки цены становились все выше.

Покупателей в «Когвилл и сыновья» сейчас не было. Как и сыновей – видимо, они как раз гонялись по Железному рынку за очередным конкурентом отца. Сам же господин Когвилл в бордовой (под стать обивке стен) жилетке и громоздких многолинзовых очках, закрывающих большую часть его лица, стоял за стойкой и взвешивал на весах крошечные серебристые шестеренки.

Что-то неразборчиво бормотал радиофор в углу, и хозяин лавки бубнил, ему отвечая. Услышав, что дверь открылась, он даже не поднял взгляд, лишь монотонно швырнул в посетителей дежурное приветствие:

– Все виды шестеренок! Лучшие шестеренки в городе! Вертятся-крутятся! Вертятся-крутятся! Лучшие шестеренки в городе!

– Мое почтение, – сказал доктор Доу, подойдя к стойке, в то время как Джаспер задержался возле входа, завороженно разглядывая шестеренки в ящиках. По сравнению с жалким чемоданчиком мистера Клокворка здесь был настоящий дворец зубчатых колес.

Господин Когвилл на мгновение оторвался от своего дела, окинул профессиональным взглядом посетителя и проговорил:

– Поступили новые часовые колеса. – Хозяин лавки кивнул, указывая на часовую цепочку доктора Доу. – У вас «Бриккинс» или «Крамп»? Вряд ли «Эглерс»…

– «Крамп», – сказал доктор Доу. – Но мне нужны определенные шестеренки. К сожалению, я не знаю их названия.

– Могу вам предоставить перечни. – Господин Когвилл ткнул рукой в стопку огромных книг на полу, высившуюся до самого потолка.

Доктор Доу покачал головой.

– К вам недавно приходил мой… э-э-э… друг – я бы хотел купить такие же шестеренки, какие купил он. Быть может, вы его помните? Джентльмен в полосатом черно-сером пальто.

– Я не запоминаю всех джентльменов в полосатых пальто, которые сюда захаживают, – недовольно проговорил господин Когвилл. – Еще чего не хватало!

– Он приходил к вам в день туманного шквала, – уточнил доктор.

Лицо продавца шестеренок тут же стало невероятно неприязненным. Он дернул головой, и его расчесанные волосок к волоску бакенбарды встопорщились, брови хмуро сошлись в одну линию. По взгляду хозяина лавки было видно, что он вспомнил человека, о котором шла речь.

– А ваш этот… гм… друг разве не сказал вам, какие именно шестеренки искал? – процедил господин Когвилл, презрительно скривившись. Хозяин лавки сразу же понял, что этот тип никакой не друг «полосатому» и что его вообще не интересуют шестеренки. Он догадался, что здесь происходит, и ему это ой как не понравилось.

Доктор Доу, в свою очередь, прекрасно понимал, что это за человек. Грубый, высокомерный, привыкший, что все всегда идет по его правилам. Доктор не обманывался окружением господина Когвилла – это был не просто продавец шестеренок. И если верить рассказу мистера Клокворка, действовать он привык незатейливо и безжалостно, как самый обычный вожак преступной шайки. Господин Когвилл – это не мягкий открытый мистер Фердинг. С продавцом шестеренок нужно было говорить по-другому.

Доктор извлек из внутреннего кармана пальто аккуратно сложенный листок бумаги, развернул его и ткнул под нос хозяину лавки, присовокупив при этом:

– Как вы можете убедиться, мы здесь не случайно. Советую вам обратить особое внимание на то, что стоит вверху листка. Это герб Дома-с-синей-крышей, а внизу стоит личная печать господина комиссара Тремпл-Толл. Здесь сказано, что мы заняты полицейским делом и всем, кто видит перед собой эту бумагу, надлежит оказывать нам содействие.

Почувствовав, что ситуация накалилась, Джаспер подошел к стойке. Он не знал, что дядюшка взял с собой предписание, выданное ему в полиции для предыдущего дела. Но Натаниэль Доу, очевидно, был готов к любым неожиданностям.

Мистер Когвилл с хрустом сжал кулаки.

– Вы думаете, что можно являться сюда и запугивать честного торговца? – процедил он. – Нет уж, милейший! Не на тех напали! У нас тут свой профсоюз имеется – видели дом на сваях на краю балки? Так вот, там он квартирует! И ваши эти предписания профсоюз прокомпостирует своими железными зубами на раз-два!

Доктор Доу не повел и бровью.

– Вы ведь тот самый господин Когвилл? – спросил он, пряча предписание обратно в карман. Вопрос был риторическим, и в нем крылось что-то угрожающее.

– Есть только один господин Когвилл, и он перед вами, – прорычал хозяин лавки. – А что?

– Просто кое-кто говорит, что некий господин Когвилл с Железного рынка нагло врет своим покупателям.

– И кто же так говорит?

– Я, – без обиняков заявил доктор Доу. – Вернее, вскоре начну. Вы ведь дорожите своей репутацией, не так ли?

Последнее в подтверждении не нуждалось: было видно, что для продавца шестеренок репутация – это все.

Господин Когвилл яростно сопел, ожидая продолжения. Он понимал, что с угрозами пока стоило повременить – с этим человеком в черном цилиндре и защитных очках, купленных явно в какой-то модной лавке, чтобы они подходили к костюму, было не все так просто. И дело даже не в официальных бумажках с Полицейской площади.

– На ваших плакатах указано, что у вас можно купить все виды шестеренок, – сказал доктор Доу.

– Так и есть! – рявкнул господин Когвилл, уперев кулаки в прилавок.

– И видимо, вы этим предполагаемым обстоятельством очень гордитесь.

– Предполагаемым? – гневно выдохнул хозяин лавки.

Джаспер испугался, что этот неприятный человек сейчас набросится на дядюшку. Сам же Натаниэль Доу был, как всегда, холоден – может, даже чуточку холоднее обычного – и маниакально спокоен.

– Как вы отнесетесь к тому, что, выйдя за порог этого гостеприимного места, я стану всем и каждому рассказывать, что ушел отсюда ни с чем, что ваши объявления лгут, а сами вы… как там у вас написано?.. шарлатан, которому не стоит верить?

– Это будет наглой клеветой и ложью!

– Разумеется. Если я уйду отсюда с шестеренкой. Вот только я очень сомневаюсь, что у вас найдется то, что я ищу.

Господин Когвилл улыбнулся так широко и самодовольно, что стало видно желтоватую слюну, просочившуюся через щели в его зубах.

Все мысли хозяина лавки отразились у него на лице. Он решил, что этот тип, заявившийся к нему в лавку и посмевший ему угрожать, сам загнал себя в угол, ведь все знают, что в «Когвилл и сыновья» есть все шестеренки! А те, которых нет в наличии, всегда можно заказать, учитывая наработанные за десятилетия связи с фабрикантами и мастерами шестереночного дела во многих городах.

– Так какую шестеренку вам завернуть, сэр? – с ложной любезностью и наигранной вежливостью спросил хозяин лавки. – Уже определились?

Он ожидал, что посетитель смутится, но не тут-то было:

– Да, конечно. Я бы хотел купить «Звезду Ззанрад», и аккуратно заверните ее в один из ваших удобных конвертиков.

Господина Когвилла перекосило. Он замер со все еще натянутой улыбкой, вот только в глазах его эмоции прыгали и мельтешили, как дрессированные блохи в блошином цирке. Этот мерзавец в черном цилиндре обыграл его! И как он узнал о существовании «Ззанрад», о которой во всем городе осведомлено не более дюжины человек?! Снятая с производства полторы сотни лет назад легендарная шестеренка, которая является пределом мечтаний всех связанных с зубчатыми колесами… Разумеется, у него в лавке ее не было и быть не могло.

Натаниэль Доу продолжил, увидев реакцию, которую и ожидал:

– Итак, очевидно, что ваши громкие заявления с плакатов всего лишь… как это говорится? – Он повернул голову к племяннику.

– Пшик! – радостно подсказал Джаспер. Ему всегда доставляло невероятное удовольствие наблюдать, как дядюшка ставит на место злобных людей, которые привыкли вести себя по-свински с теми, кто не может им ничего сделать.

– Вот именно, – кивнул доктор. – Так что я нисколько не солгу, рассказывая всем кругом, что у вас не все шестеренки на месте. Или же вы мне просто расскажете то, зачем я пришел, и я тут же удалюсь отсюда, удовлетворенный посещением вашей лавки и личным обслуживанием… того самого господина Когвилла, который ни в коем случае не шарлатан.

– О чем вообще идет речь? – глухо спросил господин Когвилл, понимая, что все рассказать этому типу – простейший и самый надежный способ от него избавиться.

– Человек в полосатом пальто, пришедший к вам в день туманного шквала. Что он искал?

Господин Когвилл снова опустил на глаза свои очки и, убрав в стороны ювелирные линзы для мелких шестеренок, надвинул стеклышки для чтения. Склонившись над толстой книгой учета, перевернул несколько страниц.

– «Фредерик Фиш, – прочитал он, отыскав нужную запись. – Тонкие Зубчатки Краудхью. Две дюжины. Предоплата внесена. Заказ средней срочности».

– Средней срочности? То есть он не торопился?

– О, он весьма торопился, – ответил господин Когвилл. – Но все заказы «особой срочности» клиентов для нас – это «средняя срочность». Мы не собираемся бегать и прыгать по чьему-то там указанию: мы лучшая лавка шестеренок в городе. Обождут, ничего с ними не станется.

– А для чего нужны такие шестеренки? – спросил Джаспер.

Хозяин лавки поморщился, не желая отвечать мальчишке, но тем не менее пробубнил:

– В основном используются в аэронавтике. И не нашей.

– Что это значит? – спросил доктор Доу.

– Эти шестеренки делают лишь на фабрике «Краудхью» в Льотомне. И используют их, соответственно, в основном там.

– Льотомн, значит… – задумчиво проговорил Натаниэль Доу.

Чаще всего в Габене при упоминании города Льотомн у людей в ходу были лишь две реакции: презрительно-снисходительное «Гм, Льотомн…» или мечтательно-мурлыкающее «М-м-м… Льотомн…». Из здешних мало кто бывал в Льотомне, но при этом многие искренне верили историям, которые ходили о так называемом Странном городе. Льотомн был известен тем, что там всегда осень, что там разговаривают коты и что он битком набит чудаками различных мастей.

Доктор Доу не был уверен в правдивости всех слухов о Льотомне (может, про осень и котов – это все выдумки), но то, что там хватает одиозных, экстравагантных, экспрессивных и в чем-то даже ненормальных личностей, он знал точно. Порой указанные личности притаскивали с собой часть своей сумасшедшинки всюду, где бы ни появились. Иногда они появлялись в Габене.

Сам доктор Доу считал жителей Льотомна по большей части легкомысленными и витающими в облаках, а еще склонными к домашней тирании (его экономка когда-то давно приехала в Габен именно оттуда).

– Этот ваш носатый… друг – странная, очень странная личность, – добавил господин Когвилл. – Недаром ему была нужна шестеренка, которую можно достать только в Льотомне. В том городишке даже зубчатые колеса свихнувшиеся, скажу я вам. И ведут они себя не по правилам верчения-кручения. Не удивлюсь, если и сам носатый оттуда – ну, либо оттуда, либо сбежал из лечебницы для душевнобольных «Эрринхауз». Все разговаривал со своей сумкой…

– С сумкой?

– Да, расхаживал у тех вот мелкозубых красоток, – хозяин лавки ткнул рукой в шестеренки, лежавшие на подставке справа от стойки, – и бубнил себе под нос. Думал, будто я не слышу. Просил свою сумку набраться терпения. Говорил ей, сумке то бишь, что она – его любимая балерина, представляете? Что тут скажешь, совсем спятил.

– Что? – Доктор вздрогнул и изменился в лице – хотя из-за шарфа и очков этого никто не заметил. – Балерина? Вы уверены, что он сказал именно это?

– Ну да. Я еще подумал, какая странность.

– Он не говорил, куда пойдет? – с едва уловимым волнением спросил Натаниэль Доу. Джаспер удивился – подобные нотки в голосе дядюшки он слышал очень редко. – Ничего такого? Может быть, адрес оставил, куда написать, когда заказ будет выполнен?

– Никакого адреса этот Фиш не оставил. Он должен был прийти сюда. И он… он уже, видимо, приходил… – Господин Когвилл опустил взгляд в записи. – Судя по указанному здесь времени, вчера, перед самым закрытием. За стойкой стоял один из моих сыновей: тут в графе есть пометка в виде шестеренки – это значит, заказ вручен покупателю.

Хозяин лавки с грохотом захлопнул книгу учета и поднял раздраженный взгляд на посетителей.

– Больше я ничего не знаю. Вы довольны? Еще что-то вызнать желаете или, может, уже сделаете одолжение и выйдете вон?

– Дорогу! Дорогу! Полиция едет! Вы что, ослепли?!

Констебль Бэнкс, клаксонируя и разгоняя прохожих, несся на своем самокате по тротуару Твидовой улицы.

Пару раз избежать попадания под два безжалостных самокатных колесика кое-кому удалось лишь чудом. Но констеблю было все равно – у него на пути возникали какие-то совершенно бессмысленные никчемные личности, и город ничего не потерял бы от их исчезновения. Кто знает, может, они перестали бы захламлять собой улочки, и в этой тесной конуре, Саквояжне, стало бы хоть чуточку легче дышать.

Несмотря на все жалобы на устаревшее (в понимании Бэнкса) служебное средство передвижения, управлялся с ним толстый констебль превосходно. Отталкиваясь время от времени от тротуара ногой и привычно распределяя вес (по половинке пуза симметрично на каждую из сторон самоката), он почти не крутил руль – пусть крутят свои рули ленивые прохожие.

И хоть Неспешность могла бы стать вторым именем констебля Бэнкса (если бы его вторым именем было не Томмер), сейчас от того, насколько быстро он доберется до вокзала, зависело многое. В эти мгновения он впервые жалел, что ко многим полицейским постам в Тремпл-Толл не подведена сеть пневматической почты, и теперь из-за этого ему нужно было тратить драгоценное время.

Он знал, где обретается описанный мистером Перабо человек, но идти к нему в одиночку не решился. С этим – язык не повернется сказать – почтенным джентльменом разговора бы не вышло, и уж приходить к нему следовало подготовленным и с надежным напарником. Ну… или хотя бы с таким напарником, как Хоппер.

Твидовая улица закончилась, и констебль Бэнкс выехал на шумную, гомонящую Чемоданную площадь.

На станции, лениво заполняясь, стоял омнибус маршрута «Вокзал – Гвардейский парк». На швартовочную площадку дирижаблей вышла причальная команда, командир с биноклем глядел в небо – видать, или «Фоннир», или «Бреннелинг» как раз волочил свою вялую тушу к вокзалу.

На Чемоданной площади Бэнкса хорошо знали – с его приближением стихали разговоры, уличные мальчишки пятились и забивались в норы, а воришки вроде Джимми Стиппли принимались нервно закуривать, поспешно достав свои руки из чужих карманов.

Сейчас Бэнксу не было до всего этого дела. Преодолев площадь, констебль заехал в здание вокзала и, минуя сонных (они всегда такие, когда речь идет о том, чтобы почтительно расступиться с приближением представителя закона) отбывающих и прибывающих, подкатил к полицейскому посту.

Как и везде в Тремпл-Толл, пост представлял собой темно-синюю сигнальную тумбу с торчащими из нее четырьмя разновеликими трубами. В тумбе этой имелись ящик-тубус для газет (полицейские получали газеты бесплатно), ящик с несколькими парами кандалов и цепей к ним, чайником, печкой и служебным биноклем.

На скамеечке рядом с тумбой сидел констебль Хоппер. Хоппер был не то чтобы другом Бэнкса, скорее, последний считал его своим подчиненным, в то время как сам Хоппер полагал, что они равноправные напарники. К сожалению, старший сержант Гоббин, их начальник, считал так же, как и Хоппер, так что всякий раз, как Бэнксу что-нибудь было нужно от напарника, ему приходилось изобретать хитроумный способ того уговорить.

Хоппер – высоченный, на целую голову выше толстяка Бэнкса, громила с квадратным подбородком, невнятным носом и почти вертикальными скулами. Характера он меланхоличного, нерасторопного, склада ума – весьма посредственного. При этом, как и Бэнкс, он был горазд на различные подлости и коварства (долг обязывал) – недаром имя у него было Хмырр.

Хоппер сидел, уткнувшись в газету. Страницы не переворачивались, а басовый храп вряд ли можно было счесть за чтение вслух – полицейский бессовестно дрых на посту. Маскировка, по мнению Бэнкса, ни на что не годилась, ведь на вокзале все знали, что констебль Хоппер просто ненавидит читать…

Тихонько прислонив самокат к тумбе, Бэнкс отворил в ней небольшую дверку и дернул рычажок, запускающий сирену. Все четыре трубы взвыли, как сумасшедшие.

Констебль на скамейке подпрыгнул, выронил газету и исподлобья поглядел на напарника, который, хохоча, переключил рычажок обратно.

– Нельзя так подшучивать над полицейским при исполнении, – спросонья проговорил Хоппер.

– Ну да, ну да, – хмыкнул Бэнкс. – Исполнение чего у тебя тут? Неположенных снов? Или ты пытался арестовать лунатика?

Хоппер на это уже собрался ответить что-то едкое и грубое, но его планы были подло испорчены собственным широким зевком – в его рту при этом мог бы уместиться какой-нибудь откормленный кот.

– В любом случае, – продолжил Бэнкс, – ты здесь засиделся. А меж тем у нас появилось дело.

– Какое еще дело? – проворчал Хоппер и почесал подбородок.

– Очень важное дело. И срочное. Нет времени рассиживаться.

Хоппер с досадой поглядел на напарника.

– Я еще от прошлого дела не отошел. Нога…

– Да-да, – безразлично перебил Бэнкс. – Ну, я ведь не сержант, мне можешь не заливать про свою ногу. Я-то знаю, что доктор выдал тебе целый набор чудесных пилюлек и порошочков. Нога почти зажила.

– Ты не учитываешь побочные эффекты от всех этих пилюль, – пробубнил Хоппер. – Лучше бы нога болела.

Мимо как раз проехал на своем паровом самокате старший констебль Уиткин. Он бросил высокомерный взгляд на Хоппера и Бэнкса и самодовольно кивнул им.

– Мы столько сил потратили. Бегали всюду. Меня подстрелили, – продолжал жаловаться Хоппер. – Но так и не добыли ни повышения, ни паровых самокатов, только выговор заработали от сержанта Гоббина. А ты о новом каком-то деле талдычишь! Нет уж, с меня хватит! У меня есть мой уютный пост, моя скамейка, и никуда меня с нее не согнать!

Бэнкс поморщился. Он, разумеется, знал, что ему придется уговаривать напарника, но тот оказался настроен более неприязненно, чем думал толстяк.

– Как ты не понимаешь! – воскликнул Бэнкс. – Новое дело – это и есть способ заработать повышение! Добыть новые самокаты!

– Ты уже так говорил, Бэнкс, и к чему это привело? Моя нога…

– Хватит уже про свою проклятую ногу!

– Я не хочу больше получать выговор от сержанта Гоббина.

– А кто хочет? Кто хочет-то? Дело, о котором я толкую, имеет к нему прямое отношение. Именно он велел мне им заниматься!

– Что? – Хоппер почуял какой-то подвох. Он знал, что Бэнкс на подвохах собаку съел. – Как это?

– Долго объяснять. Все расскажу по дороге.

– Снова нужно куда-то волочиться?

– Переживешь! Ты хочешь повышение или нет?

– Ну, э-э-э… Ты требуешь слишком многого, Бэнкс. Я же простой констебль, я не должен расследовать никакие дела. Как вспомню, сколько мы натуфлили туда-обратно в прошлый раз, мне вообще перестает хотеться когда-либо вставать на ноги. Да и вообще, я тут подумал: не стоит оно того. Звание старшего констебля только прибавит больше обязанностей, а самокаты…

Что ж, против парового самоката у Хоппера аргумента не было – он давно о нем мечтал.

– К тому же, – закончил констебль, – Лиззи должна принести мне ланч. Что будет, если она придет, а меня нет? Она будет злиться.

Бэнкс слушал все это с явным раздражением на лице. Он считал, что сестра его напарника дурно на него влияет, а тот ей слишком во всем потакает. У мисс Лиззи Хоппер было множество утомительных правил, которые ее брат как миленький соблюдал – Хоппер слушался мисс Лиззи как мамочку, притом что она была младше его. Этот болван никогда ей не перечил и даже носил колючий шарф, который она связала.

Еще мисс Лиззи на дух не переносила напарника своего брата, не отвечала на его авансы и всячески старалась его избегать. При этом она явно настраивала Хоппера против него, Бэнкса… И сейчас он просто не мог позволить ей испортить его новое дело! Нет уж!

Бэнкса вдруг озарила идея: мисс Лиззи, сама того не зная, сыграет ему на руку.

– Ты ведь давно хотел купить мисс Лиззи ту брошь, помнишь? – напомнил коварный Бэнкс. – На которую тебе всякий раз не хватает. Ты упустил, что с повышением идет и прибавка к жалованью.

– Гм.

Хоппер выглядел задумчивым и уже не таким категоричным. И все же послаблять напор было рано – напарник заглотил наживку, но мог вот-вот сорваться с крючка.

– Ты же помнишь, что ломбардщик мистер Бергес обещал придержать для тебя эту милую вещицу, если мы кое на что закроем глаза?

– Помню, – пробубнил Хоппер. – Он сказал, что продаст ее только мне.

– Мисс Лиззи целую неделю тебе ныла, как ей понравилась брошь, которую она увидела в витрине ломбарда Бергеса…

– Ну да… – Уверенность Хоппера всего за какие-то полминуты растаяла, как свеча, которую подожгли газовой горелкой: только что он был тверд, но Лиззи… она и правда так хотела эту брошь, так ею восхищалась.

– Кажется, ты при мне клялся добыть ей брошь рано или поздно, – затянул петлю Бэнкс.

Хоппер хмуро поглядел на напарника.

– Дело долгое?

– Совсем нет! И я знаю, что нам делать… Твой кузен ведь еще служит полицейским пересыльщиком на станции пневмопочты?

– Он мне не кузен, – занудно уточнил Хоппер. – Я тебе говорил, Бэнкс: он мой четвероюродный брат по линии тетки.

– Да-да-да! – равнодушно прервал напарник. – Так служит?

– Куда ж ему деться-то? Работенка непыльная – бегать никуда не нужно.

– Ну, тогда мы сперва к нему заглянем, а после прямиком к нашему дорогому господину с газетным зонтиком.

– Что? – нахмурился Хоппер. – А этот здесь каким боком?

– Скоро узнаешь, – усмехнулся Бэнкс. – Скоро узнаешь.

Джаспер Доу был крайне любопытным мальчишкой, а такие мальчишки больше всего терпеть не могут, когда от них что-то скрывают. Особенно если это что-то очень уж таинственное.

Джаспер всегда боролся со скрытностью дядюшки как только мог: выпытывал, канючил, применял другие детские, но весьма успешные методы воздействия на взрослых. И прежде дядюшке Натаниэлю было действительно проще все рассказать, чем выдерживать подобные профессиональные пытки, но сейчас он погрузился в свои мысли так глубоко, словно заперся в комнате и проглотил ключ.

По реакции обычно бесстрастного Натаниэля Доу во время разговора с господином Когвиллом Джаспер понял, что ему открылось нечто важное. Племянник ожидал, что дядюшка поделится с ним всем, как только они покинут Железный рынок, но тот молчал, даже когда избавился от неудобных очков и шарфа.

Доктор раздраженно оглядел свой костюм. Выражение его лица говорило, что он не успокоится, пока любые следы пребывания в зловонной балке не исчезнут. И правда: оказавшись на улице Даунинг, дядюшка тут же уверенно пошагал в сторону здания суда Тремпл-Толл, и Джаспер, в нетерпении покусывая губу, поспешил за ним. Он знал, куда дядюшка направляется.

Неподалеку от входа в цирюльню «Напудренный парик Финтифлюсса» стоял чистильный шкаф. Невысокая бордовая будка привалилась к зданию, как нетрезвый завсегдатай паба. Возле нее, задрав голову, стоял немолодой джентльмен в длинном сюртуке. Он глядел на рыжую лампу в небольшой нише под вывеской «Чистильный шкаф № 214» и, дождавшись, когда та потухла, отворил дверцу. Достав из шкафа пальто и цилиндр, джентльмен надел их и двинулся ко входу здания суда – судя по всему, это был какой-то адвокат.

Доктор Доу открыл дверцу чистильного шкафа, снял свои пальто и цилиндр. Пальто он надел на специальный манекен, цилиндр нахлобучил на его безликую голову. После чего затворил дверцу и, закинув в щель для монет, на которую указывало изображение вытянутого пальца, один фунт, потянул за рычаг. Шкаф заработал, из него раздались скрежет механизмов и шуршание щеток. Как и адвокат до него, Натаниэль Доу задрал голову и уставился на лампу.

Когда-то в Тремпл-Толл такие чистильные шкафы стояли на многих перекрестках, но сейчас, к особому огорчению доктора Доу, фанатичного приверженца идеального внешнего вида и порядка в одежде, по всему Саквояжному району их осталось не больше десятка. Нет, шкафы до сих пор стояли на своих старых местах, но на многих висели замки, в некоторых жили коты и нищие, еще какие-то были забиты всяческим хламом. Власти Тремпл-Толл занимались лишь придумыванием новых нелепых законов – им не было дела до ремонта и обслуживания чистильных шкафов, в то время как на Набережных, в Сонн и Старом центре все шкафы до сих пор исправно работали.

Наконец лампочка потухла, внутри шкафа загудела вытяжка пыли, и все затихло.

Доктор открыл дверцу и, сняв с манекена пальто и цилиндр, многозначительно поглядел на племянника.

Джаспер покачал головой. После чего, увидев, что многозначительность дядюшкиного взгляда не меняется, с тяжким вздохом снял свое пальтишко и, встав на цыпочки, надел его на манекен. Дядюшка закрыл дверцу, закинул в щель еще фунт и, проявив невероятную щедрость и вообще широту души, позволил Джасперу самому нажать на рычаг.

Сбоку от шкафа расположился со своими кремами и щетками мальчишка-чистильщик обуви. Когда туфли очередного адвоката, читавшего газету в процессе, были как следует отполированы, чистильщик поглядел на доктора Доу и Джаспера:

– Чистка обуви! Не желаете почистить вашу обувь, господа?

Каким бы заманчивым это предложение ни выглядело, доктор Доу был вынужден отказаться: чистить туфли перед тем, как отправиться туда, куда он собирался ехать, было так же бессмысленно, как подметать набережные у Пыльного моря, – все равно вскоре они снова покроются пылью.

Когда пальто Джаспера было извлечено из чистильного шкафа, доктор Доу и его племянник сели в один из стоявших на обочине кебов.

– Улица Пуговичная, мост Гвоздарей! – сказал Натаниэль Доу кебмену, и экипаж тронулся.

– Мы что, едем к мистеру Киттону? – Джаспер немного посветлел.

Он давненько не видел мистера Киттона и был бы не прочь с ним поболтать. Интересно, сколько новых историй скопилось у него за то время, что они не виделись? Наверное, целый мешок! А уж что бы Джаспер ему рассказал! И про Черного Мотылька, и про констеблей Глупса и Тупса, и про гремлинов… Да, было бы здорово наведаться к нему в гости.

Мистер Киттон относился к Джасперу уж точно получше дядюшки – как минимум ничего от него не скрывал. Он забавный и веселый, хотя мало кто понимает его юмор. С ним никогда не бывает скучно, и он не следует глупым дядюшкиным правилам «хорошего тона» и «поведения в обществе». Мистер Киттон говорит, что быть вежливыми с людьми – не норма, а признак особого отношения, благодаря которому мы отделяем тех, кого уважаем, от тех, на кого нам плевать. А вежливы со всеми исключительно снобы и ханжи. Джаспер причислил бы высокомерного, презирающего всех, но со всеми предельно вежливого дядюшку к первой категории. Ну, может, и отчасти к последней. Хотя… все же лицемером Натаниэль Френсис Доу не был – даже когда он говорил с вами крайне уважительно, вы бы не усомнились ни на мгновение, как именно он к вам относится.

К примеру, к мистеру Киттону дядюшка относился с неприкрытым раздражением. Всякое упоминание этого человека вызывало у него ноющую зубную боль и ощущение тревоги, какое случается, когда опаздываешь к строгой тетушке на чай. По его мнению, Джаспер напрасно полагал, будто Киттон и его прихвостни ему друзья. Доктор знал, что у таких людей друзей не бывает и все прочие для них делятся на два типа: подельники да жертвы. Он предпочел бы, чтобы племянник не общался с Киттоном и ему подобными, но тут поделать ничего не мог: так вышло, что его жизнь (и, соответственно, жизнь Джаспера) была тесно с ними связана.

– Мы едем не к мистеру Киттону, – сказал Натаниэль Доу, после чего замолчал, не желая давать какие-либо пояснения.

Джаспер разозлился. Это было уж чересчур. Он считал, что раз они занялись делом дохлого гремлина вместе, то дядюшка не должен от него ничего утаивать. Это было просто несправедливо! Нечестно!

– Вот почему ты все время так делаешь? – гневно спросил он.

Дядюшка не ответил, глядя в пустоту перед собой, а племянник продолжал:

– Ты постоянно скрытничаешь! А меня заставляешь все рассказывать! Ты ведешь себя так же, как другие взрослые ведут себя с обычными детьми! А ты говорил, что мы не такие. Ты говорил, что, как только ребенок выучивается говорить, к нему стоит относиться как к взрослому…

И верно: когда-то Натаниэль Доу так сказал – порой он делился с племянником своими глубокомысленными мизантропическими размышлениями. Там еще что-то было о том, что раз ребенок выучился говорить, то, соответственно, способен отвечать за свои поступки, а в таком случае для глупости и нелогичного поведения у ребенка не может быть оправданий, равно как и у любого взрослого…

По секрету, Джаспер считал, что когда дядюшка умрет и его вскроют, то вместо мозга внутри дядюшкиной головы обнаружат механическую вычислительную машину, а вместо сердца – датчик с проржавевшей стрелкой, указывающей на столь же ржавую табличку «Последовательность». Живя с дядюшкой, просто невозможно не научиться логике, но, в отличие от автоматона Натаниэля Френсиса Доу, его племянник обладал, помимо логического мышления, еще и хитростью – раз за разом он находил способы взломать эту машину, правда, сейчас Джаспер был так зол, что ничего не мог придумать.